Book: Павла. Трилогия




Павла. Трилогия

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

ПАВЛА. ТРИЛОГИЯ

Павла. Трилогия

Название: Павла. Трилогия

Автор: Юленков Георгий

Жанр: Альтернативная история

Издательство: СамИздат

Год: 2014

Страниц: 1250

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Принципиальный и гордый человек с руками мастера, одинокая женщина с трагической судьбой из постсоветской эпохи, умирая попадает в тело предвоенного «Сталинского сокола». За окном 1939 год, ее мечта служить Родине и если потребуется отдать за нее свою жизнь, но даже подаренный шанс не так то просто реализовать. Она не рвется все переделать и стать советником вождя, она просто хочет помочь стране, и хочет защитить таких же как она простых людей.

И она делает свое дело как умеет, и как ей подсказывает совесть...

СОДЕРЖАНИЕ:

1. Избранница Павла

2. Павла. Степной рассвет

3. Павла. Ветер надежды 

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

Избранница Павла

Пролог

Павла готовилась к смерти. В граненый стакан были щедро засыпаны средство для травли насекомых, крысиный яд и несколько пакетиков димедрола.

На столе перед ней лежал уже давно недействующий партбилет, фотография воспитательницы тети Нины из ее детского дома, а также заложенный газетой томик Твардовского, второй том книги «История конструкций самолетов» Шаврова и тоненькая брошюрка партийного устава. Жить Павле было уже незачем.

Да и жизнь ли это была? До самого последнего дня Павла не жила, она боролась, причем последние лет десять боролась в гордом одиночестве.

В одиночку она ходила вечерами с красной повязкой ДНД на рукаве. Порой она возвращалась с синяком под глазом или с разбитым носом. Трижды ей удавалось задерживать хулиганов, и отводить их в милицию. Один раз она даже помогала тушить пожар. Очень редко ей жали руки «за активную гражданскую позицию» и даже обещали представить ее к награде. Но дни проходили за днями, и о ней никто так и не вспоминал.

И все так же, в одиночку, Павла писала жалобы и ходила ругаться с бюрократами. А в дни праздников, оставшихся стране на память от разваленного Союза, Павла доставала сшитый своими руками алый флаг и шла к метро. Недалеко от нее стояли пикеты КПРФ и других наследников партии. Павла не подходила к ним. Для нее это были предатели и приспособленцы. Нет, она не ругалась с ними. Один раз она даже спасала какую-то еще более старую активистку-коммунистку от хулиганья, но при всех попытках сближения, осуществляемых иными краснофлаговцами, стойко продолжала свой бойкот.

Павле было чем гордиться в жизни. За свои почти полвека она побывала и парторгом цеха, и чуть ранее комсоргом завода, а еще ранее председателем пионерской дружины родного детского дома. В стоящей на шкафу, большой коробке из-под телевизора она хранила сотни почетных грамот и вымпелов. Но Павла была не только активисткой, она имела специальности. За двадцать три года работы на Заводе «Красный молот», она прошла долгий трудовой путь. Была фрезеровщицей, наладчицей станков, электриком и сварщицей. Сварщицей успела подняться до 6-го разряда, пока не заболели глаза, потом работала в сборочном цеху и на участке термической обработки. Перед самой перестройкой Павла уже несколько лет руководила бригадой сборщиков газотурбинных двигателей, и постоянно добивалась рекордной выработки. Потом ненадолго стала вторым мастером сборочного цеха. Ее знали все на заводе, то она как угорелая гоняла по заводу на погрузчике, то стучала кувалдой по не встающей на место детали, то подменяла заболевшего крановщика.

Какую бы задачу не ставила перед ней жизнь, Павла не отступала. Сдаваться она не умела. И вот, сейчас, когда от завода осталось лишь его жалкое подобие, а здания цехов сдавались в аренду под склады и фитнесс-центр, никому не нужная уже «заводская легенда» осталась уборщицей на своем родном предприятии. Заводчане всегда уважали Павлу и побаивались. Своим громким голосом она, бывало, ставила на место даже зарвавшихся зам. директоров. Четыре раза ее пытались уволить с завода, но Павла доходила даже до Губернатора. И на заводе знали, если уж она где-то увидела несправедливость, то остановить ее пылкий напор практически невозможно. После нескольких звонков сверху Павлу перестали трогать.

Но вот, кончился и этот этап ее жизни. Очередной доктор, отобрал последние надежды, произнеся страшное слово – рак. Хороший оказался доктор, не стал ее успокаивать и обнадеживать. Он просто посоветовал ехать в деревню, где много свежего воздуха. В церковь предложил сходить. Павла знала, что остались считанные недели, но продолжала по вечерам дежурить по району. Вчера ей удалось даже спасти какого-то мужика от, бьющей беднягу смертным боем, его собственной жены. Однако, придя домой, она поняла, что не хочет больше жить. Бывшая районная знаменитость достала свои значки и грамоты, и, разложив их на односпальной кровати, долго их разглядывала.

Павла вспоминала, как она единственная из класса получила золотой значок ГТО. И как изо всей школы-интерната стала единственной спортсменкой-разрядницей. Ей все давалось легко. Училась на одни пятерки. В средних классах школы-интерната она получила свой первый юношеский разряд по самбо. Когда здоровый дядька вручал ей корочки самбистки перворазрядницы, то улыбаясь, спросил, что это за имя для девочки Павла? Она, не смутившись, поведала. Как, по словам директора детского дома, отдававший ее туда военный, передал вместе с ней записку «назовите Павлом».

Потом, она метко стреляла в стрелковой секции, и даже получила приз на областных соревнованиях. В пионерских лагерях Павла стала неоднократным призером соревнований по туризму и ориентированию. В аэроклубе ДОСААФ ей прочили великое будущее. Отличные навыки пилотирования ЯК-18, продемонстрированные ею после налета всего в шестьдесят часов и девятнадцать прыжков на пяти типах парашютов, казалось бы, давали великолепный шанс не расставаться с авиацией долгие годы. Но приговор медицины уже тогда оказался неумолим – порок сердца.

Павла стойко перенесла этот удар судьбы. Она не плакала, хотя ей очень хотелось. Полгода она ходила по врачам, ждала, и обслуживала самолеты на земле «подай-принеси, залей-слей, запусти-выключи». Когда надежда на разрешение летать окончательно иссякла, ушла работать на завод. Через год пошла на вечернее в машиностроительный техникум. Оставались другие надежды, но жизнь, раз за разом, развенчивала и их. Павла, как и прежде, стойко переносила все удары судьбы. Развал СССР, акционирование завода, разбазаривание заводского имущества и собственное разжалование из мастера в уборщицы. Ее дух всегда был сильнее свалившихся ей на голову бед, но сегодня она поняла, что ее борьба, наверное, заканчивается.

Смерти и боли Павла не боялась. Может быть поэтому, ни один мужчина так и не смог взять ее за себя замуж. Наверное, они просто боялись жить рядом с такой сильной женщиной. Именно ее сила духа, привлекала к ней людей и она же их отталкивала. За ней шли, когда цель была хоть и трудна, но понятна. И она умудрялась выполнять даже самые трудные задачи, а вот ласковой и желанной быть не умела. Как-то раз, году в 93-м Павла осталась ночевать у такой же одинокой подружки. Та работала табельщицей в бухгалтерии завода, и была лет на восемь моложе. Загулявший в пятницу вечером девичник уже разбрелся по домам, и лишь две замотанные жизнью одинокие женщины остались сидеть за столом. Они пели песни своей комсомольской юности, и плакали друг дружке в плечо о своей тяжелой судьбе.

Такое поведение было совсем не похоже на Павлу. Но щедро принятый алкоголь расслабил волевые тиски стального характера. И вот, уже укладываясь спать на полуторном диване, Павла вдруг почувствовала нечто странное. Тамара, продолжая плакать и жалуясь на судьбу, как-то странно целовала ее лицо, а руки ее, сначала гладившие спину Павлы, потихоньку смещались к ногам. Губы, пьяно целующие ее щеки, стали вдруг спускаться к шее и ниже. Павла почувствовала жаркое дыхание подруги, и немедленно протрезвела. В ужасе она вскочила с простыни, и с трудом напялив свою одежду, резко выскочила в коридор, а оттуда на лестницу. В след себе она услышала сдавленные рыдания Тамары.

С этого момента подруги больше никогда не разговаривали. Павле было стыдно. Стыдно за то, в чем она боялась признаться себе. Ей оказалось приятным чувствовать прикосновение другой женщины, но смириться с этим срамом Павла не могла. Павла вообще стала избегать посиделок и девичников. Оглядываясь назад, Павла ни о чем не жалела. Будь она мягче с мужчинами, может быть была бы семья, дети. Увы, она знала, что не смогла бы так жить, без прямоты в общении и без борьбы. И вот, пришла тоска. Старая дева. Не нужный никому, уставший от жизни человек. Сначала она хотела даже прикрикнуть на себя, за то, что распустила нюни, но глянув в зеркало, Павла поняла, что ей просто надоело ждать.

Стакан был быстро опустошен, и Павла, укрывшись одеялом, легла на свое одинокое ложе. В теле была пульсирующая боль, а перед глазами все стало медленно расплываться. На столе скрипел проигрыватель:

Городок провинциальный,

Летняя жара,

На площадке танцевальной

Музыка с утра.

Рио-рита, рио-рита,

Вертится фокстрот.

На площадке танцевальной

Сорок первый год…

 Павла слушала знакомые слова песни. Ей нестерпимо захотелось сейчас умереть не так. Совсем не так! Не в постели под звуки заезженной пластинки, а в настоящем бою. Ей хотелось ненавидеть, чувствовать режущую боль, яростно схватившись с врагом. Взглянуть в глаза тем, кто отберет у нее ее жизнь. И еще захватить несколько из них с собой в небытие. Музыка играла, а темнота уже густела в ее глазах…

Сквозь дрему Павла услышала женский голос.

— Ах! Павлик! Павлуша! Еще, еще! Глубже, счастье мое! Еще! Да-а-а-а! А-а-а-а!

Павле было хорошо. Так хорошо, как ей не было никогда в жизни.

— Пашенька, дава-а-а-ай! Паааашенька сильнеееей!!! Ааааоооооууууууыыыыы! Оооох!

В этот момент Павла почувствовала восторг и сладкую боль. Успев приоткрыть веки, она на мгновение увидела расширенные глаза какой-то женщины, тянущей к ней свои губы. Почувствовала губами жгучий поцелуй этих губ и потеряла сознание.

Часть первая

Проснувшись, Павла повернулась на кровати. Кровать жалобно скрипнула пружинами. В комнате был полумрак. Павла удивленно подняла голову и увидела металлическую спинку с железными шариками. Это была не ее кровать! Она быстро вскочила. Кровать находилась необычно низко для ее глаз. Павла протянула руки, трогая спинку, и испуганно охнула. Руки! Широкие мозолистые лапы с набитыми на другой стороне костяшками. Руки были, чьи угодно, но не ее! Рядом стоял стул. На нем висела странная военная форма с голубыми авиационными петлицами, на которых матово мерцало по три красных эмалевых кубика. Павла быстро оглядела комнату, и, увидев в углу зеркало, опрометью бросилась к нему.

— Не-е-ет!!!

Из рамы на нее смотрел испуганный взгляд симпатичного молодого парня, стриженного ежиком, одетого в какую-то белую рубашку с открытой шеей. Быстро скользнув взглядом вниз Павла увидела огромные босые ноги, торчащие из таких же белых штанов с завязками. Ширинка штанов подозрительно топорщилась. Павла в ужасе запустила руку в ширинку и издала громоподобный вой.

— Аа-а-а-а! Что же это-о-о-о?! За что-о-о-о-о!!!

Из ширинки выпало наружу то, чего там, у женщины не должно было быть по определению. Всегда стойко встречающая свои беды женщина, впервые в жизни страстно захотела помолиться, чтобы оказаться умирающей от рака в своей квартире, или пусть даже умереть прямо тут на месте, только умереть самой собой – Павлой. Невысказанная мольба так и не была никем услышана.

Павла рванулась к увиденному ею командирскому ремню с кобурой, мирно висящему на стуле. Рывком открыв кобуру, она выхватила лежащий там пистолет. Им оказался знакомый ей по стрелковой секции ТТ. Она резко приставила ствол к голове и нажала на спуск…

Курок сухо щелкнул. В отчаянии Павла выщелкнула магазин. Тот был пуст. Она торопясь вытряхнула на пол кобуру, из которой выпал еще один пустой магазин. Павла села на кровать, и горько зарыдала.

Впрочем, плакать она совсем не умела, поэтому спустя минуту, она утерла глаза рукавом, и уже чуть более спокойно осмотрелась. Сняв со спинки стула командирский китель, Павла открыла карманы, нашарила полевую сумку и высыпала все вещи на кровать. Перед ней на кровати лежало командирское удостоверение, множество странных денежных купюр, пачка каких-то документов, узкая картонная папка с бумагами, и фотокарточка смутно знакомой женщины. Она вздрогнула узнав, виденное во сне лицо. Щеки Павлы запылали, когда она вспомнила слова и звуки, издаваемые этой женщиной. Перевернув фотокарточку, она прочла. «Пашеньке от Симы, 1 мая 1939 года». Голова у Павлы слегка заболела. Открыв удостоверение, Павла нервно прочитала «Колун Павел Владимирович, дата рождения 01 мая 1917 года – Старший лейтенант ВВС РККА». С черно-белой фотокарточки на нее глядело спокойное волевое лицо человека, недавно виденного ею в зеркале.

Удостоверение выглядело почти новым, ни малейшего следа замусолености, просто один угол немного помят. Дата выдачи документа была 30 ноября 1938 года. Павла задумалась. Последний раз она читала фантастику очень давно. Сюжет «Машины времени» Уэллса она помнила смутно, но понять, что она оказалась в чужом теле летчика из прошлого, ей оказалось не слишком сложно. Напрягая память, она вспомнила, что форма без погон использовалась в Красной армии вроде бы до 1943 года. Внезапно её обожгла мысль – «Война! Скоро война начнется!»

В этот момент за дверью раздались чьи-то шаги и громкие голоса. Павла испуганно съежилась. Ей показалось, что сейчас ворвутся вооруженные люди и арестуют ее. Звук упавшей кухонной утвари перекрыла длинная матерная тирада, и тишина снова вернулась. Павла собралась с духом, и стала перебирать остальные вещи военного. Сложенная вчетверо бумага оказалась отпускным удостоверением на то же имя. Срок отпуска был указан 10 суток, с 20 по 29 мая 1939 года. Павла судорожно оглядела комнату в поисках календаря, тот оказался у нее за спиной над постелью. На отрывном календаре значилось 23 мая 1939 года.

Павле стало ясно, что теперь ей придется жить мужчиной. Она тяжело вздохнула, и снова чуть было не заплакала. В этот момент в дверь вежливо, но настойчиво постучали.

Только сейчас Павла расслышала приглушенный звук дверного звонка, похожий на трещание старинных телефонных аппаратов. Стук в дверь повторился, послышалась какая-то возня. Из-за двери в комнату жеманный женский голос, с заигрывающими интонациями проворковал.

— Павел Владимирович, вставайте! К вам тут гости пожаловали!

Несостоявшуюся самоубийцу настиг ужас. Примерно полторы секунды она сидела с открытым ртом, словно ударенная пыльным мешком по голове. Потом опрометью, будто в свадебное платье нырнула в лежащий на кровати китель. Почувствовав, что одевает его задом наперед, с сопением провернулась в нем штопором. На ходу застегивая пуговицы рукавов, уже хотела кинуться к дверям, как вовремя увидела свои новые босые ноги в кальсонах. Ругнувшись в уме на собственную глупость, она прыжком завалилась на жалобно скрипнувшую кровать, и рывком всунула ноги в темно-синие комсоставовские галифе, негнущимися пальцами застегнула ширинку.

Звук, захлопнувшейся входной двери добавил Павле ускорения. Прямо так, без носок путешественница во времени впрыгнула в высокие сапоги. К счастью, ежегодные поездки в колхоз на рубку капусты приучили Павлу быстро одевать керзачи любой степени убитости. А тут, вместо ободранной до белизны резино-брезентовой гармошки, были красивые блестящие сапоги из настоящей кожи. Уже на ходу застегивая ремень портупеи, и путаясь в перекидывании лямки через плечо, Павла устремилась к двери в комнату. Поравнявшись с зеркалом, она, мельком оглядев себя, споро застегнула ворот, и, как в каком-нибудь старом военном фильме, согнала себе за спину собравшиеся вокруг ремня складки. Глядя на свое отражение, Павла почувствовала себя шпионкой.

Вероятно, за эту последнюю минуту, она успела поставить рекорд быстроты одевания незнакомой военной формы, никогда ранее не делавшим этого гражданским лицом. Из коридора послышался сначала невнятный бубнеж нескольких человек, потом негромкий звук вытираемых о коврик сапог. Когда эти звуки стихли, послышался чей-то озорной веселый бас.

— Ну, ведите хозяюшка! Как вас по батюшке? Агриппина Михайловна? Очень приятно! А меня Сергей Васильевич. Можете просто по имени звать. Мы с Павлом полгода вместе, к крылу крыло, летали. Вот так-то. Сюда идти? И где тут у нас гроза всех японских самураев обитается? Паша! Детинушка! Где ты, выйди, покажись?!

Павла резко выдохнула, стряхивая с лица испуг. «Шпионке» вдруг стало стыдно за свой глупый страх. «Подумаешь предвоенное время, подумаешь, можно погибнуть на фронтах или в лагере сгнить, все лучше будет, чем старухой от рака загибаться». Она встряхнулась, и представила себя на партсобрании цеха, отбивающейся от провокационных реплик, такие сцены всегда добавляли ей силы бороться. Чтобы настроиться на встречу с незнакомым человеком, бывшая активистка даже придумала себе, что там за дверью увидит самого маршала Ворошилова, одетого в бурку, и сидящего верхом на коне, с шашкой в руке.



Представленная ею картина, заставила улыбнуться. Маршалу пришлось бы сильно нагибать голову, чтобы проехать под низкими, едва двухметровыми потолками, а через дверь в комнату конным он бы точно не въехал. Зато уж Ворошилова Павла бы точно узнала. Историю страны Павла помнила в целом неплохо, правда все ее интересы лежали в основном в авиационной плоскости. Ожидая вторжения, она распахнула дверь, отступив на шаг.

Из полумрака прихожей, в слегка уже обжитую ею полчаса назад комнату, ворвался медведеобразный молодой мужик и кинулся в атаку. Павла успела заметить, только улыбку до ушей под пегими гитлеровскими усиками, и горизонтально расположенный большой прямоугольник в голубых авиационных петлицах. Через секунду ее уже стиснули медвежьи тиски радостных мужских объятий.

«Сергей Васильевич, капитан, про самураев что-то говорил. Сейчас май 1939, значит, воевал он, скорее всего в 1938 году. Халхин-Гол отпадает, значит, наверное, с Хасана знакомы. Парень этот, старше Павла по званию и лет на пять по возрасту, но судя по обращению, довольно близкий друг, возможно, его бывший командир…».

Только и успела отметить в уме жертва объятий, прежде чем ее дыхание перехватило. Не привыкшей к таким нежностям Павле, сперва даже захотелось резко вырваться. Но благоразумие уже вернулось к ней, теперь она была почти спокойна, и решила просто во всем «зеркалить» манеру поведения этого пришельца. Вместо попытки вырваться из тисков, она сама сильно по-самбистски сжала грудную клетку гостя, да так, что тот крякнул, и со вздохом выпустил ее.

— Ну и силен же ты, Павка! Не потерял еще лось борцовской сноровки, как я погляжу.

— И ты Серега, тот еще медведь! Так схватил меня! Думал, все, задушишь.

— Тебя? Такого бугая задушишь. Сам мне чуть ребра не сломал! Ну-ка, дай-ка я на тебя силача гляну. Как есть щеголь столичный. Ну, здорово, паря! — И гость хищно схватил руку Павлы своей лопатообразной лапищей.

— Здорово, командир! Правда, мы и поздоровей видали! И, ну совсем не боялись. — Павла улыбнулась.

— Ах, вот, ты как со своим бывшим комзвена теперь? Ну и нахал, из тебя вырос, Пашка!

Павла в уме отметила – «Так-так, стало быть, это мой бывший командир звена. Эх, кто бы еще рассказал, где служили-то? А ну как вопросами засыплет?».

— Готов получить очередное взыскание, товарищ капитан!

— Ладно-ладно, черт языкастый. Слушай, лейтенант…

— Стáрший лейтенант, Сергей Васильевич.

— Не, ну вот ведь засранец! Я его нахала учил, а он, змий… Точно, испортили тебя тут в Харькове. Ну, гляди у меня! — Капитан погрозил пальцем, и сделал страшную рожу, но было видно, что он шутит. — Гляди, вот выпрошу у начальства, чтобы тебя ко мне в эскадрилью на перевоспитание отправили. А? Дрожишь от ужаса, салага?!!

— Со всем моим удовольствием, Серег. Так и летал бы с тобой, до самой смерти.

— Ну, то-то же, злыдень. Не-е-ет, перерос ты уже ведомого. Правильно тебе старлея за Китай дали. И помирать нам пока с тобой рановато. А? Отсюда вывод… Слушай, старшой! А не отметить ли нам это событие? Только не тут, в ресторан слетаем. Живо собирайся, давай и… «от винта!».

В уме начинающей шпионки прошелестело – «Значит, и Павел и этот Сергей вместе в Китае воевали недавно. А сейчас мы с ним, судя по всему, в Харькове. Только, вот, орденов, что у одного, что у другого не наблюдается, одни значки, видать не слишком много сбитых у них. Ладно, Сергей, мужик вроде с юмором, посидим с ним, надо будет его раскрутить на краткий пересказ биографии Павла…».

— Давай капитан! Только ресторан в этот раз ты выбирать будешь…

— Чего так?

— А если потом голова болеть будет, значит, винить тебе будет некого.

— Запомнил, все-таки, мою нотацию, за ту рисовую водку, мерзавец! Ладно-ладно, так и быть, сегодня я выбираю!

— Тогда подожди меня минуту, и пойдем.

Павла быстро переобула сапоги, надев на свои огромные ласты толстые носки. Сгребла с постели свои документы, убрала их в нагрудные карманы, деньги сунула в карман галифе, а пистолет с запасной обоймой спрятала в кобуру. Ловкими движениями она быстро заправила кровать, и снова оправила складки мундира.

— Я готова… — новоявленная шпионка аж поперхнулась в душе. Но в испуганном мозгу, видно, уже включился ее природный детдомовский юмор, не раз спасавший ее в разговорах с мужиками. И через пару секунд она с улыбкой продолжила. — …Сказала Василиса Премудрая Змею Горынычу.

— Пошли, острослов хренов. — Хмыкнул капитан.

«Фу-у-у-ух, чуть не прокололась, шпионка несчастная. Твою ж дивизию! Все, надо отвыкать думать как женщина…»

* * *

Клоунада продолжалась. Выйдя в коридор, Павла поздоровалась с хозяйкой, и своим красивым баритоном поблагодарила ее за побудку. Молодая шпионка нарочно потянула время в коридоре, допрашивая главную аборигенку квартиры, кроме имени-отчества которой она ничего не знала. Даже дала Агриппине Михайловне тридцатку своих денег на продукты, типа наш утренний гость, возможно, еще вернется, а может и заночует.

Павле было просто необходимо узнать, как можно больше. Кто сегодня из жильцов будет в квартире, с кем из них она может столкнуться здесь в районе обеда, работает ли душ («нет горячей воды, ну, ничего»), какой у квартиры номер телефона («а то я позабыл») и т. д. и т. п. Внешне праздные вопросы с невидимой силою обогащали знания Павлы о своих нынешних соседях. И «жертва иновременного катаклизма» впитывала эту информацию, как пресноводная губка подводный корм. А все потому, что хотя Павла и опасалась выходить из квартиры в неизвестный мир, но обладая от природы системным мышлением, отлично понимала – отсидеться в этой «миникрепости» ей не удастся. Нужно было врастать в текущее время и соответствующее ему общество победившего пролетариата. А для этого ей требовалось стремительно привыкать общаться с местными людьми. Вот на это и решено было посвятить сегодняшний день.

Ну, что же цель была ясна, бороться Павле теперь предстояло со своим склерозом за досрочное и качественное освоение культурных обычаев и традиций эпохи. А уж бороться-то с новыми неизведанными проблемами Павла как-никак умела. Под незаметное сканирование Павлой номера квартиры, дворовых ориентиров, номеров домов и названий улицы, капитан Сергей, наконец, вытащил заболтавшегося друга на тротуар, и проложил курс до следующего пункта маршрута. При этом Сергей и сам болтал без умолку, рассказывая по пути про общих с Пашей знакомых. Грея уши, Павла узнавала, кто из них в каком городе служит, да кого повысили, а кто недавно в аварии разбился. Она старалась по возможности поддакивать в тему, иногда сокрушенно, а иногда включая юмор, и при этом внимательно осматриваясь вокруг. Наконец, после недолгой поездки на трамвае, товарищи красные командиры высадились на Сумской улице перед зданием ресторана «Театральный».

— Вот, Паша, куда надо ходить, чтобы здоровье сохранить. Здесь все самое лучшее, тебе ли не знать лучший ресторан Харькова? — Выдал капитан, заходя в зал, где какой-то джаз-бэнд уже наяривал негритянскую классику.

— Это-то и я знаю. А вот где бы без шума посидеть, в уюте и покое?

— Да ладно тебе придираться. Ты, что, сегодня не с той ноги встал? Или, может, тебя вчера на свидании в землю вогнали?

Глядя в смеющиеся глаза боевого товарища, Павла живо вспомнила ночные ощущения, и, улыбнувшись, экспромтом отбрила подколку.

— Хочешь, с тобой поделюсь, а то замаялся успевать всюду?

— Вот ведь, змий! Да, тебя всегда девчонки впереди нас с ребятами отмечали. Сколько ты у нас с Васькой девчонок отбил, а? Дон Жуан хренов! Эх, стукнуть бы тебя за это, но тут нельзя – культурное заведение все-таки.

— Да брось ты, Васильич. Я тебе завсегда лучшую добычу уступал. Разве нет? — Командиров уже усадили за столик, во втором ряду от эстрады, и приняли заказ.

— Того сбитого над Кантоном, ты мне действительно уступил. И на Машу мою не претендовал, это да. А американскую журналистку, тогда кто с мероприятия увел?

— Ну, кто-то же должен был качественно представить за границей советскую державу. Языки опять же знать надо.

— Вот за твой язык, тебе всегда и доставалось.

Официант ловко расставил блюда на столе, разлил по рюмкам кристально чистый напиток и испарился.

— И скажи ты мне, Паша. Ну, зачем ты тогда с американцами раза три пьянствовал. Что одного раза тебе мало было. Я то, ведь тебя всегда прикрывал, а вот слухи остались.

Сергей отправил рюмку в полет до узкой щеточки своих усов, и, крякнув, продолжил.

— Ты думаешь, почему нам всем ордена зажали? А?

Павла поскребла подбородок, обдумывая ответ, но капитан продолжил сам.

— На, считай. Наше звено завалило только над Кантоном пять самолетов.

— Пять?

— Ну, если того не считать, которого ты без свидетелей в воду загнал. Итого, у меня грешного – один лично сбитый и три в группе, у Васьки три в группе, а у тебя четыре в группе и один неподтвержденный. Да ты, если по-честному считать, больше меня завалил, а на «Звезду» только меня подали. И почему, я тебя спрашиваю?

— Потому что, видать, для этого просто хорошо летать и стрелять маловато будет.

— Во-о-от! Сам сказал. Головой думать надо! Прежде чем со всякими буржуйскими … шмарами шашни заводить. И не зыркай на меня так глазами. Ты, Павка, тут кругом сам перед собой виноват, и надо честно признавать свои ошибки.

Рассеянно слушая Сергея, Павла скользила взглядом по посетителям, отмечая, как входящие в зал командиры отдают друг другу честь, и приветствуют друг друга. «Как бы это все запомнить? Да еще звания эти. Ну ладно, с ромбами, шпалами и кубарями разобраться несложно, но там ведь еще всякие воентехники, интенданты, комиссары и прочие. Мозги уже в трубочку сворачиваются! Не-е-ет. Все! Завтра надо топать в библиотеку какую-нибудь, сидеть до темноты, уставы зубрить. Вот черт, задумалась. Чего там Сергей про наши ордена говорил-то?»

— И что, Серег, тебе «Звезду» так и не дали из-за меня?

— Не из-за тебя одного, а за все наши чудеса в сумме. Да, хрен с ней, со «звездой!» Дадут чуть попозже, куда они денутся. Помурыжат, и дадут. У меня эскадрилья, знаешь какая? Да мы уже второе место в бригаде по пилотажу и стрельбе взяли. Понял?!

— Молодец, Серега! Давай за твои будущие маршальские… звезды!

Павла снова мысленно стукнула себя по губам «Чуть не ляпнула «погоны», идиотка…».

Пить Павла умела, но давно не тренировалась, поэтому захмелела довольно быстро. Не помогла даже более мощная комплекция нового тела, от которой, как известно, зависит влияние алкоголя на мозг. Посидели, немного послушали музыку. Капитан продолжал травить байки о своей бригаде и о злачных местах Хабаровска, сравнивая их с харьковскими. Павла поддакивала, пытаясь придумать новые вопросы.

— Серег, а ты в отпуске или как? Если ночевать, можешь ко мне сегодня. Уши Павлы чуть было не запылали от двусмысленности собственного предложения, но друг, сосредоточенно строивший глазки, сидящей через два столика декольтированной блондинке, даже ухом не повел.

— Нет, Павлуша, на сегодняшний вечер у меня другие планы. Меня же в командировку в авиационный институт на целую неделю отправили, так что пройдусь-ка я по старым адресам. Не все же меня в Харькове забыли еще.

В этот момент в зал ресторана прошествовала новая группа посетителей, в которой, при взгляде на голубые петлицы, легко угадывались родственные души. Один из них, увидев Сергея, бросился к их столу с радостным воплем.

— Серега! Вот ты где, жук китайский.

— О! Славка! Здорово! Это с тобой хлопцы?

— Мои. Бомберы гоним в Баку, вот и присели сегодня.

— Давай всех к нам! Сейчас договорюсь с обслугой, столы сдвинем и отметим. А это, познакомься, мой бывший ведомый Колун Паша. — Павла поднялась и протянула руку.

— Павел.

— Вячеслав Поморский.

На петлицах вошедшего были знакомые Павле три кубаря. Крепкое пожатие руки, и новый знакомый, извинившись, порскнул ловить по залу своих товарищей. Сергей, подозвав администратора, договорился, чтобы всем пересесть на составленные вместе столы в глубине зала. Через пять минут все авиаторы уже перезнакомились, и шумная пьянка продолжилась с новыми участниками.

Павла поначалу чувствовала себя скованно, но через час освоилась. Эта сцена навеяла ей воспоминания о стройотрядовском прошлом комсомольской активистки. Когда вот так же сидели, правда, не в ресторанах, а в бытовках. Пили водку, правда не из фужеров, а из эмалированных кружек, галдели, не слушая друг друга, и пели песни. До песен в «Театральном» дело пока не успело дойти, но Павла практически полностью раскрепостилась, и вокал был уже не за горами.

— Не помешаю!

У стола стоял, судя по трем шпалам, полковник.

— Никак нет, товарищ полковник! Присаживайтесь. — Дружно ответило авиационное общество.

Тут же появился еще один стул, а официант споро организовал новый прибор. Вновь прибывший представился Василием Ивановичем, сел почти напротив Павлы, и пристально глянул в ее глаза, колючим взглядом охотника на будущую дичь. Такие взгляды Павла раньше видела у старшего инструктора своего аэроклуба, у начальника первого отдела на заводе и у других серьезных дядек, с которыми лучше не связываться. Павла слегка поежилась под этим взглядом, и опустила глаза в тарелку.

«Что ему нужно? Этот полковник явно знает старшего лейтенанта Павла Колуна. Почему же он молчит? Хочет о чем-то спросить и молчит». Павла перестала есть, и подымать рюмку, а старший командир все смотрел ей прямо в лицо. Ей даже показалось, что ему противно сидеть напротив нее, но он почему-то не уходит. «Странно. Не стал называть фамилию, хотя явно всех видит впервые. Еще он не смотрел в глаза, когда представлялся старший лейтенант Колун. Ну не НКВДшник же он, в самом деле? Сидит молчуном. Ни слова, ни полслова соседям по столу». Разговоры за столом резко утихли с приходом нового участника. А он спокойно, провозгласил тост «За воздушный флот», стоя выпил со всеми, и достал из кармана портсигар. Подмигнул Павлу, и засобирался отойти покурить. Павла поняла, придется выйти с ним, и, шепнув Сергею «Щас приду», устремилась за начальством. Выйдя на улицу, она увидела закуривающего командира, и подошла ближе.

— Товарищ полковник…

Он не дал ей закончить фразу. А зажав сигарету в зубах, вдруг, ни с того ни с сего, резко и сильно схватил Павлу за ворот. И рывком стянул с крыльца за угол.

— Вот, значит, как вы, товарищ старший лейтенант, данный вам для лечения отпуск, используете? А!? Смотри в глаза!

— Ты же мне обещал не пить больше. Ты же клялся, Паша! В глаза мне, сученок, смотри!!!

— Значит, как патрулю попался, от своих б..дей уползая, так – «Помогите товарищ комполка, я больше не буду! Исправлюсь!»?

— Что на этот раз скажешь?!

Зажженная папироса в углу начальственного рта плясала у самых глаз шпионки. Павла чуть было не начала выворачиваться из клешнеобразных захватов, как в голове щелкнуло.

«Точно! В отпускном удостоверении была фраза «в целях прохождения лечения в санатории…». Значит это командир полка, в котором служит Павел. И вот он застукал того в ресторане, когда больной должен был лечиться и процедуры проходить. Вот… жешь, ситуация! И что отвечать то теперь?!».

Но, по счастью, ответ Павле пока не требовался. Испепеляющий взгляд полковника, пробуравив глаза злостного нарушителя дисциплины в течение полминуты, вдруг стал грустно-спокойным. Начальник выпустил ворот Павлы, и, отвернув голову в бок, достал папиросу изо рта и стряхнул пепел.

— Нечего тебе мне ответить, сынок. — Устало констатировал он. — Хоть не врешь, и не изворачиваешься, и то хлеб. И что мне с тобой делать теперь? А!?

Павла думала. Сейчас ей было нужно сказать что-то важное. Что-то такое, что определит ее дальнейшую судьбу. Молчать было нельзя, но служить дальше под началом этого человека было бы, наверное, безумно трудно. Она поняла, что он не поверил бы любым объяснениям старшего лейтенанта.

— Товарищ командир полка! Разрешите обратиться!?

Полковник, с вялым интересом, покосившись в сторону Павлы, развернулся к ней лицом, и спокойными движениями застегнул ворот. Голос его стал ледяным.

— Обращайтесь.

— Прошу вашего разрешения, по окончании моего отпуска, отбыть с места службы для прохождения дальнейшей учебы!

— Чего?! Ну-ка, повтори, что ты сказал! Хотя нет, не надо, все я расслышал. Что, обида заиграла? Да?

— Никак нет!

— Не ври! Уж мне-то, своему командиру, мог бы и не врать. Хотя не врать теперь ты, видимо, уже не можешь. Из-за отстранения от полетов, или из-за задержки награждения, а может, ты за того неподтвержденного сбитого обижаешься? Зря. Дурак ты, Колун! Я бы тебя через полгода в комэски вывел, если бы ты бросил …й маяться. А потом и орден бы твой пришел. Тебе бы только от твоего давления проклятого вылечиться. А ты… Эх, и дурило!

Командир постучал себя по бритой голове, и, прикурив новую папиросу, отбросил под ноги выкуренный бычок.

— Что, летать тебе не дают, чтоб не гробанулся, так ты решил сразу от водки сдохнуть?

Полковник глядел уже мягче, но интонации его словно бы снимали шкуру с Павлы.



— Я же тебя, щегла три раза от медкомиссии отмазывал! Я же тебя для чего начальником парашютной службы поставил? Чтоб ты, дурило, успел себя в порядок привести. А летом тебя бы снова в небо выпустили. Сходил бы обследовался, может и вылечил бы чем-нибудь эту свою хреновину. А, Паша?

Последний вопрос прозвучал с почти нежной просительной интонацией. Павла стояла и молча, думала. «Вот так подарочек! Там порок сердца и рак, и тут, на тебе! Хрен редьки не слаще. А я, было, обрадовалась, думала, повезло… Эх!»

— Куда учиться-то пойдешь?

— Сначала в Академию, на курсы повышения хочу попробовать. А не выйдет, то на авиаконструктора пойду учиться. Либо в Москву, либо в Ленинград, либо еще куда.

— Тоже мне, Туполев. И что, ты там Пашка сконструируешь?

— Да хоть реактивный самолет!

— Эх ты, мечтатель, мечтатель…

В этот момент Павла почувствовала ярость. Ярость на свои хвори в обоих телах, и на такую же несправедливую свою новую судьбу. В своей следующей тираде она громко выразила обуревающие ее чувства, уже плохо следя за языком.

— Хочешь, верь, хочешь, не верь, Иваныч. Но не могу я на земле больше болтаться, как г..но в проруби! А реактивный самолет я сделаю, и летать научу, если только мне подмогнут немного!

Павла снова задохнулась от собственной смелости. «Я ж его Иванычем назвала! А ну как этот полковник это за неуважение примет? Ой! Я там по-бабьи ничего, часом, не выдала? Вроде нет! Фу-ух!». Но полковник смотрел ей в глаза уже без тоски во взгляде. Последний пассаж его явно заинтересовал.

— Что еще за реактивный самолет? Ну-ка, давай, старлей, связно доложи своему командиру эту идею!

Павла поняла, что снова настал момент, от которого будет многое зависеть. Она задумалась, вздохнула и начала рассказ.

— Вы, товарищ полковник, устройство высотного турбокомпрессора себе представляете?

— Не выкай, не на службе. Я для тебя вне строя – Иваныч. И причем тут компрессор?

— Дело в том, что турбина этого устройства, нагнетает воздух, который под давлением используется для окисления топлива при детонации в двигателе. Так?

Василий Иванович уже глядел с нескрываемым изумлением.

— Ну, так. Дальше.

— А теперь представим ракету. За счет чего она летит?

— Порох, там запрессован в нее. Разве не так?

— Так-то оно так, но что такое порох?

— Хм… Взрывчатка.

— В данном случае не взрывчатка, а топливо и окислитель. Топливо, это то, что горит и повышает этим горением температуру рабочему телу. При этом в паровом двигателе рабочее тело вода и водяной пар, а в двигателях внутреннего сгорания и в реактивных двигателях, топливо и есть это самое рабочее тело. Ну, в поршневых и воздушно-реактивных еще и воздух тоже становится рабочим телом. А вот окислитель…

Павла, раскрасневшись, криво усмехнулась и даже прищелкнула пальцами.

— В пороховых смесях окислителем является селитра, или ее аналог, если бы не они, хрен бы заряд в снарядах, торпедах и морских минах детонировал! Ведь воздуху туда нет доступа. Так?!

Полковник даже опешил от такого напора.

— Ну, так, вроде.

— А ты, Иваныч, представь, что тот напор воздуха, который дает компрессор, попадает в камеру сгорания, куда по трубе подается жидкое топливо, и в этой камере сгорания происходит детонация топлива. Представил?

— Ну. А дальше-то что?

— А то, что чем выше скорость аппарата, тем мощнее воздушный напор, идущий через турбину, то есть тем больше окислителя. А значит, тем меньше топлива требуется жечь в камере сгорания, зато можно получить более высокую температуру реактивной струи. Ведь воздух нагревается от горящего топлива и еще дополнительно увеличивает тягу. А значит мощнее реактивная тяга и скорость… Иваныч, понимаешь, скорость растет?!

Павла добавила последние слова звенящим почти шепотом.

— Паша, может, к врачу сходим, а? Здесь недалеко поликлиника есть. Успокаивающее тебе пропишут какое-нибудь. Давай, а? Ты хоть сам услышал, что ты сейчас смолол? Эдак ведь все топливо выльется через эту твою камеру, и сгорит нахрен в воздухе, без всякой пользы. Да никакого бензобака на такой самолет не хватит.

— Иваныч, не спеши. Какой двигатель самый на сегодня экономичный?

— Ну, дизель, наверное.

— А почему дизель?

— Да хрен знает почему! Причем тут дизель?! Ты Павлуша совсем с ума съехал уже…

— Дизель, товарищ полковник, потому самый экономичный, что окисление в нем происходит в момент максимального сжатия воздуха, то есть окислителя.

— Паша! Ты здоров? Все, я карету скорой помощи вызываю!

— Стой, Иваныч, дослушай! Для работы дизеля требуется в несколько раз больше воздуха, чем для работы обычного бензинового двигателя внутреннего сгорания. А вот топлива меньше. Теперь понял меня?

— Ни хрена я не понял, ты все в кучу собрал. И ракеты, и дизель, и компрессор у тебя перемешались.

Павла сейчас включила все свои таланты оратора и популяризатора. Ее пылкая полубессвязная просветительская речь, стала не лекцией, а скорее выступлением на митинге.

— Иваны-ы-ыч! Ты просто представь. Ты нажимаешь кнопку запуска, а вместо винта и поршней в цилиндрах, начинает вращаться колесо турбины, засасывая спереди воздух, и гонит его к камере сгорания, где воздух и топливо встречаются и вспыхивают. И этот факел горит, как газовая горелка, на кухне, нагревая мощный поток воздуха, идущий от турбины. И этот нагретый воздух создает тягу как три мотора М-25 с двухлопастными винтами вместе взятые. Ну же, Иваныч?!

Полковник, только что обеспокоенно глядевший на спятившего, по его мнению, подчиненного, вдруг широко улыбнулся.

— А запускать ты свою фантазию как будешь, кривым пускачем?!

— Электродвигатель на валу смонтировать и всего делов. А запускать можно хоть от аккумулятора, хоть от аэродромной сети, хоть от автопускача.

— Ну, ты даешь! Я уж думал ты меня снова на…ть решил. И просто мне очередную сказку рассказываешь. Ты, что, и, правда, все-все продумал?

— Не только продумал, товарищ комполка. Здесь в Харькове в авиационном институте сейчас преподает один интереснейший человек – Люлька Архип Михайлович, вот он эту теорию своим студентам и рассказывает.

— Так вот оно что? — Голос полковника стал разочарованным. — А, я-то уж было порадовался, что ты сам до всего этого дошел.

— Даже Менделеев свою таблицу вывел, опираясь на идеи предшественников. А я еще в Китае, когда с американцами сидели, узнал у них, что, оказывается, в Европе уже вовсю строят такие двигатели. И конгресс реактивщиков в 1935 году прошел. Вот, как встретились эти научные светила, так и повалили патенты на такие движки. А работают они там побыстрее нашего. Так что, как бы не отстать. А про Архипа Михайловича я сам недавно только услышал. Вот, собираюсь до конца отпуска к нему в гости наведаться, чтобы поподробнее все разузнать.

— А здесь в «Театральном», ты значит, сегодня свою тронную речь адресованную этому гению тренировал?

Голос полковника сочился сарказмом.

— Никак нет! Сергей ко мне в гости приехал, мой комзвена китайский. Со мной рядом за столом, с усами такой сидел. Ну, вы же помните, я вам еще про него рассказывал?

Павла была совсем не уверена в том, что сейчас говорила, но ее уже несло. Бывалая ораторша нашла свою струю, и уже ничего не боялась.

— Так это что, тот самый Сивакин? А он-то, что здесь делает?

— В командировку приехал в тот самый институт, ну решили отметить. А завтра я с ним намылился туда на разведку сходить. Вдруг удастся с Люлькой увидеться.

— Хоть сейчас мне не врешь?

— Если за оставшиеся от отпуска дни, я выпью, хоть рюмку спиртного, можете увольнять в запас, к чертовой матери!

— Ну, гляди! У меня ведь тут в городе полно знакомых. Ежели узнаю…

— Хотите, я рапорт прямо сейчас составлю, а вы его с собой в полк увезете?

— Хрен с тобой, старлей! Иди, заново знакомь меня с вашей бандой.

В этот момент Павла почувствовала, что земля под ее ногами задрожала и закачалась. «Как я его представлять то буду, номер полка-то я в своих документах не углядела. Да и фамилию его никто не говорил. Все, капец мне пришел»…

Идя чуть позади начальства, Павла скрипела мозгами, в надежде на чудо. «Вот ведь невезуха! И про реактивные самолеты, я ни к селу не к городу вылезла. Целую речь, без подготовки, толкнула ведь. А, все, мой язык без костей. Язык у меня вроде есть, а вот познакомить начальника с ребятами не могу. Потому что мозгов нет. Ерунда какая-то. Может, тогда лучше заболтать и отвлечь товарища полковника? А?». Павла, словно головой в омут кинулась в водоворот собственных вопросов.

— Василий Иванович, а ты как здесь в Харькове оказался?

— Что, Паша? Ты думал от Житомира далеко, другой военный округ, то да се. Надеялся, что уж тут-то ты своего комполка не увидишь? Ан нет, брат! От меня ты нигде не спрячешься.

Ответ прозвучал с явственной усмешкой, но глаза начальника уже не метали молний. Павла мотнула головой.

— Я в том смысле, вы один, или с кем из наших?

— Один я, два часа назад гражданским бортом прилетел. А в «Театральном» мы с тобой и вправду случайно встретились. Я ведь в Саковский авиаполк боевого применения собрался, а здесь с оказией оказался. Да пока в штабе Харьковского округа с документами буксуют, вот, решил зайти перекусить. А, тут ты мне под горячую руку и попался.

— Товарищ, полковник! Это вы являетесь командиром 23-го ИАП полковником Петровским?

Звонкий, хорошо поставленный голос, словно оперная ария зазвучал со стороны прилегающего к ресторанному крыльцу тротуара. Сфокусировав взгляд, Павла узрела вытянувшегося рядом с остановившейся «эмкой» военного. Который оказался одетым в парадную форму с красными петлицами, младшим лейтенантом. Василий Иванович, не спеша обогнав своего подчиненного, удивленно кивнул и потребовал объяснений.

— Это я. В чем дело, лейтенант?

— Вам срочный пакет из штаба округа. Прошу предъявить документы и расписаться в получении пакета, товарищ полковник.

Полковник принял пакет и расписался.

— Спасибо, лейтенант. Вы свободны.

Напряжение, наконец, медленно оставляло Павлу. «Ну, слава партии родной! Чудо таки свершилось, и я разобралась, наконец, со своим начальством! Так, пока в памяти, повторим. Василий Иванович Петровский, командир 23-го ИАП, дислоцированного в районе Житомира, прибыл в Харьков проездом в какой-то «Исаковский», или еще как зовущийся, авиаполк боевого применения. Хм. И что это мне дало? Да ничего толком. Ну, зато, теперь я, хотя бы, смогу представить своего начальника, новым знакомым. Да еще стало более-менее ясно, куда теперь из отпуска возвращаться». Полковник прочитал приложенный к пакету листок, и повернулся к Павле с грустной улыбкой.

— Так, сейчас уже полпервого. Пора мне, Колун. Надо еще на сто тридцать пятый авиазавод съездить, там приемщики с нашей бригады кукуют. Распоряжения комбрига передам им, и в окружной авиационный отдел заеду. А завтра буду отдыхать перед отлетом. Жаль, что не договорили мы тут с тобой. И пообедать я толком не успел. Да, и с твоим бывшим комзвена не судьба нам сегодня покалякать. Хотя, ты мне его адрес все же возьми. Спишусь я потом с ним по твоим китайским подвигам. Вот, так-то, старлей! Такая наша пилотская доля. Ни на что у нас горемычных времени толком не хватает.

— Что, вот так и уедете?

Подсознание тут же подбросило Павле шкодливое продолжение. «Даже чаю не попив?» Но у командира, вопрос ассоциаций не вызвал. Ненадолго задумавшись, он вдруг предложил.

— А хочешь…,  можем вместе слетать в Саки. Транспортный борт на Крым завтра в 21:00 будет. Ты же все равно в отпуске, а я тебя зайцем без билета возьму. Слышал, какие клиники, санатории и врачихи в белых халатах в Крыму водятся? Вот! Может, и помогут разобраться с твоей болячкой. Ну, что скажешь, Колун?

Павла на минуту погрузилась в раздумья. «Смысл в этом, вообще-то есть. С таким провожатым, я и реалии местные быстро освою, и связи налажу. Да и свою, только что рожденную в состоянии аффекта, бредово-ракетную тему может быть получится продвинуть. Решено. Хватаем удачу!»

— Согласен, командир! Только, давай все же сейчас с людьми нормально попрощаемся, примем по финальной, но без долгих бесед.

— Лечить тебя, беднягу, надо от тяги к спиртному.

— Иваныч, я же вместе с тобой еду! Сам и проконтролируешь, с завтрашнего дня, как я слово держу. А пообедать, наверное, и на заводе можем успеть. Да еще, пусть нам здешний администратор такси до завода вызовет.

— А что, дело предлагаешь – ехать тут прилично. Пошли с застольем попрощаемся.

— Да, вот еще. Иваныч, хочешь со мной завтра в ХАИ сходить, по реактивным движкам?

— Заманчиво, конечно. День завтра все равно пустой… А, давай, договорились! Будем спасать твою душу всеми способами. Лучше ты со своими ракетами чуди, чем водку пить…

Прощаясь с летчиками, Павла успела договориться с Сергеем о завтрашнем дне. В 14 часов они вместе с полковником должны встречаться на проходной ХАИ. Сергей обещал заказать на всех пропуска…

* * *

Как вы думаете, что самое неприятное для женщины, ни с того ни с сего, ставшей вдруг мужчиной? Нет! Это совсем не то, что вы подумали. Этого она просто не допустит теперь.

Посещение мужского туалета стало для Павлы откровением. Нет, самих туалетов-то, Павла насмотрелась в бытность уборщицей, а вот процесс их использования по назначению… «Как они в этот писуар-то этот попадают? Вот ведь, зараза! А ну, как этот шланг в обратную сторону прыснет. Только бы не опозориться! И подсмотреть-то эту «методику прицельного опрыскивания малой раковины», у других посетителей общественного места, никак не получится. Еще за извращенца примут. Придется руками держать. Вот угораздило! Бр-р».

— Ну ты, Пашка, точно до чертиков допился! Или у тебя болит чего?

Рядом нарисовался комполка. Спокойно встал к соседнему станку, и с блаженной улыбкой, лениво, стал получать дешевое удовольствие всех трезвенников и алкоголиков. Шпионка специально подпустила в голос пьяной развязности.

— Ты о чем, Иваныч? Вся водка уже выветрилась, пока сюда ехали!

— Угу. Выветрилась? Да хрен там. Чего за «сектор газа» двумя руками ухватился-то? Может «турбина» твоя барахлит. А?

«Уй, как мерзко! Срамота! Стою рядом с мужиком, который смотрит, как я с.у, и еще советы, гад, дает. Ведь как могла старалась не опозориться, так нет! Одно прикрыла, на другом засыпалась. Ну и что мне ему теперь отвечать? Сейчас ляпну ему, от балды чего-нибудь».

— У меня Иваныч, вроде как камни завелись, чего-то болит, а что – не пойму. Собирался к врачам идти, да за делами не успел.

— Ну вот, так я и думал. «За делами» он. Знаю я все твои «дела». Все! Бросай пить, чучело! А то так и будешь двумя руками в толчке держаться. Как прилетим, все дела подвину, и первым делом тебя в клинику сдам.

— Пошли хоть пообедаем. А то в Крыму же меня твои эскулапы теперь на диету посадят, заставят мерзкие овсяные каши есть.

— И заставят! А я им еще приказ местного авиационного начальства привезу. Попрошу чтобы тем приказом тебя на особую норму довольствия перевели.

— За что, командир?

— Да вот, как раз за то, что ты двумя руками против своего здоровья голосуешь…

* * *

С самого детдома Павла питала слабость к столовской еде. Нет, ела она обычно немного, зато выбор ее был весьма и весьма тщательным. Никакой ресторан не мог удовлетворить ее аппетита на том же уровне, что и столовая родного завода. К слову сказать в ресторанах старая коммунистка, по разным торжественным поводам, бывала неоднократно. Обмывала несколько раз грамоты победителя соцсоревнования, бывала и на свадьбах, и на партийных банкетах. А ее пунктик по поводу борьбы со всем и вся, включая собственные слабости и собственное невежество по отдельным вопросам, помог ей усвоить застольный этикет на твердую пятерку. И все же настоящее удовольствие всегда ждало Павлу именно в столовых.

Правда бывали и разочарования. Как-то раз, в северной командировке, Павла зашла подкрепиться в местное заведение общепита. Здесь ее светлый идеал советских столовых впервые был жестоко поколеблен. Хамское обращение раздатчиков и официанток можно было бы как-то вытерпеть. Но, вкусив местного рассольника, Павла с трудом удержалась от спринтерского забега до туалета. В такие моменты Павле, как правило, удавалось не только вступать в неравный бой за справедливость. Несмотря на клокочущую в крови ярость, она умудрялась еще проанализировать ситуацию, и выбирать способ борьбы, не наносящий вреда невиновным в ее гневе окружающим.

* * *

Оглядевшись кругом, Павла, узрела молчаливое неудовольствие зала. Но никто из посетителей не рисковал выражать свои претензии местным кулинарам. Очевидно последний, кто попытался это сделать, впоследствии сильно жалел о содеянном. Тогда Павла взяла свою тарелку с едва початым шедевром местной кухни, и спокойно двинулась к раздаче. Завсегдатаи столовой, наверное, многоопытные в данном вопросе, с интересом ожидали развития событий.

Павла посмотрела в глаза необъятной работнице общепита и тихим вежливым голосом попросила позвать главного повара. Та скривив губы, ответила «Главного повара тебе? Он занят, обедает сейчас. Если сильно нужен, стой тут и жди!». И продолжила, повернувшись всем телом к своей коллеге – «Люськ, да ты только глянь на нее. Что ни приезжие, так с гонором все!».

Павла терпеливо дождалась прихода корифея кулинарии, молча стоя с тарелкой в руках. Как только, тот с важным видом и улыбкой знаменитости на губах, приблизился к ней на расстояние полутора метров, Павла ввергла окружающих в состояние тихого шока и ужаса. Не говоря ни слова, она выплеснула уже остывший рассольник в лицо, не ожидавшему атаки полному мужчине, и спокойно поставила тарелку обратно на раздачу. В зале тут же наступила гробовая тишина. В этой тишине чеканные слова Павлы прозвучали гвоздями вколачиваемыми в крышку гроба.

— В следующий раз, я тебя заставлю съесть свою стряпню. И тарелку я тоже в другой раз жалеть не буду. А приеду я сюда снова через месяц.

Отвернувшись от, оскорбленного в лучших чувствах местного кулинарного полубога, защитница справедливости направилась к выходу. Скользнув взглядом по залу, он заметила явное одобрение и восхищение на лицах сидящих за столами страдальцев. Но ей было стыдно за них. Трусы, что с них возьмешь. В следующей командировке, Павла отметила явные признаки улучшения в работе местных общепитовских монополистов и благородно амнистировала их – «Пусть живут пока». После этого было еще несколько командировок в этот забытый коммунизмом угол. Каждый раз завсегдатаи столовой провожали одинокий путь Павлы между столов благоговейным шепотом.

* * *

Столовая сто тридцать пятого харьковского авиазавода особой красотой Павлу не поразила, но была достаточно чистой, просторной и светлой. А уж ароматы тут витавшие, заставляли непроизвольно дергаться кадыки и бурчать животы большинства ожидающих пищи посетителей. Даже случайно оказавшиеся в этих стенах, язвенники и аскеты были обречены на нездоровый интерес к местному меню.

* * *

Обед закончился и «гроза небес» в составе двух командиров ВВС, в сопровождении представителя местного ОТК, отправилась на воссоединение с коллегами по службе. Спросив разрешения у комполка, Павла убедила сопровождающего пройти через главные производственные цеха – «Ну когда еще появится время и возможность посмотреть тут все». Василий Иванович был в хорошем настроении и согласился, несмотря на полное равнодушие к заводским красотам.

Местный экскурсовод, оказался человеком компанейским. Пока гости не спеша шли по цехам, он успел рассказать несколько занимательных притч по истории завода, успевая, время от времени, отвечать на вопросы Павлы. А ту интересовало буквально все. Какие станки на том или ином участке. Да какой сортамент материалов используется. Какой уровень и технология сварочных работ и т. д. и т. п. Полковник искренне изумлялся широте познаний подчиненного, но ничего говорил. А вот Павла, когда вышли на площадку склада готовой продукции, дернула начальника за рукав.

— Иваныч, а это что за самолет без крыльев там на площадке у забора стоял?

— Который?

— Ну тот, с коротким фюзеляжем без хвоста и с кабиной стрелка сзади.

— А хрен его знает, Колун, может опытный какой.

— У кого бы спросить, а?

— Да, зачем он тебе, Паша?

— Да, понимаешь, есть одна ценная идея.

— Если действительно ценная, то сходи, спроси у кого-нибудь. Я к приемщикам в бытовку, так что не потеряйся.

Через пару минут поисков и еще минут пять беседы, Павла с досады хлопнула себя по лбу. Самолеты Страны Советов она знала и любила, и этот уникальный в своем роде самолет тоже когда-то изучала с любопытством. Правда изучала она его только по книгам, но не узнать его пусть и без крыльев и части остекления ей было стыдно. Учиненный тут же допрос пойманного за рукав аборигена, дал еще более интересный расклад.

— Уважаемый, подскажите, как этот скелет тут оказался?

— Этот? Да года два-три назад их тут малой серией делали. Думали в большую серию пойдет, да скорость у него оказалась недостаточная. В общем свернули производство. Из того десятка, что тогда собрали, несколько, может, даже до сих пор где-то служат, а остальные разобраны. Ну, а этот вот, в прошлом году вернули к нам на завод в ремонт, да так и валяется теперь. А вам зачем, товарищ летчик?

— Да вот ищем аппарат для отработки экспериментальных двигателей. И что с ним дальше будет?

— С «Жар-птицей» этой? Да на металл наверное пустят, не нужен этот аппарат никому. Военные от него отказались, а начальство сначала думало для музея отдать, да так и не решило ничего. А потом… много всякого было. Скоро год будет, как он тут стоит. Так что…

Павла нахмурилась и задумалась. Этот самолет отлично годился в качестве летающей платформы, для отработки опытных ТРД.

— А техническое состояние этого аппарата, и наличие запчастей к нему, у кого можно узнать?

— Вон, там в ОТК поинтересуйтесь. Если не скажут, то придется вам у Главного инженера спрашивать.

— А в сборочном не знают случайно?

— Нет, им сейчас точно не до этого. Аврал. Вряд ли чего-нибудь путного ответят.

— Ага. Ну, спасибо вам, товарищ. Всего хорошего.

Попрощавшись с словоохотливым заводчанином, Павла отправилась на поиски полковника. Петровский уже сидел за столом в бытовке с двумя другими летными командирами. На столе вместо полагающихся емкостей были разложены документы, и Василий Иванович, добродушным голосом наставлял какого-то немолодого майора…

* * *

Пока полковник Петровский выполнял свой план по общению с местными авиационными властями, Павла пошла побродить по соседним дворам. На Пушкинской улице было множество новых, построенных в 20-30-х годах зданий. Зелени вокруг было тоже достаточно, и воздух приятно благоухал молодой листвой. В расположенной поблизости школе звенели звонки перемен. Мысли несколько часов назад поселившейся в мужском теле женщины текли бурным и мутным потоком.

«Вот тебе и раз! Кто же знал, что конструктора Калинина арестовали в конце 38-го? А, я, как дура, не зная броду, сунулась выяснять все по его самолету. Понятно, почему меня так яростно послали – боятся. Нет, не боятся – трусят. Тру-у-усят, товарищи заводчане! От одного намека на вопрос о репрессированном конструкторе, в штаны прыскают, устрицы производственные. И, опять этот вечный вопрос предо мной. Что же, теперь мне – старшему лейтенанту ВВС делать? К кому идти? Главный инженер, гад, даже принять не захотел, видать упредили меня, твари земноводные. Интересно, они донос в местное «заведение» уже состряпали, или еще нет? Насчет странного интереса авиационного командира к работе недавно «геройски посаженного врага народа». А, уж как докопаются, что я в отпуске был, а не в командировке вместе с Петровским… «Был»? Хм… А что, правильно! Пора привыкать уже, раз мне все равно из этого тела деваться некуда. Теперь всегда будет не «была», а именно «был». Не «пошла», а «пошел»…Не… Стоп! Хватит уже русской грамматикой заниматься, итак все ясно! Пора думу думать и дело делать. Кстати, по поводу интереса ко мне местных органов. Даже если пока я вне их усиленного поля зрения, то наверняка долго это не продлится. Это вам не «благословенные перестроечные», когда любая ЦРУ-шная тварь могла у нас с «дружественным визитом» по ракетным базам шастать. Здесь такого бардака пока нет. А что есть? А есть тут свой родной социалистический бардак. Бдительность плавно переходящая в мнительность. А значит, очень скоро, мне сядут на хвост. Угу, как Штирлицу. И, вот, уже тогда любая странность в моем поведении будет трактоваться «правильным образом». И?! А оно мне надо, дожидаться такого интереса? Может, спрятаться куда, сидеть себе тихо и ждать, когда Великая Отечественная начнется, а там, в военкомат и на фронт? А, что? Стреляю, бегаю, прыгаю, летаю. Что еще надо для великой идеи умереть за Родину? Ведь правда мечтала об этом. Так, может… Нет! Не может! Трусость все это! Да, трусость! Прямо сейчас, те же фашисты нашим НКВДшникам дезу подкидывают, чтоб страну ослабить, а потом напасть в удобный момент. Компромат на талантливые кадры сливают, чтобы шугались ответственности на всех уровнях, а это, между прочим, скорость принятия решений. Пока один деятель у другого разрешение получит, боевая обстановка уже десять раз поменяется. И еще несколько часов назад правильное решение к тому моменту становится бесполезным, а порой и вредным, в измененных условиях. Каждый день моего безделья это десятки тысяч под бомбежками и в концлагерях. Ага. Ну, и, как я на одной шестой части суши буду эту порочную практику менять? Да-а-а. Хрен, тут чего в одиночку сделаешь! А, ну хватит скулить! Ты, Павлуша, привыкла со своими заводскими и общественными проблемками постепенно, да потихоньку разбираться. А в экстренных обстоятельствах тяжелые системные проблемы, они ведь другого типа решений ждут. Эх! Никогда не любила я интригами заниматься, да видимо придется на старости лет. Стоять! Вот опять, началось. Не «привыкла», а «привык». Не «любила», а «любил», Не…». В этот момент Павла вздрогнула от прозвучавшего невдалеке резкого выкрика.

— Глядите, шпионка сидит!!!

— Где? Точно! Айда, погоняем ее.

— Ну что, шпионка. За сколько Родину продала?!

— Шпионка, шпионка! Дура, шпионка! Ха-ха-ха!

— В тюрьму ее, посадить надо.

— Тогда ее сначала в милицию надо сдать.

— Точно, нам еще спасибо скажут!

— Я лучше придумал. Пацаны! Давай в нее камнями кидаться!

— Давай! Ну что, шпионка, дрожи. Настал час расплаты!

Увиденная неприглядная картина, моментально выветрила из головы Павлы остатки терзаний. На скамейке сидела девочка-подросток. Вокруг нее весело прыгали мальчишки в красных галстуках, а двое из них схватили камни, и, выставив вперед левую ногу, примерялись кинуть в закрывшуюся руками, и испуганно плачущую девчушку.

— А ну, смирно, товарищи пионеры! Быстро все ко мне!

Громовой голос Павлы, заставил грозных «борцов со шпионами», вздрогнуть. Один от ужаса даже присел. Повернувшись, они испуганно глядели на раскрасневшегося военного с авиационными петлицами. Часть мальчишек готовилось кинуться наутек. Павла поправила фуражку, и чуть более спокойным голосом продолжила.

— Что, как слабых девочек обижать, так вы смельчаки? Приказываю, немедленно всем подойти ко мне! Струсивших и сбежавших, я лично найду и добьюсь исключения их из пионеров. За трусость! Ну?!

Последний аргумент оказался решающим. Переглядываясь, «орлы» двинулись на зов. Несмелыми шагами, прячась за спинами друг друга, сконфуженное воинство плелось в сторону грозного красного командира. Они остановились, не дойдя метров трех. Павла молчала, оглядывая мальчишек.

«Вот и меня в детстве так же травили. Пока в детдоме самым отъявленным засранцам «таблицу» не начистила разок-другой, так и цепляли по разным поводам. Но, то было у нас в эпоху застоя и загнивания, а тут – вы только полюбуйтесь. «Краса и гордость Пионерии» – будущие защитники Родины. Добровольцы и партизаны, если доживут. Если их не расстреляют вместе с колонной беженцев, атакующие на бреющем геринговские стервятники. Или не разбомбят вместе с родным домом. Или…».

Павла смотрела на мальчишек, и ей стало их жалко. Потом посмотрела на девочку. Та отвернулась к спинке скамейки и крупно вздрагивала плечами.

— Кто среди вас старший?

— Я, товарищ командир.

— Отвечать, товарищ пионер, надо громко и четко. Одновременно представляясь старшему по званию и называя свое звание, имя и фамилию. Мое звание старший лейтенант. Ваше звание пионер. Повторяю вопрос – кто старший?

— Товарищ старший лейтенант! Старший в 6 «А» классе, я! Пионер Илья Черненко!

— Уже лучше. А теперь, отвечайте мне, товарищ пионер Илья Черненко, кто вам дал право, кидать в советских девочек камнями?

— …

— Не слышу вашего громкого и четкого ответа!

— Я… мы… Мы ее только… просто попугать ее хотели. Шпионку эту. Мы… вот…

Лицо пионера было растерянным. Казалось еще чуть-чуть, и он расплачется от страха перед грозным дядей военным.

— Всем по очереди представиться.

Пионеры неохотно пробубнили свои имена и фамилии.

— Значит так, товарищи пионеры. И, кто это вам сказал, что эта девочка шпионка?

— Ее дядя враг народа. Весь двор давно об этом знает!

— Его еще осенью арестовали!

Первым подал голос, тот самый Илья, а поддержал его тот самый паренек, что предложил камнями кидаться. Саша Наумчук.

— И, причем здесь эта девочка? Она, что, арестована вместе со своим дядей?

— Нет. Но ведь дядя ее шпион, значит и она шпионка.

— Вся семья у них шпионы…

— А что говорит по этому поводу Конституция Союза Советских Социалистических Республик?

— …?

— Не слышу ответа, товарищи пионеры! Стало быть, не знаете?

— Нет.

— Нам никто не рассказывал.

— А в нашей Конституции, которая является основным законом Советского государства, сказано следующее. «Ни один гражданин не может быть признан виновным в совершении преступления иначе, как по приговору народного суда». А что это значит!?

Мальчишки слушали летчика с выпученными глазами. Павла снова была в своей стихии. Навыками идеологического спора она владела блестяще. И хотя бывшая активистка и парторг цеха абсолютно не помнила ни положений, ни статей Советской Конституции 1936 года, но в свои слова она верила безоговорочно. Видимо этот ее интеллектуально-эмоциональный напор окончательно добил пионеров, и еще плохо понимая, в чем виноваты, но, уже заочно признав свою вину, они дружно уткнулись взглядами в траву. Кое-кто из них от волнения даже спрятался за спины своих друзей.

— Это что же, у нас с вами, товарищи, получается? Налицо факт самосуда. Товарищи пионеры почему-то решили, что имеют право без суда наказывать людей. И еще. Вы что же, хотите сказать, что шпионы вот так просто разгуливают по улице Харькова, а кроме вас их никто и не видит? Или, может быть, вы, товарищи пионеры, считаете, что органы охраны правопорядка и госбезопасности спят и не выполняют своих обязанностей? А?

Активно вращающиеся вокруг шеи головы, показывали, что юные нарушители основного закона в жизни никогда и не думали о таком непотребстве.

— А если нет, то кто вам дал право ловить шпионов и кидаться камнями. Задумайтесь о том, какой вред вы наносите своими действиями действительной борьбе с вражескими шпионами.

Воинство, развесив уши, слушало оратора, уже как паства своего проповедника в храме.

— Во-первых, услышав ваши вопли, настоящий шпион, может просто убежать или начать действовать раньше, чем за ним установят наблюдение соответствующие органы. То есть вы его попросту спугнете. Во-вторых, к чему должен быть готов советский пионер?

— К борьбе за дело Коммунистической партии!

В беседу вступил новый персонаж, тот, который предлагал сдать девчонку в милицию. Звали законника Иван Бурсак.

— Это хорошо, что вы, товарищ Иван Бурсак, знаете слова Устава пионерской организации. А смысл этих слов вам известен? Ведь борьбы без врага или противника не бывает. Так, с кем же, и какими действиями должен бороться советский пионер?

— С врагами народа!

«Опять этот Саша Наумчук. Ну что ж, давай молодежь подискутируем с тобой!».

— Сколько лет ты уже в пионерах?

— Два года.

— Если выполняя свою задачу советского пионера, ты борешься с врагами народа, то каковы твои результаты за эти два года? Сколько настоящих врагов благодаря тебе поймано и понесло наказание по всей строгости советских законов?

— …м-м-м …Мы Ваську Крюкова отлупили за то, что у того папа враг народа. Вот.

— Грандиозно! То есть вместо того, чтобы бороться с НАСТОЯЩИМИ врагами, раз уж вы себе присвоили эту задачу, вы обижаете таких же ребят, чьи родственники оказались под следствием? А настоящими врагами советского пионера являются, его лень, страх, слабая образованность, зависть, безответственность, и ложь, в первую очередь самому себе.

«Да-а-а. Круто я завернула! Вряд ли пацаны поймут эту философию».

— То есть, нам в первую очередь нужно стараться самим стать лучше, а потом помогать старшим?

Павла хмыкнула про себя – «Хоть один понял. Уже хорошо».

— Да, товарищ Иван, именно так. Потому, что пионер, плохо понимающий с кем, и за что он борется, может нанести нашему делу больше вреда, чем пользы.

— А почему вы, товарищ старший лейтенант, говорите, что мы боремся с ненастоящими врагами, ведь эти люди родственники врагов народа?

— Потому, товарищ Илья Черненко, что пока справедливый советский суд не признает этих ребят виновными, они такие же граждане, как и вы. Нападая на человека не признанного судом виновным в преступлении, вы мараете высокое звание советского пионера и нашим идеологическим врагам за границей подаете на блюдечке повод говорить и писать в газетах, что в СССР преследуют невиновных. Эти действия наносят вред делу распространения коммунизма во всем мире. Понятно вам?

Испуганное сопение стало ответом на этот пассаж. Идущая мимо скрюченная старушка злорадно проверещала – «Вот щас товарищ начальник-то вас накажет, хулиганов этаких», и ушла к своему подъезду.

— Теперь по этой девочке. Сколько времени ее дядя уже находится под следствием?

— С октября прошлого года!

— Где работают ваши отцы?

— А вам это зачем?

— Не бойтесь, для примера это нужно.

— Ну, мой на авиазаводе, Сашкин отец в милиции, Ванькин на хлебозаводе. Ну, еще у Саньки младшего отец на тракторном заводе работает.

— На заводе, очень хорошо. На заводах работает много людей. А теперь, товарищи пионеры представьте, что на одном из этих заводов завелся настоящий враг. Людей там много и враг мог бы появиться. Настоящий враг! Не мальчик и не девочка. Которые, кроме, как расписания в своей школе, ничего толком нашпионить и не смогут. Такой шпион может нанести много вреда нашей стране. Он может узнавать наши технические секреты, помогая враждебным империалистическим силам стать сильнее нашей страны. Он может саботировать производство и устраивать диверсии, чтобы наша Красная армия не успела вовремя получать оружие для борьбы с коварным врагом. А еще он может, взять и оклеветать хорошего специалиста, инженера, рабочего, работника милиции, командира Красной армии. Любого честного советского человека, ответственно и качественно выполняющего свою работу на благо нашей Родины. И ответьте мне, для чего он это сделает?

Рты мальчишек были раскрыты на максимальную амплитуду хода челюстей. Сзади слышалось шушуканье. Но Павла не оборачивалась, ее взгляд буравил глаза ребят.

— Наверное, для того, чтобы этих честных людей арестовали, и таким образом была бы сорвана работа завода или обучение войск Красной Армии.

— Верно, Иван! А еще, устранив, например, хорошего милиционера или сотрудника НКВД, враг замедляет и ослабляет темпы борьбы с такими же как и он врагами! Ведь вместо того, чтобы ловить его самого, то есть настоящего врага, сотрудники органов будут вынуждены проводить проверку честных людей! Вот зачем врагу, клевета на честных советских граждан!

Павла огляделась. Вокруг нее и детей уже собралась небольшая разновозрастная толпа, человек пятнадцать. Она набрала в грудь воздуха и продолжила.

— Все советские граждане, временно задержанные и находящиеся под следствием, и их родственники остаются советскими гражданами и не являются преступниками до приговора суда. Либо до разъяснения их непричастности и снятия обвинения. Если потребуется в интересах следствия, то они пробудут задержанными столько, сколько нужно для окончательного разъяснения дела. Это может быть и неделя, и месяц, и год, и даже больше. Если человек будет осужден судом, то его родственники, а также ответственные органы по месту жительства получат об этом официальный документ.

Стоящие рядом тетки толкали друг друга в бок – «Мол, слышишь – я была права, а ты нет».

— Запомните все! — Павла обвела пылающим взглядом собравшихся.

— Сам Товарищ Сталин сказал «Сын за отца не отвечает!». Это означает, что, даже если дядя этой девочки действительно враг, то она в этом ни капли не виновата. И поэтому она заслуживает сочувствия. Да! Она заслуживает сочувствия, как простой советский человек потерявший родственника, который с момента приговора суда просто умер для нее. Кроме того, те, кого вы называете родственниками врагов, могут оказаться родственниками незаслуженно оклеветанных настоящими врагами советских людей! Людей всей душой преданных делу нашей родной коммунистической партии! И, если этих людей потом отпустят с извинениями, то, как вы будете смотреть им в глаза?!

— А, сейчас товарищи пионеры, идите и извинитесь перед девочкой, которую вы обидели.

Пристыженное, сопящее воинство медленно двинулось к скамейке, на которой сидели уже два человека. Молодая высокая женщина никак не могла быть матерью девочки. Между ними разница была едва ли лет десять. Она смотрела на ребят настороженно, но без страха.

— Мы …эта…

— Извините нас, пожалуйста.

— Да, простите нас, мы, правда, больше не будем.

— Анечка прости ребят, и пойдем домой.

— Ну, так что Ань, прощаешь нас?

Девочка, молча, кивнула пионерам. И, прижавшись к женщине своим заплаканным лицом, двинулась вместе с ней в сторону дома.

В этот момент из толпы выскочила шустрая девица в спортивной футболке с пионерским галстуком и комсомольским значком. Заглядывая в глаза Павле, она затараторила.

— Товарищ летчик, а товарищ летчик! Меня зовут Юлия Мирская. Вы так хорошо говорили. Можно вас попросить о помощи? Вы не могли бы в нашей школе выступление провести и рассказать о боевой работе и учебе Воздушного флота?

— Я улетаю в командировку, поэтому…

— Ну, может быть, вы прямо сейчас сможете выступить, а я быстро-быстро ребят соберу? А? Товарищ летчик! Ну, пожалуйста!

«Это, наверное, моя коллега председатель местной пионерской дружины. Ей наверняка нужно разные встречи проводить для отчета. М-да. Не вовремя я засветился. И что им рассказывать? Я ведь здешние авиационные реалии знаю только по книгам. Ладно, придется выступить, а то не отвяжется ведь. Правда за мою предыдущую речь, местные бдительные того и гляди телегу куда надо накатают. А, ладно семь бед, один ответ. Ребят стыдила, что они меня боятся, значит, и сама не имею права трусить! Вот, опять! Не «сама», а «сам». Не…».

Небольшой актовый зал соседней школы набился народом почти под завязку. Местная активистка сумела собрать человек шестьдесят. Павла, правда заметила, как та в хвост и гриву гоняла на поиск участников митинга тех самых мальчишек, что обижали девочку Аню.

— Товарищи! Сегодня перед нами выступит замечательный человек. Советский военный летчик, старший лейтенант Колун Павел Владимирович.

Зал содрогнулся от бурных и продолжительных, не дав Павле даже поздороваться.

— Здравствуйте товарищи школьники и учителя!

— Здравствуйте! — Нестройно, но оглушающе прозвучало в ответ.

— Даже не знаю, о чем вам рассказать. А, что из жизни ВВС вас самих больше всего интересует?

— А вы истребитель или бомбардировщик?

— Я летчик-истребитель. Биография у меня простая, поэтому давайте обойдемся без пересказа.

— А на чем вы летаете?

«Все, попала, так попала. Тот, кто стенограмму этого выступления возьмет и сличит с тем, что есть по факту, может нестыковки увидеть. На чем там, в Китае летали. На И-16 и на И-152. «Чайки» И-153 появятся позже, на Халхин Голе. Ладно, буду выкручиваться».

— Наши летчики летают на очень хороших самолетах. На истребителе-моноплане И-16 и истребителе-биплане И-15 и его модификации И-152.

— А империалисты на каких самолетах летают?

«Если б я еще помнила. Вот ведь… Так, Павел воевал в Китае, значит рассказывать мне надо про японцев. Ворожейкин вроде писал про японские самолеты, и еще какую-то книгу я про наших летчиков в Китае читала. Чего там звучало-то? И-95 биплан – слабая машина. И-96 моноплан скорость у него выше чем у И-152 и примерно, как у нашего двухместного ДИ-6. Да и маневренный он гад, хоть и моноплан, а нашим бипланам не уступит. И-97 моноплан, у наших «Ишаков» серьезных преимуществ перед ним нет, кроме пушек, которые появятся в 39-м. Стоп! И-97 и сам появится где-то в этом году. В Китае его могло и не быть. А мог и быть… Нет, лучше молчать про него. А, была не была!»

— Японские милитаристы летают на истребителях И-95 и И-96, есть у них и бомбардировщики. Очень опасны для стоящих на аэродромах самолетов бомбардировщики фирмы Мицубиси. Но в небе они бегут опасаясь атак наших истребителей. Старый японский истребитель И-95 уступает всем нашим боевым самолетам и практически не опасен. А вот истребитель И-96, имеет мощный мотор и хорошую скорость и маневренность. Даже один на один это серьезный противник. И промышленность Японии всеми силами старается совершенствовать свои самолеты, пытаясь достичь технического превосходства над нашей авиацией. Японский пилот уже сейчас имеет радиостанцию для переговоров с пилотами других самолетов и наземным командованием. Это помогает ему вызывать помощь в бою, и предупреждать своих пилотов о наших атаках.

— А как же наши самолеты. Они же лучше японских?

— Конечно лучше, но это не повод плохо летать на них. Ведь летает не просто механический летательный аппарат. Летает боевой сплав машины и пилота. Очень многое в бою зависит от человека управляющего самолетом. Плохой пилот на хорошем самолете мало что может сделать опытному и хитрому пилоту на плохом. Кто из вас хотел бы пойти в летчики?

Три четверти зала подняли руки. Внимательные глаза сверлили выступающего.

— Вот представьте, что вы собрались в бой. Как вы думаете нужно вам или нет знать сильные и слабые стороны и тактику вашего врага?

— Конечно, нужно!

— Вот поэтому хороший летчик, должен тщательно изучать противника. Узнавать везде, где только можно все о его тактике, характеристиках боевой техники и оружия. И готовить себя физически, умственно и морально к бою с противником, который сильнее его. Нужно научиться летать на пределе своих физических возможностей. Достичь этого предела, перейти за него и отодвинуть как можно дальше!

Павла обвела взглядом аудиторию. «Такие же, как и я люди. Не заметно среди них той гнили, что в последние годы социализма буйным цветом зацветет. Словно бы в детство свое попала. Но вот к войне вы ребятки если и готовы, то не шибко. Все вам кажется, что ваши командиры за вас думать должны. Что они мудры и непогрешимы. В этом ваша слабость. Хотя, поглядим…».

— Всем, кто готовит себя для армии, важно знать. Если ты заведомо считаешь врага слабей, значит, ты этим даешь своему врагу преимущество! — «Куда это меня несет? Я же засыплюсь сейчас!»

— Ведь в какой-то момент враг может проявить те сильные стороны, про которые ты из-за собственной лени, или своей боязни прослыть ценителем вражеских достоинств, просто знать не желаешь. А значит, что?! Значит, летчик пришедший драться, с придуманным им, картонным врагом, каким бы смелым он ни был, рано или поздно будет сбит. Это станет ему расплатой за недооценку им врага. Мы можем не уважать врага за то, что он воюет за неправое дело, исповедует идеалы буржуазной морали или фашизма, но недооценивать хитрость, силу и знания врага мы не можем! Просто не имеем на это права!

Переводя дух, она заметила с краю паренька с поднятой рукой.

— А вам бывало страшно?

На задавшего вопрос парня, тут же зашикали.

— Это очень важный и непростой вопрос. Спасибо вам за него. Перед тем, как я на него отвечу, скажите, а кого обычно называют трусом?

— Ну-у-у. Того, кто боится!

— То есть вы думаете, что настоящим бойцам страшно никогда не бывает?

Тишина была ей ответом, прерываемым лишь перешептыванием самых активных.

— Трус, дорогие мои товарищи школьники и учителя, это человек который не просто боится. Он боится и не может свой страх побороть. Вот вам, товарищи учителя, было когда-нибудь страшно на экзамене в учпедвузе?

— Врать не буду, мне было страшно!

Ответил высокий седой человек, стоящий у окна. Школьники с удивлением оглядывались на учителя.

— Это хорошо, что вы признаете это! Вам было страшно идти на экзамен, но вы преодолели себя, защитили диплом, и теперь вы учите этих замечательных ребят. Ребята, вам нравится учиться у…

— Павел Константинович.

— Нравится вам учиться у Павла Константиновича?

— Да!!!

— Если ему было страшно, но он преодолел свой страх, и это помогло ему хорошо сделать свое дело, то какой человек Павел Константинович?!

— Сме-е-елый!!!

— Молодцы! Правильно сказали, но это не все. Так же, как вам и вашим учителям, нам летчикам тоже бывает страшно. Храбрость летчика и состоит в том, чтобы, зная силу и опасность врага, находить в себе силы, ум и мужество вступить с врагом в бой. Даже если шансы на победу невелики, храбрый летчик выполнит боевую задачу или погибнет!

Часть школьников захлопала в ладоши, слушая этот немного выспренный спич.

— А если у летчика есть выбор атаковать сильного врага или другого послабей, то, что он выберет?

«Опять этот активный, снова на него шикают. А ведь вопрос-то не праздный. Отвечу». Зал, слушая, пожирал Павлу взглядами.

— Если у пилота есть выбор, вступить в бой с вражеским самолетом или выполнить более важную боевую задачу, то пилот должен выбирать более важную задачу. Потому что храбрость, ради одной лишь храбрости, это глупость. На самом деле, храбрость это важное средство наиболее эффективным образом выполнить свой долг перед Родиной. Если летчик вылетел на разведку, и от его вылета зависит успех наземного сражения, то он не имеет права бесполезно рисковать своей жизнью. Увидел такой пилот хоть армаду врагов, хоть один беззащитный вражеский самолет, он не должен их атаковать, ведь его задача привезти разведывательные данные…

По залу пронесся разочарованный вздох. Кто-то с кем-то громко заспорил на галерке.

— Да, товарищи школьники и учителя. Даже если рядом с ним будут бомбить какую-нибудь нашу войсковую часть, все равно пилот-разведчик должен лететь мимо, выполняя свою задачу. Стиснуть зубы от гнева и боли за погибающих под крыльями товарищей, и лететь дальше, собирая необходимые штабу сведения. В этот момент у него другая битва и другая боевая задача, слишком важная, чтобы ставить под угрозу ее исполнение. Его храбрость будет в том, чтобы после вылета смотреть в глаза тех, кто был внизу и с надеждой смотрел на его самолет, думая, что вот он защитит их от бомбежки. Вместо этого, этот без сомнения храбрый летчик, спасал гораздо большее количество людей своими разведданными. Но кто-то не слишком разбирающийся в войне мог бы несправедливо обозвать его трусом. А трусостью и глупостью в этом случае, наоборот, станет, попытка, вместо выполнения важной разведывательно-боевой задачи, защитить тех, кого бомбят. Ведь это значит, что пилот боится смотреть этим людям в глаза, и готов поставить под угрозу главное дело, ради собственного душевного спокойствия. Поэтому запомните, раз и навсегда! Рисковать своей жизнью нужно тогда и только тогда, когда это требуется для наилучшего выполнения воинского долга. Тогда, когда это действительно важно и другого способа выполнить приказ нет.

— То есть храбрость не главное качество для летчика?

«Опять этот бедняга, митинг закончится, а парня потом съедят за неуемность. Но, если не струсит, бойцом будет настоящим. А вопрос и, правда, хороший, сейчас я эту молодую поросль к июню сорок первого чуток морально подготовлю. Эх! Пропадай моя головушка. Сдадут, так сдадут!».

— Спасибо вам за очередной интересный вопрос, товарищ. Как я уже рассказывал вашим школьным товарищам, самыми нашими главными врагами являются страх, лень, слабая образованность, зависть, безынициативность, безответственность, и ложь. Эти враги дружат между собой и настигают нас тогда, когда мы стоим перед важным и сложным выбором. Боишься, начальства и поэтому медлишь с принятием важного решения, значит, не ты командуешь, а твой страх, твоя лень и твоя безответственность командуют тобой. Иногда лучше принять решение, за которое тебя потом могут наказать, чем ждать «авось начальство само успеет скомандовать».

«Вот эта мымра точно будет на меня телегу писать. Вон как зыркает, и в блокнотик строчит-строчит. Хрен с ней! Пусть пишет, бумага все стерпит. А мою оппозиционность власти еще доказать надо»

— Рассмотрим это на примере. Вот, глядите. Командир почти любой воинской части может быть наказан вышестоящим войсковым начальством за самые разные проступки. За утрату военного имущества части, за нарушение расписания боевой учебы, за аварийность среди вверенной ему техники, и самое страшное наказание он может понести за невыполнение письменного приказа своего начальства. Так, вот и представьте. Допустим государство, ведет переговоры с соседней державой. Очень важные переговоры, которые могут сорваться из-за любого случайного выстрела на границе. В этой связи пограничное начальство, получив приказ из штаба, запрещает поддаваться на провокации и открывать огонь по любому поводу. Письменный приказ доведен до всех бойцов заставы. Ночью пограничники видят, как крупные авиационные силы потенциального противника в составе нескольких сотен самолетов пересекли нашу границу, а перед рассветом штурмовые группы уже армии соседнего государства в массовом порядке с оружием переходят границу. Что делать пограничникам?

— Стрелять, наверное. А разве так бывает, товарищ старший лейтенант, чтобы без объявления войны…

— Бывает товарищи! Без объявления войны, кто помнит историю, в 1904 году японские миноносцы и крейсера атаковали русские корабли на Тихом Океане. Помните песню про «Гордый «Варяг»»?

«Внимательно слушают школьники. Слушайте, слушайте. Может быть, хоть немного это вам поможет, когда немецкие панцеры через границу полезут».

— Без объявления войны в 1936 году генерал Франсиско Франко из Марокко, при помощи фашистов, напал на Республиканскую Испанию. Точно так же без объявления войны фашистская Италия напала в 1935 году на беззащитную Абиссинию. И точно так же в 1937 году милитаристская Япония напала на мирный Китай. А в прошлом году без объявления войны немецкими фашистами была захвачена Чехословакия. Мы с вами, товарищи, живем в трудное время. Сейчас войны объявляют, либо когда вражеские войска уже перешли границу, либо когда они уже готовы к броску, и точно знают, что их противник не успеет подготовить оборону и провести мобилизацию.

— Но ведь в нашей Красной Армии есть самые быстрые танки и самолеты. Нас-то врагам уж точно врасплох не застать.

— А вот, для того чтобы нас не застали врасплох, нам с вами требуется многое сделать и многое узнать. Я уже говорил вам, что воюет не сама техника, а люди управляющие ею. Каждый из нас, и тех, кто служит и тех, кто учится, и тех, кто учит, должен не только уметь хорошо стрелять, но и уметь своевременно принимать правильные решения. Если тот командир пограничников, о котором мы с вами говорили, отдаст приказ стрелять, а это окажется провокация врага, то его ждет трибунал. Если не прикажет стрелять, а это окажется полномасштабным вражеским вторжением и началом войны. То в этом случае, возможно, он сам и многие из его бойцов погибнут бессмысленно, а наша приграничная территория с мирным населением и военными объектами будет стремительно захвачена врагом. И тогда Красной Армии придется воевать с врагом уже на своей территории. Вот такой нелегкий выбор может стоять перед командиром.

«Ну, что? Небось некоторым уже и расхотелось в армию идти. Ничего. Чем осознаннее будет ваш выбор, тем больше у вас шансов выстоять и победить в грядущей войне»

— Будь я на месте этого командира-пограничника, и зная, что решение за мной, а связи ни с кем из командования нет, я бы открыл огонь! Ведь если граница уже пересечена во многих местах, и связи с командованием нет, то это значит у нас в тылу уже действуют вражеские диверсанты, режущие телефонные провода и перехватывающие посыльных. А это уже ВОЙНА! Командиру в такой ситуации приказ командования уже не нужен. Для принятия решения у него есть своя голова, в которой должны быть все знания, которые делают его командиром.

«Все, отлетался ты Паша. Эта мымра тебя уже на «Лейку» сфотографировала. Жди архангелов, родной. «Родной»? Хм… Уже лучше»

— Вот чтобы с нашей страной не случилось того, о чем мы только что говорили, все мы должны точно знать, что и когда каждому из нас нужно делать для защиты своей Родины. Поэтому нужно максимально владеть информацией на своем боевом посту. Нужно всеми способами поддерживать связь со своим начальством и боевыми соседями, собирая и передавая сведения, необходимые для своевременного принятия правильных решений вышестоящим командованием и командирами на местах. А пилоты войсковой части, где я служу, это уже знают на «отлично», и свою боевую задачу выполнят эффективно!

Павла оглядела зал. В животе похолодело. У входа стоял полковник Петровский и, улыбаясь, аплодировал вместе со всеми.

— Все, что я вам рассказал, товарищи, сказано мной, чтобы подготовить вас к надежной защите нашей Родины от любого врага. Учитесь, по-коммунистически! Осваивайте гражданские и военные специальности. Тренируйте в себе умение преодолевать свой страх и лень. Вырабатывайте в себе умение в самой сложной ситуации принимать быстрое и правильное решение, умение учить, и умение вести за собой других людей.

«Сейчас, в завершении, нужно что-нибудь патетическое выдать. А, пусть будет классика».

— Да здравствует СССР! Да здравствует наш великий вождь и учитель Товарищ Сталин! Да здравствует наша непобедимая Красная Армия! Ура, товарищи!

— Ура-а-аа!!!

— Ура-а-аа!!!

«Как там у Гайдая? «Если человек идиот, то это надолго!». Прямо про меня сказано. Я же полностью раскрыта теперь! Все приехали. Мымра уже куда-то исчезла. Не иначе, как за подмогой пошла. Иваныч к сцене проталкивается, сейчас он мои слова будет лаком покрывать. Комментировать, что я тут имел в виду». Полковник легко поднялся на сцену и протянул Павле руку для рукопожатия. Обменялись. Одними губами шепнул «не исчезай!», подмигнул, и сам к трибуне вышел.

— Товарищи! Я знаю предыдущего выступающего с 1937 года, когда он попал служить в наш полк. Из-за своей природной скромности, про себя старший лейтенант за все сегодняшнее выступление, не сказал и пары слов. Между тем, Павел Колун еще с училища зарекомендовал себя как воздушный снайпер и мастер пилотирования. Одесское училище он закончил лучшим из своего курса. В прошлом году он вместе с другими нашими летчиками воевал в Китайской республике против японских милитаристов. В воздушных боях им сбиты пять вражеских самолетов, и поврежден японский катер. За мужество и боевое мастерство Павел Владимирович был произведен в старшие лейтенанты, и назначен командиром звена. В этом году старшего лейтенанта представили к боевой награде, к ордену Красной Звезды. Вот такой замечательный человек выступал сегодня перед вами. А я, как его командир, присоединяюсь к его словам, и от себя добавлю. Любите выбранное вами дело! Кем и какими вы станете, в первую очередь, зависит от вас! До свидания, товарищи!

Пробравшись, под восторженными взглядами аборигенов, сквозь толпу к выходу, двое командиров попрощались за руку с преподавателями, и отбыли восвояси.

— Как ты меня нашел, Иваныч?

— Да я и первый твой митинг видел, пока на выходе из отдела с дежурным беседовал. Что это тебя Пашка на публику потянуло?

— Там четверо балбесов девчонку обижали, ну я их и приструнил. Кто ж знал, что ко мне эта активистка прицепится?

— Да ладно тебе! Небось покрасоваться захотел. Да шучу я, не пыхти. Сказал ты им правильные слова. Хотя сейчас не всякий на такое решится.

— Мне бояться уже практически нечего. У меня, Иваныч, в перспективе больничная койка и небо только сверху. А если стуканет, какая-нибудь бдительная… личность, значит… Значит, товарищ полковник, я буду надеяться, что те мои слова помогут, хоть кому-нибудь из этих ребят постоять за себя и за всю страну.

— Ладно уж, Аника-воин. Не хорони себя раньше времени.

— Иваныч, а чего ты там про меня лишнего наплел, и про сбитых и про награду?

— Не наплел. Не имей привычки, старлей, начальство критиковать!

— Виноват!

— Виноватых бьют. А рассказал я чистую правду. Перед твоим отпуском документы видел. Но пока ты дурку гонял, решил тебя не радовать, чтобы снова заранее в разнос не пошел. А сейчас вижу, вроде за ум взялся. Но если опять бузить у меня вздумаешь…

— Спасибо, командир! За доверие тебе спасибо. Не разочарую, по-новому теперь жить буду.

— Ладно врать-то, кот-Баюн Саратовский. Ты сейчас куда двинешь?

— В библиотеку хочу сходить, военно-техническую литературу почитать. Посоветуй, Иваныч, куда лучше?

— Вон до улицы Короленко дойди где Центральная Научная, там и военный отдел раньше был. Ты, что совсем, Павел, в монахи собрался?

— Да, нет. Прав ты был, Иваныч, не хочу я больше впустую водку пить и по бабам шляться. Пора мне свою жизненную линию выстраивать. А библиотека мне нужна, чтобы завтра перед Люлькой лицом в грязь не ударить. Ты завтра-то со мной сходишь?

— Схожу, не бросать же тебя бедного, инженерам на съедение. А то, как я за хвост тебя поймал у «Театрального», так у тебя сразу и крылья ангельские выросли. Даже интересно стало, что ты еще выкинешь?

— Будет день и будет пища, командир.

— Мудрено завернул. Ладно, будь здоров, до завтра. Как договаривались, у входа в ХАИ встретимся.

— Счастливо, командир.

Ладони ненадолго прильнули к козырькам. И две затянутые в хаки фигуры растворились в садах и улицах города, каждая в своем направлении…

* * *

«Как в сказке, «Пойди туда, не помню куда». Вот задумался и все забыл. И куда, мне Иваныч, там рукой махнул идти? Вроде в эту сторону. Тоже мне старожил харьковский, называется. Да если у меня сейчас дорогу кто-нибудь спросит, буду натуральным идиотом выглядеть. Ну вот!». В этот момент Павлу окликнули, и она снова непроизвольно вздрогнула.

— Павел Владимирович!

— Вы что-то ищете?

«Женский голос, в спину… Не хватало еще объясняться со своими харьковскими знакомыми. Мягко сказать знакомыми. А если это… Чур, меня, Чур! Кого там еще на мою голову прислали?». Павла повернулась кругом, и увидела молодую женщину со смутно знакомым лицом».

— Простите, что?

— Мне показалось, что вы что-то ищете, вот я и спросила. Может я могу вам чем-нибудь помочь?

«Откуда я ее помню? Вроде бы только что где-то ее видел. Но где? Может она на моем выступлении была?»

— А мы с вами разве знакомы?

— Я – Марина. Вы Аню, племянницу моей подруги Маши, недавно от мальчишек защищали.

«А! Вот, это кто, значит. Я ее тогда плохо разглядел, поэтому и не вспомнил сразу. Однако! Неплохая тенденция – «разглядел», «вспомнил». Стоп. А что, собственно? Мне бы сейчас помощь не помешала. Девчоночка вроде бы из наших. Из людей неравнодушных к окружающим. А была не была!».

— Павел. Рад познакомиться с вами Марина. Я действительно искал Научную библиотеку на улице Короленко. Подскажите, пожалуйста, как туда пройти.

— А вам для чего, туда надо?

— Да вот, завтра с инженерами ХАИ хочу одну идею обсудить. Поэтому решил, так сказать, историю вопроса сначала изучить, чтоб в беседе с ними полным дураком не выглядеть. Хочу найти литературу по турбиностроению и термодинамике. И еще мне обязательно отдел военной книги нужен. Так, не подскажите, куда мне лучше двинуть?

— Если бы только военную литературу, и по авиации, то здесь поближе библиотека есть. Но вот по турбиностроению и термодинамике, это вам действительно скорее всего туда. Это в центр идти нужно.

— Угу.

— Хотите я провожу вас?

— Буду признателен.

— Тогда, пойдемте.

— А по поводу вашей беседы с инженерами, так уж сильно их не опасайтесь. Я ведь тоже инженер, правда, сейчас по технике безопасности. Я на паровозостроительном работаю. Судя по тому, что и как вы говорите, посчитать вас дураком мог бы, наверное только полный дурак.

— Простите, почему вы так считаете?

— Вы конечно меня извините, но я случайно услышала, часть вашего выступления перед ребятами. Правда формулировку сто двадцать седьмой статьи конституции, вы немного перепутали. Там о неприкосновенности личности так сказано: «Никто не может быть подвергнут аресту иначе, как по постановлению суда или с санкции прокурора». Но все остальное очень верно вами сказано. Сейчас многие люди боятся говорить и думать о том, что видят вокруг, а вот вы не такой.

— Спасибо вам, за вашу оценку моего экспромта. Просто мне обидно стало. Страна детей учит, обувает, одевает, в пионеры их принимает, а с воспитанием, в результате, какая-то полная ерунда выходит! Вот мы в детстве дрались между собой и с мальчишками … и с девчонками, но вот так, целой толпой на беззащитную девочку… Безобразие!

«За языком-то получше надо следить. И вообще! Чего это я перед ней словно бы оправдываюсь, а? Неуютное какое-то чувство. Может она из органов? Да нет, вряд ли. Я ее взгляд помню, каким она на мальчишек глядела. И говорила она сейчас без слепой веры в непогрешимость местных гебистов. Не-е-ет. К органам у нее вроде бы не особо ласковое отношение. Надо бы тактично уточнить происхождение этой дамы, пока не всплыла какая-нибудь аристократическая экзотика».

— Марина, если об этом можно говорить, скажите, за что на самом деле Аниного дядю задержали?

— Да почему ж нельзя говорить? Толя в экспериментальном цеху Турбинного завода слесарем-универсалом работал. Детали подгонял, на разных станках работал. А взяли его… Да-да не задержали, а взяли. За то, что в том цеху, древнюю истрепанную проводку к оборудованию закоротило. Электрика их начальник цеха незадолго до этого уволил, а нового набрать не успел. А там масло машинное было разлито, и оно на искрящие от короткого замыкания контакты попало. Загорелся малый испытательный стенд. Ну в общем, кого-то нужно было назвать виноватым, ведь налицо халатность… Может быть и не было бы ничего. Ну, может лишили бы весь цех премии, и забыли бы об этом. Но в сентябре на завод, как раз, прибыла комиссия из наркомата внутренних дел. Проверяли ведь тогда многих. Пока шла проверка, все на заводе нервные ходили. Месяц как комиссия уехала, и тут это ЧП. Вот, несколько человек, чтобы поскорее доказать, что они-то уж точно в этом не виноваты взяли и написали, что это Толя диверсию сделал. Якобы, чтобы уничтожить оборудование и сорвать этим разработку новой модификации турбогенератора. Ерунда, конечно. На заводе никто в это не верит, но следователь даже обрадовался. Как же, его коллеги искали, и почти ничего не нашли, а он тут сразу после них такое дело раскрутил. Вот Анатолия и забрали. Полгода уже прошло, а что там с ним и как, так и не известно до сих пор.

— Вы писать в Киев, или в Москву не пробовали?

— Маша писала. И в НКВД, и в наркомат тяжелой промышленности, и даже товарищу Калинину. Доказывала, что проводку в экспериментальном цеху больше трех лет назад клали. Когда Толя еще в сборочном цеху работал, а значит не может это его виной быть. Два раз писала. Ни ответа, ни привета.

— Скажите, Марина, а откуда вы так хорошо все про турбинный завод знаете?

— Так у меня там подруги работают. Через наше «девичье радио» все новости и узнаются. Маша тоже там, на заводе работала. В январе уволилась, про эту историю, мне совсем не хочется рассказывать.

— А кем она работала?

— Младшим чертежником. У нас на паровозостроительном её бы уже до старшего чертежника повысили, да она не хотела от Толи далеко уходить. Вместе с мужем в заводскую столовую ходили. Теперь со мной работает, только вместо столовой прямо на рабочем месте обедать стала, тем что из дома принесет.

«Что-то нас куда-то совсем в «Царство Несмеяны» понесло. Еще пара таких вопросов-ответов, и мы вместе с ней хором плакать начнем. Менять надо тему. О! А, интересные, все же, связи у Марины этой. И библиотеки она знает, и на двух заводах свои люди. Может через нее какие-нибудь ходы-выходы поискать по реактивной теме? Это мысль!».

— Марина, подскажите, пожалуйста. Может быть вы знаете какого-нибудь умельца, который знает работу с турбинами и компрессорами, и при этом может выполнять частные заказы?

— С компрессорами и турбинами? Даже не знаю. Не слышала о таких мастерах. На Турбинном специалистов много, но вряд ли кто из них на дому заказы выполняет.

— Ну, на нет и суда нет. Просто мне показалось, что среди ваших знакомых такой человек мог оказаться.

— А почему вы, Павел, прямо на Турбинный завод не обратитесь?

— Требуемые сроки изготовления не позволяют. У них там на заводе сплошные авралы, вряд ли успеют такой не совсем профильный заказ выполнить.

— Хм. Извините, что не оправдала вашей надежды. Хотя… Есть один знакомый дядька, правда он просто железячник. Мотоциклы чинит, машины, даже чайники старушкам делал. А, вот, про турбины и компрессоры …не знаю. Нужен вам такой?

— Нужен, Марина. Как мне его найти.

— А у него сарай тут рядом. Мы с вами и ушли-то недалеко. Если хотите, вернемся.

— Давайте попробуем. Вдруг мне повезет.

Через пять минут новые знакомые подошли к старому сараю с торчащей на крыше здоровенной радиоантенной. Из висящего на гвозде репродуктора яростно неслись звуки увертюры Дунаевского к сравнительно новому в местном прокате фильму «Дети Капитана Гранта». Под эту музыку, пожилой мужчина с внешностью мускулистого волжского бурлака, исполнял собственную увертюру. Причем делал он это на другой мотив песни «По долинам и по взгорьям», попутно демонстрируя редкостное неблагозвучие.

— Пу-пу-пу-пу, пу-пу! Пу-пу-пу-пу, пу-пу-пу!.. — И так далее.

В руках у мужчины была какая-то хитроумно выгнутая деталь. Повертев, и осмотрев ее, мужчина, нежно уложил на газету эту комплектующую непонятно к какому агрегату. Только тут заметив посетителей, улыбнулся, и вытерев ветошью правую руку, протянул ее Павлу.

— Не иначе, Маринка, с женихом меня знакомить будешь? Михалычем меня зови. Откуда к нам такое бравое воинство?

— Павел. В этот раз из Житомира, а вообще, откуда повезет.

— Дядя Савва! Что вы все время какую-то ерунду про меня придумываете?! Не слушайте его, Павел Владимирович.

— А чего? Не прав я что ли, Маринка? Сколько ж можно без кавалера бедовать-то? Чай уже давно не школьница-то.

Павла зацепилась взглядом за глаза «кудесника».

«Хорош! Вылитый Ходжа Насреддин! Эх! Вот на таких рукастых дядьках весь технический прогресс и держится в мире. Что сейчас, что через полвека. Помню, у меня в бригаде дед Санька похожий был. Слесарь-наладчик от Бога. Тоже все на шутках и прибаутках. А какие руки у него были! Ведь, любую мелкую импортную хрень за пару дней работы и четверть водки повторять умудрялся. Эх! Жаль его бедолагу, в Перестройку сгинул где-то. Так. Ну, и чего ж ты на меня отец уставился? Узоров на мне нет…Ах, вот, оно что? Я гляжу, ты местный технический аксакал, чего-то ждешь от меня. Глаза у тебя, Савва Михалыч, хитрые-хитрые. Ничего, ты хитер, а я хитрее. Ну да ладно, в этот раз, не разочарую тебя».

— А что, прав ты, Михалыч. Я вроде как, еще пока не совсем перестоялый гриб. А, Марина? Что же это я, чудак, вместо того, чтобы вас в кино приглашать, в музей кустарного изобретательства с вами отправился.

— Павел Владимирович, сейчас же перестаньте! А то я обижусь.

— Простите, Марина. Просто Михалыча порадовать хотел, он о вас так нежно заботится.

— Хм-м. Уел меня старого, уел! Будет с его толк! Ты к нему, Маринка приглядись-ка повнимательнее. Враз ведь меня старого просек, да нужный ответ нашел. И с головой парень, и за словом в карман не лезет. Люблю таких! Ну, так с чем ко мне пожаловали, гости дорогие?

— У вас кусок бумаги с карандашом или другое что найдется, рисунок набросать.

— Найдется! Вот тебе уголь, вот стена, рисуй.

Через пару минут Павла закончила выводить осевую турбинную крыльчатку в трех проекциях.

— Как оно выглядит, я понял. Ты теперь скажи, чего это будет?

— Это будет первая ступень компрессора. Воздух нагнетать и давление в камере сгорания создавать.

— Угу. А камера сгорания эта из какого материалу и какая?

— Для этой модели, камера нужна сложно-коническая жаростойкая, с подводом топлива. Примерно вот така-а-ая. Камер планируется несколько. В зависимости от размеров всего устройства. Три, четыре и т. д. Но не меньше трех. Вот как это все в сборе смотреться будет. Ну, где-то так…

— А скажи-ка ты мне…, Павел, размеры всего этого какие тебе нужны?

— Для начала небольшие, чтоб электромотором и мотоциклетным мотором вращать можно было.

— Хм-м. Пу-пу-пу, пу-пу-пу. Да-а-а! Эти художества времени конечно потребуют. Хотя есть у меня тут одна мыслишка. А ежели мы, Паша, немного по-другому с тобой все энто сделаем? Да не хмурься ты, не хмурься. Принцип твой сохранится, а детали я готовые найду, и поправлю их чуток. Ну как?

— Если сможешь найти, то просто отлично. Как видишь, Михалыч, я без чертежей к тебе. А что со сроками изготовления будет? Выполнение заказа от этого не замедлится?

— Давай так, Паша. Вечером часам к девяти, ты ко мне сюда приходи. Я за это время одного человека найду. Мы с ним сюда кой-чего привезем. Может оно нам с тобой сгодится. А когда ты зайдешь, то мы с тобой на эти детальки глянем, тогда и потолкуем. Годится?

— Годится. Ну тогда до вечера, Михалыч.

— А в кино ты, Паша, Марину все ж своди, иначе точно чудаком станешь.

* * *

«Опа. Нашла! — Так, читаем – «Статья 14. Законом установлены следующие военные звания:

1) для командного состава сухопутных и воздушных сил: младший лейтенант, лейтенант, старший лейтенант, капитан, майор, полковник, комбриг, комдив, комкор, командарм 2 ранга, командарм 1 ранга».

— Хм – «для военно-политического состава всех родов войск:…»

— Так – «для военно-технического состава сухопутных и воздушных сил:…»

— Угхм – «для рядового и младшего командного и младшего начальствующего состава сухопутных и воздушных сил:…»

— Угу, ага! Вот то, что надо! — Приложение «Образцы знаков различия».

— Хм. — Подпись под статьей сурового документа «УСТАВ ВНУТРЕННЕЙ СЛУЖБЫ РККА 1937 год» стоит не менее суровая: Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза К. Ворошилов. Неужели я прочла эту тягомотину? Уф! Запомнить бы все это. Аж мозги мои бедные заболели».

Павла оторвалась от чтения, потерла глаза кулаками, и тяжело вздохнула. Нет, выучить все это было возможно, но не за один же вечер. А еще тезисы к общению с Архипом Михайловичем набросать нужно. Голова самостийной шпионки и вправду уже начала тихо побаливать.

«Ладно уж, читать, так читать! Взялась за гуж, не говори что не дюж. Не «взялась», а «взялся». Ша! Читаем дальше все, что непосильным трудом накопано. Сколько мне там до встречи с Михалычем осталось?».

Павла открыла, чудом обнаруженный в библиотеке тонюсенький февральский номер журнала «Техника воздушного флота» за 29-й год, заглянула в оглавление и открыла страницу девяносто шесть. Это была статья профессора Стечкина «Теория воздушного реактивного двигателя». Не знать об этой статье мастер цеха сборки газотурбинных двигателей никак не могла. Вот только в своем покинутом конце двадцатого и начале двадцать первого века, она прочла множество книг, в том числе и по ГТД, но вот такого первоисточника не встречала. Хотя в текстах разных, мало-мальски уважающих себя авторов-двигателистов, эта статья упоминалась с такой же частотой, как коммунизм в работах Ленина и Сталина.

Следующий труд читать было невыносимо из-за дореформенной орфографии. Доррер Сергей Иосифович «Паровые турбины: Теория и расчет» (Харьков, 1912).

Вчитываясь в пояснения к уравнениям термодинамики, Павла почувствовала, что еще немного и она заснет. «Все, хорош! Приехали. Дальше уже не чтение, а здоровый сон. А мне ведь еще на встречу идти. Как там в Уставе сказано? «Подъем!» Надо идти, книги сдавать, лицо ополоснуть и, в путь, на рандеву с кудесником».

* * *

В назначенный час, с усталыми глазами, Павла стояла у сарая Михалыча. Рядом с сараем стоял какой-то неказистый полугрузовой автомобиль с откинутым деревянным бортом. Михалыч стоял с довольной улыбкой и что-то рассказывал на ухо шкафообразному мужчине двухметрового роста. Издали заметив Павла, он приветственно махнул ему рукой, мол подходи.

— Вот, Сергей Петрович, знакомься! Павел Владимирович у нас пролетом, ищет своему другу спортивный мотоцикл.

Рассказывая все это, Михалыч с хитрым видом подмигнул Павле. Сориентировалась шпионка быстро. «Вот он чего, оказывается. Нашел какого-то «Плюшкина» с запчастями, и окучивает с моей помощью. Сейчас он этого куркуля разведет на разные запчасти, якобы для моего мотоцикла. А что? Логично. И объяснять тому ничего не надо. Одобрямс. Надо подыграть нашему лицедею».

— Очень рад. У вас что, Сергей Петрович, правда есть спортивный мотоцикл на ходу?

— Кабы был, то бы сразу бы его продал. Вот, Михалыч предложил мне хворый Л-500 вам продать. И к нему еще запчасти всякие разные.

Павла вопросительно глянула в глаза Михалычу, тот прищурился, как кот, и выдал.

— Л-500 – хорошая машина. Тот, что у Сергея Петровича, 35-го года выпуска. Видел я его, двигатель почти не езженный, а с ходовой и трансмиссией покумекаем. Хоть и не на ходу конь, но мы и не таких в чувство приводили. А как я его еще поядреней взнуздаю, так за ним в жизни никто и не угонится. Так что не останется твой друг недовольным. Давай-ка сперва запчасти посмотрим. Их Сергей Петровичу один киевский деятель пару лет назад оставил. Фантазер был редкостный. Он с двадцатых годов, то из Польши, то из Германии, то еще откуда, всякие железяки через знакомых тащил. Все хотелось ему в мотогонках чемпионом стать. Да не судьба ему видать. А у Сергея Петровича они так и валяются до сих пор. Пока что мало кому они нужны были, так может нам с тобой на что сгодятся. Вон, те ящики давай сгрузим, да и глянем вместе, чего там полезного для твоего спортсмена взять можно.

— Михалыч, мне бы переодеться во что-нибудь, А?

— Да, форму твою пачкать не годится. Пу-пу-пу… На вот, халат примерь, и калоши. А мы с Сергеем Петровичем пока покалякаем.

Форма с голубыми петлицами украсила самый чистый угол сарая Михалыча. Переодетая в халат, Павла вышла на свет, и приступила к разгрузке тарантаса. Минут через десять совместного пыхтения кузов грузовичка был очищен. Пожав руку продавца, двое «Кулибиных» приступили к разбору «сокровищ Али-Бабы».

— Где-то, вроде в этом ящике, я это видел. Нет. Не в этом. Пу-пу-пу…Вот они где родимые лежат. Ну как? Гляди-ка Паша.

— А что эт такое? На насосы похоже.

— Давай-ка почитаем. Так это тут у нас все по-немецки

Павла вчиталась, и очередной раз за день вздрогнула. На боку небольшого пузатого агрегата чернела полустертая надпись «Drehkompressor Zoller-Argus 1931 Berlin» Рядом с заводской маркировкой была привинченная к корпусу никелированная табличка явно более позднего времени «Fűr die sportlichen Motorrдder von 300 bis zu 600 kubischen Zentimeter des Arbeitsumfanges». У второго устройства на ржавом боку была гораздо хуже читаемая надпись из которой внятно различалось лишь «…kolbenkompressor Roots».

— Как у тебя с немецким, Паша?

— Твердая пятерка была когда-то. Примерно так это звучит, Михалыч. То ли роторный, то ли еще какой, в общем, компрессор «Цоллер» 1931-го года выпуска. Там еще на табличке написано для спортивных мотоциклов рабочим объемом от 300 до 600 кубосантиметров. Второй – вроде поршневой компрессор «Рутс» неизвестного года выпуска. Значит, это почти то, что нам надо. Только вот, рабочие ли они?

— Ну что? Держаться-то будет?

— Пока на верстаке лежит спокойно, будет эта бандура держаться, не развалится. Куды ж ей деваться. А вот если, как ты, Паша, там говорил, «факел запалить», то…, то ни хрена заранее сказать нельзя.

— Михалыч, ты свою идею, патентовать-то будешь?

— На кой оно мне?!

— Ну там, роялти с каждого экземпляра получать, или единовременную правительственную премию за изобретение.

— Вот чудак, кто же мне эту премию даст? Ну акромя тебя конечно, с тебя-то я свою премию стрясу, не сумлевайся.

— А если мы тебя в штат конструкторского бюро примем, а?

— Это чтобы от звонка до звонка? Не, Пашенька, это уж без меня. Я уж как-нибудь сам проживу. С людьми оно завсегда легче договариваться-то.

— А если война начнется? Некому тебе будет тогда мотоциклы чинить, их всех в армию призовут. Что людей, что мотоциклы. Что делать тогда будешь?

— От войны нас Красная Армия хранит. Али быстро не справитесь с врагами? А полгодика и перетерпеть можно.

— Михалыч. Я тебе конечно не шибко какой военный авторитет, но постарайся поверить. Если уж настоящая война начнется, то годы пройдут пока с врагами замиримся.

Старый мастер, удивленно поглядел в глаза летчика. На его испачканном лбу появились морщины раздумья. Пара белых мотыльков настойчиво ломилась сквозь толстое стекло тусклого переносного фонаря. Перед сараем, за освещенным кругом, притаилась плотная темно-синяя тишина, слегка нарушаемая шелестом листвы и ночным птичьим гомоном.

— Неужто такую беду допустят, а Паша? Что-то, мне не верится.

— Я тебе, Михалыч, лекции читать не буду. Просто подумай, сколько народу сейчас живет у нас. Миллионов за полтораста, ну пусть даже к двумстам? Одна десятая от этого числа будет численностью полностью отмобилизованной армии, без совсем уж старых призывных возрастов. А теперь прикинь, сколько сил нужно врагам иметь, чтобы хоть на что-то надеяться. Прикинул? Вот и подумай, если враги не совсем идиоты, то КАК им такую махину побеждать. И если они все же решатся на это, то КАКАЯ это будет война? А, Михалыч?

— Страшные вещи, ты рисуешь. Но чую, не дуришь меня старого, хоть и тяжело мне такое представить. Ну ладно, вояка! А бюро твое конструкторское, тут каким боком?

— А мне с тобой работать понравилось. Вон, за каких-то тройку-четверку часов уже основу стендового макета сделали. А во время войны, ты бы с такой работой без пайка точно бы не остался.

— Да я и так не останусь. Железки всегда чинить потребуется. Что в мирное время, что в военное.

Павла уже открыла рот, чтобы ответить на это, как за спиной послышался удивленный женский голос.

— Вы что, ночевать тут собрались?! Дядя Савва! Павел Владимирович! Уже полвторого ночи, а вы тут…

Закончить свою недовольную фразу у девушки не получилось, видимо, из-за боязни обидеть мужчин. Пауза была недолгой. Первым сориентировалась Павла, и тут же провела саркастическое контрнаступление.

— Так, так, товарищ инженер по технике безопасности, почему это вы в ночное время по городу без сопровождающего передвигаетесь? Какими такими средствами вы себе личную безопасность обеспечили, а?! Или, может, у вас разряд по самбо имеется?

— Да вы…, я…

Девушка обиженно надула губки и уже хотела ответить что-то резкое, как между сторонами разгорающегося конфликта, появились миротворческие силы в лице местного «Кулибина».

— Х-хе. А ну тихо, молодежь! Хотя по ночам в одиночку ходить конечно не годится, тут ты прав, Паша. Но ты, старший лейтенант, на нее не рычи, не рычи. Маринка у нас девица боевая, себя в обиду не даст. Да и правда, что-то заработались мы нынче с тобой. Давайте-ка лучше вместе чаю попьем.

— А я вам, как раз, тетикатиных пирогов принесла.

— Спасибо вам, Марина. И не сердитесь на дурака, все никак к мирной жизни не привыкну. Вот и нервничаю, когда безопасность нарушается.

«Одну сказанную глупость другой глупостью прикрывать собрался? Мда-а-а. Сейчас начнется». Но если собеседники и заметили мелькнувший в речи предмет будущей разработки, то пока виду не подали, и шпионка в теле командира Красной Армии, на некоторое время успокоилась. Чайник быстро закипел на электрической спиральной пружинке уложенной в огнеупорное ложе.

— А, что это тут у вас такое получилось?

— Это вон у него спрашивай. Он автор энтой затеи.

— Это, Марина, вообще-то модель-макет компрессорного реактивного двигателя. «Упс! Язык мой враг мой. Чего я распелась!? Не… Очередной щелчок доской по морде, чтобы за языком следила, и хватит!».

— Только, …э-э-э…, Марина… Вообще-то это государственная тайна. Так что, придется мне взять у вас подписку о неразглашении.

— Ну уморил, Пашка! Да нашу с тобой работу даже на базаре не купят, а ты военная тайна. Тоже мне выдумал.

— Михалыч, уж тебе-то точно должны были стать понятными перспективы развития этого агрегата! Ты же почти все понял, или нет? Да, пока еще не военная тайна, но уже точно государственная. Все! Дальше не обсуждаем, и так уже никакой секретности не получится.

— Эх, Паша, Паша! Кто ж так тайны хранит. Горе ты мое! Я же специально сказал, чтобы ты со мной согласился. Посмеялись бы, на том бы и весь интерес к этому закончился. Настоящая секретность там, где о секретности ни слова не слышно. Эх ты, конспиратор с крыльями!

«Вот ведь… Ишь ты! Как это оказывается неприятно, чувствовать себя круглой идиоткой. Прав аксакал, только что можно было все к шутке свести. А теперь придется этих добровольных помощников вместе с Люлькой «в обойму вставлять». Ну, Михалыч! Хотя такого «старого моржа» в ОКБ по любому желательно иметь. Так чта… дарагие расияне…».

— Ну и жук же ты, Михалыч! Вернул мне, считай поровну счет. Но у меня есть решение этого уравнения. Раз вы с Мариной, все равно, уже частично в курсе дела, значит вам надо выдать официальный допуск с подпиской о неразглашении. Будете в проекте участвовать? Михалыча главным слесарем-наладчиком оформим, а вас Марина, инженером-технологом, чтоб к документации поближе. Ну как? Хотите узнать откуда у этой идеи ноги растут? Тогда пишите обязательство. А не напишете, мучайтесь гаданием на кофейной гуще!

— Хэх! Ну и завернул, стратег! А ежели я сам шпиен, что тогда?

— Был бы ты шпион, уже давно бы в мое предложение зубами бы вцепился, а тебя еще уговаривать, как десятиклассницу надо. Простите Марина. Это я образно говоря…

- «Образно говоря», Хм. И кто тут из нас двоих жук? А, Маринке-то зачем эту бумагу подписывать?

— Дядя Савва! Мне ведь тоже интересно. Расскажите, Павел. Мы же, правда, никому не расскажем.

— Ладно уж. Вам обоим, как… первопроходцам, стоявшим у истоков, так и быть, расскажу. Обещаете допуск подписать?

— Да согласны! Не томи уже, бюрократ военный! Говори, и чай прихлебывать не забывай, а то остынет.

— Ну, слушайте. В 20-х годах в международном научном мире шла дискуссия о путях развития авиации. Сами знаете, какие тогда были самолеты. Полотно, дерево, рояльная проволока, и чуть-чуть стали и алюминия. Но часть научных гениев все же заглядывала подальше. Искали перспективы. Куда работать, и на что нацеливаться, в плане совершенствования, в беспредельные дали инженерной фантазии.

— Гляди, Марин, прямо как деткам сказку рассказывает. Не скучно с ним будет, а?

— Дядя Савва! Вы опять?! Дайте послушать!

— Михалыч, не бузи! А то, вместо расширенной, выдам вам сокращенную версию.

— Молчу, молчу.

— Вообще-то идеи таких двигателей еще Кузьминский в конце XIX в начале XX веков высказывал, но тогда это никого не заинтересовало в России. А вот в середине 20-х у нас в стране стала складываться довольно сильная научная школа Стечкин, Брилинг, Уваров. В общем началось дело, публикации пошли. Расчеты появились, опыты стали проводить. Вроде бы даже опережать заграницу стали. И тут бац! В конце двадцатых, и в начале тридцатых и у французов и у англичан и даже у итальянцев появились прототипы стендовых макетов таких вот двигателей. А недавно я узнал, что уже и в Германии их строят и даже на самолеты ставят. А у нас тишина, если что-то и делают, то в глубокой тайне. Про успехи ни гу-гу. Оно и правильно, светить такое раньше времени нельзя. Но вот, новая информация такова, что скоро у фашистов в Италии и Германии появятся уже реактивные самолеты. А вот мы, из-за нервной обстановки в отечественных институтах, похоже начинаем отставать. Инициативы групп энтузиастов и отдельных самородков у нас все больше на нет сходят, боится народ свою голову высовывать. Никому под раздачу попасть не хочется. А откуда у меня эти сведения, рассказывать вам я права не имею, так что в этом придется вам верить мне на слово…

— А зачем вообще эти твои, как их там, реактивные двигатели нужны? Летают же на бензиновых и рекорды скорости вон ставят.

— А затем, Михалыч, что при приближении самолета к скорости звука, воздушный винт теряет свою тягу. Замкнутый круг выходит, чем тяжелее самолет, тем мощнее и тяжелее нужен мотор, а моторы уже почти к пределу мощности подобрались. Ну две тысячи лошадей, пусть две с половиной сделают и амба! Семьсот, ну может семьсот пятьдесят километров выжмут и все, приехали – станция конечная. Чтобы поршневой истребитель мог летать со скоростью 1000 км/ч он должен весить 15 тонн, сейчас столько тяжелые бомбардировщики весят. Такую тяжеленную дуру попробуй еще от земли оторви. И уж воевать на таких монстрах я никому не пожелаю. А вот для реактивных движков и скорость звука не фатальная проблема, а так, всего лишь очередной рубеж, который будет покорен и скоро забыт. Ракеты ведь уже давно скорость звука преодолели. А такие, как мы сегодня изобразили, компрессорные двигатели позволят строить самолеты нормального веса со скоростями от 800 километров в час и выше…

Под негромкое хлюпанье чаем и хруст румяных корочек на зубах, рассказ авиатора плавно приблизился к концу. В сарае стояла напряженная тишина, прерываемая взволнованным дыханием слушателей, и шелестом крыльев, бьющихся об стекло лампы мотыльков.

— Дааа, Паша, ну ты и рассказал нам. Сколько от тебя за сегодня о твоих реактивных моторах узнал. Почитай столько же я про моторы внутреннего сгорания лет за пятнадцать от разных людей услышал. Сдается мне ты не только летчик, а еще и инженер законспирированный. Ну, об энтом гадать не буду. Интерес у меня в другом. А ежели мы вместе с тобой под раздачу попадем, в чем смысл тогда будет?

— Попали бы, если бы в прошлом году в НКВД руководство не сменилось. Так что попусту каждого чиха бояться не надо, а вот с людьми настороже держаться придется.

Собрание снова умолкло, погруженное каждый в свои мысли. Напряженно о чем-то думавшая девушка, вдруг что-то вспомнила и встрепенулась.

— Павел! …эээ… Павел Владимирович. А вы про то, где воевали рассказать можете?

— Да чего там рассказывать. Это и войной-то настоящей назвать трудно. Если коротко, был в Китае, а в подробностях рассказывать не могу. Вы уж простите, Марина.

— Гляди-ка! А я то думаю, откель такой летун, молодой да сурьезный. Хлебнул значит? Небось не только самому сбивать, но и своих хоронить приходилось.

— Было дело. Только, давайте не будем об этом.

— Ладно уж! Эх! Душевно посидели. Но пора нам с тобой, Паша, уже и за работу браться, а то не успеем к этой твоей встрече с институтскими. Иди, сперва Маринку до квартиры проводи, а как вернешься, будем эту страсть доделывать.

— Да я и одна дойду!

— Дойдет она! А ну, не перечь старшим! Сказано проводить, проводит.

— Пойдемте, Марина. У нас тут все равно пауза в работе намечается. Пока я хожу, Михалыч новые детали подготовит, а вернусь продолжим. Только вот я переоденусь, а то в калошах неудобно будет вас защищать

«Прогресс! Уже девушек провожаю. Скоро буду свидания под часами назначать. И в кино за ручку держать. А чего? Парень я видный, девчонки засматриваются. Так, что… А ну, хватит ерничать! Я тут не развратом занимаюсь, а в местные реалии врастаю, попутно нарабатываю связи для ускорения развития отечественного научно-технического прогресса. И…Может хватит лозунгов? Себе врать не надо. Тоска ведь, кругом тоска! Тяжело одному в чужом мире. Да «одному». Мне сейчас по любому нужны помощники, так что …».

— Через вот этот двор. А там дорогу ремонтируют, поэтому обходить нужно. Осторожно не испачкайтесь.

— Спасибо.

«Марина идет немного скованно. Наверное ждет, что я ей руку предложу. Я вообще по здешним понятиям «летчик-инопланетянин». Никакого тебе флирта. Общение только по делу. Ну да уж какая есть. Не «какая», а «какой». Как мне это надоело уже…». Павла вышла чуть вперед и у следующей канавы протянула руку помощи своей спутнице.

— Спасибо.

Молчание затягивалось, и Павла, «скрепя сердцем», решила проявить куртуазность.

— А вы не боитесь ходить одна так поздно?

— Я тут очень многих знаю. Здесь район тихий, и много военных живет. Вот мимо рынка или вокзала я бы ночью идти не рискнула.

— Марина, можно задать вам личный вопрос?

— Конечно, Павел.

— Скажите, почему вы не замужем?

«Все-таки мой идиотизм развивается с явным ускорением. Когда же этой голове поумнеть-то суждено? Что не заход, то «брильянт не ограненный». Вот ведь!».

— Даже не знаю, как вам ответить.

— Если вам это неприятно вспоминать, то не отвечайте.

— Вы очень хороший, Павел. Только странный какой-то. Спрашиваете так, словно вас кто-то заставляет, а вам самому и говорить не хочется.

«Ага, точно. Выстрел в десятку. Умная подружка. На раз меня расшифровала. И, как я теперь буду с ней общаться? Фальшивить я не умею, а одними шутками тут не отделаться. Кто же я такой, Колун Павел Владимирович, типа старший лейтенант и ветеран Китая?… М-да… Может у меня сердце разбитое? Опять врать! Ненавижу вранье! Но и правду ответить нельзя. Значит…».

— Простите меня, Марина. Вы правы, я действительно не гляжу на женщин, и к тому есть веские причины. Причины, о которых я говорить не могу, да и не хочу. Просто…, просто не дело это… перед красивой девушкой бесчувственным каменным истуканом выглядеть. Вот я и… Вы не сердитесь на меня?

— Ну что вы, Павел! Это вы на меня не сердитесь, пожалуйста. И на дядю Савву тоже.

— Будем считать недоразумение исчерпанным. Предлагаю вам мир и свою дружбу.

«Жевачки, жаль не выпускают еще. А то некомплект у нас выходит. Стоять, маразм!».

— Хорошо, считайте договорились. Ну вот я и дома. Будет время заходите. У меня семнадцатая квартира.

— Доброй ночи, Марина.

— Спокойной ночи.

Обратного пути к сараю Павла не заметила, разбираясь в своих мыслях и чувствах. Потом, переоделась обратно в халат с галошами, и ей тут же стало не до раздумий. «Безумная Кулибинская ночь» продолжалась.

— Нам, Михалыч, поглядеть бы, хоть как срослось. Вдруг он не будет нужную тягу создавать. Вдруг мы его криво собрали. А?

— И как ты глядеть собрался? Пожар в сарае устраивать я тебе не дам! А то живо меня по миру пустишь.

— Есть идея. Давай его от электромотора закрутим, а в воздушную струю дым пустим. Сможешь какое-нибудь «кадило» придумать?

— Кадило ему, богохульнику, подавай! Ладно, сделаю. И вправду толковую штуку придумал, аж самому интересно стало.

Испытания модели-макета шли пока вполне успешно. «Кадило» качественно снабжало компрессор дымовым наполнителем. А круговая камера сгорания, разработки Михалыча, исправно делила дымовой поток на пять не очень ровных струй, сливавшихся вместе, в том месте, где у настоящего ТРД по идее должна была находиться крыльчатка, последней ступени, вращающая все остальные ступени компрессора.

— Вот видишь, Павлуша, а то те твои отдельные камеры сгорания я недели три бы делал. Да и крепить их замучались бы мы с тобой. Правда и эта наша «кастрюля» длительного нагрева может и не выдержать.

— Зря ты, дядька, свое изобретение кастрюлей обзываешь. Знаешь пословицу – «Как вы лодку назовете, так она и поплывет». Ты же, Михалыч, считай мировое открытие сделал. Таких камер, может еще и не делал еще никто, а ты взял и выдумал.

— Да не выдумал! А использовал имеющиеся заготовки. Нашел тоже дядьку, нечего тебе, Паша, подлизываться. Вместе делали, вместе думали, идея твоя, вот и патентуй ее сам.

— Михалыч, а ты это…, ты завтра в середине дня свободен, или как?

— Чего тебе, неугомону, еще втемяшилось?

— Да мне завтра, в ХАИ, наверняка твоя помощь потребуется, наше опытное двигло демонстрировать.

— Забоялся, что ли?

— А хоть бы и так. Так как, поможешь?

— Ладно, хорошо хоть не боишься свои страхи признавать. Схожу с тобой.

— А на чем бы нам эту красоту туда довезти. Придумай, Михалыч.

— Вот ведь банный лист. Если бы не твои руки, Паша, я бы тебя уже давно послал бы. Чтоб глаза ты мне не мозолил. Сделал бы я тебе заказ твой, получил бы от тебя оплату и все! Прощевай мил человек. А сейчас я про тебя, вот что думаю. Не тем ты Паша делом занимаешься. Не знаю, какой ты летчик, но мастер из тебя мог бы выйти первостатейный. И с людьми умеешь, да и руки у тебя растут откуда природой положено. В институт бы тебе какой, а ты крыльями краснозвездными размахался. Как есть, чудак ты Паша, такой талант в землю зарыл.

— Скорее уж, в небе растворил.

— Да разве же в названии дело. Эх ты, Паша, Паша…

* * *

А безумно-техническая ночь все никак не хотела заканчиваться.

— Михалыч, вот этот мото-генераторный узел к нему надо сверху лепить, и симметричный обтекатель вокруг него делать из какой-нибудь жести. Вот такая тонкая кровельная, наверно, сойдет. А сверху всего этого надо усиленную посадочную площадку для монтажа к стенду.

— Ну, и зачем нам Паша весь этот огород понадобился? Может с боков уголки присобачить и амба?

— Надо дядька. Да хоть для летных испытаний потребуется. Там двигатель, скорее всего, придется снизу под крыло или фюзеляж подвешивать, так пусть уж сразу будет правильно скомпонован, чтоб в воздушном потоке меньше сопротивления давал.

— Ты же его сначала инженерам показывать будешь. Может, они совсем все раскритикуют, и его полностью переделывать придется. А?! Об этом подумал, конструктор?

— Даже если так, я тебя прошу, давай, как я сказал, сделаем. Мне сегодня чутье вещует. Спереди тоже обтекателем электромотор закрыть надо бы. И щели в нем прорезать для охлаждения.

— Гляньте на него! Вещун у него? Ох уж мне чутье твое. Так и кажется мне, Паша, что ты не красвоенлет, а змий-искуситель какой-то. Местами – дите дитем. А чуть в сторону вопрос, так прямо академиком смотрит, да еще и упертый не по годам, будто главный баран в стаде.

Аксакал кустарной промышленности уперся недовольно-подозрительным взглядом в утомленные глаза шпионки.

«Вот ведь знахарь местный! Учуял! Как есть, учуял меня в старшем лейтенанте! Как теперь выкручиваться? Врать?! А вот хрен! Я тебе «дед во сто шуб одет» сейчас, вот, как сама понимаю, скажу. А ты уже потом, что хошь и думай!».

— А я, Михалыч, может, сюда специально послан темными силами, чтобы вот эту нашу с тобой «огненную страсть» сотворить. Так что, не бузи. А то, в геене, до хрена свинца расплавленного.

— Тьфу на тебя! Голова у тебя, балбеса, светлая, ну прям как у отшельника какого. А на языке через слово бесы пляшут. Балабол и трепло ты все-таки, Паша. И, кто это такого богохульника только воспитывал?

— Врать не буду, люди и партия наша, такому не учат. А учит нас сопляков беспорточных жизнь наша непростая, но и прекрасная в своей непредсказуемости.

— Ты, гляди. Философ! Эх, Паша-Паша. Жениться тебе, хитромудрому дурню, поскорейча, надо! Чтоб ветром сдуло всю твою заумную философию вместе с фантазиями твоими огненными вместе взятыми. Детей вместе с хорошей бабой рожать да растить… А то научился, «сопляк», словам всяким… Подсоби вот тут. Да не так, безрукий! Вот здесь, держи. Тихонько, только… Так вот, детей растить надо, а вы все молодые дурью маетесь. Одни, теряя портки, на войну рвутся. Другие… Ключ, вон тот, подай… другие, рекорды ставят. Эгх! Отдохнем чуток…

«Сам ты философ хренов. У страны пара лет спокойных осталась перед бедой неминуемой. А он тут пропаганду «Домостроя» устроил! И не объяснишь ведь ничего, старому хрену. Ни за что не поверит этот «Диоген». Ну и карбюратор с ним. А мы и сами с усами. Найдем пути оказания помощи страдающему Отечеству. Что-то меня опять на лозунги потянуло. Хм. Сами с усами…». Павла непроизвольно потерла верхнюю губу под носом. «Опаньки! У меня ж усы растут. Ё…И на подбородке щетина лезет! Как я теперь днем в ХАИ поеду? Спокойно! Я же теперь мужик, да не простой мужик, а гарный хлопец. Бриться надо! В жизни станка в руках не держала. Какой станок? А опасную бритву не желаете?! Стоять! Есть идея – надо в парикмахерскую идти!»

— Слышь, Михалыч. А где тут парикмахерская поблизости?

— Зачем тебе? Вроде стрижен коротко.

— Пусть побреют. А то у меня от напряжения иногда бывает, руки дрожат, боюсь порезаться. Да и бритву я на квартире оставил, далеко за ней топать.

— Аааа. А то, хочешь, я тебя побрею? В Гражданскую, чем только не занимался. И плотничал и костоправом был, да и в цырюльне потрудиться довелось. Ну, так как?

— Да боюсь, ты цену за свои услуги заломишь. А одеколон у тебя есть?

— А ты мене не боись. Чую я, неспроста мы с тобой встретились. Много раз еще нам суждено с тобой одни дорожки топтать. А уж я такими людьми не разбрасываюсь. Так что предлагаю последний раз. Как вот это доделаем, идем ко мне домой. Заодно и умоемся и позавтракаем.

«А что? Приставать этот мужик ко мне точно не будет. Можно и сходить. Сколько там времени уже натикало?» Взгляд Павлы скользнул по массивному циферблату командирских часов, с которыми она проснулась в этом мире. Стрелки показывали полседьмого.

«Еще и раритет это механический заводить по утрам надо. А то, они вроде бы суток на трое завода рассчитаны. Хлоп себе полбу! Времени мало до встречи. А готова ли я. А что мне еще до встречи сделать надобно? Хм. «Жизнь летит, как ураган в утиных сказках». Придумали же штатовцы бредятину. Вспоминай извилина – выноси родная. Вещи Павла, может, снова разобрать? Нет, не то. Квартиру съемную навестить? Опять не туда. Описание двигателя! Точно! Мы же нашу «огненную страсть» на коленке делали, а ее ещё задокументировать надо. И желательно расчеты к этому какие-нибудь примитивные присовокупить. Иначе в ХАИ посмеются, и пошлют куда подальше. Вот я дура! А времени осталось часов семь».

— Михалыч, я еще одну проблему вспомнил.

— Что еще за проблема?

— Да без чертежей этот наш двигатель ученые и смотреть, может, не станут. У тебя дома листы бумаги и чертежный инструмент есть?

— На кой оно мне? Я своим клиентам все точно рассчитываю вот этим арифмометром. — И дед тихонько постучал испачканным кулаком себе по загривку.

«Пипец! Куда теперь бежать? Может в магазин, а потом у Михалыча в квартире сесть и быстро все набросать? Ага. Именно что набросать, чертежом это нескоро станет, так наброском и будет. Мысль была. Крутилась еще вечером какая-то. Вот ведь дырявая башка! Что-то с Мариной связанное. Причем тут Марина – она инженер по ТБ? Да и чертить она будет столько же сколько и я. Есть, вспомнил! Маша тетя Ани. Вот она чертежница, и сейчас работает на паровозостроительном. Это шанс! Михалыч, мама! Точно, он мне уже как мама родная стал. Хм…».

— Михалыч, родной, помоги! Мне нужно срочно через Марину одной ее подружке чертежнице задание набросать. Чтобы к моменту встречи в ХАИ было на чем устройство макета рассказывать.

— Уже «родной». Хм. Точно скоро усыновлять тебя, дитятку саженную, придется. А спешить тебе паря некуда. У Маринки сейчас свободный день, хоть и среда нынче. Она до июня по субботам и воскресеньям на своем заводе курсы какие-то ведет, вот и отдыхает в середине недели. И вчера ее пораньше отпустили. Так что, спокойно доделывай работу, прибери все тут, и пойдем ко мне мыться-бриться. Никуда она не пропадет, даже может сама в гости напросится.

С трудом совладав с эмоциями, Павла доделала работу до конца и убрала помещение. Угловая комната в добротном кирпичном доме приятно радовала чистотой и порядком. На прибитых к отштукатуренным светло-зеленым стенкам полках стояло множество книг. Среди этой домашней библиотеки на глаза Павле попались достаточно экзотические фолианты. Чего стоило хотя бы такое сверкающее золотом вдоль корешка название «BRITANNIKA», и небольшое уточнение под ним расположенное поперек корешка «Micropжdia» с номером тома. А томов таких на полках стояло десятка полтора, а то и поболее. Явно не полный комплект, но выглядит солидно и стоит немеряно.

«Да-а. Похоже, Михалыч, тут местным ведуном заделался. Или у него корни аристократические, а придуривается он, чтобы власти о его происхождении не догадались?».

Процесс бритья занял от силы три минуты. Чувствовалась набитая рука мастера. Жаль только, что освоить принципы бритья у Павлы, за эти стремительные минуты, так и не получилось. Прижженная «Красной Москвой», Павла уже хотела помочь по хозяйству, но была отправлена за стол ждать. Готовка заняла столько же времени. Яичница из шести яиц с толстонарезанным салом и с зеленым луком была умята усталыми работниками с чисто мужской неукротимостью. Скорость поглощения еды уменьшилась лишь к моменту чаепития. Под неторопливое хлюпанье чаем вприкуску, с кривыми параллелепипедами сахара и остатками вчерашних пирогов, продолжалась бесконечная мужская беседа.

«А еще говорят, что это мы женщины треплемся, не следя за временем. Ха, два раза. Правда я не встречала нашей сестры, которая могла бы одновременно болтать и столько же разнообразных работ выполнять сколько может Михалыч. Тут, да! Безоговорочно признаю преимущество мужского мыслительного аппарата».

— Вот ты Паша, летчик, всей стране герой и защитник…

— Не придумывай, дядька, никакой я не герой.

— Опять, я тебе дядька! Хрен с тобой «племяш», но, между прочим, Паша, старших перебивать-то нехорошо. Ты сперва дослушай, а уж потом ответствуй. Так вот, скажи мне, защитник. Для чего это страна такие деньжищи вкладывает в оборону, коли, как ты мне вчера сказывал, война долгие годы длиться будет? Я ведь твоих слов не забыл. Вот ты мне и ответь, теперь.

— Есть такая пословица Михалыч – «Если народ не хочет кормить свою армию, то он будет кормить армию чужую». Война пройдет, земля и люди останутся. Не все люди конечно, но тут уж как кому повезет. А земля Русская и народ наш и не такие беды переживали. Вон Татарское иго триста лет на плечах носили, а потом взяли да и скинули его.

— А я уж думал, ты мне про международный пролетариат рассказывать будешь. Как они все поднимутся, когда на нашу землю враги полезут. Прав ты, наверное, Паша. Вот только не пойму откуда у тебя эти мысли завелись. С виду обычный парень…

— Михалыч, ты опять?!

— Когда ты, малец, научишься старших не перебивая слушать? А?!

Павла обиженно уткнулась в стакан с обжигающим чаем. Пониже спины у нее свербило противное чувство. Хотелось уже бежать разбираться с чертежами. Одновременно царапался холодок стрема по поводу прозрений хозяина дома. И еще хотелось честно рассказать этому дядьке все, как есть, но вот, от последнего она наотрез отказалась. Кто его знает, будет еще, как на демона смотреть и креститься.

В дверь постучали. Павла еще на входе заметила, что звонок у Саввы Михалыча отсутствовал как класс.

— Заходи, Марин! Мы тут с товарищем старшим лейтенантом как раз чай пьем.

— Доброе утро. А я снова с пирогами. Как чувствовала, принесла.

— Ну тогда, бери сама кружку наливай и присядь с нами. У Павла опять какое-то дело к тебе вылезло.

Девушка присела с чашкой за стол. Судя по ее уверенным движениям, здесь она чувствовала себя, как дома. Взгляд, обращенный на Павла, был полон внимания и интереса.

— Видите ли, Марина. Я вчера забыл одну важную вещь сделать. Перед встречей с инженерами мне нужно хоть небольшой комплект документов на этот макет сделать. Будь времени побольше, я бы начертил все сам, но сегодня… В общем, осталось всего часов пять, а у меня только наброски и самые приблизительные размеры. Боюсь, эти клочки в ХАИ и смотреть не захотят.

— Вам чертежник нужен?

«Догадливая стрекоза. Эх, жаль, что у меня не мужские мозги. А то с такой умной девчонкой любой мужик, как у Христа за пазухой бы жил. И Михалыч, змий, мне с улыбкой подмигивает, сводник хренов».

— Да, Марина. Скажите, та Маша, ну которая Анина тетя, она сегодня сильно занята?

— А много у вас работы?

— Мне бы хотя бы три чертежа на листах… размером, как два положенных рядом листа писчей бумаги. А лучше конечно двойной комплект. И…

«Угу. Формата 70 х 92, на графопостроителе нарисованных и на электронно-искровом копире «ЭЛИКА» откопированных. Щаз! Держи карман шире. Ты бы еще буржуйские формат А3 и А2 вспомнил, и ксерокс к ним попросил».

— И, Марина, я сам готов поучаствовать в черчении, чтоб быстрее результат получить. Вот только чертежное оборудование и инструменты очень нужны. У Михалыча такого нету, вот я и решил через вас у той Маши помощи попросить.

— Маша, к сожалению, сегодня занята, и только вечером освободится. — «Ну, елки-палки!».

— Но если очень нужно, то у меня одна девочка есть. Я ей помогаю диплом писать. Сессию она уже сдала, и думаю, в первой половине дня свободна. Вечером на танцы убежит, но нам ведь сейчас надо. Только… где бы нам кульман найти свободный?

«Марина, ты же умница! Ну, придумай где его взять. Если сделаем, я тебе памятник поставлю в бронзе и на лошади. Образно говоря. Хм».

— А учится ваша девочка где?

— Точно! Она ведь на строительном факультете технологического учится. Наверняка у них есть все, что нам нужно.

— Михалыч спасибо за гостеприимство, мы помчались.

— Помчался он. Дай хоть чай допить девушке. Не спеши Марина, я вам свой мотоцикл дам, всюду успеете.

«Ешкин кот! Когда я последний раз на мотоцикле гоняла? Году где-то в 77-м, наверное. На «Планете» вроде меня Ванька учил. Э, да чего там вспоминать. Надо дело делать! Опыт не пропьешь, значит, справлюсь».

Чай с липовым цветом был моментально допит. Михалыч выкатил из какого-то чулана своего стального коня, которым оказался ИЖ-7 одного из первых выпусков 1934 года. Аппарат был явно любим владельцем и сверкал на солнце, как… в общем, ярко так сверкал.

— Ну как вам мой красавец? Только попробуй мне его, Пашка, поцарапать! Враз порчу на тебя наведу.

— Красавец-то он красавец. А вот это, сбоку, что за новации торчат?

— Заметил, наблюдательный вьюнош. А это, Паша, дополнительный аккумулятор и тройная германская система зажигания на нем стоит. Сам делал, никто мне не помогал. Это тебе не наша с тобой скороспелка, надежный скороход. Он у меня даже в ливень и мороз заводится. Только коляска к нему в сарае осталась. Так что, Маринка, ты за Пашку-то покрепче держись!

«Вот, жук старый! И тут своего не упустит, этот дядя Савва. Вице-отчим недоделанный. Тоже мне, сват хренов нашелся. Ладно уж, пусть дите пенсионного возраста потешится. Но мотоцикл и правда, матерый. С двумя почти велосипедными седалищами и явно самодельным багажником с примотанным к нему веревкой куском старой шинели. Трехместный, значит. Ну, теперь дело за мной».

Дальнейшая гонка напоминала Павле соревнования по ориентированию. Ремень фуражки врезался в кадык, чтоб не улетела. Прижавшаяся сзади своим бюстом Марина кричит в ухо, сквозь рев двигателя, через сколько улиц поворачивать и где останавливаться. Ветер в лицо. Рывок и вот они у дома студентки. Марина спрыгивает с сиденья. И быстро, не забыв при этом стрельнуть глазами на водителя, поправив юбку, убегает по лестнице подъезда. Стук каблучков замирает где-то этаже примерно на третьем. Пока спешить некуда, Павла с интересом продолжает осмотр ИЖа.

«Да, дед конечно рукастый. Вроде бы ничего сверхестественного, но и выглядит надежно и работает как часы, и звук от мотора приятный. Одно слово «Кулибин»». Минут через пять Марина сбегает по лестнице на крыльцо подъезда.

— Сейчас Лена соберется и поедем. Нравится вам мотоцикл?

— Да. У Михалыча руки и вправду золотые. Где только все эти запчасти нашел?

— Так он всех мотоциклистов и половину шоферов в городе знает. Вот только свой мотоцикл он раньше никому не давал. А вам почему-то одолжил.

— Хм…

— А, вот и Лена! Познакомьтесь!

— Павел. Очень раз знакомству.

— Лена. А много вам чертить нужно?

— Не так чтобы много, но лучше я вам на месте все покажу и расскажу. Ну что, едем?

— Едем.

«Дед Мазай и зайцы. Только бы не уронить их. А то я тот еще байкер. Поеду-ка я помедленнее, десять минут погоды не сделают».

В только что открывшемся этим майским утром ларьке, Павла купила три пол-литровые бутылки Крем-Сода и несколько булочек с изюмом. Работа предстояла долгая, и отвлекаться потом на еду не хотелось.

* * *

Между обшарпанных стен древней аудитории рядами стояли не менее растресканные кульманы. Через открытые окна внутрь залетали крики играющих в футбол мальчишек. На трех соседних досках с пыхтением и сопением воплощался в бумаге недавно собранный руками двух мастеров агрегат. На счастье Павлы, в эти утренние часы аудитория была никому не нужна, и появляющийся на листах ватмана прогресс радовал «шпионский» глаз. Лена предлагала сделать большой чертеж на цельном куске ватмана, но Павла отказалась. Ей гораздо выгоднее было сделать несколько малогабаритных комплектов, чем иметь один здоровый. Через неполных четыре часа вся троица сидела за преподавательским столом, попивая прямо из горла теплый лимонад и закусывая его шедевром местной выпечки.

«Ай да мы! Ай да молодцы. Нужно девчонок премировать чем-нибудь. Только сперва упаковку для чертежей найти».

— Лена, а папки для чертежей не подскажете, где найти можно?

— Я могу здесь, у завхоза попросить. Сходить?

— Да. Буду очень признателен.

Летчик и Марина ненадолго остались одни в помещении.

— Марина. Я вам очень благодарен за вашу с Леной помощь. Скажите, что я могу вам и Лене подарить, чтобы выразить свою благодарность.

«Эк завернула. Язык сломала, такое выговаривая. А Марина, похоже, обиделась. Небось, сама с Леной рассчитываться за меня собралась. Так, брови нахмурила, сейчас скажет, что-нибудь такое, о чем потом долго жалеть будет. Стоп-стоп-стоп».

— Марина! Вы меня неправильно поняли. Это не плата за работу, это подарок от души. Если не скажете, что я могу вам подарить, то я выбор сделаю сам. А передам все это через Михалыча или через ваших соседей. И нужны нам с вами такие страсти-мордасти?

— Павел, за помощь не благодарят.

— Это если помощь оказана человеку в безвыходной ситуации, когда это связано с риском для жизни и здоровья. А вы уже три раза помогли мне, и я просто хочу сделать вам подарок. Ну, так как?

— Лене, я думаю, будет достаточно альбома с архитектурой. Тут недалеко есть букинистический. А мне… Пригласите меня в театр.

— Это само собой, только не в ближайшие дни. Я ведь сегодня улетаю. Да и денек обещает быть бешеным. Что-то еще можете пожелать?

— Ну разве что, выберите мне сами какую-нибудь книгу.

«Мда-а. Бедные девчонки. Книга – лучший подарок! Ага. Я ведь и сама лет тридцать назад такая же была. Соседки шиньоны и джинсы примеряли, к парикмахеру и косметологу записывались. А я… А я неслась на всех парах к светлому будущему… Которое оказалось совсем даже не светлым».

— Хорошо, Марина.

— Вот. Только такие нашлись. — Вошедшая Лена протянула две здоровые картонные папки с завязками, как раз под размер получившихся чертежей. «Надо будет их хотя бы к портупее прикрепить, или еще как, иначе их просто ветром сдует в пути».

— Отлично! А сейчас Лена и Марина приказываю следовать за мной, где тут у вас букинистический магазин находится?

Через полчаса хождения между антикварными рядами полок. Подарки, наконец, обрели своих владельцев. Лене досталось шикарное издание альбома 1912 года «Архитектурные ансамбли Рима, Милана и Венеции», а Марине не менее шикарное издание 1908 года «Императорские театры России». Содержимое бумажника Павлы существенно уменьшилось, но сожаления владельца это не вызвало. Ибо, как помнила беглянка из XXI века, конец 30-х годов века XX-го это было время, когда уровень зарплаты советских летчиков, вплотную приближался к уровню зарплаты профессоров и академиков.

— Спасибо вам, девушки, за невыразимое удовольствие, полученное от совместной с вами работы.

— Ну что вы, Павел. Это вам спасибо. Если что, всегда обращайтесь. Пока Марина, я пойду. До свидания.

— Вы чем-то расстроены, Марина?

— Вовсе нет. Обещали мне театр, и подарили.

— Марина, я не знаю, когда я снова буду в Харькове. Но когда бы это ни случилось, в театр мы с вами идем, даже если для этого мне придется украсть вас на несколько часов с работы. Обещаю вам.

— Я буду ждать. До встречи.

— До встречи.

«Прощание как в романе. Всего два дня, как мужиком заделалась, а уже даже ужимки их переняла. Давать несбыточные обещания это, как начать курить, или водку пить. Как начнешь, так потом и не бросишь уже».

* * *

Ровно без двух с половиной минут два, перед колоннадой ХАИ, выполненной в стиле псевдоклассицизма, две грубых мужских ладони снова синхронно прикоснулись к козырькам фуражек, и через пару секунд встретились в крепком рукопожатии.

— А Петровский твой где?

— Да не смог он, Серега. Вот, только что ко мне из авиационного отдела посыльного прислал. Передал, что застрянет на 135-м авиазаводе до шести часов, так что один буду тут с местными «Ньютонами» толковать.

— Ааа. Ну, тогда «атакуй цели самостоятельно». Если не встретимся, то я тебе на охране записку оставлю.

— Ладно. Удачи тебе!

— И тебе! Только через бедро их не бросай, если прогневят тебя.

Сергей с улыбкой исчез за поворотом. Исследование расписания ничего Павле не дало. На этот день для части занятий фамилии преподавателей отсутствовали. По термодинамике кто-то безымянный принимал у местных студентов контрольную. Павла двинулась на поиски указанной аудитории, и наткнулась на какого-то невысокого кругленького мужчину.

— Уважаемый! Подскажите, пожалуйста, где мне Люльку Архипа Михайловича найти?

— Архип Михайлович вам нужен? Так нету его. Уже дней десять, как в Москву уехал. А вам для чего он нужен? Если что передать, так на кафедре оставьте, ему и передадут.

«Угу, передадут ему. Приехали! Вот это я попала. Ага, настроила планов. Губу оттопырила с Люлькой пообщаться, турбореактивную науку вперед двигать. Лови родная мордой стол. Эх! Хрен с тобой золотая рыбка! В уме ты Паша можешь, как угодно себя называть, но если еще, хоть раз, вслух бабскими окончаниями и артиклями сыпать будешь, язык проглотить заставлю!».

— А по турбинной тематике, с кем еще можно побеседовать?

— Этого я не знаю. Сходите на кафедру и спросите, там скажут.

— Спасибо.

«Ну что за невезуха-то такая? Хвост вытащу, нос увязнет. Когда же просвет появится?». Понурая шпионка, за своими переживаниями даже не заметила, что ее приключениям едва-едва пошли вторые сутки. Поднимающаяся по лестнице, с видом вводу опущенного и брошенного всеми женами банкрота, Павла, вдруг была неприятно остановлена сильным тычком в плечо.

— А ну, не спать, старлей!

— О! Серега! А ты, что так быстро уже со всеми своими делами разобрался?!

— Щаз! Только-только о встрече на завтра договорился. Вот иду, и думаю… Может, на футбол сегодня сходить, как раз первый тайм начался. Хочешь со мной?

— А кто играет?

«А еще поглупее вопроса не придумала?»

— Да местное «Динамо» с Луганским «Дзержинцем» на «Сельмаше» сегодня бьются. Ну, так как?

— Не, Серег. Мне бы со своими делами сперва разобраться.

— А в чем дело-то?

— Да я тут в гости к Архипу Люльке приехал, а его нет. В Москву, змий, укатал. Эх!

— Дааа, из Москвы я его тебе точно не достану.

— А ты сам-то чего Серега в местном институте забыл?

— А вот это, Пашенька, военная тайна!

Капитан весело глянул Павле в глаза, из-под лихо заломленной фуражки. Потом нежно шлепнул своей лапищей по плечу, и, понизив голос, добавил.

— Ладно тебе, не дуйся, ведомый. Так уж и быть, тебе, как старому китайскому партизану, открою. Замкомбриг у нас и еще пара летунов из Испании недавно вернулись. Так вот, представь, они там пикирующий бомбер Юнкерса в деле видели. И, что после его атак остается тоже наблюдали. В общем, Павка, у нас тут пока даже близко ничего такого не летает. Скорость у этого гада не сказать, чтоб сильно большая, где-то как у наших пятнашек, но вот точность, с которой он бомбы бросает… Падает в пикирование, сволочь, и как голубь на голову точнехонько ср.т. Вот, это, брат, тактика – не фунт изюму. Представь. Идет бой в городе, в одном доме республиканцы засели, а в соседнем франкисты. Если кому-то из них авиацию вызвать, кому на орехи достанется?

— Да, обоим перепадет. Если только ве… вертикально зависающим дирижаблем долбить…

«Клац по морде. Ты еще ему про вертолеты расскажи!»

— Ага! Чуешь, каково? Дирижабли свои можешь себе на уши натянуть. Там такая ПВО, что нам с тобой в Китае не снилась. А легионеры, взяли, да и вызвали стервятников из «Кондора». Прикинь, между домами метров сто или меньше, и три Юнкерса в атаку заходят. Мятежники в сторону наших цветными ракетами наводку дают. И все три бомбы…Слышишь, Паша? Все три бомбы точно в наш дом валят! Был дом, и нету его. А вместо дома площадка с кирпичной крошкой – хоть в футбол играй. Вот так-то!

— И чего, Серег, эти твои решили такой бомбер строить?

— Не, не строить. Взяли пару пятнадцатых «чаек», старых еще года 34-го с двадцать вторыми моторами. Усилили им нижнее крыло, установили на него бомбосбрасыватели и начали тренироваться. И тут, как полезли проблемы. У одного такого горе-пикировщика пол нижнего крыла на выходе из пикирования оторвало вместе с бомбой полташкой. Прочность оказалась недостаточная. Еле-еле посадил парняга. Хорошо хоть никакой проверки в этот момент на авиабазе не было, а то запретили бы все нахрен. А комбриг… выговор он, конечно, влепил этим деятелям. Заставил их все в письменном виде со схемами, чертежами и расчетами изобразить. Потом спрашивает нас, кто в ЦАГИ контакты имеет. Ну, все молчат. Понимаем, что нужно ехать с очкариками бодаться по нашим страданиям. Ну, в общем, московских со связями никого не оказалось. Казанских и питерских с нужными контактами тоже. А тут я и говорю, что в 36-м был временно прикомандирован в ХАИ и, возможно, что какие-нибудь знакомые там остались. А сам думаю «Только бы выгорело, и дело сделаю, и друзей далеких навещу». Ты ведь как раз перед этим писал мне, что в Харькове на недельку застрянешь и адрес давал. Вот так и свезло мне. А уж, как я вчера среди своих бывших шороху навел…

Сергей с блаженной улыбкой закатил глаза от приятных воспоминаний. Нетерпение Павлы уже рыло землю копытами.

— А кого, ты тут в ХАИ знаешь?

— С Алексеевым и Пихтовниковым шапочно знаком, ну а молодежь почти вся разбежалась уже, как дипломы получили. Лозино-Лозинский Глеб вроде остался, он раньше тут испытательной лабораторией командовал.

— Как имя отчество последнего?

— Да Глеб он, фамилия вроде Лозино-Лозинский, а отчество я и не спрашивал.

«Знакомая фамилия. Где-то я уже это слышал. Точно! В 89-м мы с МИГ-овцами пересекались, и кто-то из них про него рассказывал. Что-то там про двигательную установку к «МИГ-31» говорилось, не помню. Но если этот деятель в курсе работы Люльки, то срочно к нему».

— Серый, отведи меня к нему, а?!

— Да нет проблем. Только швидче давай, а то матч закончится, а я глянуть хочу.

Дверь помещения кафедры открылась с недовольным скрипом. На пороге стоял какой-то худой студент, и удивленно хлопал глазами.

— Здрасте. А вам чего товарищи летчики?

— Добрый день, товарищ. Глеба Лозино-Лозинского, где найти можно?

— Так на испытаниях он вместе с «Проскуровцами»?

— С кем?

— Ну членов ракетного кружка у нас так называют. Их профессор Проскура курирует. Хотите, можете подождать, они через час закончить должны.

— А к ним туда пройти можно?

— Наверное. У вас что-то срочное.

— Срочное! Помогай товарищ студент.

— Да пойдемте. Я, правда, не студент, а аспирант. Вот сюда, пожалуйста.

Ускоренная ходьба посетителей с сопровождающим по коридорам, лестницам и внутреннему двору завершилась в углу территории рядом с большим сараем-ангаром. Из ангара раздавались странные звуки «ФШШШШШБОППП!». Небольшая пауза между звуками вдруг была прервана яростной репликой – «Я же говорил, нормально будет! А!? Ну как вам последняя?!». Аспирант не стал дожидаться полной тишины и громко прочирикал.

— Глеб Евгеньевич! К вам тут пришли!

— Я занят, пусть подождут!

Павла даже подалась вперед. «Не хватало еще и этому с крючка сорваться!». Но аспирант видимо что-то прочитал в глазах напиравшего со срочностью Сивакина, и неожиданно вписался за пилотов.

— Это срочно, тут два летчика к вам!

— Ладно, иду. Эрнест готовь пока следующую. А ты, Саша, бегом к Георгию Федоровичу, покажи ему расчеты.

— Чем обязан? Постойте-постойте, Сергей. Вот так встреча!

— Узнал, меня мучитель! Ну, здорово! А это знакомься Паша Колун, мы с ним вместе воевали. У него тут дело к Архипу Люльке, а тот уехал. Поможешь человеку?

— Постараюсь, чем смогу. А ты как здесь?

— Да я завтра целый день тут буду с прочнистами вашими дискутировать по нашим проблемам. И к тебе заскочу, если не прогонишь.

— Конечно, заходи. После обеда буду свободен.

— Тогда до завтра. Не обижай моего Пашу, а то он у нас буйный, да и спортсмен к тому ж.

— Ладно тебе. Заходи!

— А ты Пашка, как закончишь тут, лети на «Сельмаш», может хоть часть второго тайма застанешь.

— Там видно будет. Лети, комэск.

Капитан исчез вместе с аспирантом, и Павла вгляделась в вытянутое лицо инженера, с внимательно прищуренными глазами.

— Ну, а вы Павел, с чем к нам пожаловали? Можем на «ты», если удобно. — «Лет на семь Павла старше, а молодец, не чинится».

— Еще как удобно. Глеб, я тут приехал с Архипом Михалычем один важный вопрос обсудить. Мы с одним мастером модель-макет нового двигателя изготовили. Фактически на коленке все делали, расчетов нет, испытаний не проводили, чертежи только общие… Теперь вот, не знаю, кому все это показывать, чтобы дальнейшее продумывать.

— Хм. Так ты бы, Павел, сразу на факультет двигателестроения сходил, да и пообщался там.

— Видишь ли, Глеб. Такими двигателями, по моим сведениям, в этом институте только Люлька занимался, ну и его помощники. Так, что…

— Показать можешь?

Павла развязала завязки папки, и показала выполненный Леной чертеж. На лице Глеба брови поползли вверх, и без того прищуренные глаза прищурились еще сильнее.

— Хм. Любопытно. Откуда такая красота?

— Места знать надо.

«Неужели повезло! Если это тот самый дядька, который 31-е «МИГи» создавал, может и без Люльки рывок выйти. Только бы не сглазить. Хоть на обеих ногах фиги держи».

— А вот это сверху что у тебя изображено?

— Поскольку это модель-макет двигателя, то здесь мы закладываем внешний электрический привод, запускаемый от аккумулятора, питаемого от электрогенератора, сидящего на валу мотоциклетного мотора.

— То есть без внешнего привода твой мотор не работает?

— Увы, в тех условиях, где мы его создавали, нужного качества лопаток раскручиваемой реактивной струей ступени нам не достичь.

— И для чего такой неполнофункциональный макет нужен?

«Вот так вопрос! Я-то надеялась, что мне на шею кинутся и скажут – Дорогой ты наш! Наконец-то мы тебя дождались! А тут… Мда-а-а. Прав Глеб, и для чего же мы этот двигатель вообще делали? Хотя есть пара мыслей…»

— Во-первых, этот агрегат в силу его малой массы можно закрепить и откатать практически на любом самолете. Проведя огневые испытания в воздухе. Целью таких испытаний может стать определение влияния таких двигателей на конструкции самолетов рассчитанных на их использование. Это может подтолкнуть поиск правильных схем таких самолетов и разработку их конструкций. Да и скоростные данные снять не помешало бы.

— Во-вторых, можно проверить работоспособность камеры сгорания, и изучить работу первых ступеней турбины.

— В-третьих, даже в таком неполнофункциональном виде, у таких моторов есть своя ниша применения.

— Хм. И какая же у них «ниша»? Ты извини, Павел, что я тебя словно бы допрашиваю, но мне действительно важно это понять. А для чего, объясню чуть позже.

— Заметано, Глеб. Так вот, «ниш» у таких двигателей я вижу минимум две. Ускорители для повышения скорости и высотности поршневых самолетов и … и эксплуатация аэродромов в зимнее время.

— Чего?!

— Удивился, Глеб? А ты представь, что сильные снегопады закрыли большую часть наших военных аэродромов для взлета и посадки. Что тогда авиаторам делать?

— Ну, расчистить снег. И еще есть же лыжи. По-моему, их даже для истребителей делают.

— Расчистка полосы длиной двести метров с глубиной свежего снега полметра, это три-четыре часа тяжелой работы. Но если снег слежался, то на это уйдет часов восемь-десять, если вообще удастся вовремя сделать. А ведь снег может продолжать падать. А уж если чистить вручну-у-у-ую… Ну а лыжи… Есть-то они есть, но выпущенные в полете лыжи съедают дополнительно от семидесяти до ста километров скорости. А если у противника в этом районе окажется аэродром с недайбог подогреваемым покрытием или просто снабженный множеством техники для качественной расчистки? В этом случае наша авиация может недосчитаться многих самолетов из-за резкого ухудшения летных качеств. И небо станет чужим.

- «Чужое небо», неприятно как-то звучит. И причем тут этот двигатель?

— А притом, что, смонтированная на полуторке пара чуть более мощных движков такого типа, приводимых например от списанного авиамотора, да хоть того же М-11, может за полчаса или меньше расчистить полосу для взлета истребителя. Просто реактивная струя будет бить по заснеженной полосе под углом градусов 30–40.

— Лихо! Сам придумал?

— Я не один работал, все решения коллективной разработки. Потом тебя с этим дедом познакомлю. И еще, прежде чем я занялся этим вопросом, мне довелось узнать тревожную информацию о работах, идущих за границей. Но об этом отдельный разговор и без лишних ушей.

— Павел, это действительно интересный двигатель, и я готов его испытать и показать Архипу, когда он из Москвы вернется. Более того, у нас есть проект похожего мотора, гораздо более проработанный, но пока не в металле. Более подробно я про него говорить пока тоже не могу. Но вот сами испытания двигателя придется пока отложить. — В голосе инженера послышались извиняющиеся нотки.

— У нас сейчас все испытательные стенды заняты, и свободное окно появится, где-то примерно через месяц. Если я сейчас сниму с испытаний хоть один образец, то меня пинком из института попрут, а ректору выговор вкатят. Я и так тут сейчас как бы временно. Так как, оставляешь все мне?

«Нет, ну, что за жизнь пошла?! Только обрадовалась, и опять, бац! Снова-здорово! Неужели я все зря делала? У-у-у-у! Стоп! А если летные испытания провести и на камеру снять? А потом с этим в Москву…».

— Глеб. Я понял тебя, но у меня свои проблемы. Отпуск закончится, а нового я, может, год буду ждать. Это если новой, какой командировки не предвидится.

Глеб нахмурил брови и, окинув взглядом фигуру Павлы, кивнул своим мыслям и рассеянно спросил.

— В Китае или Испании был?

— Неважно где. Сейчас пока не могу рассказать. Но если договоримся, расскажу в подробностях все по этой теме.

— Договоримся?

— А как же. Вот скажи, что нужно иметь, чтобы провести хоть какие-то испытания двигателя?

— Первое – нужен стенд, сейчас он занят. Второе – нужна бригада испытателей. Хронометраж вести, протокол писать, другие измерения проводить, и отчет об испытаниях составлять. Ну, еще кое-какие измерительные инструменты нужны.

— Отлично! Все кроме стенда организовать сможешь?

— Зачем?

— Затем, что если дело выгорит, то через сутки появится отчет о проведении летных испытаний этой модели-макета. Опираясь на этот отчет, можно будет уже тебе идти к начальству и просить проведения стендовых испытаний и так далее. Как монголы в социализм, минуя капитализм, вступали. Так и мы с тобой огневые летные можем провести раньше стендовых. А? Помоги Глеб.

Инженер задумчиво почесал загривок, и недоверчиво спросил

— Где для испытаний самолет брать будем?

— На стотридцатьпятом заводище. Только твоему институту письмо потребуется написать, чтобы аппарат дали. А я со своей стороны летчиков найду.

— Ну ты даешь! Как у тебя все легко и быстро. Жуткая авантюра, хотя может и получиться. Ладно. Стой, жди меня здесь! Чертеж мне сюда давай. Как назвали-то?

— Пусть будет «Изделие «Тюльпан»» для секретности. Если номерной код нужен, то пишите МТД-1 – мототурбинный двигатель первый, ну или МКД-1 – мотокомпрессорный первый.

— Ладно, сойдет. Все, жди тут.

Глеб, забежал в ангар, надавал своим помощникам каких-то указаний. Потом скинув халат, и сжимая под мышкой папку, унесся по направлению к главному корпусу.

* * *

Лозино-Лозинский, приоткрыл дверь, и заглянул внутрь кабинета.

— К вам можно, профессор?

— Привели этого «Кулибина»? Заходите!

Инженер пропустил Павлу вперед, и они вошли. Бодрый и кряжистый дядька с седеющими «моржовыми» усами, поприветствовал вошедшего красного командира с грустно-хитрой улыбкой.

— Ну-с, здравствуйте товарищ, самородок! Меня зовут, Георгий Федорович Проскура. Я сейчас руковожу в институте кафедрами «Гидравлических машин» и «Аэродинамики». И на время отъезда начальства в Москву, я являюсь временным исполняющим обязанности ректора. С Глебом Евгеньевичем вы уже познакомились, а вот это – он указал на сидящего у стола кудрявого сверстника Глеба.

— Это Анатолий Петрович Еременко аспирант, временно исполняющий обязанности зав кафедры «Самолетостроения». После недавних событий, и в преддверии их продолжения, мы тут все, можно сказать, временные, так что, не тушуйтесь. А теперь, рассказывайте! Кто вы, и откуда на нашу голову появились?

— Очень приятно. Павел Колун, летчик-истребитель. Даже не знаю, как правильно отвечать на вторую часть вашего, профессор, вопроса. По должности я сейчас начальник парашютной службы 23-го истребительного полка. Это в Киевском военном округе. А вот, те идеи, которые реализованы в нашем с соавторами макете двигателя, они из-за границы приехали.

— Вот даже как? Ну что ж, я уже слышал некоторые намеки от Глеба Евгеньевича. А почему вы, батенька, не хотите дать делу законный ход? Доложите своему начальству, и получите законную командировку к нам. Проведем полноценные испытания. Да и что может с вашим двигателем случиться за пару месяцев? Не хотите ехать к нам, просите командировку в ЦАГИ и ВИАМ. Мы ведь и сами свои проекты вынуждены там рецензировать, и даже частично испытывать. Ну так как?

— Спасибо вам, Георгий Федорович, за предложение, но вынужден отказаться. Нет у меня столько времени, и наверное уже не будет. Где я окажусь через пару недель, и то не знаю. Зато я знаю, что, как только родители приставляют к ребенку семь нянек, так сразу по возвращении, одного глаза у кровиночки недосчитываются. Как говорится, нет автора – нет и предмета для рассмотрения. Не знаю к месту ли. Разрешите пояснить на примере?

— Ну-ну, попробуйте растолковать.

— Так вот, недавно, я стал свидетелем довольно неприглядной картины – интересная и передовая идея конструктора Калинина ржавеет у забора местного опытного авиазавода. Не хочу я такой судьбы нашему детищу!

Профессор прошелся грустно-ироничным взглядом по лицам своих коллег. Мол – «видели каков фрукт?». И выйдя из задумчивости, снова пронзительно разглядывал Павлу.

— Это вы про бесхвостый бомбардировщик? Знаем мы про него. Жалко ту конструкцию, но не в этом же дело. Она ведь не одна такая. И от нас-то, товарищ летчик, вы чего ждете? Вы ведь поняли уже, что нарушать порядок проведения испытаний нельзя. Это может привести к таким же, как у Калинина последствиям, но уже для всех, кто будет участвовать в этой авантюре. Если бы только у Калинина, ведь кроме него, и большая часть проектов Иосифа Григорьевича Немана, тоже сейчас заморожены.

Еременко поморщился, и стал знаками просить профессора остановиться. Но тот, сделав рукой жест, который можно было трактовать как – «Ах, оставьте!», продолжал.

— И если вы не свалились с Луны, молодой человек, то должны понимать, что у других моторов и агрегатов, которые сейчас испытываются у нас, тоже есть авторы даже целые коллективы, и никто из них не хочет описанной мной и вами судьбы для своих проектов.

«Боятся! И здесь боятся ответственность на себя брать. Сочувствуют судьбе арестованных и судьбам их проектов, но подставляться не хотят. Дядька профессор, вроде бы не трус. Вон, сколько всего наговорил. Будь я прислан НКВД, уже можно было бы его теплым брать. А он со мной говорить не боится, в отличие от того же Еременко. Хотя тот молодой, ему еще карьеру делать. Как же мне их убедить? Неужели опять неудача будет как и на 135-м заводе?»

— Вы правы, снимать двигатели с испытаний из-за нашего проекта не нужно. Но и время в таком деле дорогого стоит. Вот поэтому я и предложил Глебу Евгеньевичу, вариант, который принципиально никого не обижает, хотя риск для руководства института и всех кто хоть как-то засветится в этом проекте, все же присутствует. Вдруг во время летных огневых испытаний произойдет авария, а такого двигателя в планах института нет. Тогда действительно могут всплыть фамилии, а время нынче неспокойное. Я лично готов написать заявление в НКВД, о том, что испытания были целиком моей инициативой, а остальные участники просто введены мной в заблуждение мошенническим путем.

— Нет, вы только гляньте на него! Хорош?! На себя он все берет! Ответственностью он нас тут попугать решил! А вам не кажется, старший лейтенант, что вы ведете себя неподобающе? Мы тут и так пуганые уже, но дело даже не в этом.

— Извините, товарищи. Я просто хотел более четко обозначить риски проекта, и…

— Хм. А?! — Профессор переглянулся с Лозино-Лозинским и Еременко. Те пожали плечами.

— Ладно, товарищ летчик, никто тут на вас не обиделся. Погорячились и будет. Допустим мы придумаем, каким образом оказать вам поддержку. А вы сами-то, для института нашего сможете сформулировать выгоды от поддержки вашего предложения?!

«Опять нужно серым студнем вздрогнуть, хорошенько. Чего бы им выдать-то? Так. Люлька в Москве. Его потом, кажется осенью, руководителем проекта по ТРД куда-то в Питер назначать будут. То ли на «Электросилу» то ли на «Кировский», то ли еще куда, не помню точно. И это значит…это значит, что ХАИ недосчитается и инженера-новатора, и наверняка даже не одного. Да и целого направления конструирования. А значит, в какой-то степени и финансирования новых проектов недосчитается. Да и вообще, этот ВУЗ сейчас в полной ж… Их и так уже, видимо, неслабо потрепали, раз одни временные остались. Вон, какие взъерошенные сидят! Так, теплее, теплее. Предложить им, если слетаем удачно, организовать отдельное КБ, под патронажем наркомата авиапромышленности. И где-нибудь здесь, рядышком с Харьковом? Гх-м. А вот потянут ли они это. Угум. А ведь у НКВД их ЦКБ-29 он же «Туполевская шарага» уже ведь есть в Москве (или только в 39-м появится). Могут ведь и отобрать идею. Чего ж они Люльку тогда не отобрали у питерцев?! М-да. Тяжело вспоминать, то чего и не знал. И все-таки здесь в Харькове «значительно больше факторов успеха для этого проекта», как наши заводские бизнесмены, не стесняясь уборщицы поговаривали. Что еще? 135-й завод со своим многострадальным К-12-м. И турбинный ведь завод тоже здесь. Все говорит за то, что в Харькове результат по турбореактивной теме будет получен раньше, чем в Питере или где-нибудь еще…»

— Скажите, сколько времени по вашему требуется для создания газотурбинного двигателя?

— Какого-какого двигателя? — ученые переглянулись.

— Газотурбинного. Того, про который, как я слышал, проектируют у вас. Люлька Архип Михайлович и его коллеги. И, конечно, любых других вариантов таких двигателей.

— А откуда вы…

— Извините, профессор, но это неважно. Все-таки Харьков – это большая деревня и такую информацию если всерьез заинтересоваться темой, добыть не сложно. Но, все же, ответьте, пожалуйста. Сколько это займет времени, как вы считаете?

Глеб взял инициативу на себя и, снова переглянувшись с коллегами, выдал ответ.

— Ну допустим два года.

— Гм. Два года? Хорошо. А самолет к такому новому мотору, сколько времени делать? Ведь судя по всему обычный самолет, здесь не совсем подходит, и нужно его проектировать заново. Назовем такой проект для простоты «сверхскоростной турбореактивный истребитель».

На лицах профессора и Глеба появилось удивление, а Еременко совсем спал с лица, и заерзал в кресле. На этот раз Проскура ответил голосом, от которого повеяло морозом.

— Если вы сейчас нам расскажете более-менее подробную информацию о секретных проектах нашего ВУЗа, то нам с Глебом Евгеньевичем и Анатолием Петровичем впору будет в НКВД звонить. Откуда у вас, сведения о том, о чем вы нам тут рассказываете?

— Профессор. Я понятия не имею о ваших самолетных проектах. Хотя они наверное ужасно интересные. И все же, товарищи, мой вопрос прозвучал раньше. Сколько же времени нужно на проектирование такого самолета и его постройку? Хотя бы примерно.

— Мне кажется вы, товарищ летчик, уже отклонились от темы обсуждения. Но извольте. Допустим еще два года.

— Итого четыре. Четыре года!

Павла сделала театральную паузу, перед тем, как продолжить.

— А если, товарищи ученые, прямо сейчас начнутся испытания упрощенного аналога такого двигателя. И параллельно с изучением данных испытаний и отработкой конструкции уже нормального мотора, первые образцы оного можно будет испытывать в воздухе на действительно пригодном для испытаний самолете. Самолете исключительно удачном для применения на нем именно реактивных двигателей, практически любой конструкции. Причем строить и испытывать с нуля сам по себе этот самолет не нужно. Тогда как?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что во время моей заграничной командировки, я стал обладателем очень секретной информации о состоянии проектирования на Западе, как прототипов двигателей, так и испытательных самолетов к ним. И именно поэтому я понимаю, что для нашей промышленности и конструкторов сейчас дорог не просто каждый год, а уже каждый месяц и каждая неделя. А может и каждый день.

Очередная театральная пауза, длилась минуты полторы. Еременко ерзал в кресле. Глеб уперся кулаком в подбородок. Профессор единственный из всех глядел спокойно и заинтересованно.

— Так все-таки, сколько потребуется времени на такой комплекс, как самолет с работающим турбореактивным двигателем, хотя бы умозрительно?

— При такой постановке вопроса теоретически можно получить летающий образец техники в течение года. Ведь так Георгий Федорович? — голос Еременко слегка дрогнул. А профессор Проскура хмыкнул.

— Хм-м-м. Да-а-а. А вы с нами не шутите, молодой человек?

— Не шучу. Я вчера был на 135-м авиазаводе и видел там одну весьма интересную конструкцию. Да вы ведь, помните ее.

Павла достала из кармана карандаш, и прямо на тыльной стороне картонной папки набросала эскиз вида сверху калининской бесхвостки К-12.

— Вот, глядите. Чем не аппарат для испытаний реактивных двигателей?

— Это ведь К-12, если не ошибаюсь?

— Да, профессор, это опытный бесхвостый бомбардировщик конструктора Калинина, имеющий несколько наименований. Официальное К-12, и неофициальное «Жар-птица». Вместо рулей глубины у него фактически закрылок, но управляемости это не мешает. Заводчане мне говорили, что он даже в параде над Красной площадью участвовал. Шасси аппарата убираемое. Двигательная установка – два мотора М-22. Возможно, из-за этих слабых моторов он и не показал приемлемой скорости. Что-то около двухсот двадцати они тогда получили. Но малую серию в 1937 заложили, и штук десять пытались строить на опытном авиазаводе. По слухам, даже в прошлом году работы над самолетом еще велись, а тот фюзеляж, что стоит у забора был отправлен в ремонт весной-летом 1938-го. Но осенью того же года арестовали Калинина. И на этом все. Самолет есть, но он не нужен никому. Довести его до летного состояния конечно потребуется время, но во-первых, наверняка, материалы и детали остались на заводе, а во-вторых, спешить пока некуда, ведь готовых двигателей для испытаний все равно нет.

— Постойте, а как же вы хотели на нем свой двигатель испытывать?

— Да не на нем! Наш макет весит всего полсотни килограммов. На заводе наверняка найдется готовый самолет гораздо меньших размеров. Да хоть те же истребители. Там сейчас мой комполка с приемщиками из нашей бригады шесть учебных аппаратов к приемке готовит. Три УТИ-4 и три ДИТ. Это тренировочные спарки от И-16 и И-15бис. Сегодня на них вроде бы кинопулеметы и обычные пулеметы ставят. Но для испытания моего макета достаточно и более скромной машины. Думаю мы такую найдем. Пилоты уже есть, дело за организацией испытаний. — Павла красноречиво подняла взгляд на собеседников.

— Но ведь с заводом по испытанию двигателей тоже нужно заранее договариваться. Чтобы время выделили, полосу освободили. Да мало ли чего.

— А мы по-другому поступим. Приемщики нашей бригады все равно самолеты в воздух поднимают для приемочных испытаний. Почему бы не совместить «приятное с полезным».

— А наша бригада испытателей и измерителей каким боком ко всему этому?

— Самолеты тренировочные, так? Значит используются для летной и огневой подготовки. Одно из упражнений по огневой подготовке подразумевает «стрельбу по конусу».

Брови оппонентов взлетели на самый «динамический потолок» их ученых лбов. Павла, не давая себя перебить, чуть повысила голос.

— Конус подвешивается за самолетом на тросе. Чаще всего для этого используется аппарат типа Р-5, на котором устройство выпуска конуса смонтировать легко, а вот на более скоростных самолетах, ну разве кроме СБ, с этим могут быть проблемы. Так пусть заводские считают, что устройство, подвешенное под один из них проходит приемочные испытания вместе с новым самолетом. Например, как новейшее устройство выпуска тренировочных конусов «Тюльпан». Мы и конус к нему привяжем сзади. А то, что оно в воздухе разок загорелось, да мало чего случается в полетах? Вот пусть заводчане так и считают. В это время, летящие рядом на других аппаратах члены испытательной бригады зафиксируют сами испытания объективами своих кинокамер. По результатам смонтируем фильм и составим отчет о летных и огневых испытаниях изделия… А когда решение о легализации агрегата уже будет вынесено начальством, то можно будет и поблагодарить завод за содействие. Да еще, если использовать другой самолет из заводских и не очень им нужный, то возможно удастся договориться с заводом, переправить его потом в ХАИ для изучения состояния конструкции аппарата после испытаний.

«Господи. Что ты несешь? Сама-то себе веришь? Ты же фактически махинацию проворачивать пытаешься! Ни за что наука на это не пойдет. Сейчас они карету скорой вызовут, или «черный воронок». Ну что, выдохлась, ораторша? Вот и помолчи теперь, людей послушай».

— А знаете, коллеги, мне нравится этот безумный товарищ. Ни черта ведь не боится. На свои кровные двигатель построил. Предлагает, хоть и дурацкий, но, наверное, выполнимый план. Да еще ответственность за все в одиночку тащить собрался. Ну прямо Богдан Хмельницкий на Переяславской Раде. Если этот летчик нам найдет пилотов, то за один день можно будет доказать принципиальную реализуемость предложений и проекта Люльки. Авантюра, но какой артистизм. Не хотите, Павел…

— Просто Павел.

— Так не желаете, Павел в науку пойти? У вас, как мне кажется, дар научного хулиганства, сродни измышлениям и опытам Николы Теслы. Тот тоже делал вещи, которые до сих пор лучшие умы не только повторить, но и понять не могут.

— Спасибо за предложение, но мне пока рано с летной работы уходить. Хотя, кто знает…

— Ладно уж, пошутили и будет. А этот ваш фантастический план не годится…

Только было выдохнувшая от предчувствия удачи Павла, даже забыла вздохнуть снова. «Что! Так это он просто, чтобы поиздеваться надо мной, дифирамбы сейчас прочел?! Вот гад!».

— …да, не годится. В таком виде… Не надо хмуриться, товарищ летчик. Мы тут тоже не лаптем щи хлебаем. Значит так, коллеги! Все срочные дела до завтрашнего вечера передать вашим помощникам. Сегодня у нас «День советского писателя» намечается. Когда вы Павел из части убыли?

Глеб и Анатолий достали блокноты, и приготовились записывать. «Чего это они? Может проверить меня собрались, не шпион ли я. И, что еще за «День советского писателя»?».

— У меня отпуск с 20-го не считая дороги, убыл из части я 18-го.

— Вот и хорошо! Сейчас должно появиться ваше письмо. Это письмо вы нам написали 14-го числа из места дислокации вашего полка, и переслали сюда с нарочным к Архипу Михайловичу, который как раз 12-го числа уехал в Москву. А письмо ваше 15-го числа попало к Лозино-Лозинскому. 16-го числа на него вам ответил Глеб Евгеньевич, и пригласил вас представить свои предложения по мотокомпрессорному двигателю на малую техническую комиссию института. В связи с отъездом ректора в Москву 18-го числа, в тот же день я назначил техническую комиссию на 19-е число в сокращенном из-за приема экзаменов составе. По приезду, вы сразу же 19-го представили нам свои чертежи и фотографии, начатых вами в инициативном порядке конструкторских работ. Присутствовали на комиссии я, Лозино-Лозинский, Еременко, еще пару аспирантов добавьте. Это уже для вас работа, Анатолий Петрович. В тот же день вы получили официальный ответ с требованием переделать чертежи…

— Да зачем же их переделывать, если макет уже готов? — Складки на лбу Павлы изображали стиральную доску.

— Молодой человек, вас что не учили выслушивать старших до конца? А?

— Учили. Даже прямо сегодня утром.

— Утром? Прелестно. Вот и слушайте. А чертежи ваши мы отдадим парочке студентов, чтобы они показали их в первоначальном, до исправления виде. Вам ясно?

«Ну, старикан! Ну жук. Что Михалыч, что этот дядька. Вот это бобры! С ними нашим постперестроечным горе-руководителям не тягаться. Как он изящно все к общему знаменателю привел! Даже исправления моих косяков показать решил, чтобы их не упрекнули в излишнем протекционизме сырого и бездарного проекта. Ладно. Дальше этот триллер послушаем».

— По уже сказанному все стало ясно, профессор. Не смею более вас перебивать.

— Хм. Тогда продолжаем наше «ретропланирование». Ну так вот. 20-го числа в пятницу исправленные чертежи были утверждены, подписаны и переданы в опытное производство. Глеб Евгеньевич, будь любезен, придумай где все это безобразие делалось…

Профессор в размышлении потер переносицу, потом наполеоновским жестом поправил пиджак на груди.

— Ну-с, плавно приближаемся к сегодняшнему дню. С 20-го по 22-е, то есть за три дня, ударными, да практически стахановскими темпами этот двигатель был построен. Строила бригада из трех человек, два мастера и сам автор проекта.

«Ну, положим, Марина, на мастера-сборщика не очень тянет. Хотя численность причастных к постройке этот зубр мастерски угадал».

— Скорость постройки прототипа была обеспечена заблаговременно подготовленным комплектом деталей и набором материалов. Потом, Павел, с этим вашим мастером точный перечень составите, и распишете, что откуда взято и за сколько куплено. Да, не забудьте после испытаний разобрать его, сфотографировать все этапы сборки и представить нам в институт фотографии. Хотя, если вы скоро уедете, то мы и сами с вашим безымянным мастером все сделаем.

— Да-а. Практически скачки с препятствиями у нас получаются. Итак, почти финиш этого спринтерского заезда. 22-го утром двигатель был представлен на холодные испытания и макетную комиссию, которая… Да, чуть не забыл, поскольку все стенды были заняты, холодные испытания прошли прямо в мастерской…

— Кстати, товарищ старший лейтенант, а вы его хоть как-то испытывали?

— А то как же! Чтобы сарай не спалить, мы с Михалычем «кадило» сделали, запустили привод, и дымовую струю через него пускали раза три. Смотрелось неплохо.

— Угум. «Кадило» значит. Толково, хотя и не так уж оригинально. Юрьев с Туполевым еще перед Империалистической аэродинамическую трубу так испытывали. Но суть-то не в этом. Главное, испытания прошли успешно, о чем был составлен краткий отчет 22-го. Это уже вам, Глеб Евгеньевич, придется постфактум городить. Да! Так вот, макетная комиссия, ознакомилась с макетом и результатами холодных испытаний и указала на ряд недоработок. В частности, автора заставили за один день установить на двигатель обтекатели, поскольку ввиду занятости испытательных стендов и в связи с простотой монтажа и легкостью агрегата, было принято решение о проведении сразу летных огневых испытаний. 22-го был подписан первый акт и направление на летные испытания. Отобранный для проведения летных испытаний аппарат, это вам коллеги обоим подумать, что это было. Так вот утром 23-го стало ясно, что наш институтский аппарат для испытаний не годится, и было принято решение в силу многолетних связей с опытным заводом №135 попросить самолет у них. О чем было составлено письмо. Этим же утром, после еще одних холодных испытаний, были подготовлены все условия для проведения испытаний летных.

Профессор шумно вздохнул переводя дух.

— Фуух! Все участники были проинструктированы по технике безопасности. Все допуски были подписаны. Да, вот еще что. С секретным отделом я договорюсь, но надо бы и органы оповестить, о проведении жутко секретного эксперимента. Но это уже, когда основные документы у нас появятся. Теперь по эксперименту. Проводить его нужно у нас в «Померках». Там и полоса есть и охрану выставить несложно, не то, что на 135-м. Значит сколько у нас получилось дней от первого решения и до этих испытаний?

— Пять дней, Георгий Федорович.

— Маловато конечно, маловато. А если 18-го числа к нам поступили первые образцы материалов и деталей и самые первые чертежи? А?! Вы Павел 17-го числа получив письмо от Глеба Евгеньевича, в тот же день отправили с оказией первые материалы по проекту, вместе с сопроводительным письмом. Все коллеги! Давайте делить работу, и за дело! Время!

Только было расслабившаяся от умиления услышанным Павла, моментально оказалась втянутой в водоворот бумажно-организационной работы. То и дело слышалось, то от одного, то от другого участника импровизированного штаба. «Я беру студентов и чертежи!». «С письмом на опытный завод как быть, какой самолет мы просим?». «Павел, на машинке печатать умеете? Отлично! Садитесь и печатайте!». «Кинокамеры у нас все заняты придется занять пару штук в Технологическом институте и в других местах поищите. Да! Павел, обязательно попросите ваши кинопулеметы может тоже пригодятся». В общем, начался форменный шабаш. Шум стоял такой, что закладывало уши.

В процессе работы в рамках «Дня советского писателя» на бумаге появлялись примерно такие текстовые перлы – «…в связи с имеющимися возможностями привлечения летного состава, занятого приемочными испытаниями авиатехники 69-й авиабригады на опытном авиазаводе №135, и необходимостью срочной проверки работы разработанного в ХАИ специзделия «Тюльпан», предназначенного в дальнейшем для установки на самолеты 69-й авиабригады, просим предоставить на аэродром ХАИ «Померки» принятые военной приемкой самолеты, сдаваемые заводом N135, или любые другие пригодные для испытаний специзделия «Тюльпан» самолеты…»

Через минуту чтения, полученных в результате мозгового штурма, текстов у Павлы, разболелась голова. Перед глазами плясали нахальные словесные уроды, не уступающие своей убойной силой вирусам, обезвреживаемым в двадцать первом веке Лабораторией Касперского. В общем, документы были надежно защищены своей формой и размером от внимательного чтения.

На часах уже было 15:35, а стопка документов все еще росла на ректорском столе. Наконец, Глеб и Павел были отпущены Проскурой и, забрав заводской грузовик, направились сначала в сарай к Михалычу. Потом они были должны с пачкой, страшных в своей неудобочитаемости документов, отправиться к руководству 135-го завода, и отобрать там самолеты для испытаний. Впереди гордо ехала Павла на ИЖе Михалыча, сзади подпирая ее бампером мчался кургузый АМО. У сарая они застали идиллическую картину. Михалыч в матросской тельняшке мирно развешивал на дверях своего миницеха только что постиранную спецодежду. В которой смутно угадывались уделанные в ночной эпопее рабочие халаты обоих «Кулибиных».

— Михалыч! Спасай! — На лице труженика кустарного труда тут же появилось изумление, смешанное с легким испугом.

— Што, опять!?

Ответ и выражение лица технического аксакала, были настолько узнаваемыми, что Павла чуть не зашлась от хохота. С трудом удержавшись, от комментария, она за пару минут объяснила своему соавтору, «новую действующую линию партии» и организовала процесс погрузки. И не только самого двигателя, но и запасных материалов, а также кое-каких инструментов к нему. Через пятнадцать минут автомотоколонна в составе мотоцикла и грузовика уже неслась на всех порах через Сокольники в сторону «Померок». Причем за рулем Ижа, на этот раз, сидел автор и владелец мото-шедевра. А Павле пришлось цепко ухватиться за торс мужчины, чтобы не выпасть со своего сиденья. Местный байкер держал вполне безопасную скорость где-то под семьдесят, но ремонтируемая местами дорога вынуждала снижать ее еще сильнее и провоцировала аварийную ситуацию. Впрочем, как раз, благодаря этому, сильно оторваться от грузовика им так и не удалось.

Оставив Михалыча командовать выгрузкой «научных ценностей», Павла развернула мотоцикл в обратную сторону. Курс на завод был взят под яростные крики создателя «Тюльпана», выговаривающего что-то мастерам ХАИ. На этот раз руль мотоцикла был в руках летчика-истребителя, а за спиной Павлы каланчою возвышался Лозино-Лозинский.

* * *

— Иваныч, прости. Но мне очень нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

— Ты что, старлей, белены объелся?! Я тут бьюсь, как рыба об лед. У меня сегодняшний отъезд срывается, а он тут приехал, понимаешь. А ну, кругом!

— Погоди Иваныч! Я договорился! Обо всем договорился. Сегодня изделие испытываем. Мне пилоты нужны!

— А ну тихо мне! Мы кстати, Паша, сегодня не улетаем, все до завтра откладывается. Ну-ка, покажись, красавец. Что-то глаза у тебя уж больно красные, а ну, дыхни!

— Хуууу!

— Вроде трезвый. Трезвый, а несешь какой-то вздор! В чем дело, Колун? Спокойно расскажи, чего у тебя там стряслось.

— Иваныч, времени мало. Я сегодня в ХАИ ездил, если бы ты знал, как это трудно людей уговаривать, но они согласились. В общем, сегодня на аэродроме ХАИ будем производить летные и огневые испытания моего опытного мотокомпрессорного двигателя МКД-1 он же «Тюльпан». Ты меня прости, что я тебе про него не рассказывал, просто сглазить боялся. Испытать его на стенде еще не скоро сможем, все испытательные стенды у них в ХАИ еще долго заняты. А на самолете сегодня и завтра испытаем. Сейчас инженер Лозино-Лозинский договаривается с руководством опытного завода о предоставлении нам, то есть ХАИ самолетов для испытаний. А мне профессор Проскура поручил отобрать летчиков-испытателей. Нам нужен один пилот-испытатель и два-три пилота самолетов сопровождения, с которых на киноленту все сниматься будет.

— Чего!? Ты во что меня, с.кин кот, впутать решил?! Паша, если комбриг узнает, то это хана. Ты это, поганец, понимаешь? А?!

— Понимаю, товарищ полковник, поэтому нам надо сделать вид, что ничего там серьезного происходить не будет. Подумаешь взлетели-сели. Наши приемщики все равно регулярно летают на этом «новье». Обычный рядовой полет. Минут тридцать-сорок на все про все. Ну пусть даже пару часов если считать вместе с монтажом изделия и всеми проверками. Ты лучше скажи, сможешь летунов уговорить, чтобы помогли и не болтали об этом?

— Откуда этот двигатель взялся?

— Я же в отпуске. Вот и нашел мастера, мы с ним вдвоем и сделали. Иваныч, ты же обещал мне помочь с инженерами. С ними я и сам справился, теперь только наше дело пилотское осталось, и от него сейчас все зависит. Струсим и забуксуем, и кранты! Все коту под хвост пойдет! Хрен тогда знает, будет этот агрегат испытан, или так и канет в бюрократической волоките. А у врагов тем временем появятся реактивные самолеты. Посмотрю я на тебя, как ты будешь из «Чижа» или «Ишака» пытаться восемьсот километров выжать, чтобы догнать их и перехватить. — Павла раскраснелась и уже плохо следила за речью. Еще чуть-чуть и кулаки бы в ход пустила, как когда-то на заводе доказывала свою правоту.

— Смирно стоять! Тихо Паша, тихо. Двигатель говоришь? Хм. Реактивный. Как ты его на самолет ставить будешь? А?! Орел!

— Все у нас продумано. Для монтажа у него сверху есть длинная прямоугольная посадочная площадка из толстого дюралюминия, со скругленными углами. Сантиметров восемьдесят в длину. Самолет она никак уж не повредит. Изнутри такие же дюралюминиевые площадки крепим и на болты М8 сажаем. Даже обтекатель сделан, чтоб изделие снаружи сильно аэродинамику самолета не портило. В общем нам сейчас выбрать самолет и пилотов найти, и все срастется! Не бросай меня, Иваныч, очень тебя прошу.

- «Продумано» у него все. Засранец, ты все-таки, Паша! Почему ж ты мне вчера ничего не сказал про двигатель?

«Рассказать тебе, как мы его за ночь вдвоем, с помощью лома и какой-то матери, делали? Чтоб ты меня со всеми моими просьбами в пешую прогулку послал. Щаз. Ну, не будь же ты сволочью, командир…».

— Почему? Иваныч, я тебе все рассказал. Если бы ты знал, как это страшно, когда все на тоненьком волоске висит, то ты бы меня понял. Что ответишь на мою просьбу?

— Значит так. Вот тебе мое решение. Свое чудо ставь куда хочешь. Но на самолетах бригады крепить эту хрень запрещаю! Летать сбоку кино снимать, пожалуйста. И, как ты думаешь, кто в этот твой испытываемый самолет полезет, чтобы с ракетой в заднице летать, а? Хрен ты чего продумал, старлей!

— Нет, не хрен! Все я продумал, Иваныч! Я на нем полечу. — Последние, негромко сказанные слова прозвучали в тишине бытовки, как треск запального шнура к тротиловой шашке.

— Что ты сказал, старлей? — Голос полковника прозвучал еще тише, но еще страшнее.

— Если не пустишь меня в этот полет, то прямо сейчас напишу рапорт о переводе в десантные войска, в армейскую разведку нахрен. Куда угодно! Взводным пойду. И когда реактивные «Капрони», «Мессеры» или «Хейнкели» будут вас с неба выносить, я буду ваши парашюты на земле встречать. И от фашистских поисковых команд огнем отсекать.

— Сопли утри! Десантник хренов. Разведчик. Без тебя если надо будет сами всех с неба вынесем. Ты же, дубина, два месяца за ручку не держался, как ты лететь собрался? Ты своими идеями, Паша, себе, как дятел все мозги отстучал уже. Ладно я! Я-то ладно. Ну снимут меня с комполка, так я завсегда эскадрилью потяну. А что ты прикажешь мне мамке твоей в Саратов писать?! Что ваш засранец-сын, в мирное время, не на войне, не в командировке, а «В ОТПУСКЕ» взорвался вместе с самолетом, и оставил вас одну-одинешеньку. Так, что ли?! Она всего-то и видела тебя, дурака, три недели после Китая. На войне, значит, уцелел, герой-героем вернулся, а тут… Хрен с тобой, Колун. Жизнь твоя. Не стану я тебя отговаривать, и мешать тебе не буду. Но если хоть одна малюсенькая авария случится, то пиши рапорт. Мне такие брехуны и задаром не нужны!

— А ты, Иваныч, разреши мне сейчас по два вылета на наших спарках сделать. Два на «Чиже», два на «Ишаке». В каждом вылете по четыре-пять посадок. Ты же в меня у «Театрального» поверил, так уж верь до конца. Только, пожалуйста, не сам меня вози, а кого из приемщиков уговори.

— Через полчаса к старту подходи. Все, иди Колун, не мозоль мне глаза. Без тебя тошно. Иди, псих, выбирай себе летающую могилу.

Павла четко отдала честь, и четко повернулась кругом через левое плечо. Долго тренировалась в туалетах. Вчера в туалете Центральной научной библиотеки, а сегодня утром в туалете ХАИ. Давным-давно забытый навык полученный почти сорок лет назад на уроках НВП, можно сказать вышел из летаргического сна. Павла была спокойна. Она сделала то, что обязана была сделать. Какие бы хорошие отношения не связывали этого Павла с его командиром, и какие бы нежные отношения не были у него с матерью, живущей в Саратове. Все это не стоило одного вылета на летающей могиле, способный раньше других стран подарить Родине крылатый огненный меч реактивной авиации.

— Где ты ходишь?! Я уже договорился с руководством завода. Пошли аппараты смотреть.

— Я тоже договорился, Глеб. У нас с тобой полчаса на поиски. Потом я слетаю на спарках, и отработаю свои будущие действия в испытательном полете. Потом перегоним наше испытательское звено в «Померки». Ну, давай, товарищ инженер, командуй, куда нам идти?

Аппарат был тускло-металлического цвета. Никаких звезд и белых номеров. Иссиня-черный цифробуквенный номер на боку и на одной из плоскостей. Этот самолет Павла узнала сразу. И хоть была атеисткой, но зачем-то запрокинула голову вверх и сказала «Спасибо». Словно бы в небесной канцелярии, наконец, открыли некрещеной старой коммунистке постоянную кредитную линию. Это был он. Именно тот самолет, который годился для этой цели лучше других. Да, на нем нельзя было испытывать нормальный полноразмерный ТРД, но вот того недомерка, носившего гордое название «Тюльпан», можно было испытывать спокойно и даже довольно комфортно. Обшивка фюзеляжа самолета при всем желании не могла воспламениться от реактивной струи. Шасси аппарата не могло сложиться при ударе колесами об землю при грубой посадке. В общем это было ОНО. И хотя для своих задач, этот аппарат так толком и не смог никогда быть применен, но сегодня, по-видимому, был его день. День выкупающий у истории все страдания над этим уродцем его создателя Дмитрия Григоровича.

* * *

«Успокойся, Паша, успокойся. Знаю, что ты последний раз ЯК-18 четверть века назад поднимала. Ничего. Не боги горшки обжимают, то есть обжигают. Сначала пусть покатают меня ясны соколы. Потом, как в ознакомительном полете, начну с простых маневров, а там и на карусель взлет-посадка».

— Эй, Колун, ты не заснул часом? Давай покажи класс. Как там в Китае было?

— Класса сегодня не будет, Саша. Летаем по коробочке и взлет-посадка.

— Чего так? Летать разучился? Или поджилки трясутся.

— Ты, вон там у конуса, Петровского видишь. Мы с ним договор заключили. Так что закрой глаза и поспи чуток.

— Аааа. Ну, как хошь. Мне-то что. Можно и поспать.

«До чего ж мерзко и противно его голос переговорной трубкой искажается. Итак, вираж…скольжение…разворот. Не спать! Ориентироваться на конус. Заход на посадку в холостую… Чуть в сторону снесло меня. Довернуть. Убрать высоту скольжением… Непривычно второе крыло над башкой видеть. Отвлекает, собака. А скорости в принципе ЯКовские. Ничего, освою…».

Самолет Павлы летал уже минут тридцать. За это время было девять заходов на посадку. Небольшой козлик на первой пробной и пять довольно уверенных взлетов-посадок, сопровождаемые строго выдерживаемым, но совсем не зрелищным комплексом простых маневров. Петровский стоял и нервничал на старте.

«Ну, Пашка! Вот ведь засранец. Ладно! Хоть ведет себя в воздухе спокойно. Даже слишком спокойно как-то. И не хулиганит, что для него не типично. Что-то не похоже на прежнего Колуна. Или это он для начальства старается. Нашел чем удивлять. Сажай уже, «артист», вижу, что летать можешь».

ДИТ зарулил к стоянке. Павла пару секунд посидела в передней кабине с закрытыми глазами. Дыхание и пульс успокоились. Поднялась, перекинула ногу и, оперев ее на ступеньку, спрыгнула на землю. К ней не спеша подходил Петровский.

— Ну что? Доволен собой?

— Никак нет, товарищ полковник! Старший лейтенант Колун тренировочный полет закончил. Разрешите получить замечания по полету.

«Рука к виску, очки на лбу. Насмотрелась всякого кино про войну. Давай, давай, бравируй. Петровский вроде удивлен, что Паша «вышака» не показывает. Ничего, Иваныч, привыкай. Я теперь серьезным буду».

— Все-таки чуток забыли руки-то. Ничего восстановишься. Давай отдохни минут тридцать перед следующим.

— Нет, товарищ полковник. Дело не в отдыхе. Просто я испытательный полет сейчас отрабатывал. Нагрузка была небольшая. Разрешите вылет на УТИ-4.

— Разрешаю. Но смотри у меня! Я знаю, что ты на них в Китае немного поучился. Запомни старлей! Пары-тройки вылетов для переучивания мало. И-16 строгая машина. Чуть расслабился и все, привет родителям. Это тебе не наши «Чайки» И-15, которые любые ошибки прощают. И не «Чиж» твой Китайский. Давай. Не подведи меня, сынок. «Хм. «Чайки»? Да «Чайки»! И-15 так ведь раньше назвали, чем И-153. А последние сейчас вообще еще пешком под стол ходят. Их строевые пилоты только к концу лета впервые в Монголии увидят».

«Зеленая ракета, взлет разрешен. Схема та же. О! А этот майор, молчун оказался. Это хорошо. Не будет меня отвлекать, как тот Саша старлей. Ничего, я и к этому аппарату привыкну. ЯК-18 конечно проще был. Чтоб того в штопор свалить нужно хорошее усилие прикладывать. А вот этого зверя еще предстоит осваивать и осваивать. Наберем-ка мы высоты побольше. На двух тысячах я себя буду спокойнее чувствовать… Хоть гарантированно из штопора выйду, если что… Теперь коробочка… Помахали крыльями. Посмотрели на поле. Сориентировались… Теперь заход на посадку…».

— Ну как он тебе, а, Степан Кузьмич?

— Да нормально вроде. Спокойный парень. На виражах осторожничал, так у всех, кто с бипланов на «ишаки» переходил, после первого же срыва такое было. Ничего, через пяток вылетов я бы его самостоятельно выпустил.

— Ну, а сам как, Колун?

— Да нормально, товарищ полковник. Непривычно немного, но терпимо. Практики бы побольше, вообще бы скоро родным стал.

— Что. Решил к «ишакам» в родню записаться? Шучу. Нашим «ишачкам» родней не стыдно быть. Ладно, иди отдохни.

— Минут пять и хватит. Пора «Серебристый Бумеранг» осваивать.

— Кого?

— Есть, я слышал, в Австралии звери такие, кенгуру называются. Вот их бумерангами ловят.

— Знаю я про кенгуру. С какого перепугу ты И-Z «Бумерангом» обозвал?

— Так ведь тот бумеранг, как метнешь посильнее, так он всегда назад, к метателю возвращается. Вот и мне надо обратно возвратиться, поэтому И-Z у меня «Бумерангом» станет.

«Немного странная у него кабина. Вроде все знакомо. Приборы управления двигателем на месте. Пилотажные приборы тоже. Вот это гашетки пулеметов. А это что за хреновины? Балда, ты Паша! Это же спуски реактивных пушек. Они вроде барабанные были и после каждого выстрела надо было перезарядку включать. Или это я путаю. Вообще кабина немного на ДИТовскую смахивает, только приборы чуть-чуть по другому расположены в кокпите. Но в целом все узнаваемо. И двигатель у него более старый. Ничего, привыкну я к нему, никуда он от меня не денется…».

— Паша, вылезь-ка из кабины на пару минут, поговорим.

— Иваныч, я же управление изучаю, привыкаю к нему. Может после полета?

— Вылезай давай, пока я под козырек тебе приказ не отдал. Придумал тоже моду с командиром спорить.

— Есть, вылезать.

— Отойдем, Паш.

Петровский шел, чуть впереди. В углу рта его торчала какая-то травина. Он явно мялся. «Ты чего, командир, так волнуешься-то. Я вроде не кусаюсь. Хочешь спросить, спрашивай».

— Ты знаешь, Павел. Я извиниться перед тобой хочу.

— Ты чего Иваныч. Вроде не за что.

— А за «Театральный»? Я же и правда подумал, что ты мне все время врал, и окончательно в пьянь превратился. Я ведь, тебя Пашка, уже списать хотел. А ты вон какой, гусь! Сам двигло новое построил. Сам вот самолет с ним испытывать собрался. И хотя мне и правда страшно думать, чем это все кончится… В общем не держи зла, старлей!

Мозолистая рука полковника протянулась в сторону Павлы. Она серьезно пожала руку командира.

— И ты, Иваныч. Не держи зла. А раньше я и правда дурака валял. А вот, за то, что ты меня гонял, не надо извиняться. Прав ты был на все сто. Теперь, и сам понимаю, но не вернешь уже. Потому и решил я для себя – по-новому жить буду. Только не хорони ты меня раньше времени. А то словно прощаться подошел. Все нормально будет, батя. Веришь?

— Верю. Слушай, а ты правда бы в десантные пошел?

— Правда, Иваныч. Вот если в Крыму меня приговор врачей ждет, то рапорт я тебе сразу отдам.

— Типун тебе на язык! Ладно, иди готовься, чертяка.

«Я ж его «батя» назвал, а он меня даже не поправил. Чудно. Как-то само выскочило. Может опять из фильма навеяло, может просто само с языка вырвалось. Мдаа. Чуть слезу от этой сцены не вышибло. В наше время между собой так никто не разговаривает. Такое только в кино и увидишь. А услышав такое в беседе, сразу бы съерничали наши мужчины. Смущаются наши пацаны и дядьки от таких слов. Им кажется, что искренне вот так говорить можно только в церкви на исповеди. Дураки! Никакая церковь не нужна, если есть человек, готовый поверить тебе. Может мне это легко потому что не мужиком родилась? Хм. Но сейчас-то я мужик, а значит мужиком и буду…».

И-Z катился по ВПП. Он уже минут пятнадцать выполнял, сперва рулежки, потом подлеты. Потом было четыре небольших полета по той же схеме, что и на тренировочных истребителях. Машиной И-Z был не скоростной и не слишком маневренной. Для Павлы это было даже плюсом. На все действия у самолета словно бы инерция увеличенная. Уступает эта гроза многомоторных гофрированных монстров и «Чижам» и «Ишакам», как в скорости, так и в маневренности. И посадочные характеристики у него «не ах». В общем по ощущениям сырое полено.

«Бумеранг он и есть бумеранг. Летать стрелой его не заставишь» – подумала Павла.

Над головой уже нарезали круги три двухместных «Чижа». Одного из них вел сам Петровский. Не усидел. Все же решил посмотреть, как это реактивный мотор себя в воздухе поведет. Разбег, отрыв. Через несколько разворотов с наборами высоты «Бумеранг» занимает свое место в строю. Лететь недалеко. Где-то внизу Глеб с каким-то летчиком, уже минут пять, как едут на аэродром ХАИ на Иже Михалыча. Павла перед этим стращала их жуткими карами если поцарапают аппарат. Сейчас она летела с почетным эскортом. «Чижам» приходилось снижать скорость, чтобы не улететь от нескладного тихохода. «Змейкой летят, то в сторону отлетят, то высоту наберут, потом обратно вернутся. Ничего здесь недалеко. Вот и полоса уже показалась, быстро долетели минут за семь. Ага, меня вперед пропускают. Будем вежливыми, покачаем крыльями и садимся…».

На поле стоит неразлучная троица – Проскура, Еременко и Лозино-Лозинский. «Надо доложить о прибытии, как-никак для всех идет передача техники от одного владельца другому». Рука к виску.

— Товарищ профессор, в соответствии с полученным заданием, аппарат И-Z для проведения испытаний изделия «Тюльпан» перегнан в распоряжение Харьковского авиационного института. Выполнял перегон старший лейтенант Колун.

— Вольно, товарищ, старший лейтенант! Как ваше самочувствие? И как вы оцениваете техническое состояние самолета? Выдержит он испытания?

— Самочувствие в норме. Самолет полностью в порядке. Снят с консервации примерно два часа назад. Произведены пробные рулежки и подлеты в течение четверти часа. Выполнено четыре тренировочных полета с большим количеством посадок. Шасси самолета очень прочное. Динамореактивных пушек на нем не было, так что демонтаж не понадобился. Ввиду их отсутствия, никакой перегрузки конструкции не предвидится. Мотор самолета в хорошем состоянии. Считаю, что испытательный полет возможен.

— Как вы считаете, сегодня успеем слетать? И в каком порядке полеты планировать?

— Я считаю успеем. Предлагаю назначить первый полет на девятнадцать, может чуть раньше, по готовности. Сейчас почти восемнадцать часов. За час смонтируем «Тюльпан». Первый вылет я выполню без пуска, посмотрим что с аэродинамикой аппарата. Да, пусть пуск на гашетки реактивных пушек выведут, они как раз свободны и в принципе удобно расположены. Через десять минут после первого полета предлагаю начать первые огневые на земле. Потом если не слишком стемнеет, то короткий полет для огневых в воздухе. Час максимум. Да, у всех, кто участвует нужно собрать подписки о неразглашении. А то вечером они в гостинице о виденных чудесах растреплют. Ну, а завтра часов с девяти утра продолжим в течение еще пары-тройки часов. Потом… потом военных пилотов придется отпустить. Пусть свои аппараты перегонят обратно, а И-Z останется тут. Да и завтра вечером я возможно улечу в Крым вместе с полковником Петровским. И последнее, на крыло «Бумерангу» зеркальце поставьте, чтобы я из кабины сопло «Тюльпана» видел.

— Видали красавца? Все нам по полкам разложил! Может он нам еще заодно каждому задачу поставит? Ладно коллеги. Я вижу «Тюльпан» уже монтируют к «Бумерангу». Кстати, откуда это глупое название?

— Профессор можно я вам после испытаний все расскажу? Но про зеркало прошу не забудьте.

— Хм. Можно. Ладно, про зеркало не забудем. Идите, Павел, поговорите со своими коллегами пилотами. Им сегодня операторов возить, пусть потренируются пока. Да, вашему Михалычу лучше под руку не попадайтесь, а то Глеб Евгеньевич его мотоцикл слегка поцарапал. А ваши холодные испытания мы сегодня еще пять раз повторяли, и на камеру снимали. Ну все, идите, мы вас позовем.

— Ну что, Колун, дождался своего звездного часа?

— Бросьте, товарищи, подкалывать. Это наш общий с вами звездный час. Да, вот еще что. Товарищ полковник. Давайте на земле смоделируем свои действия в воздухе. На все про все нам пяти минут хватит. Так сказать «пешим по-самолетному».

— Что еще за выдумки?

— Это не выдумки. Я просто забыл вовремя это предложить. Ну вот, например, по заданию между самолетами расстояние семьдесят метров. Пусть масштаб будет один к десяти, семь метров, как семьдесят. Встаем, как летим, и пошли подвигаемся. Первая «камера» снимает, до конца пленки. С нею в пеленге другая летит. Первая крыльями качнула, значит пленка заканчивается и через минуту она отвалит. Потом вторая камера так же. Ну как?

— Ну ты и жук, Колун, опять все на ходу менять?

— Ничего, товарищ полковник, менять не нужно. Пять минут, берем операторов и поехали.

Инженеры быстро въехали в ситуацию, и сопротивляться не стали. Поначалу было смешно, но через полчаса, вместо пяти минут, группа из четырех самолетов постепенно начала двигаться согласованно.

— Ну все, стало более-менее получаться. Перед самым вылетом повторим.

— Всем отдыхать! Ты, Паша, тоже иди отдохни, тебе еще после сборки проверочный вылет, и потом на земле в испытаниях участвовать.

Пробный «холодный» вылет прошел нормально. Управление И-Z сложнее не стало. Наступил черед наземных огневых испытаний.

«Странные звуки. Нажала одну гашетку – заработал мотоциклетный мотор. Нажала вторую, и сначала услышала гудение, а потом свистящий шелест, довольно тихий. Так что у нас по плану? Десять секунд… и выключить. Да-а. Если винт запустить, «Тюльпан» и не услышишь. Идут осматривать. О! Михалыч мне кулаком грозит… Оглядели. Вроде довольные уходят. Рукой махнули, можно продолжать. Второй запуск уже на минуту. Угум. Привыкаю даже. Кстати, мотоциклетный мотор между пусками можно и не выключать. Чего там мне Глеб машет? Ага. Боятся, что я случайно его запущу. Ладно, выключу. Смотрите, на здоровье. Камера стрекочет и стрекочет. Одна пленка закончится, тут же вторую камеру запускают. Молодцы, хорошо придумали. О, Петровский прибежал. Ему-то что нужно?».

— Паша, вылезай! Скоро к профессору на предполетный инструктаж.

— Иваныч, слетаю-ка я пока на скорость. Надо максимальную скорость «Бумеранга» с выключенным «Тюльпаном» узнать. Ведь потом будем скорость с включенным «Тюльпаном» мерить. Спроси, где у них мерный километр, и я слетаю.

— Ладно, жди, я с тобой вылечу, сначала спокойно пройдем, потом – на форсаже.

Проскура поначалу был против, но потом все же согласился, что на скорость лететь желательно. Два истребителя поднялись на тысячу метров, под брюхом одного из них висела странная торпеда. Первый проход над мерным километром был «вхолостую» на скорости двести. Потом взлетела белая ракета, у флажков замерли хронометристы. Пара самолетов, разогнавшись с небольшим снижением, выровнялась за километр до отметки, стремительно пронеслась над полем и пошла на посадку.

К зарулившему Павлу, тут же подбежал старлей Саша.

— Двести шестьдесят один ты выжал. Молодца. «Бумеранг» твой с пушками больше двухсот пятидесяти и не разгонялся никогда. А тут, с вашей торпедой выключенной, он на десятку больше выдал. Сколько же со включенной выдаст? А? До пятисот разгонишься?

— Спасибо, Сашок. Там видно будет. Ну, что там, на инструктаж зовут?

— Да, вылезай. Пора уже.

Проскура оглядел летчиков, и одетых в шлемофоны инженеров-операторов кинокамер. Подергал себя за усы. Было видно, что временный заместитель ректора волнуется. Что-то прочитал в блокноте, кивнул. Вроде успокаивается.

— Так, товарищи летчики, минутку внимания. Обращаю внимание всех. Операторы наверняка захотят увидеть и снять процесс работы поближе. Так вот, запрещаю! И не говорите потом, что не слышали. Ближе семидесяти метров, я запрещаю подлетать к «Бумерангу». Наказывать за самодеятельность буду жестоко! Всем понятно?! Вопросы есть?

— Нет вопросов? Ну что ж, отлично. Тогда на старт!

Перед стартом вся группа с операторами снова «пешим порядком» отработала проход с огневыми испытаниями и съемкой.

И вот, дан старт. Первыми снова вырулили и взлетели «Чижи». Волнение охватило и Павлу. Мотор запущен. Обратной дороги нет. Разбег, и «Бумеранг» в воздухе.

«Набираем полтора километра. Занимаю место в ордере. Первая камера подошла на свое место. На самом деле камер-то на каждом самолете по две. Но теперь я о самолетах сопровождения думаю уже, как о летающих камерах. Петровский пускает ракету – они готовы. Ну что ж. Хоть и не верила никогда, но – С богом! Мотор запустился. Факела пока нет. Зажигание. Есть факел! В зеркальце видно. Иваныч, ровнее веди, не спеши. Молодец. Так держать!..».

Четыре самолета заходили на посадку. У Павлы внезапно заболели руки. И в глазах потемнело. Показалось, что сесть сама не сможет. «Неужели давление гребанное?». Но нет. Выровняла самолет. Есть касание! Полет закончился нормальной посадкой. Безо всякого шика, спокойно так зарулила на стоянку. Голова откинулась назад. «Господи! Я же сегодня впервые молилась, чтобы все получилось…». К самолету уже бежали люди. Слышались радостные крики. Только сейчас Павла поняла, как она устала за эти два с половиной безумных дня…

* * *

Топот ног и крики приблизились вплотную. Павла открыла глаза. Вокруг самолета собралась немалая толпа. В середине мелькали фигуры Проскуры и Глеба. Еременко куда-то исчез. Пара инженеров тут же кинулась осматривать «Тюльпан». Летчики и мастера обступили кабину пилота.

— Молодец, старлей! Справился.

— С возвращением, Павел. — «А Глеб-то, гляди-ка, переволновался бедный».

— Спасибо.

— Ты Паша, поди утомился. Слезай чайку попей. Со мной как, хм… с «соавтором» покалякай. Такой ведь непростой полет нынче осилил.

— Спасибо тебе, Михалыч. Это все руки твои драгоценные. Кабы не ты, хрен бы чего сегодня полетело. Ты за ИЖа уж прости нас с Глебом. Я тебе все починю и компенсирую.

— Ладно, вылезай давай. Потом поговорим.

— Молодец, Павка!

— Мы тут все за тебя кулаки держали!

— Спасибо, товарищи, только расступитесь, пожалуйста. Дайте из кабины-то вылезти, а то мне еще к начальству на доклад.

— Ай, маладца! Колун, дай я тебя голубя расцелую.

— Иди-ка ты «голубь» Сашок, лучше с девицами на танцах целуйся!

— А что? И на танцах отмечусь. Ладно, не бойся, пошутил я.

— Значит так, Павел. Видел я, как ты сегодня летал. С дисциплиной, я вижу, у тебя наладилось. Молодец! И ракету свою ты уверенно запускал! Со стороны смотришь, и в жизни ведь не скажешь, что человек смертельно рискует. А вот мне за тебя, храбреца, жутко было. В общем так, старлей. Готовься! Если медицина нас не подведет, верну тебе твое звено. Слышишь, Колун, верну!

— Спасибо, товарищ командир полка!

— Ну как вы, батенька? Не сильно перенервничали?

— Да все нормально, профессор.

— А с аппаратом-то что у нас? Заметили что-нибудь в полете? И чего это вы, голубчик, в кабине застряли-то?

— Да народу уж больно много вокруг собралось. Так тесно, что ногу некуда ставить. Пусть хоть немного разойдутся.

— Товарищи, расступитесь! Дайте пилоту из кабины выйти.

— Товарищи! А ведь то, что сейчас было это… это же событие. А!? - «Кто это там вылез? Угу. Аспирант, какой-то молодой выступает».

— Точно! Сегодня ведь первый полет! Первый полет боевого самолета с дополнительным реактивным мотором! — «А это уже Глеб прорезался. Эк его разобрало».

— Ура!

— Здорово!

— Качай пилота, ребята!

«А этого старлея я точно прибью когда-нибудь».

— Стоять! Спокойно, товарищи! Никого качать не надо. А то просто не вылезу из «Бумеранга».

— Вместе с самолетом качать его!

— А мы тебя, орла Саратовского, щас сами вынем!

«Только сунься, Сашок. Я хоть и самбистка, но в уличных драках поднаторела, могу и в репу зарядить».

— Не советую, буду отбиваться. Если что, пеняйте на себя!

— Ладно, счастливчик! Слазь давай. Не боись, не тронем.

Наконец, вокруг самолета появилось свободное пространство, и Павле удалось вернуться на грешную землю. Вспомнив свои обязанности красного командира и летчика испытателя, укротитель «огненной страсти» строевым шагом подошел к профессору Проскуре с докладом. Неформальное общение через крыло само по себе, а доклад в таких делах подводит итог работе.

— Товарищ профессор. Старший лейтенант Колун, испытательный полет на аппарате «Бумеранг» с проведением огневого испытания изделия «Тюльпан», завершил. Замечаний по работе изделия «Тюльпан» нет. Аппарат «Бумеранг» вел себя в полете штатно.

Профессор с улыбкой принял некое подобие стойки «смирно».

— Вольно, товарищ старший лейтенант. Поздравляю вас с этой технической победой. Какие у вас, Павел, появились мысли по результатам? И по дальнейшим испытаниям мотора. В общем, давайте, делитесь и ощущениями и идеями.

«А какие тут идеи могут быть. Гонять его «голубу» до упора. Пока не сдохнет. Ну и разбирать иногда, чтобы было ясно, что у него накрываться начинает. Это тут и без меня знают. Хотя, кое-что можно и набросать».

— Считаю двадцать минут непрерывной работы реактивного двигателя недостаточными для надежного определения итогового результата испытаний. Для завтрашних испытаний предлагаю увеличить емкость топливного бака изделия примерно вдвое, для повышения длительности его работы, хотя бы до сорока минут. Единственной, на мой взгляд существенной проблемой при этом, может стать прогорание кустарно исполненной камеры сгорания. Подшипники, я думаю справятся.

— Насчет емкости бака, пожалуй, соглашусь с вами. А за камеру не беспокойтесь. Ваш Михалыч вместе с нашими мастерами уже вторую начал изготавливать. Подшипники тоже, если что, заменим.

— Отлично! А датчики температур и хоть простые самописцы за ночь установят на аппарат?

— Уже подготавливают, не беспокойтесь. Много на ваш «Бумеранг» конечно не навесишь, все-таки это не бомбардировщик, но кое-что на нем к утру появится.

— Тогда, я считаю целесообразным сначала замерить то, что мы сегодня из-за спешки просто не успели – скороподъемность без реактивной тяги, а во втором «огневом полете», посмотрим как она измениться с работающим «Тюльпаном». Также, я считаю, что в третьем по счету «огневом полете» надо обязательно лететь на скорость с запущенным «Тюльпаном». Вряд ли результат будет значимым, но все же, полнота картины нам не помешает. Попытаемся зафиксировать максимальную скорость до сильной выработки ресурса двигателя. Тем более, что ресурс-то изделия не может быть большим. После этого военных летунов отпускаем. Потом, желательно, сделать полную разборку двигателя. Осмотр всех деталей. Фотографирование их. Снова сборка. Огневые наземные с датчиками температур и замером скоростей реактивной струи. И потом еще пару полетов, но уже без киносъемки. Ну, и в финале чемпионата оставить то, что останется от «Тюльпана» для наземных исследований материалов конструкции. Там уже ломать его до конца и на излом глядеть. Примерно так.

— Гм. «В финале». А вы Павел, до этого уже испытывали что-нибудь.

— Нет. Это первый такой опыт.

«Ага. Щас, рассказать этому профессору, как мы сравнительные испытания наших и пермских ГТД проводили. И самые первые приспособы для изменения вектора тяги на старых МИГах испытывали. На такой вопрос и соврать не грех, иначе всему делу кранты. Точно начинаю в мужика превращаться. Вон врать уже почти профессионально научилась».

— Просто какие-то чудеса в решете! Слушая вас, возникает навязчивая мысль, что вы опытный инженер-испытатель. Может к нам в ХАИ на работу перейдете, а? С вашими-то способностями, успех вам гарантирован. А там, глядишь, по ускоренной программе и институт закончите.

— Спасибо, вам Георгий Федорович. Не перехвалите. Если не надолго, и для испытаний, то можете на меня рассчитывать. На совсем, увы, не смогу. Я ведь боевой летчик. Может, если у нас с вами все получится, буду на ваших новых аппаратах войсковые испытания проводить. А там, чем черт не шутит, и фронтовые.

— Хм. Ну, до этого пока далеко. Впрочем на вас, и на ваших коллег из 69-й бригады мы глаз обязательно положим. Как никак ваши пилоты первыми с реактивным мотором познакомились. Ну, ладно, голубчик, идите отдыхайте, сегодня летать уже не будем. Темнеет.

По пути к ангарам к Павле прицепился Лозино-Лозинский. Он всю дорогу, то задавал вопросы о полете, то начинал трещать про то, что сегодня же напишет Архипу Люльке письмо, чтобы тот рассказал в Москве о успешном испытании прототипа. Да что там письмо, телеграмму ему отправит «Молнию»! В общем, не склонный по первоначальному впечатлению к восторженному трепу инженер, вел себя, как перенервничавший на успешно сданном экзамене студент. Павла устало отвечала и поддакивала, обмахиваясь шлемофоном. При этом она со смутным чувством поглядывала на здоровых НКВДшников с бдительными взглядами стоящих у ангара. С одной стороны хорошо, что секреты охраняют, а с другой стороны неуютное ощущение возникает. Но при взгляде на другого мужчину все мысли из голов идущих рядом соратников стремительно испарились. Увидев его, оба испытателя синхронно замедлили свою поступь. Михалыч стоял под навесом, попивая чай из эмалированной кружки. Рядом стоял ИЖ с помятым передним крылом. Несмотря на нахмуренные брови, глаза технического аксакала смотрели не слишком воинственно.

— Ну, чего застряли-то? Давайте, ближе подходите…, вредители.

— Мы это…, Михалыч…, ты… в общем. Ну зла не держи на нас за ИЖа.

— Х-хе. Вот и давай таким брехунам мотоциклы.

— Ну прости ты меня, дядька. Кто ж знал, что мне оттуда лететь придется. А бросать твоего стального коня на заводе тоже не дело было бы.

— Это целиком моя вина, Савва Михайлович. Я на повороте случайно в канаву попал. Вы уж на Павла не обижайтесь, не виноват он. А мы вам все-все отремонтируем. У нас в институтских мастерских ваш мотоцикл как новый сделают. Даже отполируют.

— Ладно уж. Вы, товарищ инженер, идите себе отдохните, а я тут с энтим «иероем» потолкую чуток. Как-никак мы ведь с ним «соавторы». За него не бойтесь, не съем я его.

— Пока, Глеб, завтра увидимся.

Михалыч сунул в руку «блудного соавтора» кружку с чаем, и дождавшись пока Глеб скроется из виду, задумчиво изрек.

— Дело ты сегодня, вояка, хорошее сделал. Я уже с местными мастерами тут слегка перезнакомился, много чего услышал. И про то, что с 37-го года инженерам на постройку реактивного самолета разрешения не дают. И про то, сколько толкового народа «архангелы» забрали. И как тот Люлька в Москве за такой двигатель в наркоматах скоро уже год бьется да крутится. В общем, много чего услышал. Х-хе. Выходит, ты сегодня, Пашенька, фактически подвиг совершил. А ну, не перебивай старших! Дай доскажу. Авантюрой своей ты огромную тяжесть с места сдвинул. Почитай, чудо совершил. Вот за это я тебе, так уж и быть, грех твой прощаю… Но, чтоб за энту твою промашку, ты, во искупление греха, Маринку в кино обязательно сводил. Обещаешь?

— Нашел о чем печалиться, дядька. Тем более, что мы с нею уже в театр собрались. Так, что кина не будет, будет спектакль. Сойдет?

— Ну гляди у меня, «племянничек». Обманешь меня, летун, точно порчу навлеку на твою буйну головушку.

— На меня, Михалыч уже навлекли, или наложили, а может и навели. По правде говоря, мне и не дано было сегодня лететь. Чудо уже то, что меня сегодня в небо выпустили.

— Чего так? Али проштрафился?

«Хм. Лишнего сболтнула опять. Рассказать ему? О чем? Раз уж правду нельзя, то хоть о нынешних проблемах этого тела. Да хоть «сказку о гребаном давлении» моем. Глядишь, может, мне чуть-чуть полегче на душе станет. Да и вроде не стукач дед. Хотя чужая душа – потемки, конечно. Но Проскуре он меня точно не сдаст. У него ж на нас с Маринкой виды имеются».

— Можно и так сказать. Обещаешь местным никому не рассказывать.

— Ну, обещаю. Только хватит мне подписки всякие совать. И так пальцы уже от перьев болят. Развел, понимаешь, туману!

— Ну, если ты меня дед обманешь, то на твою порчу у меня своя найдется! Ладно, слушай. После Китая, у меня с сосудами кровеносными случилось что-то. Если бы не комполка Петровский, нахрен списали бы меня из ВВС. Иваныч меня три раза от медкомиссии прикрывал. Давление, сволочь, у меня скачет. Мне и отпуск-то этот на поправку здоровья дали. А я вместо этого, видишь в авантюры пустился. Если бы сейчас сунулся лечиться и меня медицина списала бы, то все, амба! Некому было бы испытания нашего с тобой двигателя проводить. А вот завтра, после испытаний, я уже спокойно любому врачу в глаза взгляну. Потому как, главное дело уже начато. Вон уже сколько народа над этой темой работает. Даже если какой гад с большими …ромбами нас и тормознет. Все равно до конца не остановит. Ну, а у меня самого останется одна последняя надежда на врачей. Вылечат, вернусь в небо, а коли не вылечат… тоже ничего страшного. Я ведь не только летать умею. Так что… так что ты меня, Михалыч, своей порчей и не испугаешь уже…

— Да-а-а. Ну и дурак же ты, Павлуша. Разных я дуралеев видывал, а вот такого в первый раз вижу. Ты чего же тут напридумывал себе. Если тебя в небо через ворота не пускают, стало быть ты себе этим ракетным мотором последнюю калиточку отворить решил? Так, что ли?! Сказал бы мне сразу про свою болячку, давно бы уже к одной бабке съездили. Она любые хвори лечит. Эх ты. Икспериментатор хренов. И не надоело тебе своею глупостью красоваться. Вон откель твоя философия произрастает-то, а я-то все голову ломал.

— Спасибо тебе, Михалыч, за заботу. Я твоим предложением обязательно воспользуюсь. Вот слетаю в Крым с Петровским. Покажусь врачам. Глядишь, мне сам Иваныч под их заключение еще отпуск выпишет. Вот тогда и к бабке этой можно ехать, а то, кто ее знает, сколько времени у нее это лечение займет. Опять же, врачебный диагноз у меня на руках будет.

— А ежели время упустишь, а? Тогда что? Любите вы, молодые, всякие планы строить. Все-то у них подсчитано, да продумано. А судьбе-то на ваши планы чихнуть да вытереть. Гляди, Паша, не опоздай. И как же это твой командир-то разрешил тебя в небо пустить? Не иначе, ты на него чары какие навел.

— Да просто пригрозил в десантные войска перевестись.

— А он так сразу твоей угрозы и испугался?

— Угу. Не сразу…

Из-за угла ангара вышли четверо пилотов во главе с Петровским и двинулись в сторону готовящегося к отъезду в город грузовика.

— Эй, Колун! Айда с нами, твой успех обмывать!

— Не могу, Сашок. У меня сухой закон нынче. Да и вам не советую, а ну, как завтра у вас руки трястись будут.

— Скушный ты стал, Паша. Ну, как знаешь.

— Глядите там, за языками следите, про секретность не забудьте! А то знаю я вас.

— Не учи ученых! Ладно, до завтра.

— Павел, и ты гляди у меня. Чтоб нормально за ночь отдохнул.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Гляди, Колун!

С шутками и руганью забравшись в кузов, пилоты постучали по кабине и грузовик, почихав дымом, укатил по дороге к Харькову.

— Ну что, Паша, в Харьков поедешь высыпаться? Давай, отвезу. Слава Богу, вилку мне не погнули, так что доедем.

— А ты потом сюда обратно? Сам-то когда отдыхать будешь?

— А как же. Без меня они к нашему «Тюльпанчику» и подходить боятся. А за меня не думай, мне пары часов сна хватает.

— Тогда я тоже лучше здесь где-нибудь перекемарю, чтобы утром не метаться, и чтоб попутку не искать.

— Разве ж для вас летунов это отдых? А то, бери мотоцикл и ключ от моей хаты, да и езжай, поспи.

— Да ладно тебе, дядька. Вон Глеб обратно идет, придумает нам какое-нибудь пристанище.

— Тебя упертого, хрен переспоришь…

К десяти часам вечера, проболтавшись между еще частично строящихся объектов институтской базы, и в такт своим мыслям почиркав карандашом на обрывках бумаги, Павла наконец обрела покой в бытовке местного пролетариата. Коснувшись головой лежащей на деревянных нарах жесткой подушки, путешественница во времени впервые за весь период своего путешествия тут же уснула богатырским сном ее нового тела.

Под утро пришел странный сон. Она чувствовала себя сидящей в кабине истребителя-биплана. Тело было закутано в толстый меховой комбинезон. Очки на глазах слегка ограничивали обзор. Взгляд вверх не обнаруживал закрывающего обзор центроплана, но сами верхние крылья были на своем месте и стыковались с фюзеляжем изящно изогнутым зализом.

«Наверное И-15, а может 153-я «Чайка». Приборы в кокпите как у «Чижа». Хотя у всех пятнашек они наверное такие» – машинально отметила она. Под крыльями она видела много снега и ни одного деревца. Снежная степь. Оглядевшись она заметила сзади два знакомых силуэта.

«Угу. Ведомые на И-153, значит и я тоже. И куда же мы летим-то?».

Попыталась шевельнуть руками и заложить вираж, но руки не слушались. Через несколько минут полета вдруг показался лес. Лес словно отрезанный ножом лежал на границе той белой степи над которой неслись самолеты.

«Судя по несущимся под крылом деревьям высота меньше километра. Да ведь мы над замерзшим морем только что летели! Если это то, о чем я думаю…То тут либо Финский залив, либо Ладога, либо Ледовитый океан. Да, скорее всего, зимой 1941-го/ 42-го мы бы так спокойно тут не летали. Хотя…». Додумать она не успела. Сквозь рокот мотора явственно послышались пулеметные очереди. Голова сама резко обернулась и увидела, что из ведомых на месте был только левый. Руки сами заложили боевой разворот и почти сразу переворот через крыло.

Вот глаза отметили мелькнувшие перед глазами две стремительные грязно-белые тени. Самолет Павлы сделал переворот и бросился за ними в погоню. Расстояние не сокращалось. Было заметно, что сильного преимущества в скорости у «Чаек» нет. Вражеские самолеты уходили практически по прямой, не маневрируя. Серо-белые крестики их силуэтов частично сливались с заснеженным лесом. Превышение самолета Павлы над ними на глаз составляло метров семьсот.

Взгляд на приборы высветил в мозгу «почти 400, на пределе идем. Если минут за десять не достанем их, уйдут гады. Петя, смотри и делай!». Самолет чуть качнул крыльями и плавно перешел в пологое пикирование. Мотор взвыл на форсаже. Пальцы замерли на кнопке спуска. Снова резко оглядевшись, Павла отметила глазами ведомого перешедшего на правую сторону и выше. Губы сами выдохнули «Атака!».

Силуэты монопланов с неубирающимся шасси стали медленно расти в прицеле. «Шестьсот… пятьсот… четыреста… три… Куда, с.ки?!». Вражеские истребители вдруг резко дернулись в разные стороны с набором высоты. Павла отчетливо увидела на крыле голубую свастику. «Финны! Конечно финны, не японцы же». Руки и ноги сами дернули самолет в маневр, а глаза искали момент, когда враг появится в прицеле. Финн резко крутился на виражах, но оторваться не мог. Вот Павле показалось, что он через пару секунд проскочит прямо перед носом. «Бей! Ну что же ты!». Но пилот, глазами которого она глядела на бой, очевидно, и сам знал, что ему делать. Он выждал удобный момент, когда финн переходил из правого виража в левый, дал короткую очередь левее финна и тут же дернул «Чайку» направо. Самолет чуть просел, но финн через несколько секунд оказался очень близко, почти в прицеле и чуть выше. «Чуть задрать нос и огонь!». «Чайка» вздрогнула от длинной очереди из четырех стволов. Финн проскочил через огненный пучок и свалился вправо вниз. Попала очередь или нет, Павла не увидела. Руки в перчатках снова заложили на этот раз левый боевой. Только сейчас пилот огляделся. Второго ведомого рядом не было.

Внезапно по обшивке откуда-то снизу ударили пули. «Чайка» сделала резкое скольжение вправо, потом влево, затем горку и ушла на левый вираж. Оглянувшись пилот заметил сзади два знакомых силуэта с неубирающимися стойками шасси. «Фоккеры! Зажали, с.уки!». Следующие пять минут Павла с трудом успевала следить за каскадом фигур. Пилот «Чайки» дрался умело. Один раз ему удалось перевиражить преследователя. Короткая очередь и финский истребитель отвалил в сторону. Но его напарник видимо успел воспользоваться моментом. Павла почувствовала сильный удар в правое плечо. Ручка управления выскользнула из ладони. Перед глазами мелькнули, словно в калейдоскопе, небо, серые трассы и размытый силуэт врага за ними, потом несущиеся в лицо кроны деревьев. Рывок, звук сильного удара, и все заполнила темнота.

— Что! Где?! — Павла подскочила на ложе. «Неужто мне вчерашние приключения приснились. Где я вообще? Вроде бытовка какая-то».

— Я же говорил вам иродам, не стучите громко дверью. Вон видите, разбудили человека. — «О! Знакомый голос».

— Михалыч! Это ты? — «Блин! Значит все правда. Привет тебе Пакт Молотова-Рибентропа, Халхин Гол, Польша и Карельский перешеек. Одним словом все это называется 39-й».

— Я, Пашка. Кому ж еще быть. Ты чего вскочил-то, ложись поспи еще. Они больше шуметь не будут.

— А времени-то сколько?

— Да часов семь без малого.

— Значит вставать пора. Ыыыыха! Умыться бы?

— А чего за страсти тебе снились то. Аж зубами во сне скрипел.

— Да сбили меня дядька в бою. Накрылся я стало быть медным тазом.

— Типун тебе на язык, балаболка. Раз проснулся, сходи вон за углом умойся, и чай пить приходи.

* * *

День закрутился причудливым серпантином. Военные пилоты в «Померках» еще не появились, но Павла, после символического завтрака, уже включилась в работу. Институтское начальство прибыло к половине восьмого с темными кругами под глазами. Было заметно, что если они и спали этой ночью, то недолго.

Снова наземные огневые. Ругань мастеров. Переборка «Тюльпана». Видать с новой камерой сгорания что-то перемудрили. Павла слышала, как Глеб натужно орал – «Колун, выключай, горелку! Почему факел кривой, отцы родные!? А ну живо снимайте и разбирайте «Тюльпан»!». Наконец дефект был найден и устранен. Повторные огневые испытания сильных отличий от вчерашней картины не показывали.

Потом вместе с Глебом уговаривали Проскуру дать разрешение на холодные испытания в воздухе без сопровождающих самолетов. Павла спокойно полетала над полем, повключав мотопривод без зажигания. Сделала в двух заходах первичный «Холодный» замер скороподъемности. Еще два раза слетала на скорость с выключенным «Тюльпаном». Средняя скорость получилась, что-то около 262 км/ч на высоте тысяча метров. Скороподъемность колебалась в районе 360 м/мин. На всякий случай Павла слетала проверить потолок. Аппарат набрал шесть тысяч восемьсот, и Павла вынужденно прекратила набор, увидев, что кончается топливо. Без кислородного прибора, дышать на достигнутой высоте было можно, но, вспомнив о давлении, она решила особо не лихачить.

Вернувшись к месту стоянки. Она застала там недовольного Петровского.

— Почему нарушаем режим? А, товарищ, пока еще старший лейтенант. Ты что, Колун, мое терпение решил испытать?! Так это для тебя может очень быстро и очень плохо закончиться. Кто тебе, хулигану, летать разрешил?

— С добрым утром, товарищ полковник. Докладываю по пунктам. На опытном аэродроме «Померки» все разрешения на полеты согласовываются с руководством института. Поэтому разрешение мною получено от временно исполняющего обязанности ректора ХАИ профессора Проскуры. Мотив моих действий прост аки мычание. У военных пилотов есть свои задачи по приемке самолетов на сто тридцать пятом опытном заводе. Несмотря на переданную вам, товарищ полковник, вчера письменную просьбу ХАИ об оказании помощи в испытаниях, свои задачи с пилотов 69-й авиабригады никто не снимал. Выполненные сегодня утром полеты без запуска «Тюльпана» предназначены для сокращения потерь времени наших пилотов на ожидание продолжения летных огневых испытаний. Старший лейтенант Колун, доклад закончил.

— Отбрехался, нахал? Значит, вот, как ты, змей, командира уважаешь. Я ведь могу про тебя все Проскуре рассказать. Желаешь? Ну конечно, ведь после этого он побежит себе другого пилота искать. Нужен ты ему со своей болячкой. Ведь не дай Бог возьмут тебя к себе летчиком-испытателем. Эх, и наплачутся же они потом от тебя. — Брови командира были сдвинуты, но глаза потеплели.

— Ладно. То, что о наших бригадных пилотах помнишь это хорошо. А вот полеты свои с командиром согласовывать нужно заранее даже в отпуске. Усвоил, старлей!?

— Так точно, усвоил - «Ой! «Так точно» это же вроде в интернате на НВП было, а тут надо, то ли «Слушаюсь», то ли еще как, я ведь позавчера в Устав сильно не вчитывалась».

— То, что ты уставы да еще и новые не забыл, это хорошо. А в свете, твоего предстоящего лечения я эту твою любовь к уставам, пожалуй, что и поддержу. В Крыму ты у меня, сокол, только по уставу жить будешь. Никакой тебе вольницы. В общем, готовься, Колун.

— Есть, готовиться! Иваныч, разреши пару слов не по уставу.

— Чего тебе, злыдень? Нет, ну где все-таки твоя совесть, Павел, а? Я тебе вчера разрешил, чтобы испытания твоего «Тюльпана» провести, так ты решил, что больше и спрашивать ни о чем не надо. Все-таки скотина ты, Колун!

— Иваныч, не обижайся. Просто устал я вчера, как собака. Как приземлился, так силы и закончились, вот и не вспомнил. Прости, я больше не буду.

— Детский сад, устроил, «Не буду». Как сегодня самочувствие? — «А в глазах тревога. Эх, раз…»

— Да нормально все. Меня Михалыч, ну тот, который соавтор «Тюльпана» обещал к какой-то бабке-знахарке сводить. Говорит, та любые хвори лечит. Если после Крыма у меня пару деньков останется, съезжу.

— А чего не сегодня?

— Времени мало. Да и нормальный медицинский диагноз получить хочу.

— А-а-а. Ну ладно, давай пошли дело доделывать. И не забудь, отлет сегодня в одиннадцать ночи с Центрального аэродрома «Основа». Каким-то залетным грузовым бомбером лететь придется…

Дальше началась рутина. Горячие испытания на скорость и высоту решили провести дважды с разными камерами сгорания. Руки Павлы уже все делали практически на автомате. Причин для паники не возникало. В четырех проходах с включенным «Тюльпаном» была получена лучшая скорость 273 км/ч, и лучшая скороподъемность 385 м/мин. В пятом и последнем полете Павел полез штурмовать высоту, включив «Тюльпан» на шести с половиной тысячах метров. В итоге удалось взять штурмом пик 7650 м и быстренько пикировать на аэродром пока горючее еще плескалось в баках «Бумеранга». В общем, ускоритель из «Тюльпана» был не особо мощный, но свое дело он выполнил. Принципиальная возможность создания и эксплуатации таких установок была доказана. Начались бумажные хлопоты по части оформления результатов испытаний. Летчики похлопали «именинника» по спине и улетели восвояси. Петровский напоследок показал Павлу кулак и сделал страшную рожу.

— Георгий Федорович, вы заняты?

— Через пару минут освобожусь. Сольцева! Еременко найдите, пусть расчеты по «Тюльпану» готовит.

— Я считаю, пришло мне время делиться с вами заграничными сведениями.

— Вот как? Хм. Ну тогда надо собирать полную комиссию.

— Зачем? Разве вас, Лозино-Лозинского, ну может еще и Еременко недостаточно будет?

— А затем, голубчик, что вы нам сегодня, кроме своей подписи протоколов испытаний, оставите на память еще и защиту своего проекта.

— Простите, не понял.

— Ну что ж тут непонятного. Неделю институт, можно сказать, в поте лица исследовал ваши опусы. Три дня из этой недели мы мучительно проводили испытания. А теперь, как говорится, «конец – всему делу венец». Значит так, батенька. Вон ту бойкую молодую особу видите? Заберите у нее материалы доклада по своему проекту. Внимательно прочитайте пояснительную записку. Если в листах расчетов чего не поймете, найдите Глеба Евгеньевича, он все объяснит. Через полтора часа вам вместе с вашим Цимбалюком Саввой Михайловичем выступать перед аудиторией. План доклада прочитайте и проговорите между собой. Текст, если нужно, поправьте. Плакаты чертежей вам помогут развесить. И не забудьте, предзащита состоялась вчера у меня в кабинете в присутствии Лозино-Лозинского и Еременко. Вспоминаете? Да и соавтора своего переоденьте, у мастеров чистый комбинезон займите на часок. Ну все, идите голубчик, готовьтесь. Не забудьте, через полтора часа!

«Вот те на! Это что же, я тут сейчас докторскую защищать буду? Ой, мамочки! Михалыч, мама! А мне же еще мои «записки сумасшедшего» в порядок приводить. Полтора часа! Это мне как вздохнуть-выдохнуть перед полетом в космос».

Наибольшую панику шпионки вызвала не зубрежка, а необходимость расписаться на всех участвующих в защите документах. «Вот оно! Картина Репина «Приплыли!». Коммунистическая сила! Где ж я образец Колунской подписи возьму?! Все же документы на квартире остались». Привыкшая бороться до конца, она забежала в бытовку и выгребла все из карманов на свободные нары. «Так, бумажник, отпускное удостоверение. О! Вот она – серая книжица! Есть комсомольский билет. Ну-ка, посмотрим. Членские взносы за апрель 1939 уплачены. Подпись секретаря первичной организации. Вот она личная подпись. Просто инициалы и фамилия «П.В. Колун». Почерк по типу библиотечного. Наклон обычный, даже ближе к прямому. И линии букв все почти прямые, кроме тех что образуют буквы «в» и «о». Госп.ди! Радость-то какая – ведь почти как мой! Никогда каллиграфию не любила. За всю жизнь всего два раза документы подделывала. Оба раза в Аэроклубе, и оба раза неудачно. Перед повторной медкомиссией справки от врачей и Форму 286 сама заполняла, чтобы снова летать допустили. Но меня там эскулапы на раз просчитали, да и на пинках вынесли. А вот здесь я никому не дамся! Нужно врать – буду врать!».

* * *

— Ну что ж, если у членов комиссии больше нет вопросов, то с вашего разрешения спрошу я.

Проскура оглядел почтенное собрание и, кивнув сам себе, продолжил занудным голосом «кота-ученого».

— Итак, подведем промежуточный итог и продолжим уточнение оставшихся вопросов. Мы с вами коллеги заслушали Павла Владимировича одного из авторов базового проекта «Тюльпан», который также называется мотокомпрессорный двигатель первый МКД-1. В плане назначения полноразмерного изделия, моделью которого является «Тюльпан», автор представил целых четыре варианта развития проекта. Это и ускорительная мотокомпрессорная установка «Бурлак» работающая от привода поршневых авиадвигателей и используемая для увеличения тяги винтомоторной группы. Это и основной модуль полноразмерного ТРД-2 «Кальмар» турбореактивного двигателя второго, дополненный последней ступенью. И развитие ТРД-2 в турбовинтовой двигатель «Ромашка» он же ТВД-1, несущий перед ступенями турбины редуктор с четырехлопастными соосными винтами противоположного вращения. Есть и остроумный вариант, названный мотокомпрессорная система «Соха» для расчистки аэродромов от снега в зимнее время. Все эти варианты чрезвычайно интересны и остроумны. Однако я предлагаю более углубленно обсудить представленный в четырех вариантах проект собственно турбореактивного двигателя. Тут Павел Владимирович предлагает различное количество ступеней, и в двух вариантах присутствуют внешние кожухи, для использования подсоса от первой ступени холодного воздуха и нагрева его от реактивной струи последней ступени. Автор утверждает, что это решение должно увеличить экономичность двигателя, но для окончательной проверки этой идеи требуется постройка нового макета. В последнем же варианте ТРД-2 мы с удивлением обнаружили некоторое сходство с рассмотренным в прошлом году проектом Архипа Михайловича Люльки. Только вот количество ступеней нагнетательной части товарищ Колун предложил на две больше. Внутренняя аэродинамика и некоторые элементы компоновки его двигателя также существенно отличаются от проекта Архипа Михайловича. Товарищ Колун, вы можете обосновать необходимость именно такой конструкции ТРД-2?

— Уважаемые товарищи члены комиссии. Уважаемый профессор. В связи с особой важностью и секретностью данной темы работ, причины выбора авторами проекта отдельных технических решений могут быть рассказаны лицам, имеющим соответствующий допуск. Сразу же после завершения основной части защиты, я буду готов зачитать секретную часть доклада членам комиссии, имеющим допуск к этим сведениям.

«Бедный Михалыч! Слушает меня, а у самого в глазах такая скорбь, будто только что похороны прошли. Как же ему сегодня досталось. Уж, как я врать не люблю, а он страдалец даже с лица спал. Хотя свою часть доклада довольно бодро ведь отдокладывал. И по требованиям к металлообработке. Об инструментах и способах сборки «Тюльпана». А уж про холодные испытания вообще соловьем распелся. Ничего дядька, теперь ты из опытного производства и хотел бы да уж не соскочишь».

— Ну что ж, товарищи. Если возражений нет, то я предлагаю основную часть защиты данного проекта считать завершенной.

Бдительные сотрудники НКВД, переминаясь с ноги на ногу, закрывали своими широкими спинами от любопытных взглядов окна небольшого институтского домика. Что они думали, понять по каменным лицам было сложно, но их недовольное настроение читалось и без комментариев.

* * *

— Мда. Павел Владимирович, голубчик, я прошу вас прерваться ненадолго. Нас с коллегами не интересуют сейчас точные координаты источника этих сведений. Но вот их правдивость…Не может ли так получиться, что вас просто ввели в заблуждение? Ну, скажем с целью направить советское двигателе и самолетостроение по ложному пути. Есть ведь и другие перспективные направления – совершенствование поршневых моторов, чисто ракетные двигатели, совершенствование аэродинамики, в общем, много чего есть. И даже тут не обо всем можно сейчас говорить. Так, что вы думаете о такой возможности?

— Георгий Федорович. Я понимаю ваши опасения. Давайте разберем их с точки зрения здравого смысла. Если все это или большая часть «липа», то какой-то уж совсем невероятный способ дезинформации нашей науки использован. Кто я такой? Обычный летчик старший лейтенант, а тогда вообще лейтенантом был. По большому счету меня и слушать-то никто бы не стал, если бы не вы. Да и где у них была гарантия, что я вообще эти сведения до дому-то довезу? Ведь меня там могли и сбить. То, что Фрэнк Уитлл работает над ТРД, вам, оказывается, уже известно, так что эти сведения вообще легко проверяются. Зачем же тому источнику было врать о наличии и прогрессе проектов ТРД немца Охайна, компрессорного двигателя итальянца Кампини и прямоточного двигателя француза Ледюка. Ведь все это тоже можно проверить. Как я уже говорил, тот Кампини еще в 1932 году отметился в Венеции своей реактивной лодкой. То, что сейчас он строит летающий прототип у Капрони, наверняка можно узнать. Про Охайна вы говорите, что не слышали о таком, а источник сообщил, что этот студент Геттингенского университета запатентовал свой двигатель еще в 35-м, а с позапрошлого года ведет эксперименты с опытными самолетами Хейнкеля. Конечно, к нам в Союз такие сведения если и поступают, то не во всеобщее пользование, а то и вообще не попадут. И у них секретность и у нас секретность. Но зачем вообще кому-то раскрывать эти факты? Ведь в СССР количество денег вкладываемых в такие проекты после моего доклада может и не увеличиться. А вот разглашение технических решений и схем может натолкнуть советских ученых на разные не обязательно вредные для науки мысли. Баланс вреда и пользы от информации может оказаться не в пользу дезинформатора.

— Все что вы говорите довольно логично. И показанные вами наброски схем двигателей действительно интересны. Хорошо, Павел Владимирович. Я только прошу вас составить свой письменный доклад командованию ВВС и в НКВД с нашими комментариями к нему. Будем считать, что вы сначала не поверили в полученные вами за границей сведения. И свой проект запустили, как раз, чтобы проверить практическую выполнимость таких предложений. А вот уже после проведения успешных испытаний прототипа двигателя и получения рецензии комиссии ХАИ, вы, так сказать, полностью убедившись в достоверности информации, и разработаете свои предложения. А теперь коллеги, в преддверии исчезновения нашего таинственного «Кулибина» предлагаю вытрясти из него все остальные предложения, о которых у нас пока не было времени побеседовать. Кстати, что вы там начали рассказывать о К-12?

— Ну, К-12, он же ВС-2, он же «Жар-птица» – это пока только основа «летающей лаборатории» для испытаний реактивных двигателей. Я конечно не инженер, но мне кажется, что конструкция самолета нуждается в существенной переделке.

— Вот как? И что именно вы предлагаете переделывать? Кстати, один комплект чертежей К-12 нам вчера с завода передали. Когда Калинина арестовывали, то документацию почему-то не забрали. Анатолий Петрович, покажите, пожалуйста, чертежи и таблицы ТТХ старшему лейтенанту.

Еременко сходил за чертежами, и допрос с пристрастием продолжился. Павла сделала вид, что внимательно всматривается в чертеж. Полистав таблицы ТТХ, она решила начать.

— Угум. Благодарю. Если вы услышите от меня какую-нибудь ересь, то остановите.

— Хмм. Не смущайтесь Павел. Мы вас слушаем

— Я считаю, что грузоподъемность аппарата требуется увеличить хотя бы на тонну. Посудите сами, нормальная полетная масса аппарата составляет 4200 кг. Из них бомбовая нагрузка составляет 500 кг, еще тонна топливо и масло, плюс триста килограммов экипаж и оборонительное вооружение. Вроде бы оставив одного пилота, и слив половину топлива мы получаем что-то около 1200 кг нагрузки. Много это или мало, сразу сказать трудно. Мне кажется испытывать аппарат нужно не с одним, а сразу с парой дополнительных ТРД. Сколько весит один из них, я не знаю, но вряд ли 600 кг. Уже поэтому я считаю, что с часовой заправкой поршневых двигателей нам нужна грузоподъемность две, а еще лучше две с половиной или даже три тонны. — Слушавший рассуждения Глеб не выдержал.

— В чем же для нас будет выигрыш, если переделки отодвинут готовность этой «летающей лаборатории».

— Что это нам даст? Ну, во-первых, можно будет испытывать не только прототипы ТРД, но и даже более тяжелые и недоделанные стендовые макеты ТРД. Согласитесь, выигрыш во времени может оказаться существенным. Во вторых все же один пилот это явно мало для бригады испытателей. Кроме того и сама конструкция аппарата не очень удобна для контроля работы двигателей, поэтому я предлагаю вот такие изменения.

Трое ученых склонились над кривыми карандашными набросками. Глеб, прищурившись, почесывал подбородок. Еременко схватил чертежи К-12, сравнивая оригинал с измышлениями Павлы. Проскура выпятил нижнюю губу. «Только не спрашивайте товарищи, где я это видел. Про летающую испытательную лабораторию ИЛ-76 я вам рассказывать не буду».

— Хм. Любопытно. Вы это когда набрасывали?

— Да вчера вечером перед сном. Вам все понятно в моих каракулях?

— Анатолий Петрович, гляди-ка, стреловидности предлагает немного добавить крылу за счет изменения центроплана и предкрылок спереди прицепить. Ну, площадь крыла увеличится немного, это-то как раз хорошо. С автоматическим предкрылком, критические углы атаки увеличатся, и скорость посадочная поменьше станет. Да и управление по курсу станет немного эффективнее. Правда придется и концевую часть крыла немного менять, и шайбы оперения слегка разворачивать. Но это все незначительные проблемы. А вот с хвостовым отсеком фюзеляжа-то у вас, батенька, что случилось?

— Хвостовой отсек, такой, как был, аппарату не сильно нужен. Я осматривал фюзеляж и могу сказать, что обзор из задней кабины вперед практически никакой. Вывод, сам отсек можно делать острым для улучшения аэродинамики аппарата. А для улучшения обзора, в хвостовом отсеке нужно предусмотреть специальные прозрачные выступы для наблюдения вперед за соплами ТРД. Примерно вот такие. Кстати, вот три варианта подвески ТРД к аппарату для проведения испытаний. У каждого из них свои недостатки. Вписывать ТРД в крыло, это создавать крыло заново. Хотя аэродинамика была бы, наверное, хорошая. Подвеска двигателей под крылом на пилонах, наверное, не сильно ухудшит аэродинамику, но двигатели тогда окажутся близко к земле, и в них могут попасть посторонние предметы на режимах взлета-посадки. Ну а вариант установки ТРД у бортов фюзеляжа в центроплане, возможен при перекомпоновке центроплана, примерно, так, как показано вот здесь. Местоположение довольно удобное. Но в случае аварии увеличивается угроза для испытателей. А значит, здесь нужно ставить противопожарную и противоударную защиту. Это дополнительный вес.

— Все правильно и что же вы все-таки предлагаете?

— А оба наиболее выполнимых варианта, только с модификацией винтомоторных групп. Вот глядите! Сильно остекленный нос нам не нужен. Ведь не бомбить ему. Ставим в нос один дополнительный мотор. За ним кабина пилотов с пилотскими местами рядом. Все три мотора должны быть мощные. Нужны либо М-25В, либо еще помощнее.

— И зачем у вас заложено столько двигателей?

— Скажите, Анатолий Петрович, какова вероятность, что реактивные двигатели будут отказывать в испытательных полетах.

— Вероятность высокая. Вон, у Глеба Евгеньевича спросите, сколько отказов бывает на испытаниях. И горят моторы и, что реже, но все равно случается, даже взрываются.

— Так вот об этом и речь! Если в полете перестанут работать два ТРД и один из двух поршневых моторов, что будет с таким самолетом?

— Хм… Известно что.

— Ах вот вы о чем, Павел. Ну что ж, коллеги я думаю идея правильная. Три поршневых и два реактивных. А зачем вы вот тут какой-то куцый хвост присобачили. Это ведь летающее крыло. Вы ведь сами говорили, что такая схема лучше всего позволит испытывать реактивные моторы.

— Говорил и не отказываюсь. Если моторы готовы, то можем вообще не менять конструкцию самолета. Теоретически на нем можно сразу испытывать один двигатель, если установить его на крыше фюзеляжа на пилоне. Но сколько информации за один полет мы будем получать с одного двигателя и сколько с двух. Я голосую за скорость испытаний и проектирования. А цельноповоротный стабилизатор на высоком стреловидном киле, во-первых, поможет выровнять центровку. А во-вторых, добавит управляемости значительно потяжелевшему аппарату. Подумайте, так ли уж важно сохранить саму схему К-12?

— Хм. Думаете, батенька, что нас уже сильно обогнали и надо поскорее догонять? Впрочем, даже если спешка и не сильно нужна, все равно, мне тот ваш вариант с тремя моторами представляется наиболее целесообразным. И такое интересное оперение, наверное, лишним не станет, все же как-никак самолет-то потяжелеет. Количество летных происшествий с ним уже из-за полуторного резервирования ВМГ в разы меньше будет. Хотите что-нибудь добавить, Павел?

— Да, профессор. Рискуя вызвать обвинение в потере чувства реальности, прошу вас рассмотреть еще одну идею. Вот, глядите. Посадочный угол аппарата с хвостовым колесом довольно высок. Мне трудно оперировать научными доказательствами, но я считаю, что для реактивного самолета предпочтительнее схема шасси с носовым колесом. Вот такое.

— Ничем вы, Павел, не рискуете. Нам как раз нужны такие свежие идеи. Только объясните, почему такая схема предпочтительнее?

— И чем вас старое-то шасси не устраивает, летал же с ним К-12?

«Спокойно, товарищ Еременко. Не надо так нервничать. Знаю, мои рассуждения звучат по-дилетантски. Вы же тут, видимо, собаку съели на проектировании самолетов. А судя по вашему поведению на первой встрече, у вас есть и свой собственный проект скоростного реактивного самолета. Возможно в соавторстве с Проскурой или еще с кем. Ну да ладно, я свою позицию объясню».

— Снова предлагаю призвать к нам на помощь здравый смысл. Преимущество у хвостового колеса только одно – возможность взлетать с грунтовых полос. Есть еще в отношении такой схемы шасси, уж простите, иллюзия о получаемом увеличении подъемной силы за счет большого угла атаки при разгоне. Иллюзия, потому что на начальном этапе разгона угол не только не важен, но и чем больше он, тем медленнее разгон. А у обсуждаемого самолета длина разбега маленькой быть по определению не может. В то же время, самолет с носовым колесом получает преимуществ в разы больше. Это и увеличение обзора на взлете, и снижение опасности капотирования, и достаточно быстрый разгон. Если двигатели форсировать до стартового режима при использовании тормозов, а затем их резко убрать, то аппарат начнет быстро разгоняться практически без раскачки в вертикальной плоскости. Главное, о чем при проектировании такой схемы придется думать – это о носовой управляемой стойке шасси. Ну неужели наша страна, до сих пор не испытывала самолетов с такими новшествами. Как говорил товарищ Станиславский «Не верю!».

— Браво, браво! К вашим инженерным талантам теперь можно добавить и сценический.

— Все это понятно и, наверное, возможно сделать, но вот время. Сколько времени у нас уйдет на все это?

— Коллеги, но ведь по существу старший лейтенант прав. Правда это потребует более значительной переделки проекта, но помнится на «бесхвостке» ХАИ-4 в 1934 году мы такое шасси уже испытывали, и результаты тогда были получены очень интересные.

— Хорошо, Глеб Евгеньевич. Если есть готовая схема, то я не возражаю. А вы Георгий Федорович?

— Мне нравится. Ну так что, товарищи, возражения закончились? Тогда я предлагаю вам Анатолий Петрович взять на себя разработку проекта модернизации бомбардировщика К-12 в «летающую лабораторию»… как назовем новый аппарат, коллеги?

— Может Павла попросить дать ему название, очень уж у него яркие эпитеты получаются.

— А что, здравая идея, Глеб Евгеньевич! Товарищ Еременко не против? И я за. Итак, Павел, как назовете этого монстра?

— Может «Горын»? Три головы есть. Огнем плюется. Кричит громко.

— В смысле «Горыныч». Хм. Что-то в этом есть.

— «Горын»-старший – это отец «Горыныча».

А наш «Горын»-младший – это будет внук «Горына»-первого и сын «Горыныча». Первым и самым старым «Горыном» можно считать коллектив создателей К-12. Ну и нас тут тоже много голов, поэтому «Горыныч» – это вы, ну и я на некоторое время. А младший «Горын» – это наше с вами общее детище.

— Забавно.

— Итак! Возражений нет? Значит решено. А теперь коллеги пора и на ужин сходить. Опять же надо бы окончание летных испытаний «Бумеранга» с «Тюльпаном» отметить.

«Банкет, это хорошо. А сколько там на моих «командирских» уже? Да уже почти шесть. До отлета четыре часа все дела сделаны. А пить мне нельзя. Вывод – поеду отдавать долги. Знаю, звучит неполиткорректно, но я же не ловелас, раздающий обещания направо-налево. Если своей судьбы не знаешь, то спеши делать добро. И хотя я знаю, что семьи мне в этом теле не положено, но почему бы не сделать приятное хорошим людям. Итак, в театр, значит, в театр…».

— Глеб, можно тебя на минуту. — Каланча кивнула и привычно прищурилась.

— Слушай. Тут такое дело. Понимаешь, нельзя мне спиртное пить. А если буду за столом сидеть и отказывать просьбам, люди обидеться могут. Поэтому у меня тут революционная ситуация сложилась «Пить я не могу, а людей обижать не хочу». Прикроешь меня?

— Может, все же останешься, а мы придумаем, как твой стакан алкоголя лишить?

— Не могу, правда, не могу. Мне рисковать нельзя. Скажи людям, что меня срочно нарочным вызвали в штаб военного округа. А?

— Ладно! Таинственный ты наш. Прямо как Золушка исчезаешь. Ты хоть с Проскурой иди, попрощайся.

— Это само собой…

Профессор слегка огорчился услышанным, и тут же стребовал прямо в своем присутствии письменное заявление Колуна П.В. о приеме в ХАИ на заочное отделение кафедры «Двигателестроение». Рядом оказалась пишущая машинка, и Павла решила не обижать хорошего дядьку. А тот, успокаивал старшего лейтенанта словами – «Главные экзамены вы уже, батенька, нам сдали, так что, думаю, курс на второй или даже на третий мы бы вас взяли. Служите себе спокойно. Летайте. Да на сессии два раза в год приезжайте. В общем, не исчезайте, голубчик. Будем ждать вашего возвращения».

— Михалыч, извини, что я тебя бросил. Ты не занят?

— Я теперя, Пашенька, еще долго буду занят. Меня ж в институтские мастерские на полставки мастером определили. Четыре дня в неделю по три часа мне там работать теперь придется. Как чуял, что непростой ты заказчик. Все-таки впряг ты меня в хомут! И мотоцикл мой помял. В общем, ты мне Пашка всю мою жизнь перевернул.

— А ты разве не добровольно работать согласился?

— Угу. Добровольно. С таким змеем-искусителем все сам добровольно сделаешь. И хомут сошьешь и голову в него сунешь.

— Ну чего ты, дядька, словно в воду опущенный? Разве ты не рад, что тебя по достоинству оценили?

— Рад-то я рад, а только тревожно что-то. Раньше-то мне спокойнее было. Поселил ты мне в голову червя сомнений. Как жить теперь, чего делать?

— А я к тебе как раз за уточнением параметров жизни. Сколько за работу возьмешь?

— Сперва, Маринку в театр своди, а уж потом…

— Нет, Михалыч. Не пойдет так! Я работу заказал, ты сделал. Не примешь оплату, откажусь с Мариной в театр идти!

— Ну, вот прицепился, репей! Откуда я знаю, сколько эта хрень стоит! Как я тебе цену-то назову, если сам не знаю?!

— А давай так. Сколько все те запчасти и тот хворый мотоцикл Л-500 вместе взятые стоят?

— Хм тыщи за четыре я бы у него все выкупил.

— У меня сейчас столько нету. Давай так. Вот тебе половина этой суммы. Договорись с ним, что когда все сделаешь и заказчику сдашь, остаток денег ему вернешь. Сможешь его уболтать?

— Уболтать-то, я его уболтаю. А зачем тут огород городить? На кой тебе этот мотоцикл сдался?

— Сделай, дядька. Если встретимся, потом выкуплю у тебя мотоцикл вместе с работой по «Тюльпану». Если не встретимся, сам у Сергея Петровича потом запчасти выкупишь, а мотоцикл продашь если что.

— А ежели не встретимся, то какой тебе с этого интерес, коли мотоцикла тебе не видать.

— А затем, как говорят моряки: «чтоб якорь на земле остался». Глядишь, и не собьют меня тогда над заснеженным лесом. Буду верить, что меня мотоцикл в Харькове ждет.

- «Над лесом»? Вот дурень! Мужика баба ждать должна, а он «мотоцикл»! Ладно, давай сюда деньги, сделаю я тебе ту пятисотку. Заедешь к ней, что ли, перед отлетом?

— А как же. Мы, саратовские, обещания держим. Ну, давай прощаться, Михалыч. Кто знает, когда еще свидимся.

— Прощевай, Паша. Только ты не суетись. Все главные дела-то они спешки не любят. Вон грузовик в город уходит. Езжай, давай, «искуситель – отродье бисово». А про порчу мою не забудь!

Поход по Сумской улице принес Павле сплошные разочарования. Попасть на спектакли, идущие в главных театрах Харькова в мае задача непосильная. Школьники и студенты еще не разъехались из города, а избыточное количество транзитных приезжих, отбирает и последнюю надежду. Бесполезная карусель поисков длилась уже минут сорок. «Улица Сумская 9-й подъезд – нет, отвечают в гостинице мест. Улица Сумская 25-й подъезд – нет, отвечают в гостинице мест. Вот ведь напасть! Ну, Михалыч! Видать уже действует порча твоя! Щас как верну ее тебе обратно, мало не покажется».

— Товарищ командир вы не билеты ищете?

— Это вы мне, девушка?

— Вам.

— Вам билеты нужны?

— Очень.

— А не желаете на студенческий спектакль сходить?

— Какой еще студенческий спектакль?

— Мы студенты театрального института сегодня в 19:30 даем спектакль в актовом зале Дома культуры Тракторного завода.

— А название какое?

— У нас спектакль по Виктору Гюго «Отверженные».

— А билеты?

— Билеты только пригласительные. А сколько заплатить, сами решите потом. Когда спектакль посмóтрите.

— Отлично! Девушка дайте мне… ммм… три билета.

— Вы не волнуйтесь. Если вас больше придет всегда можно дополнительные места в зале добавить. А адрес вот здесь на пригласительном билете написан.

— Спасибо!

«Я, конечно, театралка еще та, но вроде очень даже неплохо играют. А уж как Марина с Машей смотрят. Словно во МХАТ пришли. А я-то грешным делом готовилась презрение в Марининых глазах увидеть. Типа, «эх ты летчик даже в приличный театр билетов достать не смог». Хорошо, что она нормальная девчонка. Мне бы в будущем такую подругу, и замуж можно не ходить. Жаль только, что она во мне вряд ли друга будет видеть. Это ж только я одна моральная уродка, а у нормальных девчонок мысли правильно текут. А Гавроша девчонка здорово играет. Да и Козетта хороша. В общем, нам повезло».

— А мне Вильжана жалко.

— Не Вильжана, а Вальжана, Марин.

— Да не важно. Главное что они так здорово играли, что будто бы сама начинаешь жить в этом мире.

— Это да, хорошо играли. А мы с Толей, Мишей и Анькой последний раз в театре в 37-м были. «На дне» Горького смотрели. Только Ане не понравилось, она еще маленькая была и хотела балет посмотреть.

— Зато теперь она у тебя вон, какая невеста вымахала. Я вчера ее кавалера видела… Гхм.

— Павел, а вы чего молчите все время? Словно и не понравился вам спектакль – «Чтó бы мне тебе на это ответить, Маша. И каким тоном. Сейчас ты меня старше лет на семь-восемь. А в покинутом времени я старше почти вдвое. Просто чудо, что ты не разучилась радоваться жизни. Ведь твоей семье сильно досталось. Но то, что ждет нас в скором будущем, сделает тусклыми любые наши нынешние переживания. А спектакль сегодня был хороший. Только вот самому каждый день играть спектакль это не фунт изюма».

— Спектакль был хороший. Он мне очень понравился. Просто я не умею долго думать о том, что было только что. Вот и задумался о будущем. Мы, наверное, мужчины – все такие. Вы уж извините…

— А…

— А вы знаете, я ведь забыла, мне к знакомым надо зайти. Тут недалеко. Вы меня простите, мне пора. И спасибо вам огромное Павел! Ну, пока, Марин. До свидания.

— Всего хорошего, Маша.

Легкий плащ скрылся за углом. «А Маша-то специально ушла. Чтобы нам с Мариной наедине побыть. Марина чего-то ждет, но не торопится. А я так устала, что почти ничего не хочу. Когда-то ходили вот также с подружками вечером. Идем себе в рядок по улице, песни поем. С парнями пересмеиваемся. Нет, сейчас я бы так не смогла. Мужчины поют девушкам тет-а-тет, либо хором за столом. Либо под гитару в компании. Что же мне сказать Марине. «Давай дружить» – обидится. Так у нее хоть какая-то надежда есть, что отношения завяжутся. Бедная Марина. Бедная Маша. Бедная я. А вот и хрен! Никакая я не бедная. Я теперь еще один гвоздь в крышку фашистского гроба. Мне раскисать нельзя».

— Марина! Вы простите меня, пожалуйста. Хотел вас в настоящий театр сводить, а нашел только этот. Давайте договоримся, когда снова прилечу, свожу вас в академический или балетный. Идет?

— Если сами не хотите, то не нужно. Я вам очень благодарна. И за себя и за Машу. Спектакль и правда был хороший… Ну, вот мы пришли. Спасибо вам за все, Павел.

— Марина.

— Не надо, Павел. Как говорится, сердцу не прикажешь. Вы и так много для меня сделали. Только больше ничего не обещайте. Пожалуйста. И все же… до свидания, Павел.

— До свидания, Марина.

«Ёшкин кот! Ну прямо мелодрама! Что за жизнь у меня такая, дурацкая. Почему меня с самого рождения парнем не сделали. Прямо душу рвет такое прощание. А обещать хорошей девушке и, правда, нечего. Кроме театра. К чертям все! Выкинуть все из головы и работать. Работать! На победу работать».

В гофрированном чреве Г-2 – гражданского варианта ТБ-3, было прохладно. Хоть и май за бортом, но в ночные часы на высоте две тысячи метров температура еще мартовская. Полковник Петровский закутался в реглан, укрылся фуражкой, и быстро закемарил на каких-то ящиках. А Павла сидела у крохотного квадратного иллюминатора, ежилась от сквозняка и глядела на плывущие под крыльями облака. Где-то впереди ее ждал Крым.

* * *

За маленьким окошечком совсем стемнело. Поймав воздушную яму, Павла ткнулась носом в стекло и негромко ругнулась. Сидеть на чемодане было неудобно, и она перебралась на какие-то тюки. Под потолком грузового отсека советского грузового «боинга» тускло светила одинокая электрическая лампочка.

«Может вещами заняться? А то, я из квартиры убегая, просто всей кучей в чемодан то, что под руку попалось запихала. Только и успела ведь проверить, чтобы ничего под кроватью не валялось. А уж как Агриппина Михайловна недовольно глядела. Небось думала, что я подольше у нее проквартирую. Ну да ничего, оплату она сполна получила. Хозяюшка сама мне размер платежа подсказала, видать боялась, что квартирант запамятует. Хм. А все-таки чудеса какие-то! Три дня всего, как я в этом теле, а уже столько всего случилось. Даже не верится. Как я еще до сих пор не засыпалась? Тьфу, тьфу, тьфу. Отсохни мой язык. Что-то со мной происходит. В той жизни я о вере даже и не думала, а тут, нá тебе. Богу молилась. Через плечо вон плюю. Рассказать кому там, ни за что бы не поверили. Суеверной становлюсь. Что-то еще со мной будет? Как вообще, за три дня столько всего случиться могло? А еще у нас там думают, что раньше жизнь была спокойная и размеренная. Хрен ли там, спокойная! Или это я всех тут на уши поставила? Ладно. Чего гадать. Лучше чемодан разберу пока».

В чемодане обнаружился нормальный, на неискушенный взгляд Павлы, офицерский набор. Пара бутылок коньяка. «Наверное в подарок везу. Вот только куда и кому?». Мыльно-бритвенные принадлежности. Запасная форма. Две смены белья и разные галантерейные мелочи. Последняя папка с чертежами, и копиями рецензий ХАИ и отчетов о проведенных испытаниях. Переданная Петровским пленка кинопулемета с красиво пылающим «Тюльпаном». Толстая тетрадь, в которую записывала Павла свои предложения для ВВС по реактивной авиации. Пачка писем и маленький альбом с фотографиями. «А вот это, то что надо! Ага. Будем изучать. Угу. Еще бы лампочку посветлее». За разбором чемодана, время полета пронеслось незаметно.

Ко времени окончания путешествия шпионка уже более-менее ориентировалась в своем окружении и личных взаимоотношениях с ним. Фотография мамы Павла оказалась не в альбоме, а во внутреннем кармашке чемодана. Пачка разномастных девичьих фото, лежали в отдельном почтовом конверте, и туда же была отправлена фотография той Симы, с которой для Павлы началось знакомство с эти миром. «Мда-а-а. А этот Колун, оказывается, «Умелец». И как мне теперь от этой своры отбиваться?». Главной же добычей стала сложенная вчетверо полковая фотография сфотографированная прямо то ли со стенда, то ли со стенгазеты родного Павлу 23-го ИАП. Размеры у фотографии были солидные, примерно как нотный лист. А состояла она из четырех наклеенных на бумагу частей. Дата на фотографии стояла 7 ноября 1938 года. Качество было отвратительным, но характерные черты лиц все же можно было разобрать. «Вон, Колун, то есть уже я. А рядом на фотографии пара веселых парней. Как-то странно все они кучкуются. Как в пирамиде – по трое. Может специально звеньями наклеили. И знамена развевающиеся на заднем плане между фотокарточками нарисованы. Угу. В центре обведенная лентами эмблема «авиационная курица» – крылатый винт и чуть выше крупно и ярко написано «23 ИАП». На самом верху фото Петровского, а с ним рядом кто-то с подписью «К-р. Вершинин С.И.». Это, наверное, комиссар полка. Серьезный дядька. Хорошо хоть, если увижу, узнаю его, и тупить не буду. Павла перевернула фотокартину и прочла «Держись, Павка. Ждем с возвращением!». Ниже этих слов кучерявились штук тридцать подписей». Угу а в полку-то целых шестьдесят самолетов. Может даже поболее. Значит… значит вернее всего это подарок от эскадрильи. Точно! Вон с десяток из этих фамилий читаются под соседними с Павлом фото. А остальные, это наверное технический состав. Вон они в самом низу фотографии. А вообще-то этот Паша дурень дурнем. Такое фото в чемодане таскать ну никак не годится. Ведь если враги украдут его чемодан, то весь личный состав полка, как на ладони известен будет. С другой стороны это подарок. Они фактически с ним попрощались уже. Типа: «Если что, помни – джунгли твои, Маугли!»».

— Ну, что, Колун. Уооаааыы! Подлетаем, что ли? — Павла стремительно спрятала фото на дно чемодана.

— Подлетаем, Иваныч. Ну как, выспался?

— А ты-то чего не поспал? Вон глаза опять красные. Третий день хорьком смотришь. Хотя перегара вроде нет, стало быть, акромя испытаний, небось еще и дела амурные у тебя? А?

— Кончились мои амуры, командир. Теперь, пока к летной работе не вернусь, или пока совсем не спишут, мужское оружие в пирамиду запру. Врачи ведь своего слова не сказали пока.

— Зарекался медведь мед есть…

Самолет прекратил снижаться, выравниваясь перед полосой. Павла ухватилась за торчащую из шпангоута скобу и вовремя. По меркам конца двадцатого и начала двадцать первого века, посадка лайнера тянула примерно на аварийное приземление поперек нескольких железнодорожных путей.

— Спасибо этому дому! Э-э-эй! Кумовья! Благодарствуйте, что довезли и по дороге не угробили. Счастливо вам!

— На здоровье! Захочешь приятно прокатиться, обращайся! Мы завсегда тебе уголок держать будем.

— Спасибо, ребята! Удачи вам. Своего орла берегите!

— Не за что, соседи! И вам удачи. Сами своих пернатых берегите, а то развалятся они от ваших перегрузок. Да, вот еще, мужики! Диспетчеру там скажите, чтобы быстрее нас разгружали. Нам сегодня еще до Одессы слетать надо.

— Ладно, скажем. Ну, пока, мужики.

Аэродром Симферополя особой красотой не поразил. С бетонированными полосами и насквозь застекленными аэровокзалами будущего сравнивать было нечего. Когда-то в 80-х Павла уже была в Крыму. Воздух был тот же. Ароматный и чуть-чуть душноватый. Павла огляделась. В голубой дымке маячили не особо высокие крымские горы. Все было узнаваемо. Те же, что и в ее памяти южные деревья неизвестного ей названия. По травяному покрытию аэродрома на взлет идет утконосый ПС-84, он же «Дуглас», который в войну станет Ли-2. Мимо по дороге ползет арба запряженная в ослика, ее обгоняет легковая машина. В зеленой траве стрекочут, кузнечики или другие какие певцы местной энтомологии. Одним словом – благодать.

— Василий Иваныч, а чего это мы прямо в Саки не сели? — Петровский рассеянно обернулся.

— А, там полосу новую делают. На запасную сейчас только СБ могут садиться. А этого птеродактиля она бы точно не выдержала.

— Понятно. На чем добираться будем?

— Хм. Да автобус туда должен ходить. На крайняк, попутку поймаем.

— Вот такая, с крыльями, пойдет? — Павла указала на выруливающий к старту Р-5.

— Нет, Колун. Хватит с нас с тобой авиационной экзотики! Землей поедем, пока нас какой-нибудь местный орлик не угробил в горах или в море не утопил. Слыхал, как некоторые из них тут бьются? Вот то-то. Покуда здесь перекури, а я зайду с диспетчерами переговорю…

Мотор светлого форда неизвестной модификации сыто урчал. За опущенными боковыми стеклами мелькали деревья и спрятанные за ними аккуратные домики. В окрестной архитектуре преобладали татарские мотивы. Вот машина миновала мечеть с высокими тонкими минаретами, немного попрыгала по ухабам и выскочила на шоссе. Пилоты расслабились, млея от местных красот. По долине Салгира ехать было приятно, май – это самый пик весны, а в Крыму это уже практически авангард лета. Сады по обе стороны дороги услаждали глаз красотой, а нюх своим неповторимым волшебным ароматом. Но вот, красота стала убывать за окнами, и дальше шоссе понеслось через степь. Ехать по крымским дорогам тридцатых годов вообще-то оказалось удовольствием неоднозначным. Вроде и красота вокруг, но местами просто пугающая. Хотя тут и не безумный кавказский серпантин, а преимущественно степи, но пыльные бури не лучшая альтернатива камнепадам. Сильный боковой ветер практически вцепился в машину. Принесенное им пылевое облако стремительно накрыло с головой путников после источника Тобе-Чокрак. Боковые стекла тут же закрыли, но в салоне стало очень душно. К счастью расстояние до цели путешествия было небольшим, всего-то километров сорок. Минут пятнадцать это чудовище гудело и не выпускало добычу, мешая пассажирам нормально дышать. А водителю приходилось вести форд со скоростью беременной черепахи. Наконец, стихия насытилась, и, внезапно ослабив хватку, так же стремительно унеслась дальше.

— Вот, ведь гадина какая! Тьфу! Весь рот и все глаза в песке. И зачем это люди в Крым отдыхать едут? У нас-то в Житомире всяко в мае получше, а Паша?

— А в Саратове, товарищ полковник, и вовсе хорошо. — «Я теперь патриотом своей новой малой Родины стану. Вешайтесь сами, кто против Саратова чего лишнего скажет, а не то я помогу. О! Первый кандидат уже появился».

— Чего?! Язык твой бесстыжий, Колун! Это у нас под Тулой, вот там я понимаю. Там да-а-а, хорошо. Но в Саратове!? И чего у вас там интересного-то есть?

— Там, Иваныч, есть то, чего под Тулой никогда не будет, если правительство страны на это денег не выделит?

«Осторожнее надо шутить. Вон уже водитель оглядывается. А рядом сосед молодой военинженер, аж брови нахмурил, пытается вспомнить, что там у нас в Саратове водится».

— Ты, Паша, ври, да не завирайся! Мы хотя б к Москве поближе! А Саратов твой, в хрен знает какой глуши стоит. И, на что это такое, что у вас в Саратове есть, тулякам правительство денег пожалеет?!

— Это, Иваныч… всего-навсего главная достопримечательность Советского Союза…

— Чего?!

— Командир, сделай, пожалуйста, лицо попроще, а то не выдержу, а у меня сердце слабое и давление вон никуда не годится. Да это же я про великую русскую реку Волгу-матушку.

Раздавшийся со всех посадочных мест автомобиля гомерический хохот не утихал минуты три.

— Ну, Колун! Ну, уморил, засранец! Хотя, чтоб ты знал, наша Упа это правый приток Оки, почти что Волги.

— То-то, что почти.

— Слушай, Павка! А зачем тебе, балаболка ты этакая, звено?! Давай, может, по комиссарской линии двигай. Сперва тебя комсоргом полка сделаем. Потом в политучилище направим. Окончишь получишь батальонного комиссара, а там и к Ильичу под руку поставим. А?

— Угум.

«Ильич, это наверное полковой комиссар Вершинин. Еще имя бы его узнать. «С» это может быть и Сергей и Степан, и Савва, и Савелий, и Савватей. Стоп. Ты еще, эрудитка, Соломона вспомни. А Иванычу своя идея-то как понравилась. Вон, как разошелся, ухарь».

— А что? На митингах ты у нас уже выступал. Язык у тебя уже и так, как помело. Это раз. Работу летную ты не понаслышке знаешь. Воевал, и сбитые у тебя есть. Это два. Награда скоро появится. Это три. Да еще и новатор, идеи разные рождаешь. Это четыре. Ну и, если уж во время вылета полка на авиабазу вражьи бомберы нападут, то ты и сам с дежурным звеном аэродром защитишь. И всех гадов разгромишь, да в землю загонишь. А между вылетами народ в тонус речами приведешь. А, Паша?

— Нет, товарищ комполка. На митингах выступать и без меня есть кому. Да и не трави ты мне, Иваныч, душу. Я ведь сейчас, словно витязь на распутье. Вроде что-то успел уже, да не доделал, вроде куда-то спешил, да недоехал. Летел-летел, и в поломанный дорожный указатель уперся.

— Да, ладно тебе. Не грусти, старлей. Вот, доедем, я тебя в грязелечебницу определю. Говорят те, кто там бывал все лет на десять молодеют.

— Что-то мне, Иваныч, обратно в школу са-авсем неохота.

— Пашка, хватит смешить меня. Сидишь с лицом похоронным, а сам юморишь, как клоун в цирке. Эх ты, артист…

Наконец, взгляду открылась железнодорожная станция Саки. Военинженер, коротко простившись, покинул попутчиков. В тени каких-то складов снова наблюдались несколько длинноухих представителей крымской экзотической фауны. Мимо, устроив пробку на пересекаемых дорогах, проехала колонна ЗИСовских грузовиков с щебенкой и с асфальтом. Горячий смолянистый запах перебил все другие фимиамы.

— Этих, наверное, для ремонта здешней полосы нагнали. Так, сейчас на часах девять сорок. Времени у нас полно.

— Иваныч, а ты сам-то, куда двинешь когда доберемся?

— Да мне, Колун, много куда надо. Тебя, болезного, на обследование вон определить. Потом в штаб авиабазы документы завезти, и доложиться. Потом в четвертую школу воздушного боя зайти, с их начальством пообщаться. Ну и потом уже можно будет топать в гостиницу устраиваться. Мне ведь тут все равно дня три пробыть придется. В понедельник, наверное улечу.

«Не знаю почему, но тянет меня на эту авиабазу. Словно подарок меня там ждет. Значит будем командира уговаривать».

— Предлагаю. Сейчас едем в клинику, хватаем любого врача, получаем для меня направление на осмотры и анализы. Договариваемся о времени встречи с тобой в гостинице. Меня ведь тоже куда-то селить надо. Ведь так? Пока ты в гостинице устраиваешься, я первую часть осмотра пройду, все что успею. И сразу к тебе в гостиницу. Там пообедаем и со спокойной душой направляемся по твоим делам. А?

— Опять крутишь? Небось пока я в гостинице буду, ты собираешься местным врачам лапшу на уши вешать, чтоб здоровым тебя признали.

— Иваныч. Я тебе вроде повода не давал так о себе думать. Но раз ты переживаешь, то давай лично до меня переговори с врачами, чтоб на мои иезуитские предложение не велись. И заодно свой командирский взгляд им доложи, как-никак ты ситуацию сбоку видишь, а я и правда – лицо заинтересованное. Сойдет расклад?

— Ладно, старлей, не дуйся. Что-то я все никак не привыкну, тебя таким правильным видеть.

«Вот меня уже и в состав правильных пацанов записали. Скоро красный пиджак мне подарят. Хм. Образно говоря».

— Я серьезно, Иваныч. Не надо мне скидок. Заодно без утайки расскажи главврачу или тому, кто его замещает, как это важно меня по-настоящему в строй вернуть. Ну как, поможешь?

— Убедил. Пошли с эскулапами общаться!

Петровский беседовал с врачебным начальством целых четверть часа. Клиника была межведомственной и относилась не только к ВВС, но и к наркомату авиапромышленности, а может еще к кому-нибудь. Оно и логично, одни строят, другие летают, третьи обслуживают. И без любой составляющей система работать не будет. Были и другие клиники в этом «городе-санатории». Но полковник, видимо знал, что и где искать.

Кабинет, в котором, исчез Петровский, как явствовало из таблички на двери, принадлежал заместителю главврача по медицинской части, то есть, говоря по-военному к «начмеду». Павла присела на лавку в коридоре и устало закрыла глаза. Из-за двери раздавался дуэт баса полковника и молодого фальцета врача. Наконец, разговор стал утихать и шаги его участников сместились к дверям. Сквозь приоткрытую дверь показалась спина Петровского.

— Так что, вы уж, доктор, пожалуйста, постарайтесь. Нашему полку этот ас позарез нужен.

— Мы конечно не волшебники, но все, что сможем сделаем. Ну, где ваш аc?

— Да вот он сидит. Принимайте нового пациента. Ну, а если будет плохо себя вести, или лечиться откажется, то позвоните дежурному авиабазы и оставьте информацию для полковника Петровского. А уж мы-то его враз послушным сделаем.

— Если захочет вылечиться, станет нас слушаться.

Тридцатипятилетний на вид доктор бодро поинтересовался.

— Приветствую вас. Ну, так от чего будем лечиться, товарищ летчик?

«Ну ты, товарищ «Гиппократ» и спросил. Откуда я знаю чем болел этот Павел. А диагноз ставить это ваша работа. Так что, вспомнив рекламу постсоветской медицины…».

— От причин заболевания, конечно. Ведь от симптомов, уважаемый доктор, вроде бы, лечиться бессмысленно.

— Ну вот и отлично! Глядите, товарищ полковник, какого послушного пациента вы к нам привели. Он даже в медицинских терминах разбирается и передовую научную парадигму исповедует. Уверен, что наше лечение поможет решить большинство его проблем со здоровьем.

— Хм. Павел, я на тебя надеюсь.

— Не переживай…те, товарищ командир, мы с медициной не поссоримся. Встретимся в гостинице.

— Ну ладно. Если уйду оттуда, записку для тебя у дежурного оставлю. Лечись давай! А вам доктор, всего хорошего.

Дальше привыкшей к длиннющим очередям бесплатной советско-российской медицины Павле пришлось слегка удивиться. Конечно оснащение клиники было довольно архаичным на вид, но вот врачи и прочий медперсонал, демонстрировали не только довольно высокий профессионализм, но и уважительное отношение.

Лежа в грязевой ванне, Павла вдруг почувствовала, что разрекламированное Петровским омоложение, оказалось не только метафорой. Если пять дней назад она ощущала себя старой каргой, то за полчаса процедур, начала чувствовать себя не просто усталым старлеем, а человеком, у которого вся жизнь еще впереди. Вот только мысли о том, как сделать эту жизнь осмысленной занимали большую часть размышлений. Еще ее немного расстраивало то, что Петровский ее ждать не будет, но тут уж она ничего поделать не могла. «Ничего, до понедельника есть время. Успею как-нибудь».

В общем, часа за три удалось безо всяких очередей завести лечебную книжку, обойти четырех врачей, сдать три анализа, сделать рентген грудной клетки и брюшной полости в трех проекциях и побывать на грязелечении. И хотя с рентгеном тут явно перебарщивают, что по меркам конца двадцатого века может сильно аукнуться человеку, но Павлу это не пугало. «Импотентом сделают, и нормально. Проблем меньше с «ошибками молодости» будет». До понедельника она была записана еще десятка на два процедур, и получила выписку из истории болезни. «Надо ж перед Иванычем отчитаться как-нибудь». В Российской Федерации ей бы на это потребовался период от месяца «если по блату», и до полугода, а может и более, в «бюджетном варианте обслуживания». Да и то не факт, что удалось бы пройти такой курс лечения.

* * *

Огромное летное поле походило на чашу, напоминающую засохшее озеро или укатанный катком кратер вулкана. Расположенная почти в его центре, длинная около шестисот метров взлетная полоса вместе с соседними рулежными дорожками была оккупирована тракторами, самосвалами и похожими на муравьев дорожниками. Тут явно наблюдался недавно начатый капитальный ремонт, сопровождаемый треском моторов, дымными выхлопами и периодическими тирадами на могучем и соленом.

По обе стороны от единственной действующей, при этом уже закатанной в асфальт трехсотметровой полосы, сгрудились ряды местной боевой техники. Основную массу аппаратов Павла сравнительно легко вычислила и узнала. Кроме уже виденных ею вживую «Ишаков» и «Чижей», тут можно было полюбоваться и классической «Чайкой» И-15, и шестеркой красавиц СБ, и звеном толстолобых ДБ-3. А также несколькими звеньями двухместных бипланов, в которых, чуть вздрогнув извилиной, Павла узнала то ли ССС, то ли Р-Z, а может еще какую модификацию Р-5. Даже несколько тупоносых Р-10 и пара двухместных ДИ-6 затесалась среди этого «разнокрылья». А большие ангары, расположенные вокруг поля в нескольких местах видимо скрывали и другую авиатехнику.

С другой стороны поля угадывались строения какой-то авиачасти. Приглядевшись, Павла заметила и несколько УТ-2, взлетавших с еще одной грунтовой полосы. «Может школа летная какая. Вот на этих «Утках» я бы с удовольствием слетала. Как-никак все же предок моего родного ЯК-18. Ну да ладно, найду Петровского может и тут какие полеты срастутся».

Собственная эрудиция сильно порадовала шпионку. Но вот взгляд, брошенный в зенит, быстрого и точного ответа о конструкциях кружащих над полем экземпляров к ее огорчению не принес. В первую очередь из-за примерно двухкилометровой высоты полета явно отрабатывающих приемы воздушного боя аппаратов. С неба раздавались рокочущие звуки моторов. Две пары каких-то самолетов, видимо уже долго вели свои тренировочные бои в зоне видимости аэродрома. Группа пилотов в летных шлемах неровной кучей стояла чуть в стороне от старта, что-то оживленно обсуждая с традиционным использованием ладоней в разговоре.

Только дождавшись посадки одной из пар, Павла с удивлением увидела, что между собою «дрались» два на первый взгляд очень разных самолета. Один оказался тренировочный УТ-1, а вот второй… Внешне он слегка походил на своего «супостата» хвостовым оперением, крылом и даже кабиной. Но вот носовая часть самолета была длиннее, и несла в себе явно рядный двигатель, закрытый капотом и обтекаемым коком. Павле даже сначала показалось, что это что-то вроде спортивного скоростного «Кодрона» конца тридцатых годов, фото которого она как-то видела в журнале. В той статье было написано, что французы потом строили на основе этого проекта легкий истребитель, который не особо успешно воевал против немцев в 1940.

Пилоты покинули кабины и аппараты оккупировали по паре техников. Павла не стала дожидаться возвращения второй пилотажной пары и двинулась искать своего командира.

Здание четвертой школы воздушного боя встретило Павлу суетой, топотом ног и телефонными звонками. Небольшой, похожий на районную больницу двухэтажный корпус деловито гудел, выполняя свою миссию по передаче боевого опыта будущим асам или будущим павшим героям, тут уж, как повезет. В поисках Петровского, она заглядывала во все двери подряд, чем неоднократно вызвала законное неудовольствие владельцев помещений. В нескольких классах куцыми рядами сидели, судя по набору шпал и кубарей в петлицах, комэски и командиры звеньев. У вымазанной мелом школьной доски что-то бубнил такой же, как и Колун молодой старлей с измученным терзаниями ума рязанским лицом. Петровского нигде не было.

Наконец, старшему лейтенанту сказали, что полковник Петровский отбыл минут сорок назад. «Ну вот, зараза! Всего на час в гостинице разминулись, здесь на полчаса. Написал мне в записке «Жди к ужину» и усвистал. И где его теперь искать?».

Выйдя на крыльцо, Павла подняла лицо к небу. Щурясь от солнца, она вглядывалась в синий простор накрывшего аэродром купола.

«Ой! Какая с.ука?! Как больно! Уууууу!». Павлу согнуло от сильного удара, полученного со стороны спины по почкам. Повернувшись скрюченным телом. Она увидела нависающую сверху нахальную физиономию смутно знакомого старшего лейтенанта, который только что отправил ее в нокдаун. «Убью гада! По аэродрому урода размажу!». Но сказать хоть слово ей пока мешал все еще длившийся болевой шок, от неожиданного подлого удара.

— Ну, что Колун, когда на ковре-то с тобой, храбрецом, встретимся?

Проходящий рядом летчик хлопнул нахала по плечу.

— Ты, Рома когда-нибудь точно огребешь. Посмотри, что ты с человеком сделал. Ему ж не разогнуться.

«Ага. Значит, этого покойника звали Рома. Почему это «когда-нибудь». Прямо сейчас! Лично букет на могилку этой сволочи возложу. Да что там букет, венок, как к мавзолею. Ну, Рома, пусть твой попугай всплакнет по твою грешную душу!».

Павлу внезапно отпустило, и она без задержки провела серию ударов в сторону нахально стоящего в ожидании ответа уродца. К ее огорчению, просчитавший все ее действия засранец, легко уклонился от атаки. Он моментально сместился в сторону, резко разорвал дистанцию и оказался закрытым для ударов Павлы, очередным выходящим из здания командиром.

— Эх, Павло, Павло. Когда же ты чудак поймешь, что твоя борьба против моего бокса, все равно что дедовская пищаль против скорострельной зенитки. Калибр тот же, а убойная сила в разы. Ну что, может на ринг со мной выйдешь?

— Брось, Буланов, так же нечестно. Парень бокса не знает, а ты его вызываешь. Это и неспортивно уже.

— А не хрен ему было в Киеве в чужую драку влезать. Тебя не касается, вот и не лезь. И вообще, Лева это наше с ним дело.

«Вот, стало быть как, оказывается. Колун этого гамадрила в Киеве видать спеленал в ближнем бою, драчунов разнимая. А он, ранимая душа, Павлу этого не забыл и не простил. Думает, гад, меня на испуг взять. Тоже мне нашел, салагу! Конечно, на ринге мне с ним в паре делать нечего. Дальними замордует, и к себе близко не подпустит. А вот по уличным правилам, я эту зазнобу так или иначе на своем новом мужском агрегате проверну. И вспомнила я эту рожу. В альбоме фото было большая группа людей в спортивных костюмах, а на обороте что-то про сборную КОВО написано. Значит за Киев этот урод выступал, как и Павел. Ну что ж, дыхание восстановлено. Пора и голос подавать».

— А причем тут твой ринг и мой ковер? У тебя ведь ко мне лично вопросы остались, а не к моим болельщикам. Или нет?

— О! Ты гляди-ка, Левушка! У этого героя голос прорезался. Вот те на? Может он извиняться за Киев собрался? Да не. От этого праведника не дождешься. И чего ты этим сказать хочешь, болезный? Ты давай договаривай.

— Рома, брось, не связывайся.

— С кем? С этим хлопчиком? Брось, Лева, да у него уже штаны полные. Или мне показалось. А, Колун?

«Из себя мальчик вывести хочет. Молод еще меня запугивать».

— Один на один. Без правил. Правило будет всего одно, лежачего не бить. Пусть твой дружок за арбитра будет. Ну так как, гигант, или кишка твоя тонка, не со спины работать?

— Запросто, балеринка ты наша китайская. Да и чья бы корова мычала! Или не ты меня тогда в Киеве со спины заломал? И чего это ты мне условия тут ставишь?

Боксер, улыбался саркастической улыбкой, но в глазах медленно появлялось удивление.

— Спорить не буду. Что было, то было. Только разница между нами простая. Я тебя от тюрьмы спасал, а ты мне подло в спину ударил. Но с тебя, пионера, я не сданный вовремя взнос все равно в кассу соберу. А что до моих прав на условия… Так, ты, голуба, меня первый сегодня стукнул, и ты же первым меня вызвал, значит по старым дуэльным я и место да и оружие выбирать право имею. А ты, Лев что, не согласен с моими словами?

— Хрен с вами, дуэлянты. Против твоих слов, Колун, я не возражаю. Условия твои честные. Только хреновину эту нужно за территорией базы устраивать, чтоб начальство не гневить.

«Надо бы Петровскому записку написать. Что мол, «Буду поздно вечером. К ужину не жди. Целую, твой цуцик». Нет, про поцелуи цуцика писать не буду, этого он точно не поймет».

— Ладушки, Колун, и я согласен. Мне вообще-то все равно, в каком порядке тебе навешивать. Нам бомберам лишь бы бомбить, а кого и не важно.

— Ну и где, Лев, тут у вас махаться можно?

— Да где обычно. Есть тут одно место. Мимо грузовики часто ходят, и туда подбросят нас, да и обратно подвезут.

— Тогда я готов. Хотя… Лев, где тут можно спортивную форму купить?

— У меня запасная есть, забирай не жалко.

— Отлично. И сидор с аптечкой и пару фляжек с водой захвати заодно.

Буланов глядел заинтересованно, он явно не ожидал от Павла такого спокойствия.

— Вот аптечку ты правильно вспомнил, она тебе точно пригодится. Ну, что ли до вечера, Колун?

— Нет, не до вечера, Буланов. Через час вас жду, у меня на вечер планов много.

— Нет, вы только гляньте на него! Планы у него вечером. Если ты со мной дерешься Колун, то свои планы надолго забудь.

— Если бы я тебя вызвал, то ты бы мог выступать, Рома. А так, сказано через час, значит через час. Или ты трусишь?

— Чего!?

— Слушай, Лев, меня не интересуют ваши проблемы. Готовы драться или сливаетесь?

— Готовы, только нам с Булановым отпрашиваться придется.

— Отпрашивайтесь. Жду вас в первой гостинице ровно час, вовремя не придете, буду считать, что Рома струхнул.

— Да ты…!

— Время идет!

— Ну жди, Колун! Сейчас дождёшься!

— До встречи, Рома.

Через сорок минут, в комнату Павла без стука вошли трое спортсменов. Знакомство с новым персонажем прошло стремительно и скучно, тот явно был «лепшим корешем» Буланова, и то и дело заглядывал в лицо своему кумиру. Новый секундант представился «Зубанов Василий Дмитриевич», получил ответ «Колун Павел Владимирович», и на этом формальности завершились.

— Сколько такой костюм с кедами нынче стоят?

— Выстираешь от крови и вернешь, Лева и в претензии не будет.

— Я вообще-то Льву вопрос задавал. Так как, Лев?

— Если порвешь, мне сотни хватит. Все равно не новый.

— А ты поборзей, Колун, поборзей. Я ведь могу и, не пачкая костюм, тебе аккуратненько витрину разукрасить.

— За костюм, Лев, получи сейчас, чтобы мне потом не забыть и не искать тебя.

— Как знаешь.

Переодевшись в хлопчатобумажный костюм и кеды, принесенные Львом, Павла отправилась за своим молчаливым конвоем в сторону железной дороги. Веселье плескалось на лице только у Буланова. Через пять минут, группу спортсменов подобрал на обочине порожний самосвал. Машина шла быстро, и дорога к месту боя закончилась, не успев толком начаться.

Во дворе заброшенного татарского хутора, расположенного километрах в десяти-двенадцати от Саки было пустынно и неуютно. Покосившийся и местами обуглившийся забор надежно укрывал от посторонних взглядов импровизированную площадку, что было наиболее ценным для сохранения конфиденциальности этих необычных соревнований. «Видать быстро пожар потушили, раз столько дерева вокруг осталось». Павла прошлась по территории, осматривая место будущего сражения. Судя по многочисленным следам, они с Булановым тут были далеко не первыми. Слегка заросший и слежавшийся грунт не сильно пружинил под ногами. Буланов смотрел на эти действия с издевкой во взгляде. Перед началом боя Лев огласил для всех необычные правила.

— Никакого оружия не применять. Границ у площадки, будем считать, что нету. Правил по их нарушению тоже. Хоть вдоль забора друг за другом бегайте. Только на крышу не лезьте, а то нам за вами забираться неохота. Бить можно только стоячего. Лежачего не бить. Стоячим считается тот, чьи колени оторваны от земли. Если сцепились и оба упали, то можно драться и лежа, пока один не окажется на ногах. Других правил нет. Техника боя любая. Когда я крикну «СТОП!», оба обязаны остановиться. Когда будете оба готовы, кивните мне.

«А Василий Дмитриевич, аж дрожит от возбуждения. Вон как ему на свое «спортивное божество» в бою поглядеть-то хочется. Ну-ну, погляди-погляди». Тут послышался удивленный вопрос Романа.

— И что, можно бить даже когда встает, но еще за землю держится?

— Не советую тебе вставать. Здоровье, оно ведь не резиновое.

— Ну, Павлик, за слова свои ты мне сейчас по полной ответишь! Все, борец! Хана тебе.

«Угу. Не первый ты у меня такой, великий и ужасный. Минут десять или чуть поменьше помотать бы не спеша. Только чтоб крюки его по мне не особо сильно доставали. Придется попрыгать и побегать. Ну да ничего. Сперва, технику этого красавца посмотреть да примерную концовку прикинуть, вот тогда уже… тогда уже можно будет дыхание этому кенгуру сбивать, и скорость ног ему слегка поубавить. А потом… потом воспитывать буду засранца. С чувством, с толком, с расстановкой». Пара зрителей благородно молчала, не мешая двоим «гладиаторам» своими непрошеными советами. Представление началось по команде Льва.

Буланов порхал мотыльком. Павла уклонялась от атак, чувствуя, что момент удобный для ее контратаки пока еще далек. Боксер удивленно выгибал бровь, и кривил губы.

— Верткий ты оказывается, Пашок. Не знал, не знал. Ничего, все ж, достану я тебя.

Роман дрался не спеша, в слегка изучающей манере, даже иногда провоцируя на атаку. Он часто атаковал в открытой стойке, судя по движению ног, готовясь быстро разорвать дистанцию в случае атаки противника. Когда ему надоедало ждать атаки, шел вперед, проводил серию ударов и тут же уходил в оборону. Павла не торопилась, ставила блоки и уклонялась. В плечи ей несколько раз прилетало, но от ударов в голову она умело уходила. Дистанция боя пока была от дальней до средней. На серии ударов противника она отвечала имитацией атаки, и нарочито старалась развернуть противника лицом к солнцу. Тот вроде понял эту тактику, и даже слегка улыбнулся собственным наблюдениям, продолжая давить своими наскоками. Время шло. Бой уже прогулялся по половине территории двора. Захламленных участков территории Павла старательно избегала. «А то поскользнешься, упадешь еще, а этот «обезьян» возьмет и воспользуется».

— Куда ж ты, Паша, от меня все бегаешь? Остановись ты чудак, передохни чуток. Если совсем устал, можешь тайм-аут попросить, я сегодня добрый.

«Мели Емеля! Поболтай, потреплись «чуток», говорливый. Я-то свое дыхание сбивать не буду. Оп! Ну что, снова не завязался у тебя боцман красивый морской узел? А вскользь оно и не считается. Подумаешь, царапнул». Павла приняла очередную серию на блоки.

«Руки и плечи он мне, конечно, сегодня поотбивает, засранец, ну да ладно. А вот в корпус – хрен тебе, бабушка, а не Юрьев день. Колено мое не желаешь своим кулачком достать? Ага, не понравилось. А это что еще? Эй, ромашечка! Да ты что, меня совсем идиотом считаешь? Не делай вид, что ты устал, давай еще потанцуем. Ага, понял, что я не ведусь на эти уловки, и вперед танком полез. Щас, испугаюсь».

Поначалу Павла игнорировала возможности контратак, но боксер, чувствуя свое превосходство, действовал все наглее и наглее. Скоро эта игра ей стала надоедать, и она начала прощупывать его оборону. Уйдя с линии очередной атаки, слегка зарядила боксеру ногой в бедро.

«Ну что, боцман, не понравилось? Это из боевого самбо чуток. Я ж не только в соревнованиях участвовала. Нас четверых из секции тренер у себя дома научил кой-чему. Маловато этого конечно. Против нормального рукопашника, шансы мои были бы невелики, но ты-то Рома не рукопашник, так, боксер-показушник. Да и во дворах на дежурствах мне всякие деятели попадались. И кикбоксеры были и каратисты. А спортсмену против уличного бойца никогда легко не будет. По себе знаю. Оп! Что, больно? А ты думал я с тобой как на ринге боксировать стану. Наивный ты тогда, боцман».

— Ах, ты вот как! С.ка! Ногами драться?! Ну, молись Колун, щас я тебя гада убивать буду!

«Эх, как разошелся-то. Так, здесь мы лучше пока отступим. Побегай за мной. Тихо, тихо. Оп. Ага, мимо, паренек! Да что ты, бедняжка? Оп! А это уже я! Вот так-то, Романчик. Что, не знал, что на ногах столько болевых мест? А нефиг было выеживаться и по почкам со спины бить. Ты гляди-ка, замолчал, только пыхтит и сопит, как буйвол, да в угол меня все загнать старается. А глаза-то, какие страшные стали, жаль я красную тряпку дома забыла. Ой! Все же достал мне гад плечо и грудь. Хоть и по касательной, но сильно. Упф! Ну да ничего, молотобоец, это, наверное, твой последний серьезный успех был. Сильно, гаденыш, машется, синячок таки появится. Значит и в ближнем бою сегодня наверняка, не только ему, но и мне прилетит. А вот, кто из нас двоих выносливей, это мы еще посмотрим. Я-то свои охи-страхи уже давно, в подворотнях оставила, а вот про тебя мы скоро узнаем. Сейчас, сейчас…»

— Эй, Колун! Ты дерись давай, а не бегай от Ромки!

— Васек, ты же правила слышал, имеет право драться, как сам хочет, не мешай лучше им.

«А Лева-то, честный пацан оказался. А я уж, грешным делом, думала, не вместе ли они меня тут дубасить начнут. Фу! Ничего! Снова едва зацепил, пока не в счет. Ух ты! Какая экспрессия! Как нашему боксеру хочется меня достать. Давай, давай, я даже почти тебе поддалась. Ну же. Поднажми! Еще, еще! А вот сейчас, Рома, лови мою «дворовую контратаку». Раз, два, три. Пошли!».

Павла, выждав момент, нанесла серию сильных ударов по ногам, нырнула под могучий боковой крюк, нанесла сама удар в бок. Потом приняв удары на оба блока, охнула, от удара в живот, но быстро обхватив шею противника, провела свой коронный удар коленом в подбородок. Противник тоже охнул. Попытался бить ногами, но неумелые пинки месили пустоту. Тут же ей прилетело в корпус и даже в основание шеи сразу несколько средних по силе, но не особо точных ударов. Нокаута Роман не получил, успел все же немного назад дернуться в момент ее удара, а вот сила его ударов резко уменьшилась. Не выпуская шеи противника, она сама нанесла в корпус несколько ударов коленями. Потом резко отпустила руки, и пробила несколько раз по ногам и в пах. Удар в пах прошел вскользь, но боксер охнул и скособочился. Игнорируя опасность от рук Буланова, она нанесла серию ударов в район головы. Потом снова била по ногам. Боксеру уже явно было не до атак, он безуспешно пытался разорвать дистанцию, но Павла его не отпускала. Снова начав с ног, она пробилась в ближний бой, и когда Роман остервенело стал лупить ей в прикрытый локтями корпус, сама нанесла ему резкий удар раскрытыми ладонями по ушам. Схватившийся за голову боец громко завыл «У-у-у-у! С.ка!». Павла не стала ждать, когда он оклемается, и нанесла удар в локтем в лицо, а потом и точный прямой в солнечное сплетение.

«А сейчас, финал будет. Только бы не убить его. Я, конечно в состоянии аффекта, под действием адреналина и все такое, но из-за этого м.дака, в лагерь садиться совсем не хочется. У меня слишком много дел нерешенных накопилось. Да и фашистов бы я с гораздо большим удовольствием попользовала».

Завершила она своё тронное выступление эффектным броском из разряда «мельниц». Нежно приложив спиной о землю оглушенного боксера. Буланов охнул, и с подвывами застонал.

«Хорошо, у меня эта техника качественно отработана, а то сломала бы ему нахрен позвоночник, и кранты тогда летуну. А так, у нас тут как в рестлинге будет. Воздух из легких вышибет чуток, внутренние органы свое слегка получат, ну и сотрясение мозга несильное, да и хватит ему этого. Не привык этот чемпион вот так летать. Правда я ту буржуйскую показуху рестлинг и смотрела-то всего раза три. Но запомнила, как они там своих партнеров вроде чуть не убивают, а на деле те даже без синяков остаются. В общем, жить этот Рома точно будет, а уж летать… тут, как карта ляжет».

Она остановилась отдышаться. Посмотрела в сторону секундантов, и с ленивым выражением утерла пот с лица.

— СТОП!!! Колун стой! Пока не встанет, не подходи к нему. Вася и ты не дергайся.

«Все, боцман! Попугай и певица Буланова тобой сегодня будут сильно недовольны. Ничего я тебе вроде бы не сломала. Хотя, бью я и бросаю, как привыкла, а силы-то у Павла немного поболее моей исходной будет. Правда и Рома этот тоже лось здоровый. Вон, какие банки отрастил. И солнечное сплетение ему хрен пробьешь, натренировал пузо. У меня и самой все болит, хотя и терпимо. Да нет, не должно быть у него переломов, скоро встанет. Чего там секунданты трещат?».

— Я правила помню, Лева. Да я ему и отсюда все могу сказать. Для этого и подходить не надо.

— Это тебе, Буланов, прилетело за твой подлый удар мне в спину. Полагаю, мы с тобой теперь в расчете. Или нет? А в следующий раз, ты, боксер, хорошенько подумай, стоит ли руками размахивать попусту. Да, и все же, сейчас ты, Рома, лучше не вставай. Я, конечно, не такой злопамятный, как ты, но если вынудишь меня, то могу, ведь и инвалидом сделать. Хоть и жалко мне нашу авиацию одного пилота лишать. Ну как, желаешь продолжения?

Буланов уже перестал выть от боли и тупо корчился на земле. По щекам его бежали злые слезы. Из разбитого локтем носа капала кровь. Вставать он не спешил. Павла прощупала свои новые синяки и признала их болезненными, но не опасными. Где-то рядом по дороге прошумела машина и мотоцикл. Звуки затихли невдалеке.

«Кто это там катается? Хотя мы уже и не шумим, да и за забором нас не видно. Ничего. Не первый это у меня раз и видать не последний. Сейчас бы до гостиницы добраться и в душ горячий поскорее. И откуда вообще столько приключений на мою голову? Эх, что за жизнь такая пошла у меня нескучная».

Победительница достала из сидора вату с бинтом и открыла фляжку с водой. Потом, задрав спортивный костюм, стала не спеша накладывать мокрые компрессы на наиболее пострадавшие места. Стараясь при этом не шипеть от боли. Немного подождав, поменяла примочки на свежие. Оценила полученный результат без особого удовольствия, но и без сожаления. «Эх! Завтра врачи в клинике мне расскажут много интересного. И о соблюдении лечебного режима и вообще о моих умственных способностях. Хорошо хоть кроме пары синяков на шее, Петровскому и углядеть-то нечего. А то решит еще, что я в пьяной драке побывала». Закончив самолечение, она покосилась на все еще лежащего Буланова и передала медикаменты Льву, кивнув в сторону пострадавшего. Потом, пожав плечами, констатировала.

— Ну что, почтенная публика? Как я погляжу, партнер по поединку минуты три уже, как не встает. И сколько же мне теперь его ждать? Эй, секунданты! Так за кем поле осталось?

— Сволочь ты все-таки, Колун! Китайским, небось, гад, боксом дрался!

«Дурак, ты Васек. Где ты тут китайский бокс увидел? Обычная дворовая драка. Я и видела-то твой тайский-китайский бокс в одном-единственном фильме с Ван Даммом. Да, было сегодня пяток приемов и ударов корни, у которых с Востока. Но и все на этом. Просто твой чемпион по-уличному драться толком не умеет, хотя по почкам со спины бить научился. Но вот, если бы этот Рома меня хоть раз поймал в нокдаун, то это он бы сейчас итоги подводил, а не я. Даже если тебе за друга обидно, правду всегда признавать надо. Иначе, какой же ты мужик».

— Угу. Тайский бокс – Муай Тай. Я что, правила нарушил? А, оратор?!

— Да ты, гад! Ты ж его ногами…

— Стоять! Вася! Стой, тебе говорю!

— И что, что я ногами? Я ногами, а он руками.

— Щас я этому гаду покажу бокс. Вовек отучу его урода ногами драться!

Лев уже с трудом удерживал сослуживца, закрывая его корпусом от Павлы.

— Значит, по-твоему, Васек, боксеру против борца можно выходить кулаками махать. Ведь твой дорогой Рома знал, что я борец, а не боксер. Так что ли, правдолюб?! Ему, значит, можно?! Или это у вас с Ромой развлекалово такое, не особо сильных бойцов задирать? А как получили на орехи, так сразу же обижаться, как малыши в песочнице.

— Ну, все! Колун, не жить тебе!

— Васька, не лезь! Не лезь, говорю! А то мне двоих в гостиницу тащить придется.

— Что с результатами боя, Лев?

— Правил ты не нарушил, мы к тебе претензий не имеем. Хочешь узнать о претензиях Романа, сам у Буланова спрашивай. Бой я признаю завершенным. Верх твой.

— Давно бы так. А его претензии мне до лампочки. Раз, как ты говоришь, драка была честной. Да и спортивный костюм я себе оставлю, по нему доплата требуется? Нет? Ну и отлично.

Лев хмуро мотнул головой. Павла повернулась, собираясь идти к калитке. В этот момент та со стуком распахнулась, и во двор влетели какие-то люди.

— Стоять, руки вверх! Ни с места никому!

— Окружай их, ребята!

Часть внезапных пришельцев была одета в белую с синими петлицами явно милицейскую форму. У троих в руках тускло поблескивали револьверы. Еще трое были одеты в какие-то, немного похожие на летные, темно-синие комбинезоны. На головах летные шлемы. Обуты эти персонажи были в высокие ботинки. А один вообще оказался в фуражке и в форме майора с голубыми петлицами. Трое из четырех милиционеров были восточной внешности. Но их худой невысокий командир с одиноким кубарем в синей петлице был явно из славян. Он, опасливо косясь на летчиков, с каким-то провинциальным прононсом негромко затараторил.

— Вот, товарищу майор, я же говорил, шо кроме ваших тута и взяться некому. Третьего дня тута дрались, и теперя вот снова. Мы нонче чуток толька не успели. Я сам слышал, как они друг на дружку орали. Вам бы чуток пораньше приехать. Да вот и побитый их лежит.

— Чьи такие, хлопчики?! Ну-ка, быстро, доложили, мне.

«Сам-то кто такой? Может вы тут все диверсанты ряженные. А мы, может, просто погулять вышли».

— Прежде чем докладывать, разрешите сначала узнать, с кем имеем честь.

— Этого говорливого, сразу на «губу», на неделю, как только в расположение лагеря вернемся.

«Что там у них за лагерь еще. Не было такого вроде в Саки. А губу я знатно заработала, тут и отпуск мой закончится и первая в жизни самоволка начнется».

— Повторяю вопрос, кто такие?!

— Летчики, прикомандированные к авиаполку боевого применения НИИ ВВС, товарищ майор!

«Эх, Лева, Лева! Зачем же ты нас слил. Может, по дороге как-нибудь сбежали бы от них. Эх!».

— Ну, ты погляди! Негоруйко, ты чего меня, лейтенант, обманул, это же не наши!

— Как таки не ваши, до Саки отсюда верст десять с гаком ехать. А може, они специально нас тут дурят?

Майор с подозрением поглядел на спортивные костюмы задержанных.

— Документы имеются?

— Никак нет!

— Слышь, Мосол, ты их по лицам часом не узнаёшь?

— Да не, командир. У нас таких точно не было. Если только из новых призывников, так те все вроде в бригаде остались.

— Окстись, лейтенант. Этим всем по четвертаку минимум, ну кроме вот этого болтуна. Да и выправка видна.

— А может правда они летчики из Саков, тогда это уже другой гарнизон. Нам они не подчиняются. Может ну их, товарищ майор, а?

— Эй, милиция! Негоруйко! Это не наши, сами их забирайте, и сами в Саки везите.

— Товарищ майор. А за что нас куда-то везти?

— Чего? А, это снова ты, речистый. И чем это вы тут, летуны, занимались? А?

«Кто же они такие? Бригада у них какая-то. Причем сами они тут чего-то делают. А бригада их непонятно где, но явно не поблизости. Петлицы голубые с курицей, но они не летчики, иначе с такой скукой в глазах не обсуждали бы нашу принадлежность. И плевать им тогда было бы на другой гарнизон. Как же, поймали с поличным коллег с другого полка. Да они от счастья прыгали бы и гадали, что там можно с нашего командования стрясти за наши бренные тушки. А эти вон даже возиться с нами не хотят. Летчики, но не летчики… Хм. Неужели… неужели это местная десантура?! Точно! На рукаве у него «курица» отсутствует, а у нас всех на форме есть. Ух, ты! Вот так встреча. Если так, то может юмор включить? Вдруг развеселятся и отпустят».

— Мы, товарищ майор, отрабатывали противодействие поисковым командам противника в случае приземления сбитого пилота с парашютом за линией фронта.

— Представьтесь сначала, гражданин неизвестный спортсмен.

«А, восемь бед – один ответ. Я как-никак в отпуске. Если что, можно и на себя все взять. Иваныч, конечно расстроится, но зато совесть коммуниста мучить не будет».

— Старший лейтенант Колун Павел Владимирович, начальник парашютной службы 23-го ИАП.

— Вот как? Почти что коллеги. Что за бред вы тут мне рассказываете, товарищ непоформеодетый старший лейтенант?

— Никак нет. Докладываю вам все, как есть. В связи с отсутствием в уставах и наставлениях требований к индивидуальной подготовке по рукопашному бою, и выживанию на территории противника сбитых пилотов ВВС, данную подготовку проводим в свое личное время. Также готовим наши предложения для командования ВВС, о включении этой дисциплины в расписание боевой учебы.

— Чего?! Ну, вы и наглец, товарищ старший лейтенант. Думаю, правильным было бы вас доставить в местное отделение милиции, чтобы посидели денек под замком, пока ваш командир за вами не приедет. А потом пусть вас в Саки уже по уставу наказывают.

«Угу. Милиционеры мнутся. Не знают они, бедные, что теперь с нами дальше делать. А майор-то, жук. Сейчас ведь от него все зависит. Вот он и пользуется от скуки. Лицо у него вроде каменное, а вот глаза смеются. Никуда он нас везти не хочет, но моей «легендой» драки явно заинтересовался. Видимо уже просто для проформы и в качестве бесплатного развлечения пугает. Хочет поглядеть, как летуны «пардону» просить будут. И чего б ему такого сказать бы? Чтоб он отпустил нас. Угхм. Есть одна идея, но такие приключения иногда плохо для казенной части заканчиваются. Хотя… После этой драки мне уже сам черт не брат. Я же местного почти чемпиона завалила. Мне бы, как женщине, ужасаться содеянным и голову пеплом посыпать, а я вроде бы даже рада. Точно мужиком становлюсь».

— Товарищ майор, вы, конечно же, можете сдать нас начальству авиабазы Саки. Там нашу инициативу после ваших комментариев, скорее всего не одобрят. Но у меня есть для вас другое, более интересное предложение. Разрешите доложить его вам с глазу на глаз.

— Хм. Ну, давай, отойдем, старлей. Докладывай.

«Быстро согласился. Точно дядька неглупый. И не уставник, хоть и на публику пыжится. Эх, только бы нормальный мужик оказался! А там… там посмотрим».

— Ну, так о чем речь?

— Предлагаю вам пари, товарищ майор.

— Чего?!

— Пари предлагаю. Если меня ваши подчиненные на десятикилометровом маршруте вычислят и спеленают, то везите нас в Саки на губу. А если нет, то вы нас тут и не видели.

— Ну ты нахал, старлей. Ты же мне фактически сделку предлагаешь! Хорошо хоть не взятку.

— Так точно. А вы представьте, как будут после этого расти показатели боевой учебы вашей бригады, если десантникам перед строем скажут, что их какой-то летун вокруг пальца обвел.

Майор, задумчиво поковырял носком сапога землю. В брошенном на Павлу взгляде мелькнуло уважение, и хитринка.

— Идея твоя, старлей, хорошая, и мне она нравится. Вот только одного тебя мне для такой облавы маловато будет. Вот если всю вашу четверку в рейд по территории, прилегающей к нашим объектам отправить, тогда дело будет. А я за вами сборное отделение пошлю, пусть наши орлы покажут класс. Ну как, согласен?

— Согласен, только у нас один травмированный. Не слишком честные условия получаются.

— А я вам еще тройку наших главных бригадных «залетчиков» с собой проводниками дам. Они тут всю местность вокруг тренировочного лагеря хорошо знают, даже помогут вам рассказами о наших достопримечательностях. А болезного этого не с самого начала пустим, а ближе к концу маршрута выложу его в точку рандеву. Вот и будете вы у нас одной командой «летчики с залетчиками». Ну как, берешься?

— Если мои согласятся, то берусь! Один бы я и без разговоров согласился. И вот еще что, пусть ваши орлы не знают, кого они сегодня ловят. А оснащение нам дайте одинаковое с ними.

— Какое ты хочешь оснащение?

«Если вспомнить наши баталии по ориентированию в последних классах интерната, то шансы у меня нормальные. А ведь я им могу еще всякого веселья добавить. Как нам бывало, наш начспортлаг рассказывал. Он ведь в армейской разведке в 60-х служил, вот и забивал нам уши своими подвигами. Поэтому, будем наглеть. Раз он меня сразу дальним маршрутом не послал, значит, договоримся».

— Каждому из нашей группы вот такой набор. Десантный комбинезон, ботинки и ранец. Саперная лопатка, складной нож, подсумки с ремнем к этому. Метров пять-десять прочной веревки, перчатки, набор для выживания. Ну, там фляга с водой, компас, спички, сухпай. И еще прошу дать нам десяток сигнальных ракет, запускаемых без ракетницы с руки. Ну, как детские хлопушки. Есть у вас такие?

— Хм. Есть такие, правда не слишком много. Но десяток это вам слишком жирно будет. Пары штук хватит.

— Минимум штук шесть. Зато в этом случае я обещаю вашим героям массу удовольствий от пробежки.

— Обещаешь? Идет, старлей! Я вам даже взрывпакетов по паре штук каждому добавлю, чтобы нашим еще веселее было.

— Вот за это особое спасибо, и еще дайте какой-нибудь тонкой и прочной проволоки метров тридцать. Пару плоскогубцев к ней. И две трехлитровых банки с бензином. Еще старый тулуп и ненужную рыболовную сетку.

— А это барахло тебе зачем?

— Сюрприз вашим бойцам приготовлю. Не беспокойтесь, никого не покалечим. Стрелять по людям я не буду, но попугать их немножко, попугаю.

— Посмотрим еще, кто кого покалечит. Ладно, пошлю человека, через часок все тебе привезет.

— И еще. Две карты местности нам дайте!

— Зачем две? Совесть имей, старлей! Это ж тренировка, а не настоящий рейд, тебе.

— А если мы группу разделим?

— Хм, толково. Хрен с тобой! А маршрутов я вам целых три на выбор предложу.

— Нет, не так. Вы поставите несколько вариантов промежуточных точек и одну конечную точку маршрута. На промежуточных мы вам записки в тайниках оставим, и на карте эти места отметим. Для этого листы бумаги и химкарандаши нам дадите. До конечной же цели нам нужно будет через все это пройти и там пошуметь. А вот куда, и как пойдем, и где окончательно остановимся и «сдадимся» мы уже сами решим. «Залетчиков» ваших сразу к исходному месту сбора доставьте. А на планирование и боевое слаживание нам еще где-то часа полтора-два потребуется. Ну, как, договорились?

— Добро. И вот еще, что… В общем, молодец ты, старлей! Понравилось мне, и то, что ты старшего командира не зас.ал, и то, что за своих один отвечать решился. Давай, летчик, топай свое воинство уговаривай. Даже если мои твоих спеленают, отпущу я вас, ты только гляди, своим допрежь времени не рассказывай. Гляди! А то я ведь и передумать могу!

«А ничего. Нормальный мужик. Я в нем не ошиблась. И все-таки большой мальчишка, этот майор. Вон как новому развлечению обрадовался. Даже помолодел внешне лет на пяток. Вот такие мужики и сломают Гитлеру хребет. Правда, против танков с ТТ, им делать нечего. Жаль, что их начальники не все это понимают. Надо бы с этим дядькой поговорить после рейда. Ну да ладно. Где там наши арестанты? Угу. Стоят, друг к дружке жмутся, спортсмены. О! Оклемался Рома, ходит вон уже, хоть и прихрамывает».

— Есть разговор, парни. Кто хочет на губу, может прямо сейчас в сторону отойти, и дальнейшее уже не слушать. Будете потом с летным начальством в Саки объясняться. Есть такие?

— О чем с майором говорил?

— Ты, Василий, мне тут допроса не устраивай. Я за всех нас один слово держал, и с майором договорился. Сейчас предлагаю, всем, кто хочет без конвоя в расположение вернуться, участвовать вместе со мной в одном мероприятии. Так сказать, в качестве компенсации местным морального ущерба. Ну, так как?

— Пока не скажешь о чем речь, не согласимся. Говори, давай.

— Ладно, слушайте. Майор этот десантник. Ему своих «сорвиголов» тренировать на ком-то надо. Смекаете?

— Так ты что же, гад, драться нам с ними предлагаешь?

— Нет, Вася, не с.ы. Мы будем как бы сбитыми пилотами, выбирающимися с территории противника. Они будут охотниками, будут нас догонять и захватывать. Их задача поймать. Наша задача уйти. Оснащением для рейда нас обеспечат. Ну как, идете? А то я и один могу с десантом станцевать.

— А про Буланова, ты, подумал? Он же толком идти не сможет!

— Спокойно! Я с майором договорился. Буланова отвезут на последнюю треть маршрута в точку рандеву, там он нас с посредником подождет. А когда все подтянутся, нам уже останется один последний рывок.

«Настороженно смотрят. Ждут подставы от меня. Зря вы так обо мне думаете «собратья по крылатому племени». Но клятв от меня вы не дождетесь. Я ведь и одна могу десантуре нервы помотать. Набегалась в свое время в лагерях, да и научилась кой-чему. Мнутся, не верят. Неужели зас.али! Ну и хрен с вами…». Не дожидаясь ответа, Павла, развернулась и направилась в сторону майора. В спину глухо зазвучал голос Буланова

— Эй, Колун! Согласны мы.

Из предложенных Павле вариантов экипировки, прыжковая форма заметных цветов была жестоко отвергнута, особенно темно-синяя. Комбинезоны для своей группы она попросила дать серого цвета и самые выцветшие. После долгой беседы с майором, договорились считать конечной точкой маршрута небольшой десантный аэродром с тактическим полем. До него нужно было на выбор пройти мимо трех промежуточных пунктов. Среди предложенных вариантов были: тренировочный лагерь; стрельбище; склады артиллерийско-технической базы; три перекрестка дорог и две татарских деревушки. Проход группы «летчиков-залетчиков» к аэродрому обозначенный пуском ракет, становился победой группы. Правда для этого им нужно было еще как-то уйти от преследователей и подобраться к этому объекту вплотную, минуя посты и патрули десантников. О настоящей цели рейда майор обещал не оповещать ни самих «охотников», ни тех, кто будет на аэродроме.

— Эй, десантура, ходи сюда! Нам с вами нынче вместе в рейд идти, так что давай знакомиться.

Десантники оказались поголовно сверхсрочниками. Все были только что доставлены с местной десантной «губы», где видимо, замаливали свои недавние грехи. Среди троих «залетчиков» выделялись двое. Здоровенный с угорской внешностью сержант Шурманов, и невысокий с хитрым татарским прищуром младший сержант по фамилии Чириков. Третий десантник, с виду выглядел обычным русским парнем, звали его младший сержант Качалин. Смотрели они на летчиков с легкой иронией. Мол – «Не за свое дело беретесь, крылатые. Тут и без вас балласта хватает». Пока летчики подгоняли амуницию, Павла успела побеседовать с каждым из новых попутчиков по отдельности. Говорила с ними открыто, так, как привыкла разговаривать с рабочими у себя на заводе.

«Хочешь обратно на «губу»? Тогда прямо сейчас откажись от рейда. Если идешь с нами, то командир тут один – это я. За малейшее неповиновение или саботаж буду карать своей рукой. Каково это, попасть мне под руку, сходи, если хочешь, вон у того старлея спроси. Усек? Но если все без дураков сделаем… Если сможем твоих товарищей вокруг пальца обвести, ваш комбат с тебя и парней взыскание снимет. Ну так что, вместе за свободу воюем, или как?».

Отказников не было. Люди оказались шебутные, но совсем неглупые. У каждого из этих ребят, она с пристрастием выпытывала, какие наиболее удачные места для засад им известны. И где на пути к цели «охотники» могли бы ждать «диверсантов», чтобы не плестись за ними по следу. Таких мест оказалось целых четыре. Павла задумалась. Двигаться к цели всей толпой она решила неразумным. Предварительно поделив группу на пары по принципу летчик-десантник, себе она для начала выбрала в пару того самого татарского «младшину» Чирикова. За последующие час с небольшим предрейдовой подготовки, Павла успела на примерах рассказать о большинстве планируемых ею хитростей. Летчики слушали Павлу с подозрением «А не врешь ли ты нам, дружок? Откуда тебе все это знать? Разве, что в Китае своем научиться мог». А вот в уважительных взглядах десантников можно было прочесть, что еще несколько дополнительных очков она этим занятием себе точно заработала. Попутно на всех участников будущего рейда делали накидки из серых рыболовных сетей. Закрепление на них кусков тряпок, и образцов местной растительности заняло еще полчаса перед самым выходом. Наконец время подготовки вышло, пора было выходить на маршрут.

Павла оглядела свое экипированное по-походному воинство. «Мда-а-а. Прямо «крылатые волки» собрались. Ну, «залетчики-то» ладно. Эти вроде на марше не сдохнут, и какими-нибудь глупостями себя не выдадут. А вот Вася, с Левой… Хм. Ладно, поглядим. Сейчас будем учиться следы путать. Не зря же я чемпионский титул спортлагеря по ориентированию три года удерживала. Ну держись, десантура!».

Судя по достаточно подробной километровой военной карте, местность тут оказалась сильно пересеченная. В основном это было холмистое плоскогорье, по-видимому, густо заросшее кустарником. То, что сейчас был май, давало надежду на очаговое изобилие буйной зелени. Несколько небольших лесных массивов, наверняка были уже многократно избеганы местной десантурой вдоль и поперек. А между двух высоких холмов оказался расположен сам тренировочный лагерь десантников. Судя по рассказам «залетчиков», он был явно мал по своим размерам для одновременной подготовки даже одного полка, максимум его хватало на батальон. А ведь десантные бригады, насколько помнила Павла, имели численность от двух до четырех тысяч человек.

По пути к тренировочному аэродрому десантников, группе предстояло обойти три небольших озера, и пройти мимо нескольких крохотных населенных пунктов. А также миновать назначенное количество промежуточных контрольных точек, оставив там о себе «памятки». Павла была уверена, что майор выставит патрули в нескольких местах, только не скажет, кого им там ждать. Ближе к цели на карте были обозначены овраги с мелкими ручьями. Вот на несколько ручьев она и решила сделать ставку. Поэтому, не дожидаясь получения сигнала о старте забега, она отправила Чирикова с Шурмановым далеко вперед изображать в нескольких местах переправы через ручьи. Своих, они должны были ждать хорошенько попетляв, и вернувшись на маршрут к цели другой дорогой. А их «ложный след» уводил бы погоню далеко в сторону. Отрабатывая его, преследователи теряли минимум час. Потом Чирикова с Шурмановым должна была менять Павла с Качалиным, заманивая «охотников» в новые ловушки. К месту рандеву с Булановым, перед последним броском к цели, выйти Павле вместе с Качалиным, предстояло отдельно от группы.

* * *

Десантники, шли настороженно. Преследуемая ими «дичь» получила от старта сорокаминутную фору, но десантников больше волновал риск потерять след или нарваться на засаду. Поэтому впереди их группы шли двое опытных следопытов. В сборную команду из двенадцати человек попали разведчики из второго и третьего батальонов, которые оказались среди проходящих в тренировочном лагере подготовку бойцов воздушно-десантной бригады. Командовал преследователями аж целый заместитель командира батальона, капитан Бандура. В общем, для «дичи» эта прогулка легкой не могла быть по определению.

Поначалу бойцы Павлы ворчали, что каждому из них пришлось таскать на себе по длинной доске.

— Ты, что, Колун, ошалел? Тебе нужны эти доски, ты их и таскай!

— Ты Василий, либо несешь доску как все, либо остаешься тут. Станешь мешать, нам пеняй на себя. Видишь, я, как и все, тащу, и ты тащи.

Минуту бодались взглядами.

— Лева, ты как, с другом остаешься или с нами в рейд.

— Да ладно, хрен с тобой, Колун! Понесу я эту доску. Но когда в Саки вернемся, обо всем пожалеешь.

— Тогда двинулись. Охотники на полчаса отстают от нас. Так что идем быстро.

Через двадцать минут движения по тропам, странный командир группы повел их самым неудобным маршрутом. Когда пришлось часто перебираться через многочисленные ручьи и овраги с обрывистыми берегами, вопросы о назначении досок у всех закончились. За первый час движения в направлении цели им удалось пройти примерно три-четыре километра. Причем направление их движения пока сильно отклонялось от цели в сторону моря. Потом они повернули на север, дошли до небольшого леска и сделали десятиминутный привал. Павла по примеру десантников разулась и заново перемотала портянки. Хуже всех эту дорогу перенес к ее удивлению не Василий, а Лев. Его натертые подошвы ног были тому безмолвной иллюстрацией. Но сам Лев не жаловался.

Капитан Бандура очередной раз выматерился. Обнаруженные следы нескольких наведенных через ручьи переправ, привели все три его разделившиеся группы на изрезанный оврагами невысокий горный кряж. Выглядело это так, будто три группы нарушителей затеяли тут сбор, для дальнейшего совместного марша. Но вот дальше начались странности. Преследуя противника, десантники напоролись на пару каких-то замаскированных проволок, вызвав пуски сигнальных ракет. Поняв, что они обнаружены, «охотники» ускорили движение, но следы исчезли у очередного ручья. Внезапно далеко в стороне взлетела еще одна ракета. На проверку этого нового направления поиска капитан отрядил троих бойцов. Через полчаса те вернулись, понуро сообщив, что обнаружили непонятно как запускаемый ракетный самострел, и следы, уходящие уже в обратном направлении.

Потом было множество следов одного или двух человек идущих извилистыми тропами во встречных по отношению друг к другу направлениях. Через полчаса расшифровки в этих «заячьих иероглифов», и еще одной сорванной растяжкой ракеты, капитан понял, что искать тут бесполезно, и нужно идти наперехват противника в районе цели. Вот только цель была пока не очень ясна. Но через час прочесывания наиболее удобных троп, следы еще двух групп все же были найдены. Несмотря на все ухищрения «дичи», исходя из общего характера движения, капитану удалось вычислить три наиболее вероятных направления движения группы. Два из них были в сторону береговой черты и могли вести к местам посадки на корабль, а вот одно оказалось направлением в сторону родного учебного аэродрома, расположенного километрах в пяти от тренировочного лагеря десантников. Но окончательные выводы делать было пока рано.

Группе Павлы, до места рандеву оставалось пройти еще километра три. Павлу немного расстроило, что вернувшиеся из прикрывающего рейда «залетчики» вместо двух «памяток» смогли оставить лишь одну у перекрестка дорог. На втором месте их спугнули оставленные майором десантные патрули. Но главное они сделали. Погоню запутали, и далеко оторвались от нее.

Дав отдохнуть Шурманову с Чириковым, в рейд, прикрывающий основную группу, отправилась Павла с Качалиным. Уводя за собой погоню, они уже сместились далеко в сторону от направления к цели рейда. Обнаружив одну из групп преследователей, они стали поджидать их у хлипкого моста через небольшую речку. Форсировать этот водоем, можно было и вплавь, но при наличии моста, погоня должна была им воспользоваться. Бывшей чемпионке по ориентированию вдруг остро захотелось поиграть с десантниками в ею же придуманную игру «переправа под огнем». Две оторванных от моста доски, были назначены плотом и отведены ниже по течению метров на пятьсот. Путь отхода Павла подготовила и стала ждать.

«Что это со мной творится. Кровожадной какой-то становлюсь. Еще час назад о горячем душе мечтала, а тут, словно детство в одном месте заиграло. Так и хочется десантуре пакость какую-нибудь подстроить».

И снова десантникам пришлось на своем пути еще насколько раз видеть стартующие в метре от ноги ракеты. Паре бойцов даже пришлось прыгать в воду с внезапно загоревшегося под ногами моста. Правда, сгореть переправе не дали мокрые доски настила, но ярких впечатлений от пылающего моста вместе с горящими прибрежными камышами оказалось в избытке. Быстрый рывок преследователей по гаснущему мосту неожиданно прервался от резких неприятных звуков. На тропе за мостом один за другим рванули четыре взрывпакета. Преследователи ненадолго залегли. Но через пару минут отправили пару человек в обход. Когда те появились на месте недавней «гранатной атаки» вид у них был невеселый. Противника снова не было. Тщательный поиск признаков присутствия тут неизвестных снова привел десантников к развилке трех разных цепочек следов. Все три, из которых, через несколько сотен метров загибались обратно к реке. Капитан Бандура перестал ругаться. Теперь он был уверен, что «дичь» уходила в направлении аэродрома. Вот только время преследователями было уже упущено. Найдя след, погоня разделилась на три отряда, один должен был опередить беглецов у аэродрома, а два других продолжали идти по следам.

* * *

Спустившись на своем импровизированном плоту, как можно ближе к своей цели, два диверсанта вылезли на берег. По дороге они успели выложить еще одну памятку у татарского села, но на закладку третьего подарка времени практически не осталось. Павла решила не рисковать и отправилась к месту сбора.

В точку рандеву с Романом, Павла с Качалиным вышла немного раньше основной группы. Отправив Качалина высматривать остальных, она присела недалеко от своего бывшего противника.

Буланов сидел на камне, слегка скособочившись. Синяки на его лице уже сменили свой цвет с желтого на красно-фиолетовый. Оба молчали.

«Был таким балагуром, и вот нá тебе. Молчит как партизан. Хотя чего над ним смеяться. Он же этой своей агрессией от своих же страхов, видать, защищался. Создал себе образ непобедимого боксера и всем доказывал, что он такой и есть. А на самом деле… Да хрен знает, какой он на самом деле! Как же он теперь жить-то будет, когда все его «идеалы торжества силы» порушены оказались. Мда-а. Не хотела я так человека ломать. Может помириться мне с ним. А то не по-людски как-то. Небось, подумает, что я поиздеваться хочу. А пусть, что хочет, думает, а помириться я попробую».

— Ты, Роман, зла на меня не держи. В драке я тебя бил, конечно, не особо жалеючи. Но подлости, в том, как я дрался, и в помине нет. Договорились драться без правил, но лежачего не бить. Я это условие выполнил. Так что не надо меня подлым уродом считать. А то, что ты своего противника неправильно перед боем оценил, так это не моя вина. Поэтому за свои удары я извиняться не буду. Хочешь еще раз подраться, я к твоим услугам. А если согласен начать знакомство заново, то я тебе мир предлагаю. Ни в Киеве тогда, ни сейчас, ни в будущем мне с тобой делить нечего.

Буланов помолчал минуту, хмуро обдумывая услышанное.

— Где ты, Колун, так драться научился-то?

— Везде учился. Везде, куда жизнь меня забрасывала.

— Так бы и сказал в Китае. Чего хвостом крутить. Я такой техники боя даже у шпаны одесской не встречал. А уж я в юности хорошо подрался.

— Даже если я чему-то в Китае и научился, то этого все равно мало будет, Рома. Ведь даже в уличной драке, как правило, можно много нового для себя почерпнуть. И никакие тренировки человека непобедимым не сделают, если он всем пытается показать, какой он сильный.

— Как же, никакие. Вон ты своим Муай Таем, небось, каждый день там между полетами занимался.

— Эх, Роман, ну почему ты не хочешь понять. Настоящая сила, ведь не для того, чтобы ею повсюду размахивать. Если ты пытаешься задирать всех и каждого, то со стороны это выглядит, так будто бы это ты сам не уверен в себе, и все время что-то кому-то доказываешь. Мол, глядите какой я сильный, смелый и непобедимый. Будто бы окружающие видят тебя слабым и хилым, пока ты их в обратном не переубедишь. Ты Рома не обижайся, я ведь твою силу оценил, хотя слабым тебя и раньше не считал, но дело-то совсем не в этом. Вот скажи ты мне, кто мы с тобой такие?

— Ну, пилоты, мы. Сталинские соколы. Командиры. Еще комсомольцы, если ты об этом.

— Все вот это, тобой перечисленное, можно объединить в одном несложном термине, мы «мужчины-защитники». И сила нам нужна, тогда, когда иначе мы свое дело сделать не можем. А какое у нас с тобой главное дело? Да самое простое – Родину защищать. Только делать это дело нам с тобой надо умело, а главное с толком.

— Хм… — Роман, потер лиловеющий синяк на скуле. А Павла продолжила.

— Вот ты пилот бомбера, и в чем твоя сила заключается?

«Угу. «В чем сила, брат?». Раньше я прогульщиков воспитывала, а хулиганов либо просто распугивала, либо сразу в милицию сдавала, а теперь вот сподобилась альфа-самцу лекцию читать. Но объяснить этому «боевому кочету» бестолковость его бравады я все же постараюсь. А вдруг это он мою родню от врага спасать будет. Да и вообще оно для «главного дела» полезнее. Глядишь, и головной боли у вермахта в 41-м быстрей прибавится».

— Врага бомбить.

— В таком виде это пока только лозунг. Давай его поподробнее разберем.

— Только не говори мне, что ты бомбить так же, как драться умеешь.

«А ведь прав товарищ боксер. И мне если летать разрешат под крыльями бомбы таскать, может, придется. То есть, мы с ним фактически одним делом заниматься будем. А, значит, и мне самой это все полезным может оказаться».

— Я нет. Пока не умею. И еще буду долго и мучительно учиться этому. Хотя мы и истребители, но бомбить в будущей войне и нам придется. Так что не спеши Роман нас с бомбежки на берег списывать. А твою силу пилота-бомбера я тебе все же опишу. Ее можно разделить на разные составляющие. Первое и самое важное это сила духа. Преодолеть свой страх и выполнить приказ. Не сходить с боевого курса, даже когда зенитные разрывы уже вокруг кабины пухнут. Выть от боли, если осколком зацепило, но с боевого курса не сворачивать. Согласен со мной?

— Ну, допустим.

«Хоть и не особо сильно, но все же удивился. Небось, думал, что пилоты-истребители только себя «богами неба» считают, а других в грош ломанный не ставят».

— Вторая по значимости сила. Это сила ума. Ты командир звена бомберов. Тебе дали задание, которое выполнить почти невозможно. ПВО там жутко сильная, или истребителей тучи вокруг цели вьются, сейчас для моего примера детали не особо важны. Но если планировать налет шаблонно без фантазии, то все самолеты твоего звена до цели не дойдут. Дух свой покажешь, но задачу не выполнишь. А людей и технику бесполезно угробишь. Вроде и не твоя это ответственность, ты ведь как-никак приказ выполняешь, но твоим-то погибшим ребятам, какая разница будет? От такой нашей силы духа только врагу будет польза. А вот если придумать хитрость, например, с тылу зайти, а? Или погоду использовать, особенности местности и психологию врага. Ведь у врага нашего свои уставы имеются, и по ним он и живет, а значит, в определенных условиях становится предсказуемым. Вот если с умом что-то из этого использовать, тогда и цель уничтожишь и сам домой вместе с ведомыми вернешься, чтобы и дальше врага бить. Не возражаешь против такой трактовки?

— Дальше рассказывай. — Сейчас Буланов слушал своего недавнего противника, уже, как кот шуршание мышей в чулане.

— Ну, а третья сила, конечно же, твоя любимая физическая. Вот, к примеру, если выпил ты перед вылетом, и твоя реакция от этого стала медленнее, то значит, и маневры ты выполняешь хуже. «Мессерам», «Фиатам» или еще каким «Гладиаторам» тебя легче будет в прицеле держать, а ты их под огонь своих стрелков подставить совсем не факт что сможешь. В этом случае все твои мощные бицепсы ничего стоить не будут. Нету тогда твоей силы. Или не так?

Роман, обиженно засопел, но вслух ничего не сказал.

— Не спеши обижаться Рома, есть ведь и другое. Ты про бомбометание с пикирования может, слышал чего? Как восемьдесят седьмой Юнкерс в Испании республиканцев бомбил.

— Так, краем уха.

— Так вот. Оказывается при крутом пикировании бомбу можно укладывать в круг диаметром метров двадцать. А с такой точностью можно не только площадные цели, но доты и танки долбить.

— А не брехня все это?

— Не надейся – не брехня. Мой друг в Сибири служит, они там, на И-15 пытались такой метод осваивать, но вот прочности конструкции не хватило. Разваливается «Чайка» от перегрузок. Да еще, чтобы на выходе из пикирования не разбиться, нужно свою физическую силу и выносливость долго тренировать. По многу раз эту технику бомбардировки отрабатывать придется, пока что-то получаться станет. Там ведь перегрузки от трех до шести ускорений свободного падения, а то и больше могут быть. Чуешь?

— Угу. Лонжероны могут не выдержать.

— Вот чтобы этого не случилось испытания и проводят. Сначала пологое пикирование, потом пять градусов добавили. Проверили, еще добавили. Да и летчика долго к этому приучать придется. Нетренированный пилот ведь от такой нагрузки просто сознание теряет. А коли потерял сознание, считай все! СБ из пикирования сам не выйдет. Хотя… вот если ты, Рома, придумаешь какой автомат, чтобы он ниже определенной высоты сам без участия пилота бомбер из пикирования выводил, то даже не слишком выносливые пилоты таким макаром бомбить смогут.

— Погоди-ка! У нас в наставлении по боевому применению СБ есть пологое пикирование градусов до 30. Но там такой точности попадания точно нет. А под каким же углом ты предлагаешь бомбить?

— Обманывать тебя не буду. Точных данных у меня, Рома, нет. Слышал я про крутые углы в 60 и 70 градусов, но все это проверять нужно. Так что за тобой и вашей бомбардировочной братией дело. Найдете способ это использовать, честь вам и хвала.

Роман, сидел с задумчивым видом, покусывая травинку. Потом не глядя в глаза собеседнику, медленно выдавил из себя.

— Слышь, Колун, ты мне тот тычок у четвертой школы прости. Не со зла я, по глупости вышло. Мне тогда в Киеве и, правда, ведь показалось, что ты свою силу выше моей считаешь.

— Забыто. Гляди, Лева с двумя десантниками, появились. А вон и Василий идет. Все, теперь отдохнем немного и можно дальше двигать.

«Это ж просто праздник какой-то. Ну, уж если этот «неукротимый гладиатор» извиняться начал, значит, дело сдвинулось. Эх! Еще бы с остальным получилось! Сплюнь и перекрестись, «Фома неверующая». Язык на ключ запереть, и работать-работать! Роман, судя по обуванию ботинок, уже совсем собрался с мыслями, и вернулся на грешную землю из своих фантазий. Пора и «рейд по десантным тылам» продолжать».

Буланов пошел расспрашивать друзей о пережитых приключениях. А Павла, отхлебнув из фляги, ненадолго растянулась на земле, передохнуть. Когда назначенное для отдыха время закончилось, Павла встала первой, и стала подгонять амуницию. Раньше других от группы к ней подошел Буланов. После разговоров со Львом и Василием на своего бывшего противника он смотрел со смешанным с удивлением уважением.

— Ну что, Паша, пошли?

— Пошли. А над пикированием ты Рома все-таки задумайся. Только выводить из пикирования тренируйся на приличных высотах, чтобы самому не угробиться и машину не угробить. А не то из-за одного глупого ЧП всю эту толковую тему закрыть могут, чтобы начальству жилось поспокойнее. Испытания нового они ведь бравады не любят.

— Если и правда в двадцатиметровый круг можно бомбу уложить, то я нашему комполка, как на уши сяду, так и не слезу, пока не разрешит мне попробовать.

— Даже если лишь в пятидесятиметровый круг укладывать сможешь, уже считай, победил эту задачу.

— На малой высоте я и так в пятидесятиметровый круг бомбу положу.

— Это если полташку, да и то с третьей попытки. А четверть или полутонная тебя ударной волной в клочья порвет.

— Точно! Про ударную волну я и забыл. Ладно, Колун, давай командуй. Я согласен на мир.

Через полчаса подтянулась остальная группа. До аэродрома оставалось километра три.

Десантники Бандуры, почти настигли тех, кого преследовали. Обнаруженное место привала было сильно истоптано десантными ботинками, но было видно, что люди отсюда ушли больше получаса назад. А до аэродрома было как раз минут двадцать хорошего бега. Это был проигрыш. Но капитан не любил сдаваться, и уже чисто из упрямства, без малейшей передышки продолжил погоню.

* * *

Аэродром десантников был мал до неприличия. Здесь явно летали не на ТБ-3, и даже не на ПС-84. Недалеко от аэродрома расположилось огромное бугристое поле, упирающиеся в невысокие, покрытые кустами холмы.

«Интересно, где у них тут посты охраны. Ага, вижу. С этой стороны пара патрулей. Если бы не их серо-сизые комбезы, то могли бы их и прозевать. Так на первый взгляд сейчас тут что-то около роты тренируется. Самолетов тут три, два на земле один в воздухе».

Назначение поля, ни у кого из летчиков сомнений не вызывало. Прямо перед глазами «штрафных диверсантов» под пузом неуклюже ползущего над полем Р-5 раскрылась пара белых куполов. Чуть позже еще пара. И пока счастливчики, в ожидании удара землей по пяткам, ловили поднебесный адреналин, остальные «коммандос» уныло укладывали на брезентовых «столах» свои парашюты. От одиноко стоящего длинного здания раздавались приглушенные кашляющие звуки выстрелов.

«Тир там у них, что ли? Развлекается, стало быть, десантура. Ничего, завтра у них будет новая жизнь. Тот майор им после нашей прогулки добавит в одно место оптимизма».

На границе аэродрома, рядом с невысокими ангарами загружались десантниками еще две этажерки У-2.

«Судя по поведению на аэродроме, тут у местных летунов скоро отдых намечается. Надо бы у наших десантников спросить».

— Качалин, Чириков, ближе подползите, разговор есть, — тихо позвала Павла.

Пара десантников-залетчиков бесшумно появились чуть ниже по склону холма.

— Ребята, а где тут у вас летчики сидят между вылетами? Ведь отдыхают же они где-то.

— Товарищ командир, вон там за ангаром будочку видите? Вот там они и отдыхают. Сейчас самолеты заправят и минут на двадцать туда уйдут.

— А когда рядом с их будочкой пожар начнется, то куда они побегут, к самолету или свое пристанище спасать?

— М-м-м-м. Думаю, сначала будку спасать кинутся, там ведь их вещи. Может документы, какие лежат. А еще там телефон-«полевка», от лагеря досюда протянут.

— Вот это просто замечательно! Так ребята, радиорубка в тренировочном лагере есть?

— Есть.

— Она далеко от забора?

— Не очень. Между ней и забором склад хозвзвода находится. Но само здание одиноко стоит. Дайте листочек, я вам покажу, как примерно это выглядит. Угу. Вот как-то так. Метров тридцать-пятьдесят от забора

— Отлично. Зовите всех летунов сюда. Скажите Шурманову, пусть пока за округой понаблюдает, а мы с вами совет держать будем.

Когда летчики собрались, Павла сползла со своего наблюдательного пункта, и оглядела собрание.

«Надо народу чуток о предварительных результатах рейда рассказать. Чтобы они понимали, и размеры своих успехов, и глубину своих неудач. А у «залетчиков» глаза-то вон как горят, уже видать поняли, на что я их подбиваю. Это вам не на «губе» расслабляться. Понравилось им видать куролесить с нами. Вот только боевую задачу-то не доделали…»

— Значит так, товарищи. Некоторого успеха мы с вами добились, но до победы еще далеко. Да, мы практически у цели. Пройдем линию патрулей и аэродром наш. Но! Из трех промежуточных точек маршрута мы отметились всего на двух. Еще до одной сначала не смогла дойти первая пара «прикрывающих», в другой раз не хватило времени дойти второй паре. Вывод? А вывод, товарищи, простой. Даже если мы аэродром возьмем штурмом, всех десантников, пилотов и техников повяжем и в тренировочный лагерь отведем. Даже при таком замечательном раскладе, победы нам не дадут. Чего сразу приуныли-то? Я же не сказал, что мы уже проиграли, просто работа не закончена. Предложения?

— А если, мы сейчас одну группу отправим к тому тренировочному лагерю или к стрельбищу, а сами на аэродром нападем?

— Лева. Сколько эта группа будет идти, а? Пока она ходит, «охотники» уже здесь будут, они же нам в затылок дышат, минут двадцать нам до встречи осталось не больше. Да и не факт, что с аэродрома лагерь по телефону предупредить не успеют.

— Я так понял, Колун у тебя уже есть план?

— Есть, Роман.

— Ну так и не томи, рассказывай! Сам сказал, времени нет, лясы точить.

— Если другим добавить нечего, то слушайте мои соображения. Самолеты видели? Нужно захватить хотя бы один. А еще лучше два.

— Зачем нам самолеты-то?

— А затем, Вася, что только на них мы сможем до ближайших промежуточных точек добраться и свою «памятку» там оставить.

— А кто тебе эти самолеты даст? Ты видел, сколько там народу?

— Товарищ, командир! Мы с Качалиным знаем, как народ отвлечь.

— Уже лучше. Что предлагаете?

— Вы летунами займетесь, а мы рядом с парашютными столами прямо на земле бензин зажжем. А чтобы близко подобраться есть у нас одна хохма. Ну, а за парашюты наш начхоз любого живьем сожрет. Вот и кинутся они добро спасать.

— Отлично Чириков! Остальные поняли, о чем речь?

— Ты, в смысле, они – пожар тушить будут, а мы – самолеты угонять?

— Именно так, товарищи диверсанты! Наша, товарищи летчики, задача будет в том, чтобы с другой стороны ангара отвлечь местных летчиков в бытовке, которая как раз от стоянки самолетов близко. Пока летуны будут свой маленький пожар тушить, нам нужно напялить на себя их летные регланы и сделать вид, что мы – это они. Вроде того, что это сами летчики самолеты побежали спасать. Можно еще лица вымазать почернее. Это чтоб, какой шальной техник у самолета чего не сообразил, и отбиваться не вздумал. Или колодки под колеса не запихнул. После нашего «шухера», уже вы, младшие сержанты, жару даете. И как только вы свою «елочную гирлянду» зажгли, так сразу похватали добычу и побежали в сторону взлетной полосы. Мы вас там со Львом и Василием на самолетах прямо на ходу подхватим. Ваша задача четыре десантных парашюта из-под носа у десантников упереть, и на полосу притащить. На Р-5 полетит Василий, у него хоть ноги после пробежек целы, должен справиться с управлением. А, Вась?

— Ты чего, Колун, издеваешься? Чтобы хоть один из пилотов бомберов с Р-5 не сладил, это надо вусмерть пьяным быть.

— Ладно, ладно, это я так, на всякий случай уточнил. Вдруг ты себя неважно чувствуешь.

— Ты Лева, У-2 поведешь. Как ноги, сильно болят?

— Ничего, летать не пехом по холмам носиться. А сам-то куда?

— А мы с нашими «залетчиками» будем другие объекты захватывать. Я с Качалиным и Шурмановым захватываем радиорубку тренировочного лагеря. А Чириков, жук татарский, должен с У-2 выпрыгнуть в районе складов артбазы и там маленький тарарам устроить. Заодно и «памятку» где-нибудь рядышком прикопает.

— Понятно, что ты меня с собой не берешь. Травма и все такое, но мне-то, что тут одному делать?

— А ты Рома залезешь на крышу вон того ангара, что к стоянке самолетов поближе. И будешь там с местными и заодно с нашими преследователями в «Хозяина горы» играть. Заодно один взрывпакет в сторону последнего У-2 докинешь. Это чтобы мы условно последний на аэродроме самолет и тот уничтожили вместе с аэродромом. В общем, ты Роман, своей героической и безнадежной обороной наши действия прикрыть должен. Сможешь?

— Куда ж я денусь.

— Ну, вот так примерно, товарищи! После этого у нас победу уже никто не оспорит.

— Ну, Колун! Ну и жук же ты!

— А то как же, Вася! Сбитые пилоты и должны быть, как десантники в тылу врага. Только дуром не лезть, все обдумывать хорошенько, и возможностями местными пользоваться. Вот тогда толк будет.

— Ладно. Хватит лясы точить! Наше с вами время вышло, «охотники» уже где-то на подходе. Всем все понятно? Тогда делим ракеты, бензин, взрывчатку, и за работу!

* * *

«Охотники» капитана Бандуры приблизились к аэродрому на расстояние прямой видимости. И залегли метрах в трехстах. Вперед был послан усиленный дозор из трех человек. Сам командир преследователей вместе с сержантом занялись наблюдением.

— Товарищ капитан. Вроде бы мы первые тут, глядите! Все тихо, вроде. Может они отстали или на другую цель пошли.

— Степанов смотри лучше! Наверняка эти засранцы где-нибудь поблизости ошиваются. Внимательно смотри! Найди мне их сержант.

— Да нет, не видно никого. Техники самолеты заправляют. Вторая рота чай пьет.

— Михайлов и Орловский с обеих сторон обойдите. Гляньте с той стороны. Степанов, ну что там?!

— Да не понимаю, товарищ капитан. Вроде кого-то со сломанной ногой с тактического поля несут. Еще у летчиков из бытовки дым повалил.

— Встали! Бегом к аэродрому! Чего замерли, ушлепки?! Вы что не поняли? Это же они! А ну бегом!

* * *

Майор Гаврилов, сидел в штабе тренировочного лагеря, ожидая звонка с аэродрома, или посыльного от капитана Бандуры. Звук работы самолетного мотора появился неожиданно. Решив посмотреть, кто это там летает, майор вышел на улицу. Опытный взгляд скорее почувствовал, чем заметил что-то неправильное сбоку. Повернув голову, он успел заметить пару парашютов, погасших в поле за кустами, в направлении высокой мачты радиорубки.

— Дежурный! В чем дело! Кто приказал, прыжки рядом с лагерем отрабатывать?

— Не могу знать, товарищ майор! Разрешите запросить аэродром?

— Запрашивай да побыстрее. Хотя…

В этот момент над центром лагеря метрах на ста высоты пролетел Р-5 и, поравнявшись со штабом, что-то сбросил на крышу. Через секунду пастушьим хлыстом хлопнул звук рванувшего взрывпакета.

— Ну старлей! По тебе не то, что «губа», по тебе, мерзавец, дисбат плачет! Ну, попадись он мне сейчас под руку, гаденыш!

Гаврилов повернулся к дежурному. И громко рявкнул.

— Отставить выяснять с аэродромом! Живо тревогу врубай! Нападение на лагерь! И дежурный взвод в район радиорубки. Бегом лейтенант! Твою в б.га душу мать!

Только сейчас Павла поняла, как ей было страшно. Прыгая под хвост Р-5, она не думала об этом. Мысли крутились вокруг Левы и Чирикова. Только бы не упали. Только бы разбитые рейдом Левины ноги не соскочили не вовремя с педалей. А когда воздушный поток закрутил ее метрах в пятистах от земли, ей стало уже не до страха. Просто руки слегка тряслись, выдергивая кольцо незнакомого ранее довоенного парашюта ПД образца 1935 года. Единственный ПД, который она знала в своей молодости, был ПД-47. На котором ей удалось прыгнуть сразу после школы. Потом были Д-5, Д-6, и спортивные парашюты Т и ПО. Но ко всем тем хотя бы полагался запасной парашют. А у этого парашюта «запаски» не было. Земля привычно, хоть и уже позабыто шлепнула по пяткам.

«Чуть посильнее вышел удар. Оно и понятно, Павел-то потяжелей меня будет. А может и площадь купола поменьше. Ладно. Думать потом будем. Быстро гасить купол, пока ветром не утащило».

Погасив купол, Павла быстро убрала его в парашютную сумку и, закинув ее на плечо, припустила в сторону одинокого здания с высокой мачтой над крышей. У забора с идущей поверху колючей проволокой уже сидел Шурманов, Качалина отнесло немного подальше.

«Оно и понятно. Он полегче будет, вот его и утащило ветром. Ждать его не будем, присоединится, когда сможет».

— Шурманов, тулуп давай и подсади меня!

«Прямо, как в интернате, наша шпана тогда в заводской сад за яблоками лазила. Только там сторож с крапивой был, а тут здоровые мужики, рукопашке обученные». Павла накинула тулуп на колючку, и рывком перебросила свое тело наверх забора. Усевшись поудобнее, и, уперевшись с той стороны ногой, подала руку Шурманову.

— Быстрей сержант! Сейчас нас тут месить будут!

— А Качалин, как же?

— Быстрей, давай! Он легкий, сам перелезет.

Подбежав к зданию радиорубки, они быстро огляделись. Р-5 уже отбомбился по штабу. Внезапно по нервам ударил звук ревуна. «Тревогу объявили! Ну все, счет на секунды пошел». В ухо послышался шепот Шурманова.

— Товарищ командир. У входа младший сержант Малыга стоит, он меня завсегда боялся. Давайте я его пугану, мы и пройдем без драки. К тому же должок за ним.

— Здорово! Давай действуй!

Шурманов встал и быстрым шагом вышел из-за угла.

— Эй, Малыга! Вот ты, гад, где! А ну живо метнулся к каптеру и забрал мой комбез у него.

— Шурман! Ты же на губе сидеть должен. Слышь, давай потом? Сейчас тревогу вон объявили. Давай потом?

— Бегом давай, или я тебя сейчас научу, как чужой комбез вместо своего сдавать. Ну!

— Ладно. Только ты тут, за меня постой пока. Я мигом!

Шаги горе-часового унеслись в сторону, откуда уже бежали люди. Павла выскочила из-за угла и, заскочив на крыльцо, рванула дверь. Замок был не заперт. Заскочив внутрь, она оказалась в пустом предбаннике. За спиной слышалось сопение Шурманова. «Дверь запри, сержант. Только без шума». За второй дверью звучала музыка. Эта дверь тоже была не заперта, и открылась без стука. За столом спиной к входу сидел, судя по покрою формы, лейтенант или старлей. На голове его красовались эбонитовые наушники. Не говоря ни слова, она схватила висящий у входа офицерский плащ и накинула на голову хозяину помещения.

— Держи его сержант! Не выпускай. Бить только не надо, но сильно его держи!

— Есть, товарищ командир. Только вы побыстрее. А то долго не удержу, это же старший лейтенант Мезенцев, он самбист у нас.

Звуки возни и мычания сзади отвлекали Павлу. Наконец, она смогла найти на пульте рубильник с надписью «Трансляция». Схватив наушники с микрофоном, она надела их на себя и начала проверку. «Раз, раз». Со стороны улицы эхом каркнул репродуктор на столбе. Послышались сильные удары в дверь дома. Глухо ухнул сначала один, через пару минут второй взрывпакет. «Это Качалин бьется. Вроде получается у меня. Ну, с Богом! Слушайте нового диджея товарищи десантники. Хотя в мое время были дикторы…».

— Внимание, внимание! Товарищи десантники! Извините за беспокойство. Ваш тренировочный лагерь условно атакован и условно захвачен диверсионной группой условного противника! Штаб лагеря условно уничтожен авианалетом! Радиостанция лагеря условно уничтожена! Одновременно с атакой вашего тренировочного лагеря, условно захвачен учебный аэродром вашей бригады и условно взорван склад артиллерийской технической базы.

— Товарищ командир, быстрее! Мезенцев сейчас вырвется. Минуты три я его удержу, а потом все!

Яростный стук в дверь стал ответом на экспромт командира диверсантов.

— Эй, бомбисты-террористы! Ну-ка быстро открыли мне дверь! Это говорю я, майор Гаврилов!

Павла схватила последние два взрывпакета и, запалив от зажигалки фитили, выкинула их в окно. За окном один за другим раздались два слегка приглушенных стенами помещения взрыва. Павла выпустила в форточку последнюю ракету, и продолжила выступление.

— Старлей, с.ука! Я тебя, засранца, на «губе» сгною! Открывай живее!

— Повторяю! Внимание! Товарищи десантники! Тренировочный лагерь условно атакован и условно захвачен диверсионной группой условного противника! Штаб лагеря условно уничтожен авианалетом! Радиостанция лагеря условно уничтожена! Одновременно с условной атакой вашего тренировочного лагеря, условно захвачен учебный аэродром вашей бригады и условно взорван склад артиллерийской технической базы. В течение получаса условно захваченные на вашем аэродроме самолеты вернутся обратно на взлетную полосу, после выполнения своего задания. Этот учебный рейд согласован с представителями командования вашей бригады. После получения от них подтверждения о выполнении нами боевой задачи, здание радиостанции будет сдано, и условные диверсанты сдадутся вашему командованию. Командир диверсионной группы условного противника желает доблестным десантникам вашей бригады больших творческих успехов в боевой и политической подготовке!

Стук в дверь прекратился. На крыльце послышались разговоры. Потом кто-то засмеялся. Через минуту смеялось уже несколько человек.

— Открывай, Колун! Слышишь, старлей! Хрен с тобой, твоя победа! Не бойся, не убьем.

— Шурманов, выпускай Мезенцева. Все, сдаемся.

Павла устало поднялась со своего места, уступая «трон» законному владельцу. Вырвавшийся из лап сержанта старлей смотрел на них волком. Он уже готов был броситься на своего обидчика сержанта, но Павла успела скомандовать.

— Шурманов, приказываю открыть дверь майору Гаврилову.

* * *

Лицо влетевшего в помещение радиорубки майора выражало злобное веселье. Павла, не давая ему времени для наезда, подошла к нему строевым шагом и обратилась.

— Командир условной диверсионной группы старший лейтенант Колун. Разрешите доложить, товарищ майор?

— Докладывайте.

— Ваше задание выполнено. От преследователей вверенная мне условная диверсионная группа оторвалась. Учебный рейд успешно завершен. Главная и промежуточные цели были группой успешно достигнуты. Места закладки контрольных «памяток» указаны на прилагаемой к моему рапорту карте. За время рейда, были условно уничтожены больше половины группы преследования с помощью минирования сигнальными ракетами. Условно захвачено два самолета. Один Р-5 и один У-2. С помощью трофейной летной техники удалось условно разбомбить штаб данного тренировочного лагеря, условно уничтожить склады артиллерийско-технической базы и условно захватить радиостанцию. На поле аэродрома, группой прикрытия в составе старшего лейтенанта Буланова была условно уничтожена оставшаяся летная техника и условно отбито несколько атак условного противника. С большим условным ущербом для последнего. Прикомандированные к группе десантники со своей задачей полностью справились. Ввиду успешного выполнения десантниками боевой задачи, прошу снять с них взыскание, как с искупивших свой проступок кровью. За время рейда двое летчиков было легко ранено. Один ноги до крови стер, а второго травмированного могли ваши бойцы на аэродроме помять, когда он их атаки отбивал. Прошу оказать нашим легкораненым медицинскую помощь. После чего прошу одолжить нам транспорт до авиабазы Саки.

— Все сказал, «условный» ты наш?

— Так точно!

— Значит, успехов ты нам пожелал? А ты знаешь, что я могу всех твоих архаровцев за это безобразие сперва отпустить, чтоб договор наш с тобой не нарушать. А вот потом могу их обратно у твоего начальства стребовать, для развития положительного опыта, чтоб еще пару раз с нами станцевали. Желаешь повторения этой комедии?

— Никак нет. Не желаю!

— То-то старлей. С моими лучше не связываться, особенно если разозлить их.

— Не желаю потому, что у меня скоро отпуск заканчивается. А значит ваш приказ только командированных в Саки ребят коснется. И без меня те ребята и, правда, могут с вами тут лиха хлебнуть. А вот будь я с ними, ничего ваши орлы с моими бы не сделали.

— Ну, Колун! Не помрешь ведь своей смертью старлей. Он, гусь, оказывается, еще и в отпуске.

Майор хоть и злился, но было видно, что он рад успеху «штрафников». На пару секунд он задумался, а потом, глянув в глаза Павле, выдал.

— Слушай! Как там тебя? Павел. Бросай ты свои самолеты. Давай к нам в бригаду! Я договорюсь чтобы тебя в один из лучших батальонов сразу на взвод поставили. А через полгода, если также успешно будешь действовать, и в ротные выйдешь. А? Один-единственный раз такое предлагаю.

«А что? Тема конечно интересная. Без такой «руки» сама бы я, хрен знает когда, командиром роты десанта стала. А там глядишь, в 41-м уже батальоном командовать буду. Там, если хорошо постараться и в генералы выйти можно. Заманчиво. Но как же, я нашу реактивную тему брошу? М-да. И как этому майору ответить, чтоб хорошего человека-то не обидеть?».

* * *

— Ну держись, Колун!

— Упф! Угу. Ой! Хм…

«Тоже мне профос нашелся. Давай, давай. Нашел, чем меня пугать. Сроду боли не боялась».

— Чего затих-то, мститель? Али ослабел? Лупи давай! И еще вот там по другому боку. Эх хорошо! И еще по пяткам разок! И еще… Эй! Я сказал по пяткам, а не по ляжкам.

— Это тебе за Муай Тай твой ср.ный! А нефиг было тебе Рому коленями лупить. Он из-за тебя теперь нормально в парилку недели две ходить не сможет. У! Вражина!

— Да ладно тебе, Васек. Ххху. Мы с Романом еще до того аэродрома мир заключили. Все долги списаны, и знакомство с чистого листа начато. Не веришь, сам иди у него спроси.

— Вот когда ты с ним на брудершафт при мне выпьешь, тогда только поверю. Н-на! Нá тебе, вражина китайская!

— Мпфх. Обломись алкоголик. Нельзя мне Вася пить. Я же здесь на лечении и слово нашему комполка Петровскому дал. О-ох! Он еще сегодня вечером меня к себе на доклад ждет. Так что без обид, давай? Уй! Ведро квасу выпью за содружество бомберов и истребителей, а водки и вина, ни-ни.

— Ты что совсем обнаглел, скотина?! Вместе такое пекло прошли. Кому рассказать не поверит ведь никто. И после всего этого, ты с боевыми товарищами не хочешь рюмаху пропустить?!

«Угум. Только ты мне тут не лопни от гнева и обиды. Правдолюб хренов. Ох уж эти бомберы мне. Вот ведь широкая русская душа. Махать так махать, дружить, так дружить».

— Хочу, но не могу. Даже еще хуже. Права не имею! Фу-ух! Мне еще сегодня Петровскому объяснять, куда это я на целый день пропал. Ху-у-у!

— Ну и скотина же ты! Значит, твой полкан, тебе важнее, тех, с кем ты вместе кровь и пот проливал. На! На, тебе за это! Держи предатель! На еще! На!!! Все! Устал я тебя хлестать, теперь ты меня.

— Угу, только ты на пузо ляг. А то отхлещу тебе все причиндалы, и твоя красавица меня потом подкараулит и сковородкой прибьет. — «Вот ведь уродец бесстыжий, выставил прибор напоказ».

— Ничего. Главное-то я прикрою, а ты знай, хлещи давай! Сперва передок. Ага, вот так! А уж потом я тебе, предателю, спину подставлю. О-о-о-ух!

«Ненавижу мужской стриптиз. Да и к женскому так же отношусь. Ну больная я, видать, что теперь поделаешь. И все равно, вот ведь скоты бесстыжие! Так и норовят своими красотами напоказ потрясти. Шишкотрясы хреновы. Да и самой как-то стремно. Хоть и чужие у меня теперь стати, а все никак к новым половым традициям не привыкну. Хорошо, что хоть вид этих пацанских достопримечательностей, никак на мой душевный покой не влияет. А то, как встал бы этот черенок на них глядючи, так позор бы на всю армию был. Ладно. Хватит уже в душе копаться. Лучше итоги подвести. К чему мы там с майором пришли. М-да. Хрен знает, как ко всему этому относиться. Ну подарил он мне времени на раздумье до конца года. Ну и что? Не шибко-то ему мой гонор понравился, но явно виды у него на Колуна. То ли он сам в новую часть какую валить собрался, а меня с собой забрать хочет, то ли еще какая хрень…»

Павла от души обрабатывала новоприобретенного соратника. Тот блаженно мурчал, и пыхтел паровозом. Слегка добавив пару, она продолжила свои раздумья, не прекращая экзекуцию.

«Да, нá тебе, Васек! Этого ты хотел! На! Это тебе, чтоб ты меня больше Муай Таем не попрекал. И еще! Я ведь и веником из тебя дух выбить могу. Только, как ты, при этом вслух болтать не буду, чтоб самой сознание не потерять. Дыхание беречь надо. Давление-то мое никуда не делось. В засаде оно стервозное сидит, и мою глупость караулит. Та-а-ак! Что-то дышать мне все тяжелее и тяжелее становится. Еще ударов двадцать, и срочно валить из парилки надо. А обещанный майором взвод-то и не особо какая синекура. В этом году вон майоры могут и бригадами командовать, а некоторые старлеи и батальон потянут. Впрочем, никакая пехтура даже со старлеевскими петлицами сразу роту десанта не потянет. А в десанте сейчас ротами редко летехи рулят, все те же старлеи больше. Да и тех старлеев, для этого, чуть не из сержантов растят. У них за спиной уже пять-семь лет службы в какой-нибудь АБрОН, или в отдельном полку. Сотня прыжков и раза три по столько же пеших маршей. Да еще за спиной и несколько учений с выброской в условиях максимально приближенных. Нá, Васек! А я? Кто я такой? Да все лишь летун. Да, с боевым опытом. Да, Китай прошел. И хватит уже киксовать о былом. Павел прошел, значит и я прошел. Ведь Павел, это теперь я. Но сухопутный-то опыт командования старшего лейтенанта Колуна практически нулю равен. И майор это отлично понимает, хоть и приятно удивлен моими талантами. Вот поэтому и дает он мне шанс на постепенный управляемый взлет и переквалификацию. А то ведь, при потере скорости на наборе высоты, и в штопор свалиться мог бы. Явно Гаврилов хочет меня потом и повыше поднять, но смотрит, что за человек ему так чудесно в жизни встретился. Это наверное, как перед свадьбой гражданским браком пожить. Ладно! Договор есть договор. В течение всего 39-го года я могу еще к нему попроситься. Понимает ведь он, что вот так сразу никакой нормальный летчик штурвал не бросит. На, на последок! Ша».

— Васятка, вставай давай. Я тебя кабана ополаскиваться тащить не намерен.

— Что уже скис, Колун. Да! А я только было расслабился. Чуть было даже не закемарил. Больно уж ласково ты веником гладишь.

— Да это ты сам от моих плюх уже, как красна девица на первом свидании, видать с чувствами расстался. А сейчас мне тут про нежность втираешь. Живо пошли ополаскиваться, котяра запечный! А то, как в Саки приедем я тебя докторам местным сдам, чтоб проверили твои параметры. И прикуют они тебя «голубу» к конусу, так примерно на месяцок. Чтоб за своим да чужим здоровьем следить научился.

— Хрен они меня куда прикуют. Ладно, пошли оплоснемся. А попарились мы знатно. Словно и не бегали десятка полтора километров. А кваску десантники могли бы и побольше дать. Зато баня у них… эх, хороша!

* * *

Не особо обильное, зато очень душевное застолье в летней столовой тренировочного лагеря постепенно двигалось к завершению. После ряда взаимных тостов, хозяева уже перестали косо смотреть на своих гостей. Павла постепенно привыкла опрокидывать в глотку рюмку якобы коньяка живописно кривясь и крякая. Про ее филонство знали только коллеги по рейду и майор. Совесть бывалой защитницы правды слегка поскрипывала, но обижать хозяев отказом она не хотела. Впрочем обиды если и были поначалу, то к концу застолья уже сильно подзабылись, а разговоры стали раскованнее. И хотя водки было не слишком много, но результат был налицо, квартет летунов признали за своих. Когда поповский метод знакомства плавно перешел в официальное прощание начальство занялось анализом результатов случившегося учебно-боевого прецедента.

— Ну и наконец подведем итог, товарищи красные командиры. Что касается эффективности диверсионных действий в учебном рейде, а также мерам противодействия таким действиям, главные уроки мы с вами извлекли. И еще. Как для наших, так и для вражеских пилотов сбитых во враждебном тылу, важное значение для выживания будет иметь либо имеющееся знание местности или наличие толковых проводников. Вы согласны товарищи летчики?

— Так точно!

«Угу. А чего тут спорить. Правда, при отсутствии головы, это лишь немного сэкономит время до момента попадания в плен. Но в целом ты, майор, прав на все сто. Хрен бы мы все это выдержали, и всех так натянули, если бы трое «залетчиков» нам хвост не прикрывали и разведкой у нас не работали».

— Товарищ майор, разрешите добавить? — «Не хмурься майор, без причины не нагну. А вот к проблемам будущей войны, мои слова и тебя и твое начальство и еще кое-кого немножко да подтолкнут».

— Добавляйте.

— Во-первых позвольте от лица участников учебного рейда поблагодарить в вашем лице командование, за качественную поддержку, экипировку участников рейда, предоставленный отдых и оказанную нашим раненым медицинскую помощь. Во-вторых, в целях развития нашего совместного положительного опыта, предлагаю выйти на командование Киевского и Харьковского военных округов, а также на соответствующие управления НКВД с предложением, о проведении совместных учений. Учения предлагаю обозначить кодовым названием «Охота на лис». В задачи учений предлагаю включить, условные атаки объектов повышенной важности диверсионными группами десантников. Для противодействия диверсантам считаю целесообразным использовать мобильные и желательно моторизованные группы преследования. Ну, а чтоб наши сбитые летчики научились быстрее возвращаться в свои части, прошу также предусмотреть в этих учениях заброску в тылы округов условно сбитых пилотов из соседнего округа, с задачей выйти с условно вражеской территории в расположение своих частей. А противодействие всем этим задачам организовать силами частей округов и приданными оперативными группами НКВД.

— Хм. Предложение ваше, товарищ, старший лейтенант, интересное. Но… Но инициатива, как известно, наказуема. Поэтому вам, от лица командования даю поручение подготовить нам свои предложения, и передать их завтра вечером, или послезавтра утром, в письменном виде. И чтоб за подписью вышестоящего летного начальства. А наша машина будет завтра на аэродроме Саки в районе девяти вечера. Ну как, справитесь?

— Так точно, справимся!

— Ну вот и ладно. Мосол! Лейтенант, машина готова? Ну тогда давайте прощаться.

Получив богатырские объятия и шлепки по спине от недавних союзников и недавних противников, пилоты, стали забираться в остро пахнущий бензином пустой кузов местного грузовика. Майор, подошел ближе и, перекрикивая гул работающего мотора, поставил прощальную точку. Усилив эффект от своей краткой речи недвусмысленным жестом своего немаленького кулака.

— И вам спасибо, товарищи летчики! За вашу помощь в отработке навыков преследования и противодействия диверсантам. А ты, Колун, не забудь! И смотри у меня!

— Счастливо оставаться, товарищ майор. Свои предложения завтра в условленное время передадим. Или утром сами привезем. А ваше приглашение я не забуду, обещаю не затягивать с решением. Если что, сразу вам на бригаду отпишусь.

— Ладно, Павел. Удачи!

* * *

— Товарищ полковник, разрешите.

— Ко мне лейтенант подойдите. Ближе, ближе. А ну дыхни! — «О! Он меня уже и в звании понизил. Что-то сейчас будет».

— Ни черта не понимаю… Колун! Расскажи-ка мне о таком новом способе пьянства, чтоб вот так же, как ты пить, и при этом чтоб ни малейшего запаха не было. Через заднюю кишку, что ли заливаешь?

— Василий Иванович. С вами все в порядке, товарищ полковник? Может к врачам сходим. Вы мой отчет о лечении и выписку из лечебной книжки почитали? На совесть ведь работают люди. В своем деле это зубры. В общем, рекомендую.

— Угу. Рекомендует он. Я тебе пошучу с командиром, старлей. То, что ты трезвый пришел еще ничего не значит. Докладывай по минутам, где ты целый день был. Я уже и в клинику человека посылал, сказали что еще до обеда ушел от них. Так я тебя слушаю, Павел.

«Вот ведь дало верховное командование командира-родителя. Да меня даже тетя Нина в детдоме, и та в жизни ни разу вот так не допрашивала и не опекала. Что ж я такого сотворил-то, что совсем из командирского доверия вышел? Но раз вопрос поставлен конкретный, придется доложить правду».

— Есть доложить по минутам. С момента, как вы ушли из клиники, и до момента моего появления тут, произошли следующие события…

— Поэтому, докладывать фамилии участников и свидетелей той драки я не могу и не буду. Даже если за это мне грозит увольнение из армии…

— Да-а-а, Колун. И долго же ты, Паша, выдумывал всю эту хрень?

— Минут за пять до беседы с командиром 23-го ИАП, собрался с мыслями и все по полкам разложил. Что же до наших «ромашек» с десантниками. То завтра в двадцать один они ждут наши предложения, и вы сможете лично переговорить с их представителем. В том числе и по драке. Если и это вас не убедит, то можете в тренировочный лагерь съездить еще и там уточнить. Ну а предложения мои для того майора и его начальства будут готовы завтра примерно часам к шестнадцати или пораньше. У меня все.

Петровский помолчал с минуту. Иронично-злобное выражение его глаз постепенно менялось на удивленно-расстроенное.

— Так это что, все правда?

— Так точно.

— Павел, слушай, я глазам и ушам своим не верю. Ну день, ну два, но то что ты ЧЕТЫРЕ ДНЯ не пил. Может тебя подменили а? Ну не верю, что ты ни разу за все это время рюмкой не махнул.

— Махнул.

— Что?! Ах ты!..

— Сегодня и махнул. Минут сорок назад.

На лицо Петровского стало просто невозможно смотреть без ужаса и слез. Буря чувств видимо за пару секунд пронеслась под волевыми морщинами, прежде чем сменилась полной апатией.

— Это я, Иваныч, в том смысле, что мне раз десять рюмкой с квасом тостовать пришлось, чтоб хозяева не обиделись. Можешь сам у десантного майора спросить. Кроме него только наши ребята-летчики знали. Так что, так и не сподобился я за эти четыре дня твои ожидания оправдать. Ты уж прости.

— Паша, если ты сейчас надо мной смеешься, то это все.

— Нет, Иваныч. Не до смеха мне. Теперь пить не начну, пока ты мне лично свой приказ не отдашь, либо пока врачи от любых ограничений письменно не освободят. Вот так теперь жить будем.

Полковник медленно успокаивался, все еще косо глядя на подчиненного.

— А с предложениями теми, что еще за херня? Откуда ты их возьмешь?

— Так я, Иваныч, того… Ну в общем, как ты меня тогда главным парашютистом поставил, я все думал, чего бы такого полезного нашему полку в этой должности принести могу. Ну думал, думал…

— Угу. И в суп попал. Ой, чую, вот сейчас Павка ты точно крутишь. Помню я, как ты тогда «думал», когда тебя от полетов отстранили. Стакан за стаканом ты свои ценные предложения нарабатывал. Хорошо еще проверок никаких в полку в марте не было.

«Еу! Почуял полкан! Интересно, у меня уши не дымятся еще? Вот я дура-то! Не умеешь нагло врать брехню, учись врать чистую правду. Да говорить это так, чтоб верили, но только в то, во что надо! Не дай б.г, Петровский и все остальное теперь на вранье спишет».

— Ну это ладно. Весну мы с тобой, котяра ты мартовский, уже считай пережили. Сейчас-то тебе герою-десантнику какая от меня помощь требуется? — «Фу-у-ух, неужели пронесло!».

— Предложения мои, ты Иваныч покажи местному начальству. Скажи, что мы, в смысле 23-й ИАП и соседи наши, уже давно кумекаем. И этот опыт хотим развивать, углублять и опробовать на практике. А вот для этого, вроде как по твоему поручению, я ездил в тренировочный лагерь десантников, и нашел там их полную поддержку и одобрение. А также получил их собственную просьбу узаконить наш интерес по части ВВС. Ну в общем, ты и сам все понимаешь…

— Ой, Паша. Чую опять как в ХАИ, ты меня в какой-то блудняк вербуешь. А если нам за эту инициативу прилетит, что мы мимо комбрига свои дела крутим? Что скажешь на это? А?

— А у тебя Иваныч, какая причина командировки указана была?

— Вообще-то, это не твоего, Колун, ума дело. Но уж так и быть. На, читай.

— Иваныч, так это же то что нам нужно! Про новую авиатехнику можешь не рассказывать сам понимаю – военная тайна. А вот то, что там сказано про боевую учебу… Это ж и будет новая дисциплина «Выживание летного состава сбитого за линией фронта». А?

— Что «А»? Хрен на! Я с комбригом совсем о другом перед командировкой разговаривал. Как я ему потом эти твои бредни объяснять буду? Вот теперь «А»? Головой надо думать а не ж.пой!

— Придумал головой! Есть такой вариант. Ты сегодня позвонишь в бригаду по телефону и скажешь, что ты привез с собой в Саки меня на лечение, а вместе со мной там лечился какой-то десантник. И вот тот рассказал, что не подготовленный по выживанию парашютист за линией фронта живет ровно сутки. Я стало быть тебе это пересказал, а ты меня отправил к этому десантнику в гости поговорить о том, что нужно сбитым летунам, чтобы побольше суток в тылу врага жить, да еще и в свою часть вернуться. А ты сегодня же просишь официально включить эту тему в планы командировки. Ну и желательно попросить командование полка НИИ ВВС о присоединении к нашему начинанию. Ну как?

— Как? Да наперекосяк! Снова ты меня, Павка под монастырь подвести хочешь. Только я было порадовался, что ты пить перестал, как опять от твоих затей уже плакать впору.

«Сорвется! Все! Перегнула я палку! Эх, такая тема накроется. И десантура обидится».

— Ты, я вижу решил теперь из меня веревки вить. Так что ли, старший лейтенант?!

— Никак нет. Просто я о ребятах наших думаю. Ну не бывает войны без своих сбитых. Тебе ли не знать, Иваныч?

- «Тебе ли не знать». Если хочешь знать, о нас тогда на КВЖД никто вот так не заботился, сами думали, как из Китая назад выбираться, если что. Ладно! Хрен с тобой еще раз! Сиди тут, я звонить пойду. И гляди у меня! Только попробуй за моей спиной с танкистами о чем-нибудь договорись!

Минуты тянулись резиной. Павла присела на кровать Петровского, и на полях какой-то старой газеты стала потихоньку выписывать канву своих предложений.

— Сидишь?! Ладно, не вскакивай. Ну, Колун! Счастлив твой б.г, засранец ты этакий! Разрешил нам комбриг. Все разрешил! Еще минут пять и он бы спать ушел. Вовремя я его поймал. Доволен, мучитель?!

— Спасибо тебе, Иваныч! Не от себя одного спасибо говорю.

— Не пыхти, знаю, что дело это нужное. Все что ли, злыдень? Или тебе еще мою душу бессмертную надо?

— Без твоей души всему полку никак не обойтись, так что я уж как-нибудь переживу. Но есть у меня еще одна личная просьба.

— Што?!

— Иваныч, тише вокруг же люди спят. Просьба-то плюшевая. Если врачи завтра положительную динамику у меня зафиксируют, разреши мне завтра или послезавтра слетать?

— Паша! Ты это брось. Итак ты, злыдень, мне уже все нервы вымотал. Мало тебе Харькова? Ты же там недельную норму полетов за два дня осилил. И не стыдно тебе?

— Иваныч. Не на боевых прошу. Там чьи-то УТ-2 стоят, попросил бы их хозяев ты за меня. Пусть со мной какой инструктор слетает. Чтоб руки-то штурвал не забыли. А?

* * *

— Центральная! Это снова Саки. Повторите, пожалуйста.

— Да, еще раз с Харьковским авиационным институтом соедините.

— Профессора Проскуру… Что снова нет? Тогда, Лозино-Лозинского или Еременко…

— Ну, хотя бы с испытательной лабораторией, с кем-нибудь соедините. Занято? Да, спасибо, подожду.

«Вот говорят, что это у женщин язык, как помело. Ага, как же. Небось, одни мужики в той лаборатории, а я полчаса уже не могу дозвониться. Чтоб их всех икота замучала. И Петровский снова пропал. Спасибо хоть в штабе про меня предупредил».

— Товарищ дежурный, разрешите, я здесь подожду? Угу. Спасибо.

Павла уже почти привычным жестом повернула к себе левое запястье с командирскими часами. Цвет кожи после сегодняшних процедур стал намного здоровее. В чем причина, в лечении, или это вчерашняя баня и пробежки так подействовали? Точно Павла не знала. «А чего там гадать? Главное действует эта «многокомпонентная микстура» из грязелечения, процедур, драки, пробежек, полетов на бипланах, прыжков с парашютом, бани и регулярного общения со старшими по званию. Значит, будем жить! Раз уж, вроде как, оздоравливается тело… Но вот сижу, я, сижу. Жду, когда Харьков ответит, а сердечку моему что-то неспокойно. Почему? Хм…Словно шило в одном месте. Ой, чую я жабрами, или другим каким местом, не все у нас в порядке. Что-то должно случиться. А ну тихо, бабское начало! Мы ныне кто? Мужики! Стало быть, хватит тут всякую хрень с мокротой разводить. Узнаем о проблемах, тогда и дергаться будем. И вообще! Есть проблемы или нет, все равно не хрен дергаться! Вот, когда узнаем, в чем там суть да дело, тогда уже медленно, медленно…».

— Эй, Колун! Ты чего тут торчишь?

— Да вот, Вася, до Харькова дозвониться пытаюсь. А вы чего строем, но без песни?

— Так ты же нам эту занозу в одно место посадил по пикированию, вот и пошли к начальству договариваться. Прикинь, а тут, оказывается, лобастые уже пробовали.

— Это, какие лобастые?

— Да ДБ-шки. Сейчас у них там временное затишье, но еще совсем недавно отрабатывали эту беду на полигоне. Чего-то у них там не срастается. То ли скорость слишком большая, то ли целиться, нормально не получается. В общем, не выходит у них…

— Угу. Каменный цветок…

— Чего?

— Да это я так, задумался. Вам, «на когда» назначено?

— Да вот, через минут десять-пятнадцать и пойдем общаться. Ромку ждем. Мы же все втроем рапорта написали. Осталось с начальством переговорить, и…

— И хрен чего, таким макаром получится.

— Эй, Паша! Так ты же сам нам мозги у десантуры полоскал. Ты же нам, гад…

— Спокойно, Вася, тихо. Иначе нас сейчас всех пинком отсюда выпроводят. Видишь, дежурный косится уже. Да, я говорил. Только и у меня кочан на плечах не резиновый. Я одну важную вещь вам сказать забыл. Где ваш боксер? А ну живо его ищите!

«И как я им про скорости-то забыла сказать? И на старуху… Ага! Нашли! Ведут к тренеру чемпиона».

— В чем дело, Павел?

— Во-первых, здравствуй. А во-вторых, выйдем-ка на улицу, на минутку.

Перед крыльцом штаба полка боевого применения НИИ ВВС, происходило театрализованное действо. Четверо сталинских соколов, поочередно выполняли странный танец. Распростертая правая ладонь сначала взлетала вверх на поднятой руке, потом с верхней точки разгонялась вниз под крутым углом, а затем пыталась в районе коленей перейти в горизонтальный полет.

— Ну, поняли? Чем выше скорость, тем меньше времени у пилота на прицеливание.

— Погоди, Паша. Ты хочешь сказать, что входить в пикирование нужно на малых скоростях. Так? Но кто же, это нам позволит к цели ползком подобраться. А?

— Не только начинать пикирование, но и во время пикирования важно скорость снижать, иначе ты и цель в прицеле не удержишь. А вот к цели идти нужно, так, как идется – «не буксуя». А скорость, уже перед самым ударом сбрасывать надо.

— Угу. Сбрасывать. Так можно и мимо цели просвистеть, знаешь какие СБ летучие. Едва только газу добавил, как они с чуть отклоненными рулями сразу полкилометра высоты набирают. И, как нам тогда бомбер перед самой целью тормозить быстро?!

— Ты Лев, прав в том, что на обычном бомбере это делать очень трудно. По идее вообще специальный пикирующий бомбер строить надо. Ну, например, как у немцев. Но есть одна мысля. Вот глядите…

Летчики склонились над ползающим в пыли, и чертящим веточкой какие-то картинки, соратником по недавним приключениям. В этот момент дежурный выглянул на крыльцо, и зычным голосом предупредил.

— Товарищи летчики, пройдите в помещение. Минут через пять командир освободится и вас примут.

— Спасибо, сейчас идем.

«Может и мне с ними к здешнему начальству прогуляться. Глядишь, еще чего по дороге вспомню. Хм. Нет. Не годится. Рапорта они без меня писали. Да и светиться не хочется. Как-никак они-то в командировке, а я-то так, сбоку припека. Отпускник на отдыхе…».

— Колун, давай рожай уже! Живее можешь?!

— Я же тебе не художник. Вот как-то так. Сапогами не затопчите.

— И что это такое?

— Это, парни, воздушные тормоза. Работают они почти как закрылок. Только угол установки другой. И еще нужно крепко подумать, как их ставить, в каких местах конструкции, и какой формы. Ответ на эти вопросы нужно видимо уже в аэродинамической трубе искать. Можно, наверное, и на фюзеляже монтировать, но на крыле, я думаю, от них толку больше будет.

— А почему они щелястые?

— А что б слишком сильно подъемную силу не херить. Думаю для этого. Но в целом я ж не инженер. Главное сами думать начинайте об этом и начальству идейку подкиньте.

— И где ты такое видел.

— Нигде не видел. С другом моим вместе обсуждали, да прикидывали. Может он сейчас в ХАИ, как раз об этом, с учеными дядьками толкует. Все, орлы! Идите быстрее, а то опоздаете.

— Ладно, Паша, если не уйдешь, мы тебе потом расскажем, чего там нового узнали.

— Не пуха там…

— К бису ступай, типун языческий.

«Хорошо хоть что-то полезное вспомнила. А то я все же не инженер, хоть и люблю авиацию. А вот аэродинамику и прочую научную дребедень мне бы подтянуть-то однозначно не мешало бы. Я же, как-никак, теперь заочный слушатель ХАИ. Не какой-то там хрен собачий…».

— Старший лейтенант Колун! К телефону вас.

— Благодарю.

«Ну-ка, кто там прорезался? Только бы Глеб. Только бы Глеб. Ну, хоть на ногах фиги держи…».

— Алло! Это Колун Павел Владимирович! С кем я разговариваю?!

— Серега? Ты чего там делаешь?

— Что с Глебом. Сегодня снова в Питер умотал? Зачем?!

— Да ты что! А ну выкладывай поподробнее!

Дежурный просигналил Павле мимикой, разговаривать потише. Кивнув ему, она слегка уменьшила свою громкость. И продолжила свой телемост со столицей военного округа, старательно заслоняя ладонью рот и трубку.

….

— Ладно, давай успехов тебе в твоих начинаниях. На адрес полка мне пиши, если что. Удачи Серега!

«Все приехали! Повторенье – мать ученья. Только некоторым ученье, видать, не впрок. Голова вроде есть, а мозги там одно название. Может, мне в Москву нужно было сразу ехать, а не с харьковчанами в пятнашки играть? Как он там сказал – «Проверка из агроакадемии трудится. Всю твою новую агрономию пока тормознули. И твою тюльпановую клумбу могут под горох распахать. А Глеб с Архипом, так же, как и в декабре, в Питер за новыми семенами умотали…». Хм. Филолог-эзоповед. Но все же, молодец, Серега! Нашелся, как меня упредить от глупостей. Сам-то о себе намекнул, что тоже скоро домой валит. Боится капитан под раздачу попасть, оно и правильно. И выходит у нас… И выходит, что Люлька и Лозино-Лозинский, видимо еще с конца прошлого года наполовину в бегах. Там ведь в Харькове шустрая метла мела. Да уж больно размашисто. А они теперь, как Фигаро. Сегодня в Харькове, через месяц в Москве, потом в Питере, а потом снова по кругу. Видать не дали Люльке еще мощностей в Северной столице. А как они, значит, с Глебом повторение «генеральной уборки» почуяли, так с места и подорвались, поскорейча. Что-то и я уже прям, как матерый сиделец начала почти, что по фене трендеть. Эээх! Под такие новости, и руки опускаются, даже текущие дела делать. Хорошо, что я свои предложения за утро практически полностью набросала. Хотя бы не позабуду чего-нибудь записать в таких-то расстроенных чувствах. А вообще-то инженеры молодцы! Хоть не сгинут. Пусть позже, но дело все же, они свое сделают. Проскура, тоже наверняка чего-нибудь придумает для отмазки. Он-то жук тертый. И чего ж я тогда в Харькове у Глеба не выспросил-то, что у них там до меня с Люлькой было? В смысле, до кого добрались, и с кем уже «перетерли». Хоть знал бы теперь-то что делать. К кому с просьбами лезть, а к кому лучше и не соваться. И как мне теперь в одиночку бороться с этим?».

Павла мучительно думала о возникшей ситуации. Но решения начертанных реальностью уравнений пока обходили ее голову стороной. В сердцах плюнув себе под ноги, она пошла искать Петровского. Полковник снова был неуловим. Единственная надежда была на обеденное время. Вчера договаривались, что если раньше обеда встреча не состоится, то искать они будут друг друга в местных столовых.

* * *

«Только бы Василий Иванович смог местные власти уболтать. Только бы сумел! Что-то у меня каждый день теперь в молитве проходит. А с учетом лечения, не только в молитвах, но и в постах. Совсем я что-то в мистику ударилась. Вроде ничего мы с Иванычем не забыли. Честь по чести оформили бумагу. Но глаза его я теперь долго не забуду. Так смотрел перед этим походом. Словно… Словно я у него жену увел, и заодно любимый самолет пропил. Ладно, хоть насчет полета разрешил мне. Хотя, чую, все мои просьбы он еще отрабатывать заставит. Ну и ладно! Живы будем, не помрем. Мдяя. И сколько же можно плутать-то? Где же тут меня инструктор по имени Борис ждет? Угум. Вот этот, наверное. Молодой, года на два старше Колуна. А звания его и не разобрать. Стоит, шлемом, как веером обмахивается. Ну-ка, узнаем…».

— Приветствую. Колун Павел. Не меня ждете?

— И я приветствую. Глинка Борис. Если за вас полковник просил, значит вас жду.

— Может на «ты» будем общаться?

— Добре. Мы не гордые. Вон «восьмерку» видишь? В переднюю забирайся.

«Украина, судя по прононсу. Речь у него частит немножко. У меня в заводской бригаде так Бойко Виталя тарахтел. Знатный балобол был. Девчонки с соседних участков так просто млели. А у этого «композитора» слова чисто выходят, лишь чуть-чуть заметна казацкая кровь».

— Сколько у нас времени на полеты? И что тут можно делать?

— Хм. Времени один час примерно. А по профилю, я тебя, Павел, не ограничиваю. На УТ-2 летал когда?

— Да было немного. Все больше на истребителях.

— Ну и в путь тогда. Пока отдохни перед дорогой. Как автопускач мотор запустит, так и начнем.

«Угу. Навела понты. Гляди, как бы Боря подшучивать не стал. Хотя нет, не должен. Вроде простой парень, без закидонов. Только вот звание его я так и не углядела… Так. И каких же это удовольствий я от нынешнего полета хочу? Сразу надо для себя прояснить, это не ЯК-18. Тут и шасси неубираемое и двигатель не М-14, а раза в два с половиной послабее. И скорости другие соответственно. Что вертикальные, что горизонтальные. А шасси нынче, которое убираемое на истребителях жутко стремное. Хорошо в первых полетах в Харькове на УТИ-4 потренироваться успела, а то пришлось бы потом вот так же канючить. Вообще-то я сейчас могу почти на всех типах имеющихся в стране истребителей летать. «Ишак» знаю, хоть и мало я на нем летала. Бипланы мне даются. Хоть и не особо мастерски могу летать, но зато уже без инфарктов от собственной «талантливости». Так, не отвлекаться! Вернемся к «утке». Как же мне сейчас лететь? Что мне вообще от этой «птицы» нужно-то? Есть, нашла! Угу. Вот и пускач…».

— От винта!

— Ну что, готов, Павел?

— Готов! Разрешите взлет?

— Разрешаю.

Учебно-тренировочный самолет, чуть рыская на курсе, бежал по укатанной траве. «Угхм. Так. Нос в горизонте. Хорошо… Чуть газку, и отрыв…Есть! Что там с оборотами? Мдя. Словно не самолет, а мотопланер подняла. Правда я на них не летала. Не торопится он что-то летать. И вообще динамика у этой «утки» на мой вкус какая-то ленивая. Начинать буду также как на УТИ-4, коробочка, посадка-взлет…».

Колеса мягко коснулись земли. На пробеге Павла сперва положила хвостовой костыль на землю, потом развернув самолет снова пошла на взлет. «Села и взлетела. Вроде нормально. А что там наш «флюгер» показывает? Ага. Вот сейчас мы и посмотрим».

— Павел, ты чего делать-то собрался?

— Отрабатываю посадку с боковым ветром. Разрешаешь, Борис?

— Хм. Ладно, давай, только осторожно.

«Как я там в мемуарах читала? Садиться с газом, и «элеронами блох ловить», очень аккуратно все делать надо… Так, тихо, тихо… Еще нежнее. Еще! Есть! Сели… Повторим… Кружок и заход».

— Павел, слышишь меня? Ты все правильно делаешь, только ручкой чуть помягче води. Ты же ее так сильно зажал, что она у тебя дрожать начинает. Чуть-чуть пальцы расслабь, и немножко поплавнее ею работай. А в целом, нормально. Ну давай еще разок.

— Есть еще разок…

УТ-2 раз за разом садился и взлетал. Садился и взлетал, и с попутным ветром, и с боковым. Менял направление ветра на посадке с левого на правое. На счастье Павлы, инструктор оказался «золотым». То есть на все согласным.

— Ну вот, видишь? Гораздо лучше стало получаться. Что дальше планируешь?

— Спасибо, Борис. Сколько у меня там минут осталось?

— Минут двадцать пять есть. Я совсем уж строго с тебя не буду требовать. Десять минут сверху если что и не замечу.

— Спасибо! Слушай, я на пилотаж хочу сходить. Даешь добро?

— Запросто. А что конкретно?

— Да есть у меня один комплекс заветный. Да вот не знаю, на «утке» получится или нет.

— Набери полторы – две тысячи, и вон в том углу крутись. Там наша зона. Не будем соседям мешать.

«Эх! Где мои эннадцать лет! Хорошо-то как! Я этот комплекс тогда к соревнованиям готовила. Угу. Жаль сейчас мотору мощи не хватает. Все, как тогда, мне сегодня точно не повторить. Но виражит «селезень» знатно! Эх, хорошо!».

— Борис, ну как там мое время, вышло?

— Минут десять назад еще. Павел, ты еще раз вот эту связку мне покажешь, где ты с горки на боевой, потом на спираль, в бочку. Ну и финал. Сделаешь?

— А то! Со всем моим удовольствием. - «Для хорошего человека ничего не жалко. Тем более, что и самой приятно. Эх! Вот бы бензин не кончался, так и летала бы! Жаль нельзя».

УТ-2 зарулил на стоянку, и застыл с остановленным винтом. Пилоты отстегнули ремни и вылезли из кабин. После напоенного шумом мотора и запахом «авиакосметики» маленького урагана, лицо снова обдувал ласковый крымский ветерок, насыщенный растительными ароматами.

— Ну что ж, товарищ старший лейтенант. За упражнение ставлю тебе «Отлично». Летная книжка с собой у тебя?

— Неа. Можешь попросить, чтоб мне выписку у вас сделали?

— Не вопрос. Я полтора часа тебе поставлю, ты минут пять всего не долетал.

— Спасибо, Борис.

— И тебе спасибо. Я ведь сегодня тоже новому научился. Если снова договариваться будешь, меня спрашивай.

— Лады. Ну счастливо, «композитор»!

— И тебе, «художник».

Не успела Павла с листком выписки из летной книжки в руке отойти от самолета, как была остановлена слегка запыхавшимся молодым лейтенантом.

— Товарищ старший лейтенант! Вас просят подойти к зданию штаба.

— А кто просит?

— Заместитель командира нашего полка по летной части и еще там пара человек.

— Хорошо, иду!

«Это что еще за «выкидыш» судьбы. Опять ко мне у кого-то претензии нарисовались? Или, может, это по пикированию вопросы появились. Двигаться будем быстро, но не бегом. Я ведь не прикомандированный к полку».

В группе людей, стоящих у штаба выделялись три человека. Кряжистый майор, видимо и был тем самым начлетом, пославшим за Павлой лейтенанта. Рядом с ним стояли двое мужчин в гражданском.

— Товарищ майор, старший лейтенант Колун из 23 ИАП. Прибыл по вашему приказанию.

— А имя отчество у вас, старший лейтенант, имеются?

— Так точно. Павел Владимирович.

* * *

Высокий мужчина в короткой кожаной куртке и светлом тонком свитере выдвинулся чуть вперед. На его худом волевом лице выделялись слегка прищуренные глаза. В их умном и спокойном взгляде читался интерес к собеседнику. Несколько секунд молча рассматривали друг друга. И тут у Павлы в мозгу очередной раз щелкнуло.

«Да ведь это же сам Громов! Лучший пилот всех времен и всех братских народов СССР! Да и не только СССР! Человек, который летал практически на всем. Вот это мени пощастило, так пощастило! Как говаривал когда-то в будущем один отвязный слесарь-сборщик, которого я два раза чуть было из бригады не уволила, и один раз чуть ключом не прибила. А Громову вроде бы в начале 1938 комбрига дали. Ну, и как же мне к нему обращаться, теперь? По имени отчеству, наверное, нельзя, за панибратство сочтут. А может, это я путаю, и комбрига ему еще не дали? Скажу, и конфуз выйдет. Нет, не путаю. У нас в аэроклубе в стенгазете вырезка его биографии висела. Я этот текст в жизни не забуду. Сколько я его раз читала, когда решения повторной медкомиссии ждала. Значит все же комбриг. А второй парень с широким лицом, волжанина, это кто? Тоже какой-нибудь испытатель или, может, конструктор. На Поликарпова чем-то похож, но точно не он. Трудись родная, извивайся, давай сильнее. Ползи, ползи…Нет. Не помню я такого лица. Да и не физиономистка я».

— Это вы там, на УТ-2, недавно пилотажили?

— Так точно, товарищ комбриг!

— Хм. Я сейчас не в форме, так что можно и не по уставу. Предлагаю по имени отчеству общаться. Не возражаете?

— Ник… в смысле согласен, Михаил Михайлович.

— Ну, вот и отлично. А что это вы такое там, Павел Владимирович, только что изображали?

— Отрабатывал тренировочный пилотажный комплекс.

— Вот как? Если вам нетрудно расскажите о нем поподробнее.

«И чего мне ему рассказывать-то? Дураку ж понятно, что этот комплекс я не сегодня придумала. Это же мой коронный номер в свое время был. Начну сейчас врать, и наше знакомство тут же и закончится. Стоп! Я ведь этот комплекс тогда у чемпиона федерации срисовала. А потом, его элементы я, без разрешения, фактически подпольно отрабатывала. Пока не заловили меня с этим, и уже официально не разрешили тренироваться. Мне тогда Василькин, наш старейший инструктор, глядя на мои художества, так сказал – «И на кой хрен тебе эти соревнования? Каким медом тебе там намазано, а? Хоть ты и девка, а вот тебе мое стариковское слово – шла бы ты лучше служить. Не знаю, берут ли сейчас вашу сестру, а то в войну бы уже звеном командовала бы. У тебя ж талант, дуреха! Вот ты, красавица, научилась эффектно разные фигуры крутить, а ведомо ли тебе, для чего те фигуры умными людьми выдуманы? А? Вот, к примеру, что такое твоя любимая косая петля знаешь? А косая петля, девонька, это уход от скоростной атаки вражеского истребителя на средней дистанции открытия огня. Или маневр противодействия, если он сам на скорости на прямую петлю лезет. Это чтобы тебе и высоту сохранить, да и в стороне от него под углом к его курсу оказаться. Ну, а бочка твоя со скольжением? Этот же способ перехода от обороны к атаке. И скольжение с крутым пикированием, которое ты нынче делала, это ведь уход от атаки, когда по тебе метрах на двухстах уже из всех стволов шпарят. Ясно тебе «спортсменка»? А ты все трещишь, да в глаза заглядываешь «красиво ли выходит». Жив остался, значит красиво вышло!». А ведь Василькин был, между прочим, тоже не хрен собачий какой-нибудь. Он в свое время инструктором воздушного боя, в каком-то, не то запасном полку, не то в УАЦ служил. Вроде бы даже он еще на Ла-11 и первых реактивных, китайцев с корейцами вначале 50-х обучал. Угум. Вот в таком, видать, ключе и нужно нашей «живой легенде» все это рассказывать…».

— Данный комплекс планируется, как метод отработки элементов пилотирования истребителя в воздушном бою. Основными задачами для пилота при выполнении комплекса являются отработка точности и легкости переходов между фигурами пилотажа, контроль окружающего воздушного пространства, а также удержание достаточных скорости и высоты с целью обеспечения готовности к отражению атак противника, и своевременного перехода к собственным контратакам. Примерно так.

«Ух! Если бы я была Пиноккио, то уже своим носом Громову глаз бы проткнула. Научилась ведь врать, правдолюбка бывшая…Мдяя». Комбриг-испытатель повернулся к своему широколицему спутнику и слегка улыбнулся.

— Ну! Видал, Георгий Михалыч. «Примерно так». А ты говорил, «спортсмен».

— Да уж больно красиво это у него смотрится, Михал Михалыч. Словно человек к выступлению целый год готовился. Даже не верится, что это им для воздушного боя отрабатывается.

Павла стояла по стойке вольно, и не знала, куда себя деть. «Стою тут, как рысак чистокровный, которому покупатели в зубы смотрят, и по бабкам хлопают. И чего им от меня надо то?». Главный испытатель страны, на пару секунд задумался, и продолжил беседу.

— Павел Владимирович, а вы ведь вначале там, вроде бы, посадку с боковым ветром отрабатывали. Или мне показалось?

— Да, отрабатывал.

— С боковым ветром вы хорошо садились. Ну, а это вы для чего планируете использовать?

— Планирую подготовить командованию полка и бригады, предложения по безопасности полетов в боевых условиях.

— Поясните поподробнее.

— В боевых условиях ведь очень важно снизить количество потерь, как боевых, так и от аварий на посадке. В том числе и в обстановке применения противником тактики ударов по возвращающимся на аэродром подбитым и поврежденным самолетам. Вот я и тренирую посадку с любого ракурса к ветру и полосе. Чтоб если без топлива или подбитый возвращаешься, то сразу с одного захода садиться. Так мы вроде бы слегка увеличиваем риск во время учебы, но сильно снижаем риск в боевых условиях.

«Опять переглядываются. Надо чего, сразу говори. Хватит уже крутить-вертеть. А то, понимаешь, переглядываются, перемигиваются и порядочную девушку в краску вгоняют. «Ты скажи, ты скажи, чо те надо…». Ага, решили что-то. Ну и чем мы вам…». Голос Громова был тих и спокоен, диссонируя с фамилией владельца.

— Товарищ Колун. Вы на все вот это, в смысле пилотажный комплекс и сложные посадки, нам ваши планы боевой учебы сейчас показать можете?

«Были бы они, эти планы. Интересно, а для чего им это. Они ведь вроде бы новые самолеты испытывают. И причем тут тогда сложный пилотажный комплекс? Тех «гадких утят» вроде сначала учат просто в воздухе держаться. Ну, там виражить, и из штопора выходить, и уж потом принимают решение о запуске в производство. А боевой пилотаж отрабатывают уже, когда войсковые испытания проходят. Или это я путаю? А, может, им просто «свежий взгляд» нужен по боевому пилотированию какой-то опытной «крокозябы»? Типа моделируют они себе, моделируют, чего она принципиально делать не может. Вот потому и гребут под себя все, что шевелится из летного опыта. Угу, «и с Волги, и с Дону». Хотя уж у них-то там же в Раменском «летных зубров», наверняка как муравьев. И не такие, небось, а в разы покруче комплексы придумывают. Чем их этот-то мой «тройной тулуп» так зацепил? Ладно, надо мне дальше свою сольную партию блеять».

— Михаил Михайлович, планы я вам предоставить сейчас не могу. Дело в том, что комплекс мною осваивается самостоятельно, пока без согласования с командованием полка и бригады.

— И почему вы все это без согласования делаете, Павел Владимирович.

«Голос спокойный у него, а вопросами сыплет, как на перекрестном допросе. Правда я на таком не была, но по телевизору слышала – гадость это редкостная. Что же мне ему сказать? Врать? Нет, может и надо бы соврать, но вот ему, я врать не в силах. Такому человеку соврешь, потом вся жизнь под откос пойдет из-за мерзких воспоминаний и «кошачьего скрежета» в душе. Значит…».

— Дело в том, что я сейчас нахожусь в отпуске, и прохожу здесь в Саки лечение. А сегодняшний полет согласован с моим начальством, как тренировочный, для сохранения мной летной квалификации.

— Ну, а что мешает вам хотя бы ознакомить свое начальство с вашими идеями?

— Наверное, мои личные сомнения в эффективности самого комплекса. Думаю, еще немного причесать его, и уже тогда доложить по команде.

— Долго не раздумывайте. Комплекс хороший. Вам бы не в собственном соку вариться, а с людьми посоветоваться. Вот тогда и будет толк.

— Спасибо, Михаил Михайлович. Ваш совет учту.

Внимательно слушавший все это майор, неожиданно прервал свое молчание вопросом.

— Товарищ старший лейтенант, а это не вы случайно по совместным учениям с десантниками и по отработке выживания сбитых пилотов полковнику Петровскому документы готовить помогали?

«Угу. Помогал. Так помогал, что за всю ночь и поспал-то всего часа полтора. Здесь-то вас, что еще не устраивает? Вроде бы на совесть мы работу выполнили». Приняв стойку смирно, бодро ответила.

— Так точно, товарищ майор!

— Эх, лейтенант, лейтенант! Голова-то у тебя светлая. Вот, если бы не твое здоровье, то мог бы сегодня же в Москву улететь. Тут товарищи испытатели, как раз таких, вот как ты кандидатов подбирают. И такие можно сказать заоблачные перспективы предлагают, что… А, ладно, чего теперь… — майор, слегка расстроенно махнул рукой. Голос Павлы слегка дрогнул.

— Я могу быть свободным?

«А ведь это мой шанс был. Угум. Был, да сплыл. Судьба с.ка, опять мне в мозгу короткое замыкание устроила. Если бы я сейчас про свое лечение не болтала, глядишь месяц спустя уже через Громова бы, Проскуре с Люлькой, и Лозино-Лозинским помогла бы чем-нибудь. Да и «Тюльпан» бы наш… Э! Да что тут говорить. Нужен им «болезный», с таблетками в кармане. Как же». Спокойный голос Громова неожиданно вернул к действительности.

— Павел Владимирович. Мы тут сегодня еще до позднего вечера пробудем. Если сможете своими набросками с нами поделиться, то у дежурного по штабу узнаете, где нас с Георгием Михайловичем найти. Часов до десяти мы еще здесь.

— Непременно поделюсь, только сначала своего командира полка найду и доложусь.

— Будем ждать. Всего хорошего.

— И вам всего доброго.

«Да! ДАААА!!!! УРААА!!!.. И это, как там… Тьфу! Забыла… Не помню, что я там еще крикнуть хотела. Ну, просто не день, а целая «пасх.льная неделя» какая-то. Столько подарков мне сразу! И бомберы сегодня к начальству общаться ушли. Не добьются своего, так хоть нервы комбригам и комдивам потреплют. Все быстрее «пикирующая эпоха» начнется. И полетала всласть! И у Петровского вроде, как нормально срослось. Иначе чего бы майор, мне тут дифирамбы пел? Да и я с самим Громовым лично познакомилась, и даже сегодня еще раз пообщаться с ним смогу. А ну тихо! Что-то не нравится мне твое веселье, подруга. Не накликала бы ты беду. Про Харьков-то забыла что ли? Ну, вот то-то».

* * *

«Я скоро в графопостроитель с копиром превращусь. Столько чертить и писать, сколько я за эту неделю выдала, мне и за всю мою жизнь не приходилось. Так, ладно. Проведем инвентаризацию героически зробленного мною. Вот комплект для Громова по Пилотажу и посадкам. Вот мои предложения для командования ВВС по реактивной теме. Надо бы еще поподробнее, но сейчас просто не успеть. Ничего, потом наверняка будем много общаться, еще и добавлю. Вот список людей, которые были задействованы в испытаниях «Тюльпана». Правда я только вершину айсберга указываю, всех мастеров-то я пофамильно и не знаю. Если только в лицо увижу вспомню. Угу. А вот данные на арестованного Анатолия, мужа Маши, который на турбинном работал. Только бы людям после этого еще хуже не стало. Даже не знаю, лезть мне с этим или нет. Вообще-то Громов достойный мужик. Не должен подвести. Я слышала, что он многим репрессированным помог в свое время. Ладно. Что у нас там на «наручных ходиках»? Полдевятого. Так. Пора уже и к Громову идти. И где снова этот «русский ниндзя» Петровский?! Вот как уйдет из гостиницы, так его потом с собаками не отыщешь. Ладно, хрен с ним. Не буду ждать, потом ему все расскажу».

В маленьком здании гостиницы при штабе полка, было тихо. Павла представилась дежурному и предъявила документы. Получив кивок в сторону искомой комнаты, подошла к двери и постучалась.

— Войдите. — Войдя, Павла увидела широкое лицо спутника Громова, самого комбрига не было.

— Добрый вечер, Георгий Михайлович.

— Добрый, добрый, Павел Владимирович. Ну что, принесли? Показывайте.

— А Михаил Михайлович, здесь?

— Громов-то? Нет его, уехал. Ну что тут у вас?

«Что!!! Как уехал?! УЕХАЛ?! Спокойно, Паша, спокойно. Возьми себя в руки. Может он здесь куда-нибудь в город отъехал. В грязелечебницу там поплавать, пооздоравливаться, или там на базар за крымскими яблоками…».

— А он надолго?

— Да нет. На пару-тройку дней в Коктебель. Потом перед отлетом в Москву, наверное, во вторник заскочит сюда, на несколько часов. А в чем дело-то? Чего вы так расстроились? А по пилотажу я не хуже его и поглядеть и обсудить могу.

«Звиздец! Картина Айвазовского «На дно!». Или… Да по х. ру, как она там у Айвазовского называется! Ну что, порадовалась удачному дню, счастливица?! А?! Довольна?! Ты бы еще, как девочка на одной ножке попрыгала! Эх! Прав был Михалыч. Судьбе на наши планы чихнуть да вытереть. И что мне теперь делать?!!! Уууууу! Стоять, мокрота! Надо хоть с этим Георгием немного пообщаться для приличия. А то я сразу, как торпеду от судьбы получила, так и расклеилась, ну прям как баба. Я же коммунист, в смысле комсомолец, а не соска какая-нибудь!».

— Георгий Михайлович. Мои предложения по пилотажу, можно сегодня и не обсуждать. В том смысле, что я вам их в готовом к употреблению виде отдам, а вы если захотите что-нибудь ответить мне, уже потом по моему адресу отпишетесь. Но дело в том, что кроме предложений по пилотажу, я хотел именно с Громовым еще одну очень важную тему обсудить.

— Да? Что за тема, если не секрет? И почему только с ним обсудить хотели?

— В том-то и дело, что секрет. Причем уже не мой, а Харьковского авиационного института. И гриф соответствующий имеется. Вот я с Громовым потому и хотел поговорить, что тема секретная, а время дорого. Ну, а Михаил Михайлович разрешение на ознакомление с документами такого уровня секретности даже по телефону получить может. Надеюсь вы понимаете, о чем я?

— Гм. «Время дорого». Ну а хотя бы в общих чертах-то сейчас намекнуть можете? Вдруг и я вам чего разумного присоветую.

— Эгхм. Если в общих чертах речь идет об одном новом и очень секретном двигателе, для сверхскоростных самолетов.

— Вот как? Простите, Павел Владимирович, а сами-то вы к этой теме каким боком?

— Таким, что я один из авторов проекта, и создатель прототипа мотора.

— Так это же здорово! Поздравляю вас! Ну и?

— Ну и, сейчас наш проект вместе с опытным образцом «попал под пресс» в Харькове, в результате приезда какой-то там очень важной комиссии. Я только сегодня об этом по телефону узнал.

— Под пресс? Дааа. Чего только не бывает. А в чем причина «прессования» вашего проекта?

— Если б я знал. Но только не в его бесперспективности.

— Вы так уверены в этом?

«И чего же теперь делать? На остатки дней от моего отпуска надеяться бессмысленно. Не смогу я целыми днями Громова караулить. Если только прямо этому Георгию документы оставить. Нет, это у Чкалова с Громовым такой допуск всюду был, что почти что пинком ноги можно было любые двери открывать. А у этого парня? Мдаа…».

— Да. Уверен. Простите Георгий Михайлович, а вы испытатель или конструктор?

— Пока испытатель? А там уж, как повезет. А вообще-то у меня несколько профессий. Я и летчиком то стал не особо давно, до этого парашютистом был. А вот сейчас и в цехах бываю, да и на аэродроме учусь не только новые машины поднимать, но и на земле эту технику осматривать и обслуживать. Так что вполне естественно, всеми этими вопросами очень интересуюсь.

«Интересный мужик, вроде бы нормальный. Но отдавать ему документы стремно. А ну как он их, по простоте душевной, не в те руки отдаст. И как фамилия-то этого испытателя? Может я его хоть по фамилии вспомню».

— Простите, я при нашем знакомстве забыл узнать вашу фамилию.

— Так, Шияновы мы.

«Нет, не помню я такого. Подвел меня склероз, или вовсе никогда о таком не слышала. Придется нам все по другому это дело делать».

— Очень приятно, Георгий Михайлович. И извините меня, кроме вот этой папки по пилотажному комплексу и сложным посадкам, остальные документы по двигателю я вам оставить не смогу. Секретность, она на то и секретность. Скажите, а вы записку-то Громову передать сможете?

* * *

Павла покачиваясь и обхватив голову руками, сидела на кровати в своем номере. Роденовский мыслитель, глядя на нее в этот момент, был бы просто раздавлен осознанием никчемности собственных раздумий по сравнению с открывшейся ему сценой интеллектуальной трагедии.

«Хрен чего… Э-э-э… у нас… у нас выхо-о-одит

Вот… Гхм… да вот такие пирогиииии!

Словно… словно леееешииий в …в чаще во-одит

Ты мне… Гм… ты мне… Эээгхммм, тьфу ты… ты мне, дятел, помоги-и-ии».

Павла потерла усталые глаза, и продолжила свои тягостные раздумья. Плавно переключившись с воспевания тяжести мыслей о нерешаемых задачах, к уже более управляемым мыслям о собственном моральном облике, и чистоте самосознания.

«Какой еще тебе леший? Совсем уже в мистику ударилась, старая ренегатка! Давно партийных взысканий не получала? Гм. Правда сейчас я комсомолка. Да и не старая. И какой еще тебе тут «дятел»? Вот щас из-за твоих метаний какой-нибудь «дятел» до кучи еще стуканет куда надо. О странном интересе к заезжим товарищам, имеющим прямой доступ к сверхсекретной технике. Со стороны непонятно как тут оказавшегося, отпускного старшего лейтенанта. Вот тогда будут тебе «пироги». Ну и хрен с ним, с «дятлом», если наша «тюльпановая клумба» под горох пойдет! Хм. Может тогда не «дятел», а «заяц» какой? А? «Ты мне заяц помоги». Какой тебе на хрен заяц! Совсем уже мозги грязью пролечила?! Все Павлуша…».

В этот момент дверь в комнату резко распахнулась. На пороге стоял Петровский, держа под мышкой какие-то бумаги. Взглядом Бонапарта полковник медленно смерил вскочившую с кровати фигуру убитого горем подчиненного. Потом тот же геройский взгляд столь же медленно прошелся по комнате, остановившись на прикроватной тумбочке. И тут, бумаги резво выскочив из-под мышки начальства с резким хлопком приземлились на крышу тумбочки. И вот после этого спокойствие и важность стремительно слетели с расплывшегося в счастливой улыбке мужественного лица.

— Ну все! Пляши, Колун! Сколько я из-за тебя, засранца, седых волос сегодня нажил? Столько у тебя щетины на нахальной саратовской морде еще не растет! Все ж защитил я перед местным командованием эту твою бредятину. Вот оно письмо-то официальное! Аж в пяти экземплярах написано было. Два сегодня уйдут в штабы округов, а там уже с НКВД сами разберутся. Один остался тут, в штабе полка НИИ ВВС. А еще два отправляются десантуре. Одно в их штаб в Москву курьером. А вот этот экземпляр ты, голубь, завтра вместе со своими наработками своему майору и отдашь. Да заодно по согласованному с командованием решению, будешь с ними три дня учебные планы для ВВС составлять. Вот так-то вот! Все что смог, я для тебя, мучителя, сделал! Доволен?!!! Ну а ты теперь, Павка мне по гроб жизни обязан будешь. Эх и замучаешься ты, змий, со мной расплачиваться…

— Спасибо тебе большое, Иваныч. Только крепостное право вместе с рабством поди уже почти век, как отменили.

— Пошути, пошути у меня, «должничок». Хм. Отменили? Ничего, я его в нашем полку временно и персонально обратно введу. Чтоб всяким там шибко умным старлеям неповадно было поперек командования всюду свой нахальный нос совать.

— Иваныч, а ты когда назад в Житомир-то теперь?

— Да вот завтра уже для нашего полка материалы получу, и… в общем, в понедельник я этим постылым Сакам крыльями-то и покачаю. Ну а тебе, на вот! Держи командировку на три дня. С завтрашнего, то есть, судя по часам, уже с сегодняшнего числа. Чтобы ты со своими новыми знакомыми до конца дело довел. Съездишь к десантникам, разберешься там с ними и... и я не понял, Колун! Ты чего сегодня такой смурной, а? Ты что ли не рад, Паша?

— Иваныч…, да тут такое дело, даже не знаю, как и сказать тебе… Ты мог бы чуть-чуть изменить сроки командировки?

— Ой, Паша! Не нравится мне такое начало. Ну-ка живо говори, чего у тебя опять случилось?!

— Не могу я, Иваныч, пока из Саков уехать. Дело-то не доделано. Эх!

— Четко… внятно… по пунктам, доложи командиру, в чем там у тебя «дело»?

— Помнишь, ты за меня договорился о полете на УТ-2? В общем, снова прости меня, Иваныч…

— Что?! Ты что мне тут, гаденыш, еще и самолет разбил?! Ах ты!

«Ой! Его ж сейчас удар хватит. Надо ему как-то уж помягче рассказать».

— Да нет, Иваныыыч! Цел самолет! И инструктор даже не помялся. Хороший кстати парень, этот Борис Глинка. Если снова про меня договориться сможешь, то только с ним хочу летать. Просто…

— Да что ты мне тут сопли жуешь?! Что ты мне опять нервы треплешь. А ну живо, старлей, выкладывай, что там стряслось!

— Я пилотажный комплекс выполнял. А тут он…

— Кто он? Хватит мямлить! Павел! Ты лучше не выводи меня из себя. Живо четкий доклад!

— Докладываю! После выполнения мной пилотажного комплекса на УТ-2, был приглашен к начлету местного полка. А там они…

— Паша! Мне что ремнем тебя по филейной части вдеть, чтоб начал нормально докладывать.

— Там испытателей было двое. Они сюда из Москвы приехали талантливые кадры искать.

— Ну и?

— Да Громов это был!

— Чего?!

— Ну, Громов. Тот самый, который через полюс летал.

— И что? Колун, я тебя скоро точно ремнем начну воспитывать. Мне твои выверты уже вот где сидят!

— Он там вместе с еще одним испытателем Шияновым весь мой полет видел. Потом разговаривали мы с ним.

— Ты с Громовым говорил?! Чтоб комбриг Громов с таким, как ты, засранцем, разговаривать стал? Все Колун, достал ты меня окончательно…

— Погоди, Иваныч, я не вру. Потому и ехать пока не могу. Ты дослушай. В общем понравился им мой полет, даже в Москву меня с собой взять хотели. Но…

— Колун!

— Но, в общем, я им всю правду про свое здоровье, да про лечение рассказал. В общем не еду я ни в какую Москву. А сегодня я по Громовскому приглашению к ним в гостиницу по своему комплексу пилотажному разговаривать подходил. Предложения свои приносил. Но там один Шиянов на месте оказался. А Громов-то уже в Коктебель умотал. Во вторник он сюда вернется. Мне с ним до зарезу встретиться надо, или чтобы ты ему все от моего имени передал. Ты же тоже в испытаниях «Тюльпана» участвовал…

— Не врешь?!

— Не вру. Мне, Иваныч, снова твоя помощь нужна.

— Колун… Устал я уже от твоих просьб. Ты что, совсем не можешь, спокойно лечиться?

— Иваныч, я же тебе днем, перед твоим походом в штаб, помнишь коротко сказал, что из Харькова вести тревожные пришли. Я тогда просто в деталях тебе не стал пересказывать, чтоб ты от главной темы беседы с местными не отвлекался. Так вот, там в Харькове «Тюльпан» наш временно арестован. Мне Сивакин из ХАИ по телефону намеками обо всем рассказал. В общем хотел я сегодня, раз уж такой случай представился Громову все оставшиеся у меня материалы по «Тюльпану» отдать. Ну чтобы он в Москве за нас заступился. Если кто-то с этим и сможет справиться, то это он. Понимаешь?

— И сейчас ты хочешь, чтобы я, к Громову сходил пока ты с десантурой будешь водку жрать? Так что ли? Значит, как всю эту новую кашу заваривать, так тебе самому дела командира полка по х. ру. А как надо заваренную кашу расхлебывать, так ты сам в кусты, да?

— Водку жрать не буду! Пойми Иваныч, сейчас все на волоске висит. И никак нельзя нам эти дела бросать. Если я не приеду к десантуре, то вдруг у них что-нибудь забуксует. А если упущу случай, Громову нашу тему продвинуть, то …то хрен знает, на сколько лет там в Харькове эти «московские таланты» все тормознут. Помоги, А?

— Знаешь, Паша… Я тут подумал… Может зря мы в Харькове твою тягу к спиртному лечить взялись? Может лучше бы ты пил? Все суеты бы поменьше было. Подумаешь от проверки в полку тебя каждый раз прикрывать. Да, ерунда! Вон, на склад БАО тебя запереть с бутылкой, и все спокойно будет. А?

* * *

«Тихо в Крыму,

Только не спит Колун,

Был наш Колун, алкаш и шалун,

Вот и не спит Колун…»

Мурлыкая самокритический вальс, Павла очередной раз клевала носом над бумагой. Надоевшая ей в детстве перьевая ручка, за эти дни стала уже снова родной и привычной. Химкарандаши ей нравились больше, но для таких документов они не годились. Новоявленная «китайская прорицательница» сидела в своем номере и, пристроив лист бумаги на тумбочку, писала свое научно-техническое завещание потомкам.

«Хм. А если так – «Будучи в трезвом уме и в здравой памяти, прошу рассмотреть проект сверхзвукового…» Нет. Вот так, точно не стоит. После таких слов, мне гарантированно путевку на Канатчикову дачу выпишут. А может тогда вот так – «Ввиду нерационального использования авиационных конструкторских кадров за полярным кругом…». Нет, за такой толстый намек, можно с высокой степенью вероятности уже другую путевку на ту же «широту мужества» заработать. Дааа. Хреново быть тупым. И куда это мое былое красноречие делось? Небось на последнем митинге оно и осталось. Или это я постепенно на интеллектуальный уровень самого Колуна скатываюсь? Гхм. Чур, меня чур! Только не это! Снизойди же поскорей на старшего лейтенанта коммунистическое просветление… Или все же комсомольское? А может, мне мантры какие-нибудь кришнаитские попеть? Или там в позе лотоса посидеть, а? Мдя. Неее. Ну их эти мантры, вместе с лотосами. Уоааа. Опять глаза слипаются. Надо писать быстрее, пока мозги еще хоть как-то работают». На бумаге стал медленно появляться черновик некого документа. Если бы наиболее вероятные противники и союзники СССР получили бы хоть пару намеков о его содержании, то за голову товарища старшего лейтенанта была бы назначена соответствующая награда. Но никому в этот утренний час такие мысли в голову не приходили, что давало шанс молодому новатору пожить еще какое-то время без пристального к себе внимания.

* * *

- «ВОЗДУХ»! Дежурное звено, на взлет!

— А! Что! Где!

— А ну-ка подъем, старлей! Ты чего это тут разоспался, кошак обнаглевший?! Вот змий, понимаешь! Сам никому спать не дает, с самого вечера чужие мозги всякой хренью забивает. А тут разлегся себе, как котяра на печи!

— Уо-о-о-а-а. Иваныч. Скоооока времени-то?

— Часы себе, засранец, купи. Да чтоб с кукушкой. Времени столько, что ты сейчас все интересное проспишь, а сон свой досыпать уже на «губе» будешь.

Полковник, мельком глянул на свои командирские, и продолжил.

— Значит, так. В адьютанты я к тебе не нанимался. Мне вообще некогда тут с тобой лясы точить, меня на совещании ждут. А потому, живо давай сюда свои документы для Громова, и пулей к врачам лети. А командированные вместе с тобой к десантуре от полка НИИ ВВС, часа в два прямо там тебя в клинике найдут. Вместе и поедете. Слыхал меня, Павел? Чтоб пулей! Опоздаешь на процедуры… если опоздаешь на процедуры, в этом случае лучше сам к докторам на госпитализацию просись. Ибо если они тебя не положат, тогда я из тебя в полку точно вьючного ишака сделаю. И станешь ты у меня там навроде боцмана на флоте, за все ответственным…

— Иваныч, если ты мне поможешь нашу реактивную тему спасти, то я сам к тебе в батраки за одну еду наймусь.

— Угу. Дождешься от тебя, как же.

— Вот материалы, Иваныч… Только, товарищ полковник… В общем считай, что в эту картонную папку и в коробку с пленкой вся моя жизнь упакована. Попадет она не в те руки, и все. Амба! Один лишь Михаил Михайлович сейчас сможет правильно всем этим распорядиться.

— Слушай, а ты не обнаглел, Колун? С каких это пор, лейтенанты комбригов стали по имени отчеству называть?

— Иваныч, вот, как ты мне сам разрешил к тебе вне строя обращаться, так и Громов разрешил. В общем, Иваныч, спасай «Тюльпан», и я тебя хоть барином и высокоблагородием звать стану.

— С таким, как ты батраком любой барин через полгода на себя руки наложит. Ладно, бывай.

* * *

«Ах ты зараза с.сястая! Ты чего это тут ко мне своей толстым мясом трешься, уродина?! А ну пшла вон, не для тебя цвету! Расплодили тут во всесоюзной здравнице извращенок всяких…» Думала Павла, в то время, как совсем даже не худая медработница сноровисто снимала со спины красавца-летчика банки, и между делом, как будто случайно, прислоняясь к разным частям тела беспомощно распростертого на кушетке старшего лейтенанта.

Через полчаса после этой неприятной процедуры, Павла выслушивала наставления, говоря по-военному, начмеда клиники. После традиционных вопросов про частоту и качество отделки стула, наличие головных болей, одышки и прочего, разговор плавно переместился к режиму и диагнозу.

— Ну что ж, товарищ, Колун. Давление ваше плавно приходит в норму. Если камни и были у вас, то они по всей видимости вышли естественным путем. Сегодняшняя картина намного привлекательнее первоначальной выглядит. Но вот, с борьбой вашей, и с употреблением алкогольных напитков, я вам настоятельно рекомендую быть крайне осторожным. И давайте уточним, сейчас что-нибудь вас беспокоит? Просьбы, жалобы есть?

«Эх! Сказать бы тебе, товарищ Гиппократ, сколько меня всякого разного беспокоит. Ты бы мне сразу тогда постельный режим с успокоительными назначил. Года на два бы. А здоровье… Ну что здоровье? Самому себе нечего врать, вот сейчас я чувствую, что начинаю выздоравливать. Просто после моей четвертой степени онкологии, мне здоровье Павла сначала верхом совершенства казалось. Даже болей в боках поначалу не замечала. Зато вот после драки, пробежки и бани, точно что-то сдвинулось. И цвет кожи улучшился, да и орошать толчки стало в разы легче. Что бы мне еще с тебя такого полезного стребовать? Может на ту корову пожаловаться. Нет, ну ее. Ага, придумала».

— Уважаемый доктор. Жалоб у меня нет. А можно мне от вас получить подробную выписку из истории болезни, и рекомендации, как по дальнейшему лечению, так и по профилактике рецидива.

— Это мы все вам выдадим. А где это вы товарищ пациент, такую современную научную терминологию освоили?

— Да так случайно подслушал. А что?

— Да нет, ничего. Просто, как правило, боится ваш брат летчик, и нас, да и терминологии нашей медицинской опасается. И по врачам обычно не спешат они ходить, пока совсем уж поздно не будет. А вы-то вовремя обратились, почти ничего серьезного до вашего прихода с вашими органами и случиться не успело. Да и терминами шпарите как студент-медик. Вот это слегка и удивляет. Ну что ж. У вас ведь отъезд на среду намечен? Тогда следующее посещение давайте на среду и наметим. Вот тогда уж все документы и получите.

* * *

Павла вышла на крыльцо клиники и увидела спрятавшуюся в тени черную машину. «Не думай о секундах свысока… Это еще кто там нарисовался?». Из машины спокойно вылез лейтенант НКВД с непроницаемым лицом римского легионера и, не спеша двинулся к ней, вместе с последним шагом приложив руку к фуражке.

— Лейтенант НКВД Гусак Валерий Иванович.

— Старший лейтенант Колун Павел Владимирович. 23-й ИАП. Сейчас в отпуске.

— Уже не в отпуске. Я ведь за вами, товарищ Колун.

«Вот оно. «Мюллер вышел, и дверь камеры захлопнулась перед носом Штирлица». А где традиционный заход «Вы арестованы!»? А! Я что-то не поняла. Что тут вообще за цирк? Может он меня просто в ресторан зовет, и там вербовку в ряды проводить будет? Хм. Непонятно».

— И куда едем?

— Туда, куда написано в вашем и моем командировочном, только сначала снова в штаб заедем. Мы ведь с вами направлены штабом полка НИИ ВВС к десантникам. А у штаба нам еще одного члена нашей делегации забрать нужно.

— Ясно. А вы, товарищ лейтенант, разве тоже в нашу делегацию входите?

— Я ее фактически возглавляю.

— Понятно.

«Ни хрена не понятно. Причем тут НКВД? С другой стороны, руки он мне не вяжет, и на том спасибо. Пока будем сохранять спокойствие. А уж если возьмут… вот тогда мне спокойствия еще больше понадобится. Так что нервничать нам и вовсе не след».

Машина замерла в сотне метров от штаба. НКВДшник, не сказав ни слова, тут же куда-то умчался. Павла осталась предоставленная самой себе. Сержант-водитель караулить ее в машине тоже не остался, и вышел по своим водительским делам. Поэтому так и не оказавшаяся на грани провала «шпионка», обиженно постояла немного, и тоже пошла гулять. Она отошла от машины к краю летного поля, где стояли какие-то сараи. На ангары они явно не тянули. Оставленная всеми машина была хорошо видна отсюда, и Павла решила немного подышать воздухом. Ну а если что, то ее легко смогут найти.

Рядом с границей летного поля лежал на брюхе небольшой смутно знакомый самолет. По виду чистый транспортник с верхним крылом и иллюминаторами на борту. Шасси у самолета отсутствовало. А из-под раскрытых капотов одного из моторов чернели следы копоти.

«Хм. Как я его в первые-то дни по приезду на авиабазу не углядела? Оказывается не все так уж спокойно в «датском королевстве». И бьются они тут, и горят. Даже и без войны. Ну а чего же ты хотела, голубушка?! Вон у нас в аэроклубе и то, за один только 84-й год, двое разбились. И не на «ишаках» норовистых. А на ЯК-12, да на ЯК-18Т! Вот уж в жизни не подумаешь! И машины-то ведь шелковые. Если в руках, что из правильного места растут. Мдааа. А вот этот, удачно сел. А ведь мог-то и совсем размазаться. Хороший видать пилот на нем летал. Хм. А самолет-то гражданский. Вон и эмблема ГВФ. Странно. САКИ же вроде военный аэродром. Хотя… А может он на ближайшую к нему полосу аварийно садился. Горел ведь. Хгмм. Ладно, не так и важно это. Что же это за машина-то? Гофрированный. Нос как… как у маленького «Бурана» космического. Гмм. Точно знакомое что-то. Может быть, это… Это может быть… Хлоп себя по лбу! Тьфу ты, склерозница старая! Да это же АНТ-9, их просто сначала трехмоторными строили. А этот двухмоторный и без шасси. Вот я его и не узнала. Интересно, а чего они его чинить-то не хотят. Вот дураки, если он ремонтопригодный. Даже винты и то не сняты ведь. Неужели там шасси совсем в хлам? Надо бы узнать. И у кого бы нам спросить? Эх! Как назло никого рядом не наблюдается… А может, ну его? И чего это я всюду свой нос сую?! Вот и Иваныч от моих задвигов уже почти на пределе. Пока терпит, но долго ли это продлится? И все-таки… Хм. Ведь я же в отпуске! Что я уже просто развлечься не могу? Ладно, пойду, гляну этого «больного»».

Полазав вокруг интересного «авиатрупа», Павла отметила для себя, что шасси с самолета было кем-то очень аккуратно снято, а сами узлы их крепления замотаны какой-то клеёнкой. Залезла в кабину и с интересом стала рассматривать пилотское место. Попутно удивившись, что все приборы и рычаги управления еще на месте. Села за штурвал, пошевелила РУДы, и от нечего делать поводила рулями. Элероны послушно зашевелились. Хвостовые рули ей из кабины было не видно, но, судя по звукам, и там все было нормально.

«Гляди-ка! Да они тут еще совсем не пуганые. В наши-то «благословенные перестроечные», от него бы за пару дней и остова не осталось, все бы растащили и продали. А то, что нельзя на барахолке продать, то в «Цветчермет» бы сдали. А этот стоит тут себе… Уже явно не неделю тут торчит. Во дают! Да и не верится мне, что он совсем дохлый. Надо бы получше поглядеть».

Найдя вместо стремянки пару ящиков, она решила посмотреть, что там со вторым «не горелым» мотором. Осторожно сняла капоты, испуганно шуганувшись от прыгнувшего в лицо кузнечика. Через пять минут непрофессионального осмотра предварительный диагноз был поставлен.

«Гм. Я конечно не бог весть какой механик, но тут и идиоту стало бы ясно. Живой мотор! Топливо с маслом залить, ну может свечи или другие какие расходные поменять. И «вж-ж-ж». Они что тут, совсем охренели!? Из живого самолета музейный экспонат делать! А в салоне-то что? Сидения они сняли и… елки-палки! Тут что, дом свиданий у них! Два матраца с одеялами. Веночек из травы. Ё…ть! Прямо рядом со штабом?! Вот… Нет, ну что за п...ры! Это что тут за б..дское отношение к технике! А!? Уй, как жаль, что я не поймала хоть одного из этих деятелей за…, на горячем в общем. Уж я бы им…». Донесшийся со стороны открытой двери голос отвлек Павлу от выдумывания новых кар пока не пойманным «святотатцам».

— Павел Владимирович! Вы чего там ищите?

— О! Георгий Михайлович! Добрый день. Да понимаете, ерунда какая-то! Почти здоровый борт в «бордель» они тут превратили. У меня зла на эти местные «таланты» не хватает! Я хоть и не механик, но с этим самолетом мне все понятно. Будь у меня запчасти, я бы его дня за два опять на крыло поставил. А может и быстрее.

— Хм. Думаете, он тут зря простаивает, и можно восстановить?

— Уверен. А вы сами-то чего здесь? Громов, случайно, не с вами?

— Да нет. Еще пока не вернулся. А я вот решил вам у десантников компанию составить.

— Да ну! Как это вы так?!

— Да вот, Павел Владимирович, можно сказать случайно. Вспомнил я вчера, как местный начлет вас за помощь в подготовке каких-то совместных учений хвалил. Ну и зашел в штаб Саковского полка поинтересоваться. Вот мне бегло рассказали, про намеченные учения десантников с летчиками. Гляжу я. А сами штабные сегодня, как на иголках, дерганные все. Ну и, интересуюсь я у них, в чем дело. А у штаба полка, оказывается, проблема вылезла. Главный парашютист их, вчера в больницу с аппендицитом слег. И, как назло, все остальные, кто мог его заменить, сегодня по занятиям расписаны, а зеленых пилотов посылать они не хотят. Завтра вроде из отпуска вернется кто-то толковый. Но, то завтра. А сегодня вроде бы и срывается все дело. Единственного кого они найти смогли, это вот, товарища лейтенанта. Он тут к особому отделу приписан, а сам когда-то в АБрОН служил. Да и парашютная подготовка у него, как оказалось, немалая имеется. Но он-то все же не летчик. Тут я и думаю, отчего ж хорошим людям не помочь, вот и решил тряхнуть стариной. Громову дозвонился, разрешил он мне. Начальство местное тоже не возражало, даже обрадовалось. День у меня нынче «холостой», да и уехать все равно пока не могу. А тут такой случай. Да и самому мне интересно.

— Здорово! Прыгать с нами будете?

— А то как же. Летчику, а уж тем более испытателю, парашют забывать никак нельзя. Мало ли чего может в небе случиться.

— Это да.

Появившийся тут же лейтенант НКВД, поторопил со сборами, и вскоре машина уже тряслась по грунтовке. Потом было шоссе и снова грунтовая дорога подарила машине пыльный хвост, развевающийся, как за кометой. За окнами машины неслась, слегка украшенная очагами буйной зелени холмистая крымская степь. Шиянов беседовал с лейтенантом о затяжных прыжках. А Павла задумалась о судьбе найденного «подранка» АНТ-9. Какая-то важная мысль все крутилась за кадром раздражая ее своим «инкогнито», но так и не проявилась. Павла мысленно сплюнула, и переключилась на предстоящее общение с десантурой. День был жаркий. Разговоры в салоне на некоторое время смолкли. Мысли главного инициатора учений неспешно текли в направлении верстки учебных планов. Вспоминала свой аэроклуб с кучей учебных пособий и информационных стендов. Продумывала этапы подготовки летчиков к прыжкам. Вдруг среди мыслей затесалась одна, взбаламутившая чистоту ее «пруда размышлений».

— Георгий Михайлович…

— Да что вы так официально? Может лучше по имени и на «ты»? Разница в возрасте вроде не слишком большая.

— Согласен. Георгий, я вот что тебя спросить хотел. У вас там в Москве прыжки с парашютом из условно сбитых самолетов отрабатывают?

— А-то как же! Сам правда давненько не участвовал, но у соседей частенько наблюдал, как из учебных истребителей сыплются.

— А с каких фигур пилотажа? Штопор там есть?

— Хм. Прыжки при выполнении штопора сейчас обязательно применяют. Вот чтоб особо часто, врать не буду, не замечал. Но по нескольку раз точно делают. Еще с переворота видел. С петли. Ну и с пикирования тоже. А ты это, Павел, к чему спросил?

— Да вот кажется мне, что в настоящем бою не каждый пилот сумеет горящий самолет толково покинуть. Вот и прикидываю, как бы это количество выживших среди наших сбитых увеличить.

— Гм. Я вроде и сам много раз прыгал. И на штопор тоже. Откуда, Павел, такие мысли?

— Оно конечно. Хм. Когда кажется вроде и креститься нужно, но мне, как комсомольцу, это невместно. Я считаю, что только то, что многократно отработано, максимально близко к реальным условиям, дает уверенность в хорошем результате. То что, у нас сейчас на штопор прыгают это хорошо. Но вот насколько эти прыжки соответствует реальным условиям «воздушного боя»? Вот из-за невозможности пока внятно ответить самому себе, я и задумался, какими же еще методами можно снизить потери. Есть правда еще один хороший способ в живых оставаться. Самолет свой беречь, врага сбивать, а самому под пули не соваться. Но кто же на войне, от случайностей-то застрахован?

— Ну, а почему ты думаешь, что не сумеют? Если не раненные, то вроде должны справиться. А вы как считаете товарищ лейтенант?

— Я же не летчик. Хоть и умею с парашютом прыгать. Думаю у товарища Колуна есть какие-то аргументы. Может послушаем их?

«Мда. Вроде обычный парень этот чекист, но ведет себя и разговаривает, прям как рыцарь тайного ордена. Словно ему мерный аршин к позвоночнику стальной проволокой прикрутили. И фамилия у него подходящая «Гусак». Правда шея у него короткая, но нос свой иногда вверх очень характерно задирает. А может их специально этому учат? Хм».

— Аргументы у меня есть, но я вам сейчас их по дороге рассказать все равно не успею. Тут ехать осталось-то километра четыре. Лучше я вам их чуть позже на десантном аэродроме проиллюстрирую. Годится?

— Хм. Годится.

Майора Гаврилова в тренировочном лагере не было. Вместо него в штабе сидел знакомый по недавнему рейду капитан Бандура. После приветствий и представления новых гостей, пакет с письмом для ВДВ-шного командования был вручен, и гостям предложили пройти отобедать.

За обедом Павла сидела рядом со своим недавним противником, между делом негромко уточняя наличие необходимого ей реквизита. Мысли ее уже крутились вокруг окучивания иллюстрациями своих коллег по делегации. С момента их последней встречи, Бандура явно был слегка взвинчен. Павле даже показалось, что расстройство капитана уходит корнями в недовольство его начальства результатами рейда. Но оказалось, что дело тут в другом. Просто утром один из парашютистов сломал ногу, и был отправлен в Саки в госпиталь. А по поводу учений, извещенное по телефону начальство, хоть и было не в восторге, от того что инициатива принадлежала ВВС, но, имея тут свой интерес, дало теме «Зеленую улицу». В общем общение протекало нормально. С того памятного «банного дня», Бандура и Колун общались уже совсем по-свойски.

— Слышь, капитан. Для меня это очень важный вопрос, поэтому ты, Николай, с темы-то не съезжай. Можешь ты мне сегодня дать пару сигнальных дымов с электрозапалами к ним, и пулемет с холостыми патронами? А?

— А ты не обнаглел, Пабло?! Меня и так из-за тебя с твоим хулиганьем в позу прачки уже три раза ставили! Спасибо Гаврилову, хоть и ему досталось. Но потом он командованию по пунктам доказал, что против такой необычной тактики ни одна наша группа не готовилась. И что охрана наших объектов ведется по уставам мирного времени. Иначе всех твоих «башибузуков» уже в окрошку покрошили бы. В общем убедил он их. Но все равно шороху теперь после ваших подвигов … Эх! Нам из-за вас, кроме этих твоих учений, еще и свои учебные планы теперь менять придется.

— Да ладно тебе, Коля. Ну разве лучше было бы, если б не я это был, а какой вражина у нас в тылах вот так прогулялся? А так, глядишь, и нам, да и вам акромя пользы, никакого вреда не будет.

— Хм. Польза то, наверное, будет… Только вот башка моя уже устала намыленной ходить. Твои-то герои как? Как там твой Рома «болезный», ну тот, что двух моих с крыши ангара сбросил?

— Да нормально все. Зубы целы и ладно. На нем тоже, как на собаке, все быстро зарастает. Ну, так все-таки как, Николай? Не для себя прошу, мне ведь для дела надо.

— Ты, Пабло, прям, как чертополох какой. Как вцепишься, так и не отвяжешься. Точно самолет мне не угробишь?!

— Слово «китайское» даю.

- «Китайское»? А, ладно! Семь бед один ответ! Ну, смотри у меня, хулиган! Если что…

— Николай! Да расслабься уже. Все нормально будет. И еще… Если у меня потом договориться получится, то я вам еще один самолет для прыжков подарю. Только по поводу него нужно в Саках в штабе вопрос решать, да и ремонт ему требуется. Но если он все же полетит, то будут твои «орлы» не только с У-2 зачуханного прыжки отрабатывать, а еще и учиться в составе отделения с оружием выбрасываться. Ну а если не сможем его восстановить, то поставишь на деревянных подпорках, чтобы твои парашютисты, хотя бы просто учились из люка правильно выходить.

— Не врешь?

— Нет, Николай. Пилоты ВВС своим врать не станут. А кто же нам в РККА роднее, как не десантура.

— Ладно. Будут тебе четыре, слышал ЧЕТЫРЕ шашки, электрозапалы к ним, и ДА с сотней холостых. И больше не проси. Но главное, ты смотри, Пабло! В общем, не подводи нас летун.

Этот нежданный экспромт по АНТ-9 родился в иновременном мозгу спонтанно, прямо в этой беседе с капитаном. Но Павла, оценив красоту этой идеи, моментально включила ее в планы своей командировки. Тут она решила не мелочиться. Если одна не справится, то может Шиянов с Громовым за эту идею впишутся.

«А, что?! Они же тут в тренировочном лагере и, правда, не с тех ведь, с которых надо, самолетов учатся прыгать. В случае большой войны, им с «Дугласа» и ТБ-3 сигать. А они их только на учениях, да на картинках и видят. А ведь множество травм в этом деле часто бывает из-за слабой отработки навыков выхода из самолета. Либо заклепки мордой сосчитают, либо кости об стабилизатор ломают. Хорошо, хоть у них из-за зависшего на хвосте парашюта еще ни одного самолета с людьми не потеряно, а то я, когда прыгать училась, таких страшилок наслушалась…».

После обеда, делегация ВВС временно разделилась. Павла попросила Шиянова и лейтенанта Гусака осмотреть тренировочный лагерь, и идущие в нем занятия с целью подумать, что из виденного было бы полезно включить в парашютную подготовку пилотов. Сама же, сославшись на обсуждение с капитаном вопросов предстоящих учений, отбыла на мотоцикле на аэродром десантников. Там Павла, с помощью пары техников, незаметно прикрутила по дымовому патрону к дюралюминиевым листам на мордах обоих У-2. Время горения патрона, как ей сказали, было, минут семь. Бандура с интересом разглядывал эту поделку. От шашки понизу вдоль левого борта к задней кабине шел электрошнур подключенный к батарее через крохотный рубильник. В качестве дублирующей системы запуска использовалась веревка с терочным запалом хлопушечного типа. Испытуемые не должны были догадываться о «подставе» до самого последнего момента. Даже влезать в кабину им предстояло с другого борта. Но и это было только частью замысла.

Наконец прибыли испытатель с особистом. Шиянов все это время активно общался с десантниками по своим любимым парашютным вопросам. НКВДшник с интересом разглядывал незнакомый ему ранее парашют летчика.

Павла первой залезла в заднюю кабину У-2. По договоренности с пилотом, в первом прыжке ужасы никому не демонстрировались. У-2 набрал около полутора тысяч, а Павла ждала на своем месте в готовности покинуть самолет. С задней кабиной ее связывала трубка переговорного устройства.

— Все как договорились делаем, только дым не включаем, хорошо?!

— Да на здоровье! В право или влево штопорить будем?

— На ваше усмотрение, и чтоб понеожиданнее. Если можно несколько фигур сложного пилотажа сначала. Типа у нас тут «воздушный бой» шел, а потом нас сбили.

— Это всегда пожалуйста. Будет вам «воздушный бой».

У-2 выполнил несколько проходов над аэродромом. Потом сделал несколько виражей, горку, крутанул пару петель, сделал разворот и вдруг на очередном вираже, словно споткнувшись, сорвался в штопор.

«Страшно? Конечно страшно. Со всех сторон проволоки у этого фанерного чуда. А ну как затянет в них? И парашют тут без запаски. А ведь когда самолет в штопоре пилоты иногда даже из кабины выпрыгнуть не могут, если их сильно перегрузками вдавило. Вот я и себе и другим докажу, что смогут. Или я буду не я. Правда я сама такой опыт все один раз и получила, когда мы с Василькиным в тайне от всех «партизанили». Но ребятам большая помощь может выйти, если вот так прыгать научатся. В общем, пора».

У-2 успел сделать два витка, когда Павла, держась за кабину выбралась на крыло. Земля и небо сменяли друг друга перед глазами как в калейдоскопе. Она вздохнула поглубже, словно перед прыжком в воду. Смену декораций она сейчас наблюдала, словно в замедленном кино. Резко оттолкнувшись от крыла нырнула вниз под хвост и в сторону противоположную вращению самолета. Свободное падение закрутило парашютистку, но через несколько секунд она сумела выровнять горизонт перед глазами. Потом привычно отметила рывок кольца, и ленивый хлопок открывшегося купола. Дальше все было привычно.

После Павлы по одному прыжку сделали Шиянов и Гусак. Потом был небольшой перекур. Посидели на земле, разобрали насколько важно учиться покидать самолет с любой фигуры. На второй прыжок Павла пропустила вперед обоих своих коллег по комиссии.

— А сейчас товарищи, будет сложный прыжок. Сперва самолеты будут идти строем, и делать фигуры сложного пилотажа. А уже потом разойдутся и снова пилотаж. А прыгаем опять из штопора. Договорились?

— Без вопросов.

— Георгий, я потом лучше отвечу. Сейчас сделайте, как решили.

— Ладно, ждите нас внизу. Но вопрос я свой не забуду.

Пара У-2, как и договорились, сперва летела строем. Вот они прошлись над аэродромом раз другой. Казалось, сейчас они разойдутся. Но потом началась имитация воздушного боя. Задний У-2, как привязанный шел за ведущим. Вдруг на одном из разворотов, когда оба самолета уже летели пеленгом, сзади раздались пулеметные очереди. Было видно, что на пару самолетов, не прекращая стрельбы, пикирует этажерка Р-5. У-2 бросились врассыпную. Разойдясь метров на триста, каждый из них выполнил по нескольку маневров уклонения. Р-5 не прекращал стрелять из турельного пулемета. Но летел он между ними, так, что нельзя было понять, по кому ведется огонь.

Оба У-2 сделали еще по паре фигур, и вдруг задымившись, резко сорвались в штопор.

«Только бы они какую-нибудь глупость не отмочили. Вроде опытные люди. Но кто их знает. А если они на меня обидятся? Да и хрен с ним. Зато точно на словах их убеждать не придется. Такие впечатления не забываются. Наверняка потом всем расскажут».

Два парашюта медленно спускались на тактическое поле. Павла не утерпела и кинулась туда, куда отнесло Шиянова. Он приземлился первым. Судя по тому, что он сразу же встал и помахал руками, проблем у него не было. Павла остановилась шагах в пяти, и отдышалась. Шиянов стоял к ней спиной. Он спокойно делал бесконечную петлю из строп и готовился складывать купол.

— Ну?! Как ощущения, Георгий?

— Павел! Ну, ты даешь! Чего ж ты нас так пугаешь?! Так ведь и заикой стать можно. Я даже сначала рассердился на тебя, но сейчас… А сейчас, знаешь, Павел, я тебя поддерживаю. После такой встряски какой-нибудь неопытный пилот может и начудить при покидании самолета. Да и в бою оно все же пострашнее, чем сейчас будет. Так что…Раз уж мы с лейтенантом оба нормально выпрыгнули, то я думаю, надо этот метод в жизнь внедрять. Только больше вот так людей пугать не надо.

— Извини, Георгий. Это я чтоб чистоту эксперимента соблюсти. Я же обещал вам наглядную иллюстрацию своих мыслей.

— Ладно. Все нормально. Пошли с Гусаком пообщаемся.

Лейтенант НКВД, был спокоен, как удав. Его об ощущениях Павла спрашивать не стала. Зато, не сходя с места, предложила ему полетать на Р-5 и пострелять холостыми, когда инициатор случившегося недавно безобразия сам будет из У-2 выпрыгивать. «Рыцарь василькового околыша» несколько секунд рассматривал лицо Павлы, потом кивнул и направился к Р-5.

После первого шоу, продолжение уже не так сильно трогало зрителей. И все-таки Павле было стремно, когда сзади раздались очереди, кабина вдруг быстро окуталась дымом, а самолет закрутился, как сорванный ветром осенний лист. Но страх ее длился не долго, и очередной прыжок завершился также нормально, как и предыдущий.

Р-5 приземлился, и члены делегации вместе с хозяевами, наконец-то, смогли спокойно обсудить свой новый опыт.

— Товарищи. Я как инициатор этого шокового способа тренировки, хочу принести вам свои извинения. Даже мне было не по себе, хотя я заранее знал обо всем. Трудно представить, что же чувствовали при этом вы. Поэтому я еще раз приношу свои извинения. А вот после этого я хочу вас спросить. На ваш непредвзятый взгляд, действенный ли это способ для отработки нашими пилотами навыка покидания подбитого самолета?

— Хм. Павел. Я уже высказался и готов повторить. Считаю, такой театрализованный способ вполне эффективным. Единственные проблемы, которые я предвижу, это необходимость обоснования перед руководством, как повышенного расхода топлива на полеты, так и повышенного расхода холостых патронов и дымовых шашек. А вы товарищ лейтенант, что по этому поводу думаете?

— Если обученные таким способом пилоты, смогут оставаться в живых и потом снова воевать, то это оправдывает и расход топлива и патроны. Перед своим начальством я это предложение поддержу. А почему вы, товарищ старший лейтенант не предлагаете обучать пилотов еще и рукопашному бою, ведь, как я узнал, вы здесь в лагере уже тайский бокс распропагандировали.

«Опять этот Муай Тай ни к селу, ни к городу вылез. Чтоб моему болтливому языку пусто было. Придумала сама себе проблему. Вот уже и НКВД интересуется. А ну как они меня тренером заставят работать. А я ни одного названия приемов этого гребаного Муай Тая не знаю».

— Если поддержка упражнению «Прыжок из атакованного и сбитого самолета» единогласная и ни у кого возражений нет, то можем тогда начать черновое планирование учений по части ВВС. Что же до рукопашного боя, то я с вами, товарищ лейтенант, согласен. Рукопашный бой летчикам знать нужно. Только вот тайский бокс для этого изучать необязательно. Ведь у нас в СССР есть свой отличный стиль самбо. Тем более что этому стилю обучают у нас и в ВДВ и в НКВД, а, значит, инструкторов имеется достаточное количество. Поэтому самбо я и предложил бы обучать летно-подъемный состав. Да и сам бы с удовольствием поучился. И еще обязательно стрельбе из стрелкового оружия и управлению машинами и мотоциклами. Все эти дисциплины я и предлагаю включить в планы предстоящих учений. И отработать во время нашей командировки, в процессе учебного марша по территории условного противника.

— Ну ладно самбо, но зачем летчикам стрельба и управление машинами и мотоциклами, Павел?

— Да понимаешь, Георгий, если пилот бомбардировщика или разведчика сбит в глубоком тылу противника, и до линии фронта ему добираться километров двести, то использование трофейного автотранспорта может сильно повысить его шансы выживания во вражеском тылу. А вы как считаете товарищ капитан.

— С точки зрения успеха рейда по глубоким тылам противника, транспорт чаще всего значит даже больше чем вооружение. Так что я поддерживаю.

— А вы товарищ лейтенант?

— Не возражаю. Только сейчас не война и учения нужно проводить аккуратно. Поэтому чтобы глупостей не наделали к каждой группе условно сбитых летчиков желательно по сержанту НКВД приставить в качестве наблюдателя.

— Тогда собираемся, и в путь. Сегодня я прошу подготовить маршрут завтрашней пробежки с группами преследования и перекрывающими пути патрулями. Несколько огневых рубежей, и на последнем участке штуки три транспортных средства для захвата. Мотоциклы там грузовики. Все что сможем найти. Старт пробега, считаю правильным назначить часа на четыре дня. Хоть не так жарко будет, да и подготовиться успеем. Ну а на сегодня предлагаю завершить работу. И согласовать завтрашний рейд со штабом полка НИИ ВВС.

Предложение Павлы было поддержано. Вскоре делегация возвращалась в Саки в полном составе. В животах недавних испытателей новейшего парашютного упражнения предательски бурчало. Обед уже окончательно забылся, и сразу же после доклада в штабе полка о результатах первого дня командировки, трое невольных «коллег по несчастью» поспешили на ужин в местную столовую. Благо она еще не успела закрыться. Разговоры за едой, прогулявшись по полученным за день впечатлениям, плавно свернули к судьбе сломанного самолета. К середине обеда и с НКВДшником, наконец, установились нормальные товарищеские отношения, да и обращение перестало быть казенно-уставным.

— Павел, да зачем тебе этот самолет?

— Да понимаешь, Георгий, ведь сердце кровью обливается, когда вижу живой самолет, в котором местные «бордель» устроили. Судя по всему, никому он тут, кроме мартовских котов не нужен. А поскольку март уже закончился, предлагаю отдать его тем, кто сможет его использовать с большим толком, то есть десантуре. Они же с него отделение выбрасывать смогут. Вот пусть и отрабатывают групповое десантирование. Нам бы только запчасти к нему отыскать и разрешение в штабе получить. Неужели не сможем?

— Хм. Я тут вообще-то гость. Даже не знаю. С зампотехом местным я вместе с Громовым общался, конечно. В принципе можно попробовать его попросить.

— А ты Валерий по своим каналам помочь не сможешь?

— Да что тут можно сделать? Если к нему запчастей нет, то не из Москвы же их выпрашивать.

— А если мы на самолетных свалках поищем. Вот глядите. Все что ему нужно чтобы снова на крыло встать это: один двигатель М-17, арматура там к нему, может части моторамы, ну и шасси. Шасси у него конечно нестандартное, но если его куда-то утащили, то может оно и сохранилось, а мелкие детали… Да на тех же свалках найдем. Если что, я пару-тройку знакомых привлеку, помогут искать.

— Это не тех, которых ты Муай Таю обучал?

«Все вызнал, особист. Может он и про мои Харьковские ромашки с «Тюльпаном» в курсе. Да и хрен с ним. Вроде нормальный пацан. Даже после «подставы» с дымом букой не сидел, а сразу поддержал. Ладно. Там видно будет, но потрясти я его потрясу».

— Те самые. Мне же своего опыта не жалко. Вот и делюсь с теми, кому интересно. Только рассказывать о том, что да откуда узнал, я не могу, тут уж без обид.

— А если я попрошу, покажешь пару приемов?

— Сразу, как самолет восстановим. А, Валерий?

— Вообще-то прав ты Павел. Конечно же, не дело нормальный самолет вот так бросать. Допустим техников и инструменты мы тут найдем, но нам ведь транспорт может понадобиться. На чем мы запчасти повезем если что?

— Вот видишь, Георгий уже согласился. Ну как, чекист? Помоги нам по-родственному. Как-никак мы ведь тут все теперь десантники. Сможешь найти машину и узнать, где тут разбитые самолеты валяться могут. Нам и нужны-то Р-5, ТБ-1, Р-6. Ну, в общем, любые крылья с моторами М-17. Если найдем то, что нужно, то уже послезавтра действительно толковое дело с групповым десантированием может выйти. Поможешь?

— Ладно, попробуем. Но про занятие по Муай Таю не забудь, Павел.

/черновой вариант обновления от 18.03.12/

В животе приятно растекся последний стакан чая. Павла даже слегка потянулась от удовольствия. Потом взглянула на часы и призадумалась.

«Запчасти искать это хорошо. Чекист в этом наверняка поможет. Но вот отдаст ли штаб полка оставшееся от АНТ-9 «умертвие» десантуре? Вот в чем вопрос. Может тут у них свои виды на этот SPA-отель. Но, как говорят не только на аэродромах, но и в заводских цехах – «на хитрую гайку, есть победитовый метчик». Надо только с ребятами обо всем договориться».

— Вот что, товарищи «сбитые прыгуны». Есть у меня сомнение что нам вот так легко пойдут навстречу. И чтобы местное начальство нашу светлую идею не похерило, предлагаю реализовать следующий, совсем даже не пятилетний, план…

* * *

— Разрешите товарищ полковник?

— Заходите, товарищи. Что за вопрос у вас? Мы же вроде бы уже все сегодня обговорили. Да и почти уже ночь на дворе. Говорите старший лейтенант.

Брови командира полка НИИ ВВС заранее заняли командную высоту над переносицей. Но Павла насмотревшись в свое время на разных грозных владык, эту сигнализацию проигнорировала.

— Дело в том, товарищ полковник, что в процессе сегодняшнего планирования учений, мы с товарищами пришли к единодушному мнению. Прежде, чем проводить полноценные учения, чрезвычайно важно тщательно отработать ключевые элементы учебных планов. Одним из таких элементов учебного плана является этап выброски участвующих в учениях пилотов с парашютом. Сегодня, как мы вам уже докладывали, был проведен удачный опыт индивидуального десантирования с имитацией «воздушного боя». Это упражнение можно прямо сейчас включать не только в планы учений, но и в учебные планы строевых авиачастей. Однако в предстоящих учениях наверняка потребуется одновременная выброска с парашютом гораздо большего количества условно сбитых пилотов. Возникает вопрос – как выбросить такую ораву парашютистов с минимальными затратами? В частности с минимальными затратами на топливо, минимальным отвлечением летно-подъемного состава на пилотирование участвующих в выброске самолетов. Да и обеспечивать безопасность большого количества самолетовылетов и прыжков на большой территории дело не слишком простое.

— И, что вы конкретно предлагаете?

— Мы считаем, что для такой массовой выброски необходимо привлечь нормальные десантно-транспортные самолеты. А индивидуальные прыжки с имитацией воздушного боя пусть каждая часть отрабатывает самостоятельно на своей территории.

— Не вижу в этом проблемы. У десантников ведь тоже будут проходить учения. Им дадут транспортные самолеты, значит и для наших учений дадут.

— Так-то оно так. Но, товарищ полковник, сейчас-то нам, не на пальцах же все это отрабатывать. Вот поэтому и просим вас предоставить нам пару ПС-84, и пару транспортников поменьше. У-2, Р-5-е и боевые самолеты для массовой выброски парашютистов не годятся. И очень нужно за ближайшую неделю произвести выброску всех прикомандированных к вашему полку пилотов хотя бы по четыре-пять раз. Такая тренировка позволит тщательнее отработать планы будущих учений, и четче сформулировать положения учебных памяток и наставлений.

«Ой-ёй! Ну не надо же так нервничать. Я же всего лишь по ушам разок проехала. Ну, подумаешь, полный бред несу, зато от чистого сердца. А вдруг нам с этого наезда, чего-нибудь путного обломится».

— Старший лейтенант, вы о чем вообще?! …Вы случайно с ума не спятили!? У нас тут свои планы боевой учебы полка НИИ ВВС есть. Нарушать их нельзя. Да и кто же нам позволит в таком количестве, и так надолго, снять людей с занятий?! А продлевать командировки тем, кто по времени уже прошел курс подготовки, тоже целая проблема. И на решение этой проблемы времени потребуется немеряно. С транспортными самолетами тоже не выйдет. ПС-84 у нас в полку и на авиабазе нет. С ГВФ договариваться тоже не сахар. Дадут один борт на день, а стрясут с нас за это, как за месяц непрерывной эксплуатации. К нашему полку руководством НИИ ВВС временно приписан всего один ПС-40, сейчас он в Севастополе загружается. Но даже если мы вам его и дадим, то результат будет посредственный. Из него с парашютом прыгать неудобно. С таким же успехом можно и из обычного СБ прыгать. Да и вообще он нам, как грузовик нужен. В общем, думайте дальше, старший лейтенант. Пока все то, что вы только что предложили физически не выполнимо.

Изобразив на лице, осознание приближающейся катастрофы, Павла, продемонстрировала тягостные раздумья. Потом, искоса глянув взглядом ослика Ио, в глаза местного иерарха начала второе наступление.

— Товарищ полковник, ну а с летчиками-то как? Ну хоть человек сорок по три-четыре раза прыгнуть смогут? А то ведь если даже этих не разрешите, то нам придется составлять рапорт командованию, что до решения этих вопросов приходится учения откладывать, а лето-то оно ведь не резиновое, осенью и зимой намного труднее будет тренироваться.

— Хм. Нет и сорок человек это много. Двадцать, ну, может, двадцать с небольшим человек вместо отдыха раза по два выбросить разрешу. И все! Но где же вы самолеты-то для этого найдете?

— Гммм. А может в Симферополе все же попросить?

— Не надейтесь. Пару месяцев будете их упрашивать. А потом отдариваться устанете.

— Ну тогда последний вариант. Мы с товарищами сегодня утром рассматривали аварийный транспортный самолет там на краю поля. Вот Георгий Михайлович считает, что самолет ремонтопригоден и может быть очень быстро восстановлен. Да и я с ним согласен.

— Товарищ полковник, самолет действительно «живой» за день-два его восстановить можно.

«Ай умница! Просто красавец Георгий! Все, как по нотам выдал. А сейчас главный номер нашего циркового представления начнется».

— О чем это вы? Что еще за самолет? Где вы его хоть нашли?!

— Да тут у вас видимо недавно аварийная посадка гражданского АНТ-9 состоялась. Он сейчас, вон там на краю летного поля между сараев стоит. Метрах в ста, стапятидесяти от штаба. Вот мы его сегодня с товарищами, перед поездкой к десантникам, и осмотрели. Оставшийся двигатель у него точно живой, планер и управление тоже полностью в порядке. Только шасси нет, но снято все очень аккуратно, даже крепления от дождя замотаны клеенкой. Так аккуратно все сделано, словно это местные техники шасси на хранение убрали. Неужели же его ваши «технические боги» восстановить не смогут. Ведь если получится, то его можно будет передать в тренировочный лагерь десантников, а они будут регулярно с него ваших парашютистов выбрасывать. Ну, а самолет этот, товарищ полковник…Да, может, сходим и на месте посмотрим?

— Гм. Ну пойдем, глянем. У штаба меня, товарищи, подождите. Дежурный! Зампотеха срочно вызовите, если еще спать не ушел.

Осмотр «подранка» изумил местное летное начальство даже сильнее, чем бредовые предложения заезжего старлея. Пришедший зампотех, ходил вокруг аппарата хвостом за полковником. В процессе этого консилиума, он даже копировал манеру своего командира чесать затылок. При этом сам военинженер 2-го ранга, с выражением лица китайской панды, все время о чем-то недовольно бубнил, начальству на ухо.

«А может ты «дедушка» того, и сам в этой теме? Может у тебя самого рыльце-то в пушку? Вон, как в нашу сторону зыркаешь, и все за полковником шустришь. Или сам ты пользуешься, или покрываешь завсегдатаев. Ага! И чего это ты, дядя, все время полковника от салона к креплениям шасси оттаскиваешь? Чего он там не видел? Значит всё-то мы с парнями правильно сделали, что к тебе сами, дуром, за помощью не отправились. И еще. А где это ты «хомяк крымский» наши можно сказать кровные, непосильным мозговым штурмом вычисленные, запчасти прячешь? А? … Так, все! Этот жук полковнику уже все уши прожужжал. Мол и запчастей нет и моторов, да и вообще небось пугает, что ГВФ самолет еще отдавать придется. Пора мне с Георгием на сцену выходить, иначе у бедного полковника мозги в трубочку свернутся».

— Товарищ полковник! Разрешите обратиться.

— Что у вас, старший лейтенант?

— Раз сам самолет ремонтопригоден, и дело только в запчастях, то может нам через НИИ ВВС запчасти попросить? Думаю Георгий Михайлович и комбриг Громов нам если что помогут. В крайнем случае кое-какие запчасти к шасси и двигателю и на самолетных свалках в округе поискать можно. Например не сильно изношенные пары цилиндр-поршень и другие детали к мотору М-17. А, может быть, даже и относительно целые двигатели. И машину для перевозки мы найдем. Но вначале все же предлагаю созвониться с Коктебелем.

«Ох, как тебе, товарищ военинженер 2-го ранга, не понравилось упоминание комбрига Громова. А полковник вон уже укоризненно на «технического майора» смотрит. Мол, «вон, гляди, какой-то зачуханный старлей и самолет почти целый углядел, да и отремонтировать его берется». Ага. Сразу же по-другому на наш «трофей» смотреть стал».

В этот момент, осматривавший салон самолета, лейтенант Гусак, обратился по уставу к полковнику, и негромко сказав ему что-то в ухо, пригласил начальство осмотреть салон.

«Так его, Валера! Четко, вовремя и по делу! Оппаньки! А полковник-то похоже только что ведь этот «будуар» заметил. Даже цвет лица у него поменялся. Явно не знал он, что тут под самым начальственным носом творится. Эх как же его бедного пробрало-то!».

— Старший лейтенант, подойдите-ка сюда! Вы вот эти матрасы сегодня утром видели?

— Так точно, наблюдали.

— Почему же вы мне сразу не доложили об этом грубом нарушении дисциплины?!

— Товарищ полковник, мы нарушения в этом не углядели. Нам с Георгием Михайловичем показалось, что эти матрасы использует отдыхающая смена караула по штабу. А товарищ лейтенант госбезопасности внутрь салона не залезал. А что, разве что-то не так?

«Что, не читал ты, полковник, историй про бравого солдата Швейка? А Георгий-то молодец! С виду образцовый комсомолец, а сейчас такого наивняка сыграл, что хоть сразу в театр его на главные роли бери. И Гусак, тоже орел. Сделал вид, что впервые увидел, сразу же встрепенулся и давай поскорее себе в блокнотик все записывать. Да и командиру в салоне показал все грамотно. Ай молодцы, какие. Ну просто записные лицедеи! Да за такое представление их надо водкой неделю поить, жаль мне самой с ними нельзя».

— Значит так. Товарищ Военинженер! Самолет для десантников приказываю отремонтировать. Сроку вам даю, до завтрашнего вечера. Список недостающих запчастей чтоб к утру был! Вам старший лейтенант, если сможете, завтра до обеда поискать недостающие запчасти. Вы ведь к десантникам часам к четырем едете?

— Так точно!

— Ну а вы, Георгий Михайлович, поможете нам облетать это чудо после ремонта?

— Если до завтрашнего вечера или хотя бы послезавтра к утру все сделают, препятствий не вижу. Но послезавтра днем мне возможно улетать придется.

— Хорошо. Значит договорились. Зампотех слыхал?! Чтоб он к вечеру летать мог!

— Ну, а ты, лейтенант особому отделу от меня передай. Что еще один такой фортель мимо вашей службы вылезет, и я, вам такую жизнь устрою. Хорошо хоть, что ты сейчас сам первый все углядел и от меня скрывать не стал. Но имей виду… В общем, последний раз вам такое безобразие прощается. Да и старшему лейтенанту в поисках недостающего для ремонта помоги, чем с можешь. Все тебе ясно?

— Так точно, товарищ полковник!

«Суровый дядька. Молодец, всех построил и моментально доказал, что он тут самый главный и самый умный. Кто бы эту картину со стороны ни наблюдал, в жизни бы не подумал, что тут сцена легкого шантажа была нами разыграна. Наоборот, все так выглядит, словно бы рачительный хозяин не только своих, но и заезжих людей для важного дела припахал. В общем, пять баллов полковнику».

— Есть еще вопросы?

— Товарищ полковник, еще для наших тренировок нужны боеприпасы. Боевые и холостые патроны к ДА.

— Старший лейтенант… патроны вам выделят… У вас всё?

— Так точно, товарищ полковник!

— Тогда я вас вместе с товарищами не задерживаю.

«Вот оно как? Этот «крылатый тигр» только что ласково показал мне зубы. И мягко так намекнул, что хотя он наши начинания и поддерживает, но совсем наглеть с ним, и пытаться сесть ему на шею, лучше не стоит пробовать. Что ж спасибо ему и на добром слове. А то, я ведь впервые тут в армейские реалии окунулась. Может из-за того, что я все это время на рожон лезла, мне большая часть задуманного и удавалась. Но вот с такими дядьками точно нужно политес блюсти, и особо не нарываться».

* * *

Полный хлопот вечер плавно перетек в ночь. Не дождавшись Петровского, Павла завалилась в номер отсыпаться. Перед сном под дверь номера командира полка была подсунута записка такого содержания.

Этой запиской Павла убивала сразу нескольких зайцев. Успокаивала Петровского. Срывала попытки боевых товарищей похерить результаты лечения, и дистанцировалась от неравнодушного к старшему лейтенанту женского населения. Да и заодно убирала проблему по мгновенному врастанию в реалии полка и бригады. В общем никогда не кривившая душой правдолюбка, стала понемногу привыкать к обходным путям и почувствовала вкус к интриге. Потом мысли Павлы плавно перекочевали на поиск запчастей для будущего «десантного лайнера», и на предстоящий учебный рейд. С этими приятными мыслями о завтрашних учениях она и заснула.

Павла лежала на мокром, залитом водой и кровью, полу. Сквозь оплывшие веки углядеть она смогла только выглаженный бетон прямо перед своим носом. В теле была частая резкая боль. Боль не прекращалась. Она, то усиливалась, то ненадолго затихала. В ушах шумело. Словно сквозь туман доносились чьи-то истеричные мужские вопли.

«На тебе, с.ка! На! Будешь рассказывать товарищу следователю?! А?! — Погоди бить! Видишь, уже поплыл гад. Принеси-ка ему водички». Она почувствовала, как ее окатили водой, потом подхватили под мышки и резко швырнули на деревянный стул. Заплывшие глаза почти не различали окружающего. Сквозь алеющие веки можно было лишь догадаться об искусственном характере освещения. Из-за спины послышался спокойный снисходительный голос – «Гражданин, Колун. Ну что же это вы? Может, хватит уже играть в молчанку. Мы про вас и так уже много знаем, а сейчас просто даем вам шанс исправиться и искупить свою вину перед народом. Расскажите все, что вам известно и вас отпустят». С разбитых губ и с носа Павлы капала кровь. «Хм. И чего это вы, соколики, узнать-то хотите? Рассказать вам, что я из будущего? Того самого будущего, в котором и страны и нашей партии уже нет. А народ нашей великой страны разбежался по национальным квартиркам и грозит друг дружке пальчиком под умильные разглагольствования общечеловеков. Или рассказать, что очень скоро многих из вас, кто верой и правдой грыз и своих и чужих, скоро тоже расстрельная стенка ждет. Хотя, кто еще вам «свои»? Это еще поглядеть надо. Своими вы считаете, тех, кто от вас зависит. Даже хозяев своих паразитирующих на теле нашей партии, вы до мокрых штанов боитесь и ненавидите. А может рассказать вам про двадцатый съезда партии, который все не только ваши, но и народные победы в унитаз спустит. Так это все без толку. На таких, как у вас должностях слишком умных и гибких людей просто не держат. Небось, сами свою жизнь и свободу отрабатываете, зная, сколько компромата на вас уже накопано. Ну и работайте, горемычные. Кто-то же должен и в дерьме копаться, да и тонуть в нем, когда уже не нужен станет. А вот меня вам, сынки, не напугать. Я уже была мертвой. И ничего страшного в этом нет. А боли я хлебнула достаточно, столько сколько никто из вас не переживал, и не переживет никогда. Поэтому и этим тоже меня не испугаешь. Так что… Язык свой обратно закатайте. Ничего я вам не скажу. Хотите стрелять, стреляйте! А появится у меня возможность, так я вам еще и помогу для этого повод найти. Хороший такой повод «при попытке к бегству». Только глупые вы, если думаете, что сейчас своими действиями, хоть что-то полезное для страны и для партии делаете. Вы не партию и не народ обслуживаете, вы смрадным гадам служите, которые право говорить от имени партии узурпировали. И твари эти ничуть не лучше вас самих. Плевать они хотели и на народ и на партию. Им власть подавай, а для чего и сами толком не знают. Забыли они, что партия это не место для дискуссий, а место где тщательно разобранные по косточкам проблемы, люди сообща решают, а не за любую херню единогласно голосуют. А вот, когда вся страна будет кровью захлебываться, вот тогда от вашей работы может какой-нибудь толк выйти. Да и то, если поумней руководители у вас появятся. Которые начнут по-настоящему работать, а не план перевыполнять, да фашистские доносы на толковых людей радостно и, причмокивая, хавать. Которые перестанут на каждый чих начальства кланяться, и в рот своим кормильцам ежеминутно заглядывать. Вот эти люди будут настоящим шпионам руки крутить, и пули от них получать. Только у вас для такой работы кишка тонка. Ну а от меня вы хрен чего путного узнаете, хоть сыворотку правды мне колите. Вот вам и весь сказ.

Давай-давай. Что-то совсем ты ослабел, бедолага. А ты страдалец, еще покричи-покричи, сегодня ты мне в ухо истерику закатываешь, а скоро сам перед расстрельной стенкой на пузе ползая, как резаная свинья вопить будешь. Желаю вам всем удачи, в вашем бесполезном желании уцелеть. А партия… НАША ПАРТИЯ! Наша партия, она не на таких, как вы паразитах держится. Гниет она заживо от таких, как вы червей, которые живое мясо от мертвого отличить не могут. А потом вот такие же, как вы зажравшиеся твари будут все, что было кровью миллионов добыто с г..ном мешать, и с культом личности бороться, который сами же своими глотками лужеными поддерживали, пока он их кормил и устраивал. И хрен с ним, если это моя последняя речь, которую и не услышит никто. Главное, я сама своей партийной совести в глаза без стыда глядеть буду. До самого последнего вздоха, а может и после. Стучи-стучи, мать-моржиха, головой в ледяной бубен. Мне твои пинки по ребрам, что монументу вождя дерьмо голубиное…». Сильная боль снова разлилась по телу и сознание, наконец, погасло.

Павла услышала шаги за дверью. Дернула головой, ожидая почувствовать боль. Боли не было. Лишь скрипнула крахмальной наволочкой подушка. Шаги за дверью затихли в отдалении. Повернувшись на бок, Павла с интересом прислушивалась к ощущениям тела. Напрягая поочередно спину, пресс, руки и ноги, она не почувствовала боли от недавних побоев.

«Неужели все кончилось? И где это я? Кровать, как в общаге. Блин, да это же и есть общага. Гордо называемая «Гостиница номер один». Выходит, мне все эти пытки приснились. Не! Ну, вот, зараза! Что за сны такие дурацкие! Тьфу ты, я же там уже с жизнью простилась. А теперь опять мучайся. Ищи, придумывай. Эх! Так, и что у нас там со временем?».

На наручном «будильнике» было еще пять часов. До времени отъезда на поиски «пригодных для пересадки органов, с относительно свежих авиатрупов» оставалось еще часа два с половиной.

«Идиотские какие-то сны были. То меня над лесом сбивают, то в подвале пытают. Хм. Словно… Словно чьи-то подсказки в голове всплывают. Типа «раз меня собьют, значит нужно о сбитых пилотах думать». Ну, а если из меня признание выколачивают, значит… значит… Ну и хрен знает, что это может значить. То ли нужно самому идти признаваться. То ли, наоборот, в бега пускаться. Ничего путного в голову не лезет. Да и кто, вообще, эти подсказки мне подсовывает? Мда-а-а. Вопросы-вопросы на мою бедную головушку. Но кое-что этот сон мне, все же, объяснил. Если меня возьмут сейчас, значит, не успеют мои слова в правильные уши попасть, застынут они ледяными глыбами, так и не став живой водой. А значит… значит».

Опасливо покосившись на хищный оскал золингеновской бритвы, Павла приступила к утренним процедурам, попутно планируя направления своих раздумий и поисков.

«Итак, что я могу еще путного придумать? Хм. Может по производству чего-нибудь вспомнить? Сварку бы неплохо перед войной продвинуть. Нет. Я сейчас летчик, мои навыки сварщика, вообще никак объяснить не удастся. Потом на эту тему думать буду. А с летной темой что? Парашюты уже были. Вообще-то… Вообще-то я хоть и не ас, но не только сбитым, но и крылатым летчикам кое-что полезное посоветовать могу. Но об этом пока ни гу-гу…»

Бритье у нее получалось со скрипом, бывали и мелкие порезы, но раз за разом качество брадобрейства все более прибывало. Умывшись и побрившись, Павла рванулась в штаб. Сонно жмурящийся дежурный по штабу был позавчерашний. Узнав ее, он приветливо кивнул.

— Ты чего так рано. Еще нету никого?

— Да у нас учения на носу, времени совсем мало. Слушай, мне для методичек по учениям пишущая машинка нужна, можно вашей попользоваться? Всю ночь не спал, текст этот придумывал.

— Пока нет никого, можно – бумаги и копирки полно, так что не жалко.

— Угу. Спасибо, я недолго.

Это «недолго» вылилось в час. Притом, что Павла не отвлекалась и писала единым духом. К концу ее бурной работы, в штаб уже начали прибывать наиболее ранние командиры, и она поскорее закруглилась. Кроме пары листочков методички по десантированию, в зажатой подмышкой картонной папке она несла два интереснейших документа напечатанные аж в шести экземплярах.

Вернувшись в гостиницу Павла, стала намечать себе еще несколько интересных тем. Вот тут ее, наконец, настигли сомнения и терзания творческих мук, при написании предыдущего опуса совсем не беспокоившие. Но, привыкшая забарывать любые препятствия, она и тут нашла несколько интересных решений. Потом хлебнув чая у дежурного по гостинице, отправилась на поиски лейтенанта Гусака. Тот явно не спал, и, судя по наполовину намыленному лицу, поднялся он совсем недавно. Суровый взгляд амазонской анаконды смотрел на Павлу непроницаемо.

— Здорово. Слышь, чекист! Валера, мне тут одна полезная идея в голову пришла. Поможешь мне найти какого-нибудь гончара, желательно умеющего работать с клеями и смолами?

— Слышь, пилот. А ты не забыл, что нам сначала запчасти к самолету найти нужно, а потом еще и к рейду готовиться?

— Ну, Валера. Ну, помоги. Обещаю, что тебе результат моих новаций точно понравится.

— Чего придумал-то?

— Заранее не скажу. Но сегодня вечером после рейда обещаю показать. Так как?

— Угу. Ты много чего обещал, и пока ничего из обещанного не выполнил.

— Если ты про Муай Тай, то мы с тобой договорились после полета «Антея». Он летал? Вот и жди назначенного срока. А я свое слово всегда держу.

— Ладно. Есть тут один местный старикан. Напишу я к нему записку, он поможет. Но чтоб через полтора часа ты у гостиницы, как штык был! Машина ждать не будет.

— Лады! Я успею. Мне только в магазин какой-нибудь забежать, где охотничьей дробью торгуют, потом к тому гончару и все.

* * *

— Уважаемый Исмаил, я же не прошу у вас, слишком многого. Просто мне сказали, что вы хороший гончар, да и клеить разными клеями умеете.

— Извини, хёрмэтле иптэш очучы, но сегоднэ никак не могу. Послезавтра приходи. А?

— Уважаемый Исмаил, ну помоги! Мне очень-очень надо, а времени ну совсем нет!

— Понэмаю, хезмэт. Но у меня гости приехали. Сегодня ну никак нэ могу помочь.

— Ну, хоть посоветуйте, того, кто сможет.

Пожилой усатый гончар на минуту задумался, и, просветлев лицом, выдал решение.

— Хочешь, сын мой все тебе сделает? Правда, он еще не мастер, но способный, хезмэтче.

— Согласен, только побыстрей, пожалуйста!

— Ахмет! Ташла-рга эш. Ярдэм иптэш очучы. Это мой сын Ахмет, ты ему все расскажи, он все, что надо, сделать может. Будет тебя, как меня самого слушаться. А если спорить с тобой будет, то ты сразу мнэ скажи, я сам его накажу.

— Благодарю вас, уважаемый Исмаил. Думаю, обойдемся без наказаний.

«Гм. Да пусть бы и спорил на доброе здоровье, лишь бы дело толково сделать мог. Мда. А паренек-то явно не глупый. Не глупый и хитрый видать жучок мне попался».

— Рад познакомиться, Ахмет, я Павел. Мне для начала нужна глиняная форма для отливки тренировочных пуль. Сделаешь?

— Смотря, что на самом деле нужно, товарищ старший лейтенант. Из чего этими пулями стрелять будут?

— Стрелять-то будут из пулемета, только сами пули должны при ударе в дюраллюминевый лист рассыпаться.

— Не слышал я о таких.

— А их и нет еще. Вот гляди. Что это такое, знаешь?

— Это мелкая дробь на утку.

— Правильно. Так вот представь, что пуля частично состоит из такой дроби, а частично из смолы или клея какого-нибудь.

Паренек задумался, подбрасывая на ладони дробинку.

— Товарищ…

— Да просто Павлом меня зови.

— Понимаете Павел, форму-то я для пуль сделаю. Только думаю, если смола будет слишком хорошей, то пули будут слишком крепкими. Слишком сильно бить такие пули будут, могут и пробить не очень толстый лист. Тут и толстый дюралюминий может не выдержать, если совсем близко стрелять. Да еще и вынуть пули из формы трудно будет, если пуля с формой склеится. Вам ведь нужно по своим самолетам стрелять? И, наверное, так стрелять нужно, чтобы не повредить ничего.

— Хм. Все правильно. И что же нам делать?

— Есть у меня одна мысль. Только она не бесплатная.

«Не, ну точно жук, этот Ахмет. Вот откуда, оказывается, корни растут у постперестроечной «базарно-ларечной» промышленности. Хотя мозги у парня работают, просто сказочно. Как рентген, всю мою идею сразу просек, да еще и узкие места нашел. Мда-а-а. Хотя, если этот пионер все толково сделает, то тогда и денег не жалко. А, и хрен с тобой, золотая рыбка, согласен я на твой развод, но на своих условиях».

— Предлагаю тебе такой договор. Ты ведь отцу должен деньги отдать, так?

— Так.

— Ну так вот. За мой исходный заказ, ты отцу деньги до копейки принесешь. А за то, что я лично у тебя закажу, себе оставишь. Ну как, идет?

— Хм. Идет, товарищ Павел. А сколько нужно таких пуль?

— Хотя бы сотню. Но лучше тысячу.

Юный новатор гончарного дела нахмурил брови и закатил глаза, пробормотав что-то вроде «О, мин бас-арга! Ярд омче кирик». Потом серьезно взглянул в лицо собеседнику.

— Даже не знаю, Павел. Это слишком много. А еще людей привлекать к этому можно?

— Лучше не надо. Я, правда, сейчас отъеду по делам, но к вечеру вернусь. Так что могу тебе помочь доделывать. Ты пока расскажи, что ты придумал?

— Думаю пулю надо меньше обычной калибром делать из какого-нибудь материала, который легко плавится и хорошо скользит. Чтоб когда нужно готовые заготовки для пуль из формы вынимать, можно было бы просто форму нагреть, и они бы сами выпали. А уже потом, их нужно клеем из смолы покрывать, и еще калибр потом придется как-то выравнивать. Только вот материал тот для заготовки с дробью, который легко плавится и скользит хорошо, я еще не придумал из чего его можно делать.

«Ай да умник-разумник! Ай да Ахмет! Как же мне повезло, что у Исмаила сегодня гости. Небось, старый мастер мне бы неделю мудрил. Молодец мальчишка! Ты свою лепту внес, теперь мой черед».

— А если мы, как ты и сказал тот сердечник пули из молочного сахара и дроби сделаем. Или из карамели какой-нибудь. Ну, вот, гляди. Укладываем в форму дробинки, а сверху заливаем молочный сахар или карамель. А когда остынет, то уже смолой их покрыть в несколько слоев и, как высохнет, сразу через кондуктор протащить.

— Павел, а что такое кондуктор?

— Это формочка такая будет. Внутренняя часть ее точно повторяет форму пули нормального калибра. А от этой выемки несколько щелей в специальные раковины ведут, чтобы стружка в них уходила. Вставляем в такую формочку заготовку пули, и вращаем. И она ее, как карандаш затачивает. Вот гляди, я тебе прямо тут нарисую. Ну как, понял?

— Понял

— Только материал формы кондуктора должен быть очень прочным иначе пяток пуль его быстро в диаметре расточат.

— Не беспокойся Павел, теперь я уже знаю, как это правильно сделать. Мне даже помощь твоя не сильно нужна. Мне только нужны деньги на материалы и несколько патронов настоящих и холостых. Я у отца карабин возьму, чтобы проверять, как новые пули стрелять будут. Вдруг прямо в стволе разваливаться начнут.

— Молодец! Правильно придумал. Патроны я тебе через полчаса принесу, а деньги…На, держи.

* * *

— Глядите, товарищи командиры! Вот еще один разбитый лежит. У него вроде прилично двигатель смотрится. Значит три эм-семнадцатых, мы уже, считай, нашли. И по списку мы тоже почти все собрали.

— А хватит ли нам этого?

— Конечно хватит, товарищ старший лейтенант. Кое-что из запчастей к М-17 и у нас у самих на складе есть. Так что из четырех полудохлых, мы один живой мотор точно собрать сможем. Мелкие детали уже все есть, нам бы сейчас, еще хоть один вот такой амортизатор, и можно обратно ехать. Жалко, конечно, что нам с этого Р-6 дутики брать нельзя, вот они бы идеально подошли, но с ними самолет никто в небо не выпустит.

— Как это так, воентехник? Это еще почему?

— Дак после аварийной посадки остаточный ресурс колес считается равным нулю. Если их поставить, то любая проверка за такое нарушение сразу же дело заведет. Наш зампотех этого точно не разрешит.

— А какие нам дутики нужны?

— Дак на том пассажирском 1100 на 250 стояли, но они во время аварийной посадки лопнули. Будь на складе шасси от Р-6-го, вот они бы точно подошли. От ТБ-1, те 1250 на 250, слишком тяжелые будут. Ну и от Р-5-го, те 900 на 200. По размеру, наверное, подошли бы, но тогда полную нагрузку нести не сможет, или лопнут при посадке. А от истребителей те и вовсе слишком маленькие. В общем, проблема. Мы ведь без них мы его к вечеру и выкатить не сможем. — Хм. А если пару колес помассивнее от какого-нибудь истребителя поставить на каждую стойку? Что-нибудь 750 на 125. Есть у вас такие?

— Гм. На Ди-6 похожие стоят. Но тогда придется оси из каких-нибудь других переделывать. Да и тяжелее все равно шасси будет. В общем, не знаю, да и по времени можем не успеть.

«Снова-здорово! Опять какая-то хрень вылезла. Гм. А что тут еще летающего, из похожего по массе? Может амфибии какие-нибудь? Или… Тут, наверняка должен быть… Угхм. Елки-палки, да где ж моя память-то! Да тут же СБ косяками водятся! А ну-ка».

— А если от СБ дутики взять? Там какие стоят?

— Там-то 900 на 300. Вот их, наверное, можно. Ну, может, чуть-чуть пониже шасси станет, зато с нагрузкой проблем быть не должно.

— И на складе они есть? А амортизаторы от СБ есть, может и они бы подошли?

— Да вроде были. Наверное, и они тоже подойдут, если покумекать.

— Ну так и не закручивай нам мозги, воентехник. Какого хрена мы вообще столько времени потеряли, если подходящие запчасти у вас на складе и так уже есть. Все, едем назад! Пора вашим гениям уже заканчивать ремонтировать этого «Антея». Нет, стой! Пойдем вон туда еще прогуляемся. Нам еще какой-нибудь дюралевый аппарат для отстрела оружия нужен. Вон тот фюзеляж от И-4 видишь? Проверь его, сильно помятый?

Пока воентехник с парой помощников устало осматривал очередной «авиатруп». Подошедший, со скучающим видом Гусак, невозмутимо поинтересовался.

— Ну, нашли что-нибудь?

— Представляешь, Валера, ваш зампотех, оказывается, знал, что к шасси АНТ-9 запчасти и дутики от СБ годятся. И что дутики, найденные на свалках он нам на «подранка» точно не даст ставить. Знал, но ничего не сказал. Вроде того, «помучайтесь пока, ребятки, а вот когда вы все сроки продинамите, и начальство начнет громы и молнии метать, вот тогда я и предложу это решение». Ну не жук ли?

— Даже если жук, ну и что?

— А то, что из-за него мы с тобой еще пару часов могли бы тут ерундой заниматься, а если бы приехали мы, несолоно хлебавши, то зампотех командиру полка наши шкурки в почищенном виде бы сдал. И охота тебе время терять и незаслуженную головомойку получать? Вот и мне неохота. И, слышь, Валера, есть тут в Саках стрельбище, какое-нибудь, на котором авиапулеметы пристреливают?

— Есть, даже не одно. А для чего тебе?

— Я же тебе вечером показ обещал. Вот для этого и нужно. Места там много? Где-нибудь в углу, с краешку стрельбища, вот этот фюзель поместится?

— Поместится, только он-то тебе зачем?

— Нужно, Валер. Скомандуй, им, пожалуйста, как запчасти выгрузят, съездить за ним и на стрельбище поставить. Ну, очень тебя прошу.

— Скомандую, но долгов за тобой с каждым часом все больше становится, Павел.

— Эй, воентехник, вытащите его к дороге, и как разгрузитесь на базе, за ним вернитесь.

* * *

По мотоциклу, несмотря на травму, никаких трудностей Павла не заметила. Самым тяжелым для нее оказалось освоение управления грузовиком, но, приученная к заводским погрузчикам она постепенно приспособилась и к новым для себя раритетам ГАЗ-А и М-1.

«Чертова крыша, а рука-то болит. Хотя разве ж это боль. Вот когда метастазы тебя заживо каждую секунду грызут. Хва уже страшилок. А Бандура – тетерев, за то, что перчатки не принес нам на старт, теперь должен мне. Уж я с него, засранца стрясу магарыч. Гм. Вот так аппарат, а я полуторку иначе себе изнутри представляла. Хм-м. Так, что тут у нас? Оп. А дорога серою лентою вьется, что же за х.рня со сцеплением тут… И пусть его заводскому папаше икнется… Чтобы… Чтобы … Тьфу ты… Так, чтоб он зимою был в лапти обут. Угу. И что же это за бред такой мне все время в голову лезет? А ладно, разобралась уже. Вроде бы и получаться стало. Это вам не И-16, разберемся».

Стрелять Павле было неудобно. В стрелковой секции ей разрешалось стрелять с двух рук. Чем она часто и пользовалась. На соревнованиях, правда, стреляла и с одной. И даже призы брала. Правда, так стрелять приходилось все больше из «Марголина». Из боевых стволов все же привычнее было стрелять, поддерживая правую руку левой. А вот сейчас левая рука висела вдоль тела перетянутая окровавленными бинтами, и помочь ею правой руке удерживать ТТ, было невозможно. Боль в безымянном и мизинце была надоедливая, но с постоянными пульсирующими болями от раковой опухоли, ни в какое сравнение не шла. Павла даже не морщилась.

«А как Гусак-то удивился, когда я его попросила перевязать. А инструктор только кивнул, мол, «да действительно когда летчики в рейде сами своим должны первую помощь оказывать». А Валера, пока мои ногти совсем отрывал, и рваные раны прижигал, все в глаза мне заглядывал с интересом. Вроде своим взглядом спрашивая – «Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе синяя?». А ведь понятно мне, Валерик, и кто ты и для чего тут вокруг меня хоровод водишь. Не очень тебе моя улыбка тогда понравилась. Ладно. Прочь левые мысли! Сейчас стрелять нужно, значит, будем стрелять».

Она расслабила руку и решила особо мишень не выцеливать. А сама в это время стала внимательно прислушиваться к своим ощущениям. Мышцы ее нового тела немного иначе гасили отдачу ТТ. А нудная боль в левой руке все же слегка нет-нет да и отвлекала внимание. Часть выстрелов кучно ушли к левому верхнему краю, другие распределились равномерно по всей мишени. Лейтенант Мосол, принес ей мишень и прочел лекцию о том, как нужно правильно целиться и стрелять.

«Салага ты еще Мосол, меня учить. Хоть и десантник. Если бы меня левая разбитая немного не отвлекала, я бы и в первой серии, хоть одной пулей центр бы зацепила. А сейчас… Да просто я и к этому стволу, да и к своему телу еще не совсем привыкла, вот и подстраиваюсь. Как-никак, четверть века прошло с момента моей последней стрельбы, а тут еще и руки не те… Да и, кстати, слишком резко демонстрировать свои снайперские навыки мне тоже спешить не надо. И вообще… Сделаем-ка мы вот так…»

Следующую серию Павла положила со средней кучностью справа и чуть ниже от центра мишени.

— Ну вот, товарищ старший лейтенант. Уже лучше. Вам бы чуть-чуть руку потверже держать, тогда и точность появится.

После еще пяти серий, Павла, наконец, сжалилась над зрителями, и положила большинство пуль в районе восьмерки и несколько в девять и десять.

«Это вам, чтоб потом моей меткости не удивлялись. Считайте, товарищи, что это вы прямо вот тут меня стрелять и научили. Мелочь, а приятно вам. Я ж все понимаю».

* * *

— Ну как, Георгий, понравился тебе рейд?

— Мне-то понравился. А ты-то как теперь будешь? Рука-то ведь не скоро пройдет. Как же тебя угораздило на эту крышу приземлиться?

— Ветер помешал. А рука… Ничего, пройдет рука, куда ж она денется-то. Я даже особисту нашему приемы, как обещал, завтра утром еще даже до полета покажу. И, кстати, у нас сегодня по плану еще одно представление намечается.

— Еще одно! Павел, ты вообще, когда отдыхать-то будешь. Ты ведь, как-никак, раненый. Да и побегали мы все же прилично.

— Ничего, я вам с Валерой сегодня еще один фокус покажу, а потом и отдохнуть можно.

После ужина Павлу вызвал к входу в гостиницу долгожданный посетитель. Дежурный по гостинице с интересом глядел на встречу летчика с татарским мальчиком.

— Ну как, Ахмет, получилось?

— Павел. Я пока только три раза по сорок штук сделал. Одни из карамели, другие – на молочном сахаре, и еще одни – на клею. Все пристрелял по три патрона. В стволе не разваливаются. Если вам какие-нибудь из этих понравятся, то завтра, часам к двенадцати еще штук двести таких же готово будет. Если нет, придется заново сердечники придумывать. А что с рукой у вас случилось? — «Гм. Поскользнулся, упал… и далее по тексту».

— Сто двадцать? Здорово! А на руку внимания не обращай. Здесь меня подожди, я еще двух человек найду, и сходим, проверим твою работу.

* * *

На стрельбище стояла тишина.

— Павел, ты с ума сошел!

— Георгий, да не бойся ты так за меня. Я же еще изнутри по дюралевому листу поставил. Даже если первый из них пробьет, то дальше все равно не полетит. И вы сами слишком близко не подходите, кто его знает, какой у них разлет осколков.

— А если тебя ранит, тогда что?

— Да не ранит меня. Валера, как Георгий с рубежа отойдет, начинай!

— Ну, ты, Павел, и псих. Ладно, ухожу я.

«Тук-тук-тук. Мдя. Из ШКАСа, наверное, и покучнее, да и почаще раза в три пули пойдут. Главное, чтобы пули из патронов не доходя до казенников, от нагрузок не выскакивали. А то из ДА Валера поливает, как бычок траву. Половина пуль мимо идут. Вот ведь мазила! Эх, и мазила, наш товарищ дятел. А звук-то от расколовшейся пули не особо громкий получается. Теперь одна проблема останется с бронестеклом что-то мудрить. Ага, все патроны последней серии извел наш «снайпер». Вылезать надо».

— Ну, давайте смотреть. Перкаль с фюзеля снимайте, оба слоя. Это рванье уже не пригодится.

— Снова вмятины есть, а где же хоть одна пробоина?

— А нету их, товарищ испытатель! Что в первых сериях не было, что в последней. А дистанция тут метров сто пятьдесят-двести. Ну что скажете, товарищи коллеги?

— То есть, ты предлагаешь пилотов из боевого оружия такими пулями прямо в воздухе обстреливать. И зачем это?

— Это, товарищ лейтенант, чтобы находящийся под обстрелом пилот научился головой думать, а не тем, на чем сидит. Пару раз получит очередь в спину, услышит, как к нему смертушка в обшивку стучится, да и научится за своим хвостом глядеть. А вообще-то… вообще-то я вам товарищи остальное в гостинице дорасскажу. Эй, Ахмет! Ты молодец! Завтра я у тебя все пули выкуплю, делай два варианта поровну, второй и третий. Будем их потом на большей дальности смотреть.

— Нет, Павел. Давай лучше завтра. А то сегодня устали. Да и помыться нужно и в порядок себя привести.

— А это мысль, Георгий! Валера, слушай, ты насчет бани договориться сможешь? И помылись бы, и заодно по сегодняшнему договорили бы. А?

— Ладно. Но долги за тобой все копятся и копятся.

— Валер. А у тебя часом в роду банкиров не было?

— Посмейся, посмейся у меня.

На столе кроме пива стояла и бутылка «Московской». НКВДшник и испытатель степенно начали с пива. А Павла сразу же объяснила свою антиалкогольную политику, и получила понимание. Мыться и париться ей пришлось с резиновой перчаткой на левой руке, но это не беспокоило. Вениками похлестали друг друга без зубановского фанатизма. Выйдя из парной, Георгий сразу же пошел в наступление.

— Павел, и для чего все это было нужно? Ведь летают же на воздушный бой. Вон кинопулеметы как раз для этого и нужны.

— Все так, Георгий. Но разве ж это настоящий воздушный бой? Это же балет!

— Не понял, объясни.

— И я тоже не понял. Что тебе не нравится в системе обучения воздушному бою?

«Ух, как научили тебя, Валера, правильные вопросы задавать. Ну да расслабься пока, сейчас сначала я тебя маленько поспрошаю, а уж потом и сама кой-чего порассказываю».

— А что тут товарищи понимать. Вот скажи, чекист, ты женат? — «Чего так напрягся-то? Не боись, не за себя зову».

— Не женат. И причем тут это?

— Это было нужно для уточнения рассматриваемого образа. Вот представь. Ты летним вечером пришел в гости к своей любимой женщине, в надежде на приятный вечер. А там тебя встречают все ее родственники, коллеги по работе, соседи там по дому. Кроме того, сама дама одета в водолазный скафандр. И спряталась от тебя на балконе пятого этажа, закрыв за собой стеклянную дверь на щеколду. Каковы у тебя перспективы, что этот вечер все же будет приятным?

— Ну и образ ты придумал. И что же ты, Павел, этим хотел сказать?

— В этом образе можно увидеть некоторые преувеличенные черты нашей типовой обстановки обучения воздушному бою. Разве в воздушном бою тот, кого атакуют, всегда знает, когда какими силами и каким примерно набором тактических приемов он будет атакован? Или в бою он помнит о правилах, которые он нарушать не должен, поскольку снизу начальство за ним наблюдает?

— Хм.

— Вот поэтому, ребята, смысл таких учебных боев выхолащивается не только предсказуемостью начальной фазы боя, и единой тактической схемой обучения пилотов. Есть и другие моменты. Например, отсутствие реального фактора опасности от огня противника. То есть «дерущиеся» не боятся быть сбитыми, и потому могут себе позволить воевать без того напряжения сил, которое соответствует реальному бою. Они не опасаются подставлять самолет под кинопулеметы.

— Что же ты предлагаешь? Выдать им боевые патроны и самим сбивать свои же самолеты!?

— Сбивать. Но самолеты и пилотов при этом не терять. Вы же видели, как эти учебные пули бьют.

— А если в голову попадет такая?

— Жаль, у меня было времени мало. А то бы показал, как такая пуля от склеенного в четыре слоя бутербродом плексигласа рассыпается.

— Думаешь можно такое стекло склеить?

— Уверен. Покумекать над процессом, конечно, придется, но результат точно будет, и ждать его не долго. Главное чтобы руки были на месте у того, кто это делать будет. Вот такие же руки примерно, как у того мальчишки Ахмета.

Слушатели задумчиво и без тостов пропустили по паре стопок. Павла отхлебнула кваса и продолжила свои кроткие увещевания.

— Вот и представьте, товарищи соратники, что в учебном воздушном бою по крыльям, бронеспинке, бортам и даже остеклению кабины вашего самолета стучат такие пули. Вот только пробить кабину и достать пилота они не могут. А ты Валера представь, что когда ты в тот раз с У-2 прыгал, «дегтярь» эрпятого по твоей кабине такими вот пулями лупил, только сама кабина была дюралем и бронестеклом обшита. Представил звук?

Гусак задумчиво кивнул, и наполнил стопки заново.

— Вот когда такие штуки у нас в ВВС появятся, вот тогда можно будет строить бой максимально приближенно к боевым условиям. То есть у каждой стороны учений несколько своих аэродромов и несколько небольших полигонов с охраняемыми объектами. Самолеты обучающих несут раскраску и опознавательные знаки наиболее вероятного противника. Воздушные удары и вылеты не согласовываются между противниками по времени, а контролируются постами их воздушного наблюдения и… например, какой-нибудь аккустической разведки. Я вроде в каком-то журнале читал, что уже можно километров за двадцать по звуку определять, сколько и каких самолетов летят. Вроде даже высоту определять можно.

«Не зыркай, на меня, лейтенант, не зыркай. Есть уже такие технологии, даже если ты о них не слышал. А про радар я сейчас заикаться не буду, а то твое начальство после доклада Кондратий хватит. «Где это этот старлей сверхсекретную информацию добыл?»».

— Так вот. Получив сигнал об обнаружении воздушного противника, командование тренировочной авиачасти сводит все сообщения о своих и чужих самолетах на едином планшете воздушной обстановки. А противодействующая им специальная авиачасть в зависимости от легенды учений применяет оборонительную или атакующую тактику реального противника. Вот тут, наверное, встанет организационная задача либо собрать в одной авиачасти пилотов имеющих боевой опыт и знающих приемы противника. Либо обучить через таких пилотов других инструкторов, чтобы они наиболее реалистично могли имитировать тактику противника. Ну, а когда условно сбитым пилотам надоест глотать в кабине дым от сработавших пиропатронов, вот тогда они, наконец, научатся по-настоящему драться. И результаты вот таких учений уже можно будет разбирать по косточкам для своевременного обновления действующей военной доктрины применения ВВС.

— Даааа, Павел. Ну, ты и замахнулся. Это ж, сколько народных денег нужно?

— Народные деньги, Георгий, можно тратить по-разному. Можно потратить многие сотни тысяч, выкармливая, одевая, обувая, обучая и снаряжая пилота-истребителя, который в первом же бою, погибнет сам, погубит дорогущий боевой самолет, да еще и подставит своими глупыми и непрофессиональными действиями своих товарищей под вражеский огонь. А поражение этих пилотов на этом участке фронта, окажется просто подарком для врага, который успеет быстро провести свою контратаку, до появления над линией фронта хорошо обученных советских пилотов. А вот из таких кирпичиков как раз и складываются маленькие и большие победы воюющей страны. Так на чьих же победах, мы с вами товарищи, собрались деньги экономить, а? Вот и задумайтесь о сальдо этого баланса.

«Задумались, мыслители. Гм. И сколько же водки они уже, под мой ненавязчивый бубнеж, приговорили-то? Вроде бы не первая бутылка на столе. Хорошо мне с ними сопротивляться не надо. Хотя иногда и хочется расслабиться».

— Ну, а если сделать, как ты сказал. Тогда что?

— Тогда деньги народные будут потрачены. Жаль этих денег. Возможно, на эти деньги можно было бы построить сотню боевых самолетов. Но эти же деньги помогут сэкономить тысячи жизней наших пилотов и тысячи же самолетов, которые вернутся после боя на свои аэродромы, а не сгорят кострами на земле. И если уж если встретят такие обученные пилоты настоящего противника в воздухе, то, по крайней мере, уж точно удивляться ничему не будут. А будут они просто нормально воевать. Поставлена боевая задача охранять свои бомберы, будут охранять, не отвлекаясь на встречные бомберы противника, и не теряя сбитыми своих подопечных. Надо лететь на разведку, будут хорониться, и избегать встреч с противником, пока разведданные в штаб не доставят. А уж если поставлена задача прикрывать наземные войска, станут прикрывать их. На смерть стоять будут, не бросаясь за одиночными вражескими истребителями, а выбивая бомберов и штурмовиков. Вот тогда это будет война, а не балет.

— Все это здорово, но где же ты, Павел предлагаешь для всего этого самолеты брать. Ведь их же еще строить надо.

— Строить надо. Но! С самого чертежного листа ничего делать не надо.

— Как это?

— А вот так. Я и в Харькове слышал, да и тут ребята рассказывали. В позапрошлом году вроде бы перестали выпускать и уже даже возможно сняли с вооружения один цельнометаллический самолет. Вот, глядите, я его вам на столе нацарапаю. Узнаешь его Георгий?

— ИП-1, что ли?

— Он самый. Этот пушечный истребитель, как я слышал, скоростями не вышел, и со штопором там что-то неприятное было, но вроде бы исправили.

— Точно! Он недав…

— Правильно Георгий, не надо нам с Валерой тут ничего рассказывать. И у стен ведь бывают уши. Но вот про знакомых умеющих летать на такой машине я тебя прошу поделиться.

— А зачем они тебе?

— Ты же был на стрельбище с нами. Если взять тот самый ИП-1, да и снять с него все, кроме пары пулеметов, поставить бронестекло на кабину, а крылья и фюзеляж еще пропитанным лаком полотном обтянуть, то…

— То получится учебный истребитель. А, поскольку, его действительно сняли с вооружения, и, как я знаю, пока не придумали, что с ним делать, то получится хорошая экономия денег. Да и готовые самолеты ломать и в переплавку отправлять не нужно. Ну и голова у тебя, Павел! И не смотри на меня так, я тебе сейчас ничего секретного не выдал. А что, ведь толковая идея выходит. Кстати есть еще одна машина, которая для этих целей вроде бы годится, но про нее я сам Громову расскажу. Ты, Валера прости нас, что мы тут о своем пилотском общаемся. Но ведь здорово же, Павел придумал. Этих никому не нужных ипэшек сотни две, наверное. Да это же четыре учебных полка можно сделать!

— Думаю и побольше. Ведь для учебного полка шесть десятков самолетов не норма. Вдобавок и учебными машинами дополнить можно. УТИ-4, там УТ-1, может еще чего-нибудь. Ну, а СБ первых выпусков или Р-6 можно в качестве учебных бомберов туда же вписать. Даже И-Z старый, на котором я в Харькове летал, и тот может для чего-нибудь пригодиться. Будет какого-нибудь старого японца изображать. В идеале, самолеты тренирующих надо бы еще и внешне под вражеские замаскировать, чтобы они на них похожи стали. Но с этим, я думаю, что-нибудь придумается. Ну как, испытатель. Дашь мне прицел, чтоб со знающими ИП-1 дядьками пообщаться?

— Гм. В Харьковской 43-й смешанной бригаде, где на них летали, я, конечно, бывал и комбрига Самойлова года два назад видел. Но его, говорят, посадили за что-то. А с остальными я и общался-то раз или два всего. Хотя есть один майор Скрынников Алексей Иванович. Он вначале 37-го чем-то проштрафился перед Самойловым, а потом из-за этого вроде бы в Харьковское летное училище переводился.

— Напиши ему записку про меня, а? Очень тебя прошу Георгий.

— Только ты его там, в свои темные дела не вовлекай и под монастырь не подводи, жалко человека-то.

— Не боись. Вон Валера, своим скажет, что я к нему учиться летать на ИП-1 поеду. А, Валера?

— А по сопатке?

* * *

С баней им сильно повезло. Так поздно в этот день никто не мылся, поэтому торопиться было совершенно некуда. И хотя за столом «расслаблялись» лишь Шиянов с Гусаком, но постепенно и Павла почувствовала большую легкость во всем теле. Что называется «за компанию». Разговоры еще несколько раз возвращались к теме воздушного боя. Иногда даже разгорались яростные споры. Верх, как и прежде, в них был за Павлой. Вскоре обсуждение плавно скатилось и на другие темы.

— А я говорю. Дисциплина – это самое главное у нас. И в Красной Армии и в НКВД, да и в партии в первую очередь.

— Да кто ж, Валера, с этим спорит-то? Но, вот в личной жизни человека, какая же тут тебе партийная или ведомственная дисциплина? Коммунист и комсомолец должен ведь иметь еще и самодисциплину. Просто в своей личной жизни требуется определять, как свои личные цели реализовать не в ущерб, а, наоборот, на пользу общественным, партийным и ведомственным целям.

— У коммуниста и комсомольца личной жизни быть не может!

— Ребята, не надо так спорить! Валера, не кричи.

— Погоди, Георгий. Секундочку, Валера! А решать за тебя, с кем тебе спать, тоже партия будет?

— Если партия или управление мне прикажет с кем-нибудь спать, буду спать!

— Что, и с мужиком спать по приказу станешь?

— Чего?!!! — Рука лейтенанта безуспешно шарила на голом теле в поисках кобуры с ТТ.

— Валера, он шутит.

— Если и шучу, то не сильно. Мне в Китае наши предшественники рассказывали, что там всякие мужики-содомиты с мужиками живут. Ну так, как тебе твоя партийная совесть об этом тебе глаголет? А, Валера?

— Ты чего, Паша, охренел?! Да не может наша партия или наркомат такого приказать!

— А если от этого будет зависеть вербовка важного источника во вражеском тылу, и приказ тебе по твоему ведомству придет?

— Да ты…

Георгий, покачиваясь со скорбным лицом, пытался примирить обоих защитников схлестнувшихся в жарком споре воинственных философий.

— Павел, Валерий! Ребята! Все, хватит мужики, про всякую ерунду рассуждать. Давайте лучше выпьем за нашу непобедимую и легендарную Красную Армию, и ее крылатый меч и щит ВВС.

— И за «летающую гвардию» ВДВ!

— И за «карающую длань» НКВД!

— А про всяких содомитов, я тебя, Паша, очень прошу больше не рассказывать.

* * *

Следующий день был полон хлопот. Началось все традиционно с врачей и прощания с клиникой. Павла презентовала начмеду бутылку коньяка, выставленную ей за свой грех капитаном Бандурой. Привезенный из Харькова коньяк, она решила пока не трогать. Остальному персоналу клиники достался шикарный торт. Надо же как-то марку держать. Медработницы провожали ее уход томными взглядами, мол «эх, красавчик, ведь поматросил и бросил ты нас». На что Павла, мысленно вздохнув с облегчением, сама себе заметила.

«Хорошо хоть, той коровы сегодня не было. А ну, как на прощание целоваться бы полезла. А теперь наконец-то… свобода! Все! С глаз долой из сердца вон. Пусть другие летуны с вами шашни заводят».

Занятия по Муай Тай, прошли в сильно скомканом режиме. Гусак хмурился, но Павла спешила и показав десятка полтора связок приемов, через полчаса объявила об окончании занятия.

— Извини, Валера, времени нет. Если когда-нибудь пересечемся, продолжим. Да. Имей ввиду, я к тебе еще до отлета кое что занесу.

Потом были испытания наконец-то окончательно доделанного «Антея». Шиянов сделал четыре полета, после чего начал стажировать десантных пилотов в правом и левом креслах. Гонял их безжалостно, и, несмотря на неплохие результаты, все время был ими недоволен. Еще через пару часов с него выбросили в полной выкладке восьмерых десантников вместе с капитаном Бандурой. Кресла из салона были демонтированы, скамеек для десантников в салоне пока не сделали, поэтому сидели они все на ровном полу, с трудом удерживаясь при наборе высоты за шпангоуты и за своих соседей. Первое же что увидела Павла после возвращения выброшенного из «Антея» отделения десантников на летное поле, это широчайшую улыбку капитана.

— Ну, Пабло! Оказывается выгодно с тобой дело иметь. За это мне тебе никакого коньяка не жалко. А после учений-то оставят нам его?

— Коньяк ты, голуба, сам проср. л, обещал же мне перчатки и не принес к старту. А «Антея» вам оставят. Вон видишь, Гаврилов уже с местным начальством сделку заключает. Так что не переживай. О! Извини, кажется, меня кличут. Бывай капитан.

Бодрой рысью преодолев полсотни метров до стоящего кучкой начальства, Павла уже привычно вытянулась в струнку с рукой у виска. Рапорт был прерван повелительным жестом.

— Товарищ полковник…

— Значит так, старший лейтенант! Жаль, что ты сам из-за руки пока прыгать не можешь, но вот тебе новое задание. Бери вон те два десятка летунов и гоняй их в хвост и гриву, чтобы через час они были готовы из этого «Антея» прыгнуть. Выпускать их тоже ты будешь. Как половина прыгнет, собирай их всех и рассказывай, что нужно исправить, чтоб все нормально стало. И еще, подготовь из них сегодня двоих-троих на выпускающего. Все понял, старший лейтенант?

— Так точно, понял! Разрешите выполнять?

— Выполняй!

«А Гаврилов-то аж подмигнул. Доволен, как котяра, сметаной объевшийся. Ну как же, еще пока ему не подчиненный, а уже на его мельницу воду льет. Ничего, майор, может, и сойдутся у нас дорожки. Кто ж его знает, судьба – штука хитрая».

В первом старте оказалось двое из недавних знакомых. Буланова из-за синяков пока к прыжкам не допускали, а у Льва ноги зажили, и ему начальство разрешило прыгать. Василий все норовил поддеть нежданное начальство, но Павла ловко уходила от подколок.

— Ну что, товарищи условно сбитые летчики, сегодня вы выпрыгиваете можно сказать в тепличных условиях. Как самочувствие? В норме, тогда – в самолет, марш!

Поймав Василия за рукав, она усадила его на место правого пилота и сунула в руку пачку листов.

— Вот это пока почитай, расслабься. Буду тебя на выпускающего стажировать. И… Вася…, то, что ты сейчас прочел, мы не обсуждаем. Просто прочитай, если согласен подпиши, если нет, не подписывай.

— Колун! Это что это еще за хрень?

— Читай, Вася, потом поговорим. Ты, главное, сам почитай и не только бомберам, но и истребителям покажи. А подписи пусть ставят не все, кто согласен, а только те, кто в течение семи дней точно из Саков отбудет, чтобы местное начальство не гневить.

«Антей» легко оторвался от земли и заложил крутой вираж над тактическим полем. Наконец он выровнялся. И Шиянов с пилотского места показал правой рукой два пальца и подмигнул Павле.

«Ага. Ясно. Через пару минут, значит, на боевой курс выйдем. Надо бы потом хоть скамейки и лампочки как в Ан-2 поставить, а то неудобно. Гляди-ка ты, одни ржут, другие трясутся от страха. Мдя-я. А еще летчики. Хотя я когда-то такая же была. Ничего. Сейчас я этих «воздушных волков» в тонус приведу»

— Теперь слушайте, орлы. Никакой спешки сегодня нет. Прыгать спокойно и не спеша, никто вас не гонит. Поле прыжковое большое, «Антей» над ним кругами ходит. Не успели в одном проходе выпрыгнуть, на другом спокойно сиганете. Повторяться не буду. Делаем все точно так же, как на земле отрабатывали. На один борт и на хвост всей бандой не наваливаться. Вот так вот за петли держитесь. Все понятно? Ну и молодцы.

То и дело Павле приходилось подбадривать сквозь рокот моторов своих коллег-пилотов. После первого прыжка адреналин сделал свое дело и дело пошло лучше. Но для следующей группы все повторялось.

— Не с.ать, ребята! Чего лицами-то позеленели?! Мимо земли еще ни один не пролетал. Вспоминайте, как в детстве с печки прыгали, и вперед. Кольцо дергать только после счета. Главное, считайте не раз в минуту. И про ноги вместе не забудьте. Да чего я вас учу-то? Вы же и сами грамотные вроде!

Через четыре часа суеты, криков и мелькания лиц и амуниции перед глазами Павлы, мучения, наконец, закончилось. Голос выпускающего за это время охрип.

* * *

Вечером после всех хлопот и треволнений Павла отбывала из гостеприимной авиабазы в Симферополь. Прощальный ужин устраивать не стала. Навестила бомберов и их соседей, и забрала свои листы. Народ чесал в затылке, и глядел немного хмуро. Долго пообщаться им не удалось, время до отправки поджимало. Кое-что она все же ответила. Но вопросов было море, и, собрав со всех, кто до нее дотянулся адреса, пообещала, что ответит письмом. Булановцы долго не хотели отпускать «главный мозг авиации» требуя проставу, и пришлось сходить в гостиницу за коньяком. Сама Павла пить снова не стала, сославшись на спешку. Ее похлопали по плечам, и отпустили.

С Георгием они простились прямо у самолета. Новый конверт для Громова перекочевал в руки испытателя, потом недавние соратники пожали друг другу руки и расстались. Надолго ли, никто из них не знал.

— Удачи, Георгий. И запомни, прямо в руки Филину письмо надо вручить, сделаешь?

— Придумаю что-нибудь. Мы с Громовым, может, тоже чего напишем. Давай, лети беспокойный ты человек.

Последняя встреча с Гусаком, прошла быстро и сумбурно. Павла знала про него, он о чем-то догадывался по старшему лейтенанту Колуну. Но говорить им было, в общем, уже не о чем.

— Держи Валера.

— Что это?

— Подписи на конвертах видишь? Один отдашь, когда захочешь, своему начальству. А второй ровно через семь дней передай командованию полка НИИ ВВС.

— …

— Не спрашивай, не отвечу. Счастливо тебе, чекист.

— Ну, счастливо, летчик.

Сборы к отлету закончились. В этот раз лететь ей предстояло без Петровского. Перед самым отъездом полковник сам нашел ее в гостинице.

— Значит так, Паша. Ты у нас теперь, конечно, орел и десантник. И вот что я тебе скажу. Твой желанный карантин тебе будет. Созвонился я со Скоморохами. В общем, мы с комбригом покумекали и решили так. На неделю тебя приписываем к окружной школе младших авиаспециалистов. Через неделю вернешься из Пряжево в Скоморохи, но не к нам в полк, а временно в 46-й, пока тоже в парашютную службу. Потом, если летать тебе разрешат, начнешь с инструкторской работы. Ты же у нас недавно начал «Ишака» осваивать, вот и будешь на УТИ-4 ребят обучать. Сперва сам освоишься, потом другим поможешь. А то еще неизвестно, какие нам там самолеты дадут. Ну что, рад, что обратно возвращаешься? Так чего кислый такой? А?

— Да рад я, Иваныч. А только сердцу беспокойно что-то. А ну как сорвусь я там или еще какая-нибудь глупость случится.

— Ты мне это брось! Раз решил держаться, так держись! Мы с комбригом и комесками тебе всем, чем только можно поможем. Но и сам держись! Ну, а всех, кто мешать твоему выздоровлению вздумает, сразу к ногтю прижмем. Да и Громову я вчера все твое передал. Удивился он сильно. Даже минут пять меня вопросами пытал. Вот какие у нас теперь с тобой знакомые. Так что не куксись, он мужик толковый, чем-нибудь поможет харьковчанам.

— Спасибо Иваныч. А с Харьковом что? Можно мне туда на пару дней наведаться?

— Ладно. Знаю я, что тебя твой «Тюльпан» теперь сильнее родного полка заботит. Да и разбитых сердец девичьих, небось, вагон там оставил. А?! Ладно, можешь съездить. Только на рожон там не лезь и с органами не балуй. Ну, а если на один день позже из отпуска вернешься, я тебе прощу. Но если…В общем, гляди у меня Паша.

Сидя в кресле пассажирского ПС-84, Павла вспоминала эту странно приятную страницу своей жизни. На память ей остались два забинтованных пальца на левой руке, и выцветающие словно старинные фотографии образы людей и событий.

* * *

На следующее утро на столе у майора госбезопасности, начальника 4-го отделения 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР Бабича Исая Яковлевича в папку к уже собранным ранее бумагам добавился следующий развернутый документ.

— Пу-пу-пу-пу-пууу. Пу…Хэх! Пу-пу-пу-пу…

— И почему это вы, товарищ мастер опытного производства, таким ясным безоблачным рабочим утром отдыхаете от производства, в трудах на собственный карман? А?

— Павлуша! Неужт вернулся! А мы уж с Маринкой… Эх. Ну-ка, дай-ка погляжу на тебя. А загореть-то успел!

— Михалыч, погоди! Дай хоть переоденусь, иначе сам потом будешь мне форму отстирывать.

— Ой! Шо ж это я, пень трухлявый! Хотя… А, и правда, Паша! Давай-ка быстренько скидывай свое, и халат накинь, да помоги мне тут кое-шо доделать. А как управимся, сходим ко мне домой позавтракаем. А?

— Где хоть халат с калошами, эксплуататор?

— Стой! А ну-ка покажь! Ах, ты ж господи! Ой, Паша?!

— Успокойся, дядька. Это я так с парашютом прыгал, что чуть крышу с одного крымского дома случайно не снял. Вовсе не то, о чем ты подумал.

«А хоть бы и прав ты оказался, чего так шугаться-то? Или застращали вас всех уже по самые залысины? Подумаешь, пару ногтей с моей могутной длани ободрали. Стрелять все равно могу, прыгать могу, летать чуть попозже и то смогу, а работать даже прямо сейчас могу. Значит, не ранение это было, а так царапина. В общем, хорош тут панику наводить, товарищ «Диоген». Работаем».

— Точно с парашютом? Может, тогда просто постоишь тут, и меня подождешь? А я скоренько. А?

— Точно, Михалыч. Да и не болит она уже. Сейчас вот эту перчатку накину, даже и не замечу ничего в работе.

— Ну гляди у меня, пострел.

Пока руки делали, языки и уши, тоже без устали трудились. Михалыч, тактично интересовался делами в Крыму, не претендуя на глубокие подробности. На минутку впал в ступор после рассказа о Громове, но дальше выпытывать не стал. Павла потихоньку выспрашивала о событиях вокруг ХАИ.

— В общем, Паша, ерунда какая-то у нас тут творится. Одно хорошо, что профессор этот все по закону делал. Все бумаги у него в порядке оказались. Но вот Люлька с тем длинным Лозино-Лозинским, ну который крыло моему ИЖу помял, вот на этих видать зуб у кого-то большой вырос. Оба они, в тот же день, как началось у нас, попрощались с нами. Да в Питер, через Москву и уехали. А Архип-то Михайлович, который Люлька в первый день как сюда приехал, до глубокой ночи, все кино с испытаниями крутил. Радовался, ну прям, как дитё. Руками по ляжкам себя хлопал, через слово тебя хвалил. А еще, все-то ему хотелось с тобой покалякать, а тебя и нету. Уж как сильно он из-за энтого расстраивался. Зато мне он в отместку, все уши прожужжал, и такими вопросами меня засыпал, что у меня не только уши, но и мозги свернулись. Я про такую заумь в жизни не думал. А они с этим Лозино-Лозинским все время до приезда комиссии шалыми зайцами по институту носились, никому покою не давали. Ну и я, было, обрадовался, думал пошло дело-то. А тут – раз, и нá тебе. Приехали эти проверяльщики… Эх! Такому ведь важному делу мешают! Неужт не поймут, бесы!

— Тихо, Михалыч! Зря воздух не сотрясай. И еще, расскажи-ка ты мне дядька, а что с там «Тюльпаном» нашим сталось?

— С «Тюльпаном»? Не о том ты Пашенька беспокоишься. О себе бы лучше думал.

— Ты о чем это?

«Вот те раз! Только, что грустного ослика изображал, а сейчас словно Тарас Бульба сынов из Киевской Бурсы встречает. И чего это ты мне, аксакал тут опять своим нахальным оком подмигиваешь? Опять что ли за старое взялся. А может, это он про Маринку опять намекает? Хм».

— А о том. Сперва о здоровье своем надо думать, а потом уж и суету наводить. А потому давай-ка, мы с тобой, Пашенька, до завтрака к той бабке-знахарке прямо сейчас и съездим?

— Откуда спешка, у меня ж еще завтрашний день есть?

— Ты малец, лучше старших слушай, да не перечь! Убираем тут все, да поехали к ней. К Софье обычно натощак люди ходют. А вот уж, как вернемся от нее, так и поснедаем с тобой.

«Ой, что-то темнит, старый хрен. Прямо чую, своими вылеченными Сакской грязью почками, что этот кудесник мне какой-то «сурприз» приготовил. Ну да ладно, пусть тешится, старый деть».

Примерно через полчаса работа над каким-то насосом была закончена. Стальной конь владельца сарая снова пыхтел и плевался дымом из выхлопной трубы. Крыло было аккуратно выправлено, но былой красоты все же лишилось. Видать руки у владельца пока просто до него не доходили. Зато мотор ИЖа все так же услаждал слух. Дорога заняла минут пятнадцать. Сельский дом в пригороде Харькова был обычным крытым тесом бревенчатым пятистенником на каменном фундаменте. И на избушку на курьих ногах этот дом явно не тянул.

— Тёть Сонь! Ты дома, што ли?!

— Кто там? Ты ли, Саввушка?

— Я! Я тут к тебе человека привел, поглядеть. Не прогонишь нас?

— Коли нужда есть, чего ж гнать?

На крыльцо вышла высокая худая, но совсем даже не сгорбленная женщина неопределенного возраста. Совсем не крючконосое лицо, даже несло в себе следы былой красоты. На первый взгляд, она была лишь чуть постарше спутника Павлы, вот только в глазах плескалась такая усталость, словно жила она уже несколько сверхсроков.

— Баб Соней меня кличут. Ну а тебя как звать, воин?

— Доброго вам здоровья, баба Соня. Меня Павлом зовут.

— Саввушка, съезди-ка на базу, да мне пока керосину привези.

— Да я ж тебе неделю назад привозил, али торговать по соседям взялась?

— Ступай, говорю, и не перечь! Через часок сюда вертайся.

Знахарка обошла вокруг Павлы с чуть прикрытыми глазами. Потом постояла на месте, к чему-то прислушиваясь.

— Вон там колун возьми, да дров мне наколи. — «Угу. Каламбур выходит. Колун возьми колун».

— Как скажете. Только не забудьте скомандовать, когда уже хватит…

— Пошуткуй, пошуткуй, создание б жие…

«Гммм. Словно в сказку попала. Точно меня эта сонная Яга испытывает на что-то. Видать, это она диагностику проводит. Интересно, она мысли-то читать умеет? И что же мне тогда делать, если мою «нездешнюю сучность» эта «премудрая Василиса» сейчас возьмет и просечет? Может самой ей все рассказать, пока Михалыча тут нет. Она ж его специально за керосином спровадила, чтоб конфиденцию соблюсти. Хм. А толку-то, что спровадила? Всего-то дрова рубить, зачем-то заставила. Угум. Или, может, это она мне «огневые» испытания проводит, как я тогда «Тюльпану». М-да. Вот так «лаборатория разноцветных сил» тут у бабушки. Но если думает, что я по слабости женского нутра быстро выдохнусь, то хреновая она колдунья. На тебе! Получай, Буратино неструганое! На еще».

— Хватит уже колоть, в избу иди.

— Слушаюсь.

— Иж, как покладисто отвечает. Словно и правда, мальчишка. Да не бойся меня, не обижу.

— А кто это тут боится?

— А вам безбожникам, комсомольцам, да коммунистам и не положено бояться. Вы лишь тогда бояться начинаете, когда все, во что верили, трухой оказывается. А пользы от вашей боязни тогда тьфу, да вытереть.

«Вот, оказывается, кто Михалычу его политграмоту закладывал. Угу. Только не шибко далеко смотрит кудесница, не далеко. Ни хрена-то она в коммунизме и комсомолии не поняла еще».

— Нет, Баба Соня, не правы вы. Даже, когда все вокруг трухой станет, вера у нас все равно остается. И страхи наши очень быстро лечатся. А вот те, кто надолго испуганными остаются, те и вовсе не наши, и нашими не были никогда.

— Вот оно что. Значит, не ошибка это? Видать совсем уж я состарилась, что перестала своему первому взгляду верить. Да-а-а. Обмишулилась малость. За долгие годы единый раз. Ну, да и б.г с ним. Буду знать, что не перевелись еще чудеса на земле.

«Совсем вроде заговаривается бабка. О чем это она? Какая ошибка? Какой первый взгляд? Какие чудеса? Хотя если первым взглядом она рентгеноскопию делает, то… А ведь то, что со мной случилось, точно на чудеса тянет. Значит, все же дело толкует, стихийный диагност. Ну-ка, еще ее послушаем. Говори, говори бабушка. Не таи от пациента результаты исследований».

— Здоровье у тебя уже без скверны. Что было худого, то все проходит потихоньку. Хорошо тебя лечили, да и справится мужское тело-то. Ну и я кой-чем вспомогну тебе. А вот в челе да в сердце твоем лихая беда угнездилась. Нельзя вот таким человеку шибко долго быть. Наступит день, когда крепко выбирать тебе придется, вот тогда и заплачет снова душа твоя, страдалица.

— А может и не придется мне выбирать, если жизнь сама все по чугункам разложит. А душа пусть плачет, такая ей видать планида.

«Не знаешь ведь ты бабка, что нас ждет. Что из тех, кто с порога уйдет, едва половина назад вернется. А еще ведь и до начала той бойни дожить нужно. Хотя дожить я все же постараюсь, а вот когда мой час придет, точно беречься не стану. Вот так вот, знахарка».

— Зря я себя хулила. Вовсе не ошиблась я. От тех годов долгих одно название тут. Голова шибко умная, да разум дурной. Что было дитё, что дитём стало. Одно слово, орясина бестолковая. Ничё, ничё. Жизнь она и, правда, всех по шесткам рассадит. А жить тебе, создание б.жие, еще всяко дольше, чем тобой самовольно отмерено.

— Спасибо и на добром слове.

— Не благодари. А вот когда заплачет душа твоя, да так, что выть на луну захочется, тогда просто вспомни и проведай. Ну, ступай, помоги Саввушке бидон с керосином в сарай занести.

«Мда-а-а. Точно, как в сказке побывала. И правда, не все еще чудеса перевелись. А про душу пусть не свистит, «Ванга Харьковская». Нам бы только Победу нашу приблизить. Отвести эту беду у меня навряд ли сил хватит, а вот жизней людских нужно поболее спасти. Эх! Да лишь бы вышло у меня».

Бидон занял свое место на высокой скамейке. Михалыч утер трудовой пот, и снова хитро взглянул Павле в глаза.

— Ну что, летун, все еще страдаешь по своему «Цветку аленькому», а?

— Давай уже показывай, чего от людского сглазу спрятал.

— И тут меня просек. Ай да Паша! Ну, идем тогда.

Михалыч отодвинул в сторону половик и легко вынул доску внутреннего крыльца. В невысоком подвальчике было темно. Электричество тут явно не ночевало, и Михалыч споро зажег керосиновую лампу. Подождав, пока цветные пятна истают в глазах, Павла не спеша огляделась. На широком столе в ряд лежали несколько довольно странных агрегатов. На что они похожи, Павла сразу поняла, но размеры и детали отделки ее просто поразили.

— Что это дядька, такое здоровое?!

— Али не узнал? Это, Павлуша, «Тюльпан» нумер два. Только без мотоциклетного мотора он. Лозино-Лозинский тот, пока ты в отъезде был, умудрился с Турбинным заводом договориться. Видать у них похожие детали оказались. А когда учуял, что «первые холодные ветры» подули, он сразу же в мою сараюшку все детали-то и перевез. И пока те «архангелы» институт курочили, я все потихоньку доделал, сюда перетащил и собрал.

— А испытания как же?

— По три раза их «кадилом» испытал. Вроде правильно я их собрал, не напортачил. Ну, а «огневые», уж ты сам проводить будешь.

— А сколько они весят-то? И на что я эти дуры ставить-то буду?

— Весят они почти семь пудов, то есть килограммов по сто десять примерно. Ну а какую мощу дают, то пока не спытаешь, никто тебе не скажет. Длинный тот, Глеб Евгеньевич, говорил, что от восьмидесяти, до ста пятидесяти килограммов должны давать тяги. Но кто ж это заранее скажет-то.

— Да-а-а, дядька! Ну ты и колдун. Всего ведь неделю, как расстались, а ты уже четыре двигателя собрал. А работать они как будут, где у них мотогенераторный узел?

— Не суетись, Пашенька, все у них есть. Вон туда глянь.

Посмотрев в указанном направлении, Павла увидела пару немаленьких аккумуляторов с явно очень мощными электромоторами.

— Ну что, «огнелетчик». Все теперь понял?

— То есть, выходит, сразу два самолета по паре движков ставить можно. А компрессор прямо от основного двигателя запитан будет. Так что ли?

— Так, да не так. Запчастей еще штуки на три двигателя есть. Можно было бы и их собрать, если б по мелочи все недостающее добавить. Но сейчас я тихонько сижу, пока тут все не уляжется.

— Ну, дядька!

— Павлуша! Гляди у меня, от радости стол не сверни. Все поглядел, ну и поехали отсюда. Если Сонька тебя отпустила, значит, нечего ей тут глаза мозолить. Да и червяка нам пора заморить.

Обратно ехали молча. Павла в уме сводила баланс своих успехов и неудач. А кустарь-одиночка словно бы почувствовал ее состояние, и тоже помалкивал. В квартире Михалыча ничего не изменилось. На сковороде в этот раз вместо яичницы шкворчала жареная на сале картошка с луком. Тревоги и заботы Павлы словно растворились в этом шкворчании, и она впервые за эти дни почувствовала покой.

— Не на свадьбе сидишь, ешь, давай! Хотя, и, правда, что-то засиделся ты, Пашенька, в бобылях-то…

— Михалыч, не замай. Вот лет через шесть-семь можно будет и семью заводить и детей растить, если еще будет с кем. И не рычи, ем я, ем.

«Опять вру. Никакая семья мне не светит. Ни там у меня ее не было, ни здесь мне не сподобится. Бороться – вот моя судьба. А надо будет в землю лечь, уж постараюсь это сделать с большим смыслом, чем в том моем проклятом будущем. Эх, если поскорее б на пару истребителей эти новые Тюльпаны поставить да в боевых условиях их испытать. Э-э-э-эх! Но сейчас нужно очень аккуратно все делать. Главное, без глупостей. Хотя, как без них делать-то, ничего и в голову не лезет. Шила ведь в мешке не утаишь».

— Х-хе. И чего это ты Паша, своим деткам не спешишь, свое родительское слово передать? А? Всё планы свои агромадные строишь… Своей-то ведь судьбы никто не ведает, а ну как это последние спокойные годы у тебя выдались.

— Вот потому и не спешу, дядька. Что эти последние годы для дела использовать надо. А дети… Ну родят сейчас жены офицерские детей. А на долю тех жен, да и на долю детей их, может, такие скоро муки выпадут, что лучше бы и не рожали их.

— Тьфу на тебя, Паша! И что за язык-то у тебя дурной! Ну разве ж можно о таких страстях заранее говорить. Что будет, то и будет! И неча, допрежь времени беду кликать!

— Я тебя дядька очень уважаю, но иногда ты меня просто поражаешь. Если у тебя дом деревянный, ты что же это ни песка, ни воды на случай пожара, пока дымом совсем не потянет, и запасать не станешь?

— Ну не мешай же ты, Павлуша, все в одну кучу-то! Оружье клепать и землю оборонять-то, или детей рожать да растить, ну вовсе ведь разное дело. Одно с другим никак не связано. А ежели, по-твоему судить, то и вовсе скоро вымрет держава. Перестанут бабы рожать, так через полвека не только воевать некому станет, но и вооружать защитников народ переведется.

— Я ж не про всю Россию, а про тех, кто раньше всей страны хлебнуть может. Вот ты скажи, сколько километров от Житомира, где я служу до государственной границы?

— И к чему ты об энтом спрашиваешь?

— Всего-то километров триста, Михалыч. А знаешь ли ты дядька, что радиус действия, даже не дальней, а той же фронтовой авиации составляет те самые триста километров. А?

— Хм. Ну, а ты-то сам на что? Вот ты свой Житомир и защити. Иначе, на кой хрен народ вас кормит, поит, одевает и вооружает?

— Того, кто под моими крыльями окажется я, как сумею, прикрою. Надо будет ради этого самому под огонь подставиться, подставлюсь. А вот чтоб ты понимал чуть лучше возможности ВВС, я тебе эту картину немного поярче обрисую. У тебя в доме мыши или крысы водились когда-нибудь?

— Давненько у мамки в хате были, да повывели их всех.

— А сколько нужно котов чтобы тех мышей извести?

— Да одного и хватит, если конечно не ленивый, да умный.

— А вот теперь представь, что вместо одного умного у тебя их пять, но все только-только от материнской сиськи оторвались. А мыши, наоборот, огонь и воду прошли, и с парой-тройкой котов переведались, да живы остались. Ну и много такие коты, таких мышей наловят?

— Да те коты больше друг с дружкой куролесить будут, чем мышей ловить.

— Правильно! Вот и наши ВВС такие же. Вроде и много их, и не ленятся, а вот мозги, как у тех котят.

— Вот тебе и раз. Есть же вроде и у нас опытные, ну те, кто воевал. Да вон хоть ты сам.

— У отдельных людей опыт есть. А мозги, дядька, это ведь опыт, знания и умение управлять не только самим собой, но если понадобится и другими. У меня это есть. Вот только никто мне не позволит поменять уставы ВВС, и действующие инструкции, пока решение в Москве не примут. Нету, если по-честному, в наших ВВС, ни моих мозгов, ни моего опыта. Я ведь даже не один из пяти котят, а так, малая частичка его. Ну, допустим, у меня под началом целая эскадрилия, это дюжина самолетов. Да, я знаю, как правильно бить врага и самим в живых оставаться. Но если те, кто отдадут мне приказ, ни хрена в воздушных боях не понимают, значит и мои мозги мне тут особо не помогут. Конечно, в какой-то мере смогу я их использовать, но только уже когда придется с врагом в карусели вертеться. А коли прикажут мне строго на километровой высоте над городом крутиться, чтобы, значит, было лучше видно начальству, как это я Житомир от вражьего налета прикрываю. Вот, и буду я летать над городом до первой вражьей атаки со стороны солнца. Выполню приказ, зато собьют меня безо всякого толку. Не выполню приказ – под трибунал меня сразу отдадут. И так и эдак, у страны одним опытным пилотом меньше станет. А врагу от таких приказов сплошная польза. Теперь понял ты, дядька, каково это уметь воевать, но приказами и инструкциями по рукам и ногам повязанным быть?

— Да-а-а. Ну и дела! Ну, а бабы-то с детишками, причем тут?

— А при том, что жена красного командира, по месту службы с мужем обитает. И вот, когда враг начнет Житомир полутонными бомбами с землей мешать, я не хочу, чтобы дети под бомбами гибли! Ни чьи дети, значит и мои тоже. А еще, чтоб ты знал, темпы наступления механизированных частей через пространство, не защищенное долговременными укреплениями, могут достигать от шестидесяти до полутора сотен километров в сутки. Понял, к чему это я?

— Да неужто, за три дня от границы до Житомира твоего дойдут?

— Нет, за три дня, наверное, не дойдут. А вот дней за пять могут и справиться, но есть и другая арифметика. Чтобы эвакуировать в глубокий тыл хотя бы половину гражданского населения того же Житомира потребуется от двух недель до месяца. Ну как, сравнил два числа?

— Вот и поговорили. И где ж тебя сердешного так умучали-то? Вроде и «страсть огненную» он испытывал, и с парашютом вон сигал, а жить да детей растить боится человек. Мда-а. Феномен.

— Прости, дядька. Но мне сейчас сперва о деле думать надо. Пока поезд мой совсем еще не ушел…

* * *

Поиски рекомендованного Шияновым майора Скрынникова оказались нелегкими. Прежде всего, выяснилось. Что, как такового, летного училища в Харькове не было. А что же тогда было? А было военно-авиационное училище летнабов и штурманов, в котором майора Скрынникова, к огорчению Павлы, не оказалось. В авиационном отделе штаба округа Павла уже час с лишним мозолила глаза и уши дежурному, пока тот взятый измором, наконец-то, не вспомнил, что, оказывается, есть еще авиационное отделение Харьковского Военного пограничного училища НКВД им.Дзержинского. Павле повезло поймать машину от штаба округа, и уже через полчаса, буквально в дверях аудитории, она успела отловить, идущего на занятие майора. На вид ему было лет тридцать пять с небольшим.

— Старший лейтенант Колун, 23-й ИАП. Товарищ майор, разрешите передать вам записку.

— Гм. От кого записка?

— От Георгия Михайловича Шиянова, с которым я недавно виделся в полку боевого применения НИИ ВВС.

«Смерил незнакомого летуна наметанным взглядом. Ведет себя вежливо. М-да. Странно видеть майора в синей авиационной форме с зелеными петлицами. У внука моей подруги ярко-синий плюшевый жираф был. Вот он с бело-зелеными пластмассовыми глазками и зелеными рожками очень похоже, смотрелся».

Майор быстро прочел записку, и чуть наморщив лоб, задумался. Видимо вспоминал, кто такой Георгий Михайлович Шиянов. Потом кивнул сам себе, и спокойно подвел итог своим раздумьям.

— Товарищ Шиянов просит меня вас выслушать. Хм. Сейчас я занят, но через час у меня будет минут сорок на посещение буфета. Там все мне и расскажете. Договорились?

— Извините, товарищ майор, но в буфете это обсуждать нежелательно. То, о чем я хотел с вами побеседовать, нельзя обсуждать где попало. Разрешите, я организую перекус в любом более спокойном месте по вашему выбору?

— А в какой плоскости лежат приготовленные вами для обсуждения вопросы?

«Ух, как напрягся майор. Не забыл видать лихого 37-го. Сам-то ведь он тогда легко отделался. Его же, как сказал Шиянов, из-за «неполного служебного» перевели. Гм-м. А его бывшего комбрига Самойлова меньше чем через год после той истории арестовали. Забавно. При этом сам майор сейчас в НКВД служит, и пограничных пилотов НКВД обучает. Хм. Уж не наседкой ли у Самойлова этот майор работал? Интересная тут арифметика выходит. Мдя-я. Надо бы с ним как-то помягше, но лебезить не будем, обойдется».

— Вопросы касаются совершенствования методик обучения летно-подъемного состава. У меня есть ряд предложений, но выкладывание их для широкого обсуждения пока преждевременно. Сами знаете, что половину работы можно только умным людям показывать.

— Хм. Тогда не вижу препятствий. Можем пообедать и обсудить прямо в здании по окончании занятия. Дождитесь тогда меня вон там, в преподавательской.

— Слушаюсь.

Майор кивнул и скрылся за дверью. Павла сходила купила еды. В открытой всем ветрам комнате, она сервировала на две персоны немудрящий стол для будущих переговоров, и стала терпеливо ждать.

«И чего же мне ему сказать-то? В этом училище НКВД он на авиационном отделении преподает боевую подготовку. А боевая подготовка авиации да без летной практики, это примерно, как баба без… ну, в общем, в терминах Глеба Лозинского, это будет «неполнофункциональная женщина». Значит, наверняка, летает этот майор частенько. И на полигонах бывает. Да и новую летную технику назубок знать должен. Понятно, что основными боевыми задачами пилотов пограничников будут разведка и контроль госграницы. Но если уж придется «когти выпускать», то, как минимум, по наземным целям они тут стрелять точно учатся. Каких-нибудь польских партизан Армии Крайовой надо ведь гонять. Хотя это я поспешила, только к середине осени этого года такие боевые задачи у них появятся, но все же, все же… А, как максимум, они и вражеские самолеты сбивать, или к посадке на своей территории принуждать должны уметь. Тогда получается… Уж не знаю, как ему тренировочная концепция с полубронированным ИП-1 на вкус придется, но вот идею высотной разведки скоростными реактивными самолетами, точно должен оценить. А вот про реактивные двигатели, рассказать ему можно будет лишь после плодотворного посещения секретного отдела ХАИ, и получения майором соответствующего допуска. Хмммм. Кстати, а не погранцовские ли часом Р-10 в сборочном цеху 135-го завода лихорадочно клепают? Вроде видела я там на приемке пару дядек-пограничников, только значения этому не придала. А ведь 135-й завод, как мне шепчет извилина, выпускал не только Р-10, К-12 и И-Z, но и незабвенный ИП-1. Да, кстати, учебные «спарки» нашей бригады для них явно дополнительная халтура. Их же вроде бы в Горьком серийно выпускают. А из тех аппаратов 69-й бригады, что я тут видела, два УТИ-4 точно прошли капитальный ремонт, а из той тройки, пара ДИТов вообще, вроде из одноместных «Чижей» переделывалась. А вот у этого майора, на 135-м заводе наверняка хорошие знакомые водятся. Ведь принимают же они как-то Р-10, и учат они своих сине-зеленых «погранлетов» на них летать? ВЫВОД. Ни хрена заранее сказать нельзя, но вот контакт это очень интересный. У летунов НКВДшников явно руки длиннее и мохнатее, чем у пилотов ВВС. Вот если бы он еще через свое ведомство пробил решение правительства, или хотя бы надавил на 135-й завод, то очень скоро могли бы появиться и учебная авиачасть для отработки воздушного боя, и учебная реактивная авиачасть».

* * *

— Заждались?

— Не слишком. Приглашаю к столу товарищ майор. Надеюсь, мешать нам не будут.

— Не волнуйтесь, здесь летом никто не обедает. Сейчас большинство преподавателей в буфете сидят, или в столовой через квартал. Приятного аппетита, товарищ Колун.

«Фамилию запомнил мою, хотя мы с ним и не представлялись друг другу. Хоть и летчик, но чувствуется школа».

— Приятного аппетита. Разрешите доложить предмет обсуждения.

— Не стоит за обедом так официально общаться, Павел Владимирович. Зовите меня Алексеем Ивановичем.

— Благодарю.

«И этот Иваныч. Но, как ни пытается стелить майор, а спать все равно жестковато. Не то, что с Громовым говорить, хотя слова у него и похожие на те. Но дистанция в разговоре сильно заметна, его и мимика выдает и чересчур спокойный тон. А! Ладно. Начнем, только не помолясь, а просто укрепив комсомольской речёвкой пролетарскую силу духа».

— Алексей Иванович, я сегодня вернулся из полка боевого применения НИИ ВВС. Так вот, там с участием Шиянова Георгия Михайловича, мы отрабатывали один интересный опыт. Стреляли из пулемета по фюзеляжу старого истребителя И-4 вот такими пулями. А я при этом находился в кабине самолета. Как вы понимаете, если бы местное летное начальство узнало о таких опытах, то вышел бы скандал, но мы отработали это упражнение без огласки и свидетелей.

— Хм. Ну-ка, ну-ка. А патрон с такой пулей у вас собой есть?

— Есть. А кроме того есть, то что остается от этой пули после попадания ее в дюралюминиевый фюзеляж. Куда бы высыпать, чтоб на столе не мусорить?

— Да вот хоть в пепельницу, она пустая и чистая.

— Видите?

— Дробь, и… смола какая-то. Со скольких вы метров стреляли?

— Примерно со ста пятидесяти, может с двухстот. Но навеска пороха была стандартная, а ведь можно ее еще и уменьшить.

— Так в чем собственно суть вашего предложения, Павел Владимирович?

— Я с вашего разрешения отвечу на этот вопрос чуть позже, а пока очень прошу вас уточнить несколько моментов. Мой ответ как раз сильно зависит от них. Скажите Алексей Иванович, вы ведь пару лет назад на ИП-1 летали, это маневренная машина?

— Гм. ИП-1 самолет хороший. Он маневренный на виражах и очень простой в управлении. По маневренности в горизонте он даже чуть лучше И-16-го. Практически любой пилот, на чем бы он до этого ни летал, легко осваивал ИП-1. Только вот из штопора он выходил с проблемами. Ну и еще скороподъемность у него была слабовата. Слишком тяжел этот самолет для мотора М-25. Хотя горизонтальной маневренности это не мешало. Если я правильно понял ваши намеки, вы предлагаете использовать его для обучения истребителей стрельбе по самолетам противника. Я прав?

— Правы. Только предложение мое немного более развернутое. Я тут принес свои соображения, может, посмотрите, когда поедим?

— Покажите, еда от нас не убежит.

«Вчитался. И кому адресовано моментально отследил. Но, похоже, заинтересовался. Этот экземпляр ему даже подарить можно, благо он без подписей профсоюза прикомандированных летчиков».

— Хм. Очень интересные предложения. Но это же, все не к нам. Мы же только пилотов отдельных пограничных эскадрилий обучаем. Наше дело в основном разведка, ну еще немного противодействие нарушителям. А у вас ведь тут предложения по обучению пилотов для ВВС. Или не так?

— Именно так, Алексей Иванович. Правда есть небольшой нюанс. Упомянутые в документе специальные тренирующие авиачасти, на мой взгляд, должны отлично знать вероятный театр военных действий, местные условия боевой работы, поведение и тактику боя потенциального противника. На мой взгляд, такими навыками могли бы обладать авиачасти погранвойск.

— Оригинальный у вас взгляд, Павел Владимирович. То есть вы предлагаете из пилотов погранвойск создавать авиачасти условного противника, чтобы нападать ими на учебные авиачасти ВВС?

— Что-то вроде того. Только вот обучение складывается не только из нападений, но и из отработки наступления учебных частей ВВС на территорию условного противника. Учиться ведь нужно не только обороняться, но и бить врага на его территории.

«Задумался, «темнилкин». Поешь майор, поешь. Такой вопрос без еды в желудке с трудом в мозгу рассосется. А мне, как ни уговаривалась я от глупостей, да видать все равно одна дорога с твоим начальством общаться».

— Мне понравились ваши мысли, Павел Владимирович. Но что сейчас-то вы от меня хотите?

«Молодца. Прямо в лоб. Да и правильно! А чего нам крутить-вертеть, да слишком долго звуки русского языка в пустых фразах мусолить. Время дорого».

— Я хочу предложить вам совместный проект. ВВС – очень большая организация, и, на мой взгляд, слишком медленно принимает решения и выделяет средства. Да вы ведь и сами служили в ВВС, и на собственном опыте можете оценить это. Тем не менее, и в ВВС мои предложения также уже отправлены. Правда ждать ответа придется долго, но сидеть, сложа руки, я не собираюсь. Кроме того, я считаю, что к предстоящей войне нельзя готовиться по-старому. Через знакомых я много раз слышал, что наша подготовка мирного времени не дает пилотам надежной опоры в современном воздушном бою. Это касается всех недавних событий с участием наших летчиков. Сам я воевал в Китае и на собственном опыте знаю то, о чем сейчас говорю. Ну, а прямо сейчас для себя, я бы хотел получить практику полета на ИП-1.

— Совместный проект кого и с кем? Говорите яснее, Павел Владимирович.

«Небось, думаешь, майор, что не по чину я тут выступаю. Ничего, ничего. Поглядим, что ты об этом после нашей беседы думать будешь. И про полеты на ИП-1 взял да и проигнорировал, жук».

— Мною предлагается ни много ни мало, совместный проект погранвойск НКВД и ВВС.

— Вот как? И всего-то? Ничего, что мы с вами даже не представители штабов наших ведомств.

— Думаю это-то как раз неплохо. Нам легче скоординировать свои действия без сильной оглядки на начальство. А вы, Алексей Иванович, значит, сомневаетесь в реальности такого совместного проекта? Напрасно, думаю я смог бы вас убедить. Вы ведь Алексей Иванович могли бы выйти на свое руководство с предложением об организации нового учебного центра воздушного боя. Да, это не совсем по вашему профилю, но все же достаточно логично можно увязать и с вашей должностью, да и с задачами авиации погранвойск. А вот, как это увязать, я готов прямо сейчас набросать ряд идей.

— Попробуйте. До начала следующего занятия у нас есть еще минут двадцать. Так что я готов слушать.

— Благодарю, постараюсь уложиться. Итак, как вы понимаете в таком центре, в качестве основной методики повышения летной квалификации пилотов, будет использована, именно та методика, о которой вы только что читали. Центру понадобятся три-четыре небольших аэродрома. Один рядом с Житомиром, один – здесь, рядом с Харьковом, один где-нибудь под Мурманском, и еще один на границе с Монголией.

— По климатическим условиям их предлагаете распределить.

— Именно. Но кроме климата, чрезвычайно важно иметь возможность изучать местность сопредельной стороны. Каждый из этих центров сможет научить пилотов работать в условиях близких к условиям будущего фронта. Ну конечно, кроме тылового Харькова, здесь я бы предложил просто расположить главный тренировочный центр для обмена опытом. Не стану скрывать, меня на этом этапе больше всего интересует работа в Житомире и в Забайкалье. В Житомире стоит моя бригада, которую я хочу одной из первых обучить по такой методике. Что же до Забайкалья… По слухам где-то на стыке Маньчжурии и Монголии сейчас разгорелся какой-то конфликт с японцами или с прикормленными ими китайцами. Точных сведений у меня нет, но если это так, то я прогнозирую на начальном этапе конфликта большие летные потери с нашей стороны. Это в первые два-три месяца воздушных боев, но возможно, и позднее.

— Откуда у вас эти сведения?

— От знакомых пилотов. Вы же, Алексей Иванович знаете, что ВВС это как большая деревня, шила ведь в мешке не утаишь. Ну, а сведения, полученные от нескольких несвязанных между собой людей, с высокой степенью вероятности, будут правдивыми.

— Конкретных фамилий, кто вам рассказал, вы, конечно, не назовете? Нет? Ну да ладно, это мы сами проверим, продолжайте.

— Причины такой ситуации с потерями я вижу в слабой системе подготовки летчиков линейных частей, и ненадлежащем использовании опыта боев в Испании и Китае. В то же время самураи, почти наверняка, используют по максимуму и опыт Китая, и опыт Хасана. Я видел, как учат воздушному бою и у нас в бригаде и в других местах, да хоть в тех же Саках. И видел, как воюют японцы. Неопытные авиачасти будут быстро разбиты и сброшены врагом на землю. Прав ли я в своем прогнозе или нет, ваше начальство может легко уточнить по своим каналам. Но, не дожидаясь этого вердикта, я бы предложил начать специальное обучение пилотов-истребителей уже сейчас. И учить пилотов я предлагаю только на монопланах. Сам я начал учиться летать на И-16 еще в Китае, и продолжил по возвращении. А через две-три недели я пройду полную переподготовку с И-15бис на И-16 в нашей же 69-й бригаде. Потом начну обучать полетам на И-16 пилотов бригады. Вот только тот опыт, которым я обладаю, передать на УТИ-4 в полной мере не удастся…

— Хм. Мы вроде бы слегка отклонились от темы.

— Нет, не отклонились. Если к тому времени, как я начну обучать пилотов полетам на УТИ-4, из Харькова к нам в бригаду попадут четыре-шесть учебно-боевых ИП-1, забронированных от учебных пуль и с достаточным набором последних. То я смогу начать обучение не только наших бригадных пилотов, но и других летчиков прикомандированных к нам.

— Хм. Например, пилотов НКВД. Ну а дальше.

«Шустрый майор. Быстро схватывает. Вот только дистанцию уменьшать не хочет. Видать это у всех чекистов профессиональное. Вон Гусак, тот даже после той бани клюв задирать не перестал».

— Дальше? Примерно за месяц я такими методами смогу обучить бою с японцами одну полноценную эскадрилью на И-16. А еще бы лучше на И-14. Слышал я, что этот самолет в большую серию не пошел, и где-то служат их десятка два. Но вот, превосходит он «ишака» в бою, а, значит, такая эскадрилья не только тактикой, но и техникой своей будет японцев превосходить. В идеале эту эскадрилью сразу после обучения можно откатать в боевых условиях в Монголии. А через пару недель боев перевести ее на пограничный с СССР аэродром, и развернуть на ее базе полноценный ПОГРАНИЧНЫЙ центр воздушного боя.

— Вы что же, предлагаете пилотам ВВС перейти в погранвойска НКВД?

— Необязательно. В той эскадрильи пилотов может быть поровну и тех и тех. Летчиков ВВС потом можно отправить передавать опыт в полки боевого применения, естественно вместе с соответствующей боевой техникой, то бишь с учебно-боевыми ИП-1. А летчики НКВД органично вольются в учебный центр на границе СССР и Монголии.

— То есть будут передавать свой опыт пилотам ВВС.

— Обязательно будут. Передавая опыт, они, кстати, и себя не забудут. Эти пилоты станут лучшими не только в НКВД, но и в ВВС. А через такой центр в дальнейшем необходимо прогнать всех вновь прибывающих в зону конфликта новых пилотов, а заодно и тех, кто был сбит в Монголии, или лечился от ран. Я бы через этот Центр даже пилотов с боевым опытом Испании прогнал бы за пару дней. Для ускорения их знакомства с особенностями тактики самолетов противника, и с местными условиями. Обученные в центре пилоты по своей подготовке к боям с врагом станут на голову выше, чем зеленое не нюхавшее пороху пополнение. Такой пограничный центр, в дальнейшем будет не только учить по раз и навсегда заведенным методикам. Но и сможет постоянно обновлять свои методики обучения. Для этого инструкторов центра необходимо будет периодически отправлять на другие театры военных действий, для обобщения полученного там летного опыта и затем снова возвращать для передачи опыта во всех пограничных учебных центрах.

— То, что вы рассказывали, пока больше всего относится к пограничной авиации НКВД, а в чем же будет польза для ВВС?

— Что от этого выиграет ВВС? Да много чего выиграет, очень много. Во-первых, на какой бы новый фронт ни отправляли в дальнейшем линейные части ВВС, у них всегда будет возможность заблаговременно еще до начала боевых действий откатать в условиях максимально приближенных к боевым хотя бы командный состав полков и эскадрилий. Само по себе это уже даст большой выигрыш и времени и сил. Во-вторых, такие учебные центры могут и сами осуществлять выездные показы новой тактики прямо в частях ВВС. И, наконец, в-третьих, на учениях именно такие учебные центры значительно реалистичнее изобразят условного противника. То есть все эти меры помогут постоянно поддерживать ВВС в тонусе, ведь условно воевать они чаще всего будут не внутри себя, а с другим ведомством. А соцсоревнование по боеготовности никто не отменял. Да и просто стыдно будет ВВС слишком часто проигрывать пограничникам НКВД. А, значит, уровень подготовки ВВС будет расти значительно быстрее. Ну, а от этого уже и всей стране, кроме пользы вреда не будет.

— Хм. Звучит все это красиво. Но если наше руководство на это не пойдет, то… В общем, сами понимаете.

— Понимаю, и не питаю по этому поводу иллюзий. Как говорится, нет, так нет. Есть ведь и НИИ ВВС, и командование ВВС, да и не только эти пути решения задачи. Кстати, в связи с обсуждаемой темой, есть у меня одна идея по части контрразведывательной деятельности на границе с Монголией.

— Расскажите.

— Извините, товарищ майор, она касается очень секретных вопросов, и рассказать вам ее я смогу только в присутствии представителей особого отдела округа, либо в НКВД.

— Хм. Любите вы загадки. Сколько времени вы еще пробудете в Харькове?

— Завтра вечером постараюсь уехать.

— Где вы остановились?

— У знакомых, но там нет телефона, поэтому будет лучше, если вы дадите мне свой номер для связи, и укажете часы, когда лучше звонить.

— Номер телефона я вам дам. Давайте так поступим. После этого занятия я созвонюсь с особым отделом округа. А когда вы мне часа в три или позже перезвóните, назначим следующую встречу. Будете звонить, первым делом назовитесь. А сейчас извините, мне пора.

— Разрешите идти?

— Идите.

На входе в ХАИ, Павла застала безрадостную картину. Несколько сотрудников НКВД выносили большие коробки и загружали их в грузовой фургон.

«М-да. Тут мне пока делать нечего. Жаль. Очень мне хотелось у Проскуры выспросить про все, что без меня тут успели сделать. Ладно, видать в другой раз».

Немного поболтавшись по городу, Павла поняла, что до времени звонка по данному майором номеру, придется или сделать хоть что-то полезное, или целых полтора часа провести в обнимку с бутылкой. Поскольку второй вариант был под запретом, она направила свои стопы к знакомому зданию Технологического института. Дежурный по институту удивился услышанным вопросам, но подробно ответил красному командиру, что радиоделом в институте занимается небольшая лаборатория, приписанная к кафедре физики. Правда, выяснилось, что сама лаборатория закрыта, но зато на кафедре случайно оказались несколько членов институтского радиокружка. Беседа со студентами вышла слегка сумбурной. Оказывается кроме «ключевой» техники, ретрансляторов и простых детекторных приемников, другим оборудованием институт не располагает. На вопросы Павлы о возможности создания малогабаритных голосовых радиостанций для установки на самолеты, молодежь растерянно разводила руками. Единственным результатом беседы стали адреса и телефоны заведующего радиолабораторией и еще одного активиста радиодела. Поняв, что дождаться быстрого результата у нее не получится, Павла попрощалась со студентами и прямо с кафедры позвонила по телефону майора.

Разговор был по-военному кратким. Из трубки прозвучало приглашение, от которого у многих людей мог бы случиться инфаркт. Но Павла была готова и к такому варианту развития событий, поэтому не испытала ни капли сожаления по поводу услышанного в трубке предложения. «Ехать, так ехать. От судьбы не уйдешь».

— Это старший лейтенант Колун… Так точно.

— Могу подъехать в течение получаса, товарищ майор.

— Слушаюсь.

Перемещаясь по нынешнему Харькову, Павла в очередной раз отметила, что снова чувствует себя, как в бытность свою бригадиром в какой-нибудь дальней командировке. Та же относительная свобода планирования дня. И то же тревожное чувство, словно она забыла о чем-то важном.

«Так вот ты, оказывается, какое Харьковское управление НКВД в пятом доме по Совнаркомовской улице? Жаль. я не психолог. А то могла бы, опираясь на авторитет доктора Фрейда, вывести мысль, что у руководства НКВД гипертрофированная тяга к прекрасному, как компенсация хронического отвращения к собственной работе. Ша! Про устав не забываем».

— Старший лейтенант Колун. Мне назначено.

— Пока присядьте вот здесь. Сейчас за вами придут.

«Угу. «Погодите не спешите, я вас мигом проглочу. Проглочу, проглочу, не помилую…» И чего это я такая спокойная? Между прочим, некоторые посетители выходят отсюда отнюдь не через парадный вход. Хм. А вот потому, товарищи пионеры, комсомольцы и беспартийные, что от судьбы все равно ведь не уйдешь. Если уж прижмут мне тут хвост, значит, еще раз в бубен для «матери-моржихи» сыграем. А если кое-что другое удастся мне, то я эту толпу сине-малиновых бюрократов и самих припашу на оборону страны поработать. О! А вот и майор Скрынников».

— Здравствуйте, старший лейтенант.

— Здравия желаю, товарищ майор.

— У товарища капитана госбезопасности сейчас совещание, поэтому пойдемте, в помещении КРО его подождем.

— Слушаюсь.

«А ведь сначала майор говорил, что с особым отделом округа договариваться будет. Обманул меня, значит. Или все же нет? Так-так. А начальник вот этого КРО, где мы сидим, сам ходит в звании лейтенанта госбезопасности, что равняется армейскому капитану. Если не контрольно-ревизионный, то… то, значит, контрразведывательный это отдел. Мдя-я. Это за кого же они меня тут принимают-то? Неужели за Мату Хари? Смешно. И еще кое-что интересное. Меня ведь сюда пригласил аж целый капитан госбезопасности, звание которого равняется общевойсковому полковнику. То есть аж на целых два размера выше, чем у хозяина кабинета. Угхм. И что бы это значило? Это с кем меня этот Скрынников познакомить-то решил? Стоять мурашки! Вам фальшстарт забега. Ничего мы пока пугаться не будем, просто поглядим, да послухаем».

Дверь открылась, и в кабинет бодро вошел широколицый с залысинами мужчина, похожий на главного инженера какого-нибудь завода. Одет он был в цивильный серый костюм. Удивленно поднятые брови и веселое выражение глаз, придавали ему некоторое сходство с украинским начальником той самой на весь Союз известной бензоколонки из популярного фильма шестидесятых годов. Улыбнувшись, явно своей фирменной улыбкой, он бодро представился.

— Кувшинов Николай Иванович. Представляться не нужно, старший лейтенант. Про вас и так уже столько всякого известно, что понять, что из этого правда, а что вымысел довольно сложно. То вы простой летчик, то неожиданно превратились в конструктора, то вы уже летчик-испытатель, а то вдруг и десантником стали. Просто, как сказочный герой какой-нибудь. Который, то в волка, то в сокола, то в щуку превращается. А сейчас вы вон уже и делами пограничников занялись. В общем, поражает нас широта ваших интересов. Но раз уж вы, товарищ Колун, к нам в этот раз сами пожаловали, то сначала просто расскажите нам о ваших идеях, а потом, возможно, и другие темы для разговора найдутся.

«Угум. Пока я ему еще «товарищ» значит. Ну-ну, поглядим, надолго ли. А очертил он их информированность моими подвигами, видать, чтобы показать, мол «давненько ты у нас, «товарищ» на крючке уже». Так что лучше не отпирайся, а сам все добровольно нам расскажи. Угу. С моим удовольствием. Слух я вам, товарищ «капитан-полковник» конечно же, ублажу. Но не так, как вам бы хотелось, а чуток по-своему. А насчет других тем – перебьетесь».

— Разрешите, товарищ капитан госбезопасности, рассказать сразу о вашей профессиональной части вопроса, минуя наши сугубо авиационные тонкости?

— Да, про ваше предложение о центре воздушного боя нам уже известно, записку вашу читали, так что можете не рассказывать с самого начала.

— Благодарю. Так вот я предлагаю одновременно с развертыванием учебного центра в Монголии, подкинуть японцам мысль, которая их должна сильно заинтересовать. Полагаю, она их настолько заинтересует, что у вашей службы появятся хорошие возможности для игр с теми, кого пришлют японцы для выяснения подробностей на месте.

— Что еще за мысль? И, пожалуйста, давайте говорить без загадок.

— Есть говорить без загадок. Только, товарищ капитан госбезопасности, для прояснения темы беседы, я прошу вас сначала честно ответить на один вопрос, представив себя на месте японского командования. Как бы вы себя повели, если бы узнали, что во вражеском учебном центре не очень далеко за линией фронта, навыки воздушного боя гайдзинам преподает какой-то японец?

— Хм. Предлагаете их выманивать? И откуда мы этого вашего японца возьмем? Да и что нам делать, если выяснится, что за все время боев ни один из японских пилотов в плен так и не сдался?

— Даже если ни один японский пилот, еще не попал в плен, все равно хоть один или два пилота наверняка нашими летчиками могли быть сбиты над территорией, не контролируемой японцами. Если даже они сделали себе харакири, то пока не появится точное подтверждение об их гибели, они будут считаться «без вести пропавшими». А значит, отвергать такую возможность никто не станет. На худой конец за японца можно выдать корейца или представителя наших северных народов. Если информация об этом «предателе» просочится, то японцы обязаны будут ее проверить. Или я не прав?

— Ну, допустим, японцы поверят нам, и мы спровоцируем их активность. Но в этом центре ведь не удастся долго сохранять в тайне лицо этого «японца». Скоро все будут знать, и как он выглядит, и что он ест, и много чего еще. А через какое-то время японцы поймут, что их обманули.

— Если японец будет перед учебным вылетом садиться в самолет в закрытом ангаре, который и будет местом его проживания, то увидеть его будет практически невозможно. А кормить его можно специально подобранным рационом, о котором будет известно только то, что в основе рис и рыба.

— М-да. Фантазия у вас, товарищ Колун, богатая.

— Дело не в моей фантазии, а в фантазии окружающих людей. Если пара десятков техников и летчиков очень ранним утром, случайно увидят, как пятеро явно неслабых сотрудников НКВД привезли на аэродром невысокого человека с мешком на голове. И спешно запихали его в этот ангар. При этом сам ангар с этого дня защищен драконовыми мерами охраны. А еще через несколько дней из ангара, в котором держат «незнакомца» вдруг, ни с того, ни с сего, вылетает на учебный бой японский истребитель. То о чем через неделю будет судачить большая часть персонала авиабазы и ее гостей?

— Ладно. Допустим, вы меня убедили. А чего мы с вами таким путем добьемся?

— Да хотя бы нескольких отчаянных попыток уничтожения «предателя» вместе со сданным им самолетом. А вот, что даст перехват этих попыток виднее уже вам, товарищ капитан госбезопасности. Может, в этом случае удастся выявить целую шпионскую сеть, а может только одного исполнителя. Мало ли что из этого на деле может получиться. Детально ведь планировать все это будет НКВД, вот вам и карты в руки. Ну, а сам я готов в том тренировочном центре летать за «японца».

— Вот даже как? Что и в качестве арестованного в том самом ангаре постоянно жить тоже готовы?

— Зачем? Я же лицом русский. А значит, меня можно приписать к этому ангару, как пилота, обучающегося у «японца» на инструктора. И чтоб подозрений не было, можно мне, даже иногда вылетать и против «японца». Наоборот я еще буду, с вашего разрешения, рассказывать встречным поперечным, что там совсем не «японец» живет. А, например, сам товарищ Чкалов. Который вовсе даже не погиб, а смог отпроситься у командования бить японцев, но ему разрешили только учить монгольских летчиков, да еще так, чтоб его никто не узнал тут. Ну, а чтоб «японец» мог вылетать и без моего присутствия в ангаре, просто понадобится пара пилотов на смену, и все.

— Ну и фантазер же вы, товарищ Колун. А может лучше туда пригласить кого-нибудь из ваших китайских товарищей по оружию?

«Угу. Держи карман шире. Щаз прям, возьму и самолично сдам всех своих китайских друзей! Знала бы еще хоть одного, кроме Сереги Сивакина. Эх! Видать сильно тебе «капитан-полковник» хочется меня чем-нибудь зацепить. Да так, чтобы можно было бы всласть потом за веревочки подергать. Ан фиг тебе покудова. Сама тайны не знаю толком, но хранить буду, как Прометей зажигалку».

— Использовать в Центре советских пилотов, кто так же, как и я летал в Китае, можно. Но особой необходимости в этом пока нет, ведь начальная фаза обучения будет проходить здесь, на Украине. И какой нам смысл гонять пилотов туда-сюда? А привлекать самих китайцев я также не вижу смысла, не та у них квалификация, да и наши методики подготовки рассекречивать раньше времени не след. Лично мне все равно с кем совместно проводить обучение. В то же время на профессиональное взаимодействие с сослуживцами могут оказывать влияние прошлые отношения, а вот это я уже считаю нецелесообразным. В идеале, сотрудники центра должны вообще стать безликими и научиться думать, как японцы. А для этого возможно потребуется даже и вести себя, как японцы, чтобы глубже национальный характер постичь. Ну там, не знаю я, как себя ведут японцы. Может они там каждое утро читают вслух японские стихи, дерутся на японских саблях, а вечером выпивают пиалку чая или рисовой водки перед сном. Да, в общем, вашим сотрудникам виднее, как научить наших пилотов думать по-японски.

— Да-а. Шутник вы, товарищ Колун. Ну да ладно. Что-то добавить хотите?

— Да, товарищ капитан госбезопасности. Есть еще одна интересная и дорогостоящая идея, но рассказ о ней требует получения вами соответствующего допуска.

— Это, наверное, по поводу вашего «Тюльпана».

— Извините, но я не вправе отвечать вам подробнее, пока вы такой свой допуск мне не предъявите.

— Хм. А если я вам скажу, что являюсь начальником управления НКВД по Харьковской области?

— Пока вы не допущены к этим секретным сведениям даже этого будет недостаточно. Прошу понять меня правильно. Что же касается вопросов о моей служебной деятельности, то я также смогу на них отвечать, только когда получу на это письменное разрешение от командования ВВС.

— Хм. Ладно, старший лейтенант. Я правильно понял ваши слова. И, вы знаете, мне нравится ваш образ мышления. Да и ваша, товарищ Колун, настойчивость тоже. Главное чтобы эта настойчивость не превращалась в глупое и бессмысленное упрямство. Более того, с учетом вашей широкой эрудиции, я хотел бы вам даже предложить работать у нас, хотя, скорее всего вы не согласитесь. Или я не прав?

— Абсолютно правы. Но не соглашусь я по причинам никак не связанным с грозной репутацией вашего наркомата. Просто я считаю, что большая война для нашей страны уже не за горами. И вот чтобы подготовить Родину к этим боям я, как комсомолец, уже поставил себе ряд целей, которые требуется достичь. А надев форму сотрудника НКВД, я буду сильно связан своей должностью и субординацией. Прикажут мне забыть о своих идеях, и придется забыть. Вот этого я позволить себе не могу.

— Хм. Честный и прямой ответ. Определенно такие люди нам нужны, но ваша аргументация мне тоже понятна. Спасибо за ваши оригинальные предложения, мы их сначала тщательно обдумаем. И, товарищ Колун, я вас убедительно прошу обо всем этом никому не рассказывать. Подписку мы с вас пока не берем, но вы и сами все должны понимать. Договорились? Ну, вот и отлично. Давайте сюда ваш пропуск, я отмечу…

Павла ехала в трамвае задумавшись о вечном.

«Как там у Блока? «Ночь, улица, фонарь, аптека. И тусклый…» не помню, какой он там был, этот «свет». Вот и в трамвае, так же все. И через полвека и через сто лет, а может и через полтораста будет то же самое. Две бабки, зацепившись языком, трещат о никому, кроме них неинтересных проблемах и ужасах. Я ведь и сама там, в будущем, чуть было бабкой не стала. Может и хорошо, что я не увидела себя такой. В жизни у мужчины, к