Book: Перед закатом Земли (Мир-оранжерея)




Брайн ОЛДИСС

ПЕРЕД ЗАКАТОМ ЗЕМЛИ.

Купить книгу "Перед закатом Земли (Мир-оранжерея)" Олдисс Брайан

Перевод – ОК, 2001

Часть первая

Глава первая

Подчиняясь неизбежным законам, все росло, являя себя удивительным и необычайным в своем стремлении к росту.

Жара, солнечный свет, влажность – не менялись, оставаясь постоянными в течение… никем неведомого времени. Вопросы вроде «В течение какого времени?..» и «Почему?..» стали бессмысленными. Таким вопросам просто больше не было места. Разум отошел на второй план. Вперед выдвинулась проблема безостановочного роста, появления все новых и новых форм растений. Мир превратился в одну огромную оранжерею.


Дети играли в сочащихся сверху лучах зеленого света. Оглядываясь по сторонам в постоянном поиске врагов, они ловко передвигались по ветвям дерева, голосочками перекликаясь друг с другом. Быстрорастущий ягодник-метелочник тянулся вверх, поблескивая своей липучей пурпурной ягодной массой. Дети знали, что ягодник-метелочник, достигший семенной поры, не представляет для них опасности. Без страха они пробежали мимо. Неподалеку от детской стайки зашевелился, пробуждаясь от сна и почуяв добычу, мох-жигун. Дети были близко, и растение приготовилось к атаке.

– Убьем его! – крикнула Той. Она была главной среди детей, предводительствовала над ними. Ей уже было десять – она пережила десять сезонов созревания фигового древа. Все дети подчинялись ей, даже Грин. Выхватив из-за пояса палки, которые они носили с собой в подражание взрослым, дети набросились на мох-жигун. Оторвав ядовитое растение от ствола дерева, они принялись избивать его. По мере того, как беспомощный мох обращался в бесформенные лохмотья, в детях росло возбуждение.


Потеряв от восторга голову, Клат оступилась и упала лицом вниз. Ей было всего пять, она была самой младшей среди детей. Ее руки по кисти погрузились в ядовитую субстанцию мха. Громко вскрикнув, она откатилась вбок. Дети вокруг нее тоже закричали, но ни один из них не бросился в гущу мха-жигуна, чтобы спасти подружку.

Пытаясь вырваться, Клат снова пронзительно закричала от боли. Ее руки оперлись о круглый край, потом она скользнула вперед и сорвалась с ветви.

На глазах у остальных детей, Клат упала на широко раскинувшийся в стороны лист недалеко внизу, крепко вцепилась в него ручонками и дрожа замерла на покачивающемся и дрожащем зеленом покрывале. С мольбой она смотрела вверх на своих друзей, насмерть перепуганная и не смея позвать на помощь.

– Приведи Лили-Йо! – скомандовала Грину Той. Мгновенно повернувшись, тот бросился обратно, чтобы разыскать Лили-Йо. Через несколько мгновений на него с грозным злобным гудением спикировала тигромуха. Не останавливаясь, ловким и точным ударом кулака он отразил атаку насекомого, отбросив его в сторону. Грин, мальчик, девяти лет, в эти трудные времена был редким даром судьбы, смелым, гордым, самостоятельным и находчивым. Он проворно добрался до обиталища женщины-вождя.

Под широкой ветвью дерева ютилось восемнадцать обитаемых орехов, пустотелых внутри и прикрепленных к ветви прочным цементным раствором, который добывался из сока уксусного дерева. Здесь обитали восемнадцать членов крохотного людского племени, по одному на каждый орех – вождь, пять ее женщин, их мужчина и одиннадцать детей, которым удалось выжить.

Услышав крик Грина, Лили-Йо выскочила из своей хижины и мгновенно вскарабкалась по удобным ветвям лестницей, поднимающимся сразу позади ореха.

– Клат упала! – крикнул Лили-Йо Грин.

Прежде чем сорваться с места и броситься на помощь вслед за мальчиком, Лили-Йо сильно ударила своей палкой по суку рядом с собой.

По ее сигналу наружу выбрались все шестеро взрослых членов племени, женщины Фло, Дафи, Хай, Ивин и Джури, а также их мужчина, Харрис. Они появились из своих хижин, держа наготове оружие, готовые броситься в атаку или защищаться.

Лили-Йо бросилась бежать, на бегу испустив пронзительный высокий свист.

Моментально к ней из густой листвы выскользнул глупыш, опустился по воздуху к ее плечу. Глупыш, шерстистый зонтик, вращался в воздухе, направляя свое перемещение меняя положение расставленных по сторонам спиц. Растение ловко сравняло скорость своего полета с бегом Лили-Йо.

Вскоре, остановившись возле детей, Лили-Йо вместе с остальными взрослыми членами племени уже смотрела на лежащую внизу на просторном листе Клат, которая боялась шевельнуть рукой или ногой.

– Лежи тихо, Клат! – крикнула ей Лили-Йо. – Не двигайся! Я сейчас спущусь к тебе.

Превозмогая боль и страх, Клат и не думала двигаться с места и лишь с надеждой смотрела вверх в сторону своих спасителей.

Взобравшись на глупыша, Лили-Йо уселась верхом на его загнутое крючком основание и тихо свистнула. Единственная из всего племени, она полностью овладела искусством управления глупышами. Глупыши, полуразумные растения, были плодами чертополоха-свистуна. На концах их мохнатых спиц имелись коробочки с семенами; необычная форма семенных коробочек, превратившая их по сути дела в уши, позволяла глупышам с чуткостью реагировать на любой даже самый слабый ветерок, чтобы использовать его для возможного распространения. После долгих лет тренировок некоторым людям удавалось овладеть искусством управления глупышами, чьим грубым слухом возможно было пользоваться с целью отдачи им осмысленных приказов, как Лили-Йо теперь и поступила.

Глупыш опустил ее вниз для спасения беспомощного ребенка. Глядя на летящую к ней на помощь верхом на глупыше Лили-Йо, Клат осталась лежать неподвижно, уповая на то, что вождь спасет ее. Она все еще оставалась на месте, когда острые зубы начали прорезаться сквозь зеленую мякоть листа по сторонам от нее.

– Прыгай, Клат! – в отчаянии крикнула ей Лили-Йо.

Девочка успела только подняться на колени. Растение-хищник не обладало проворством людей. Но сразу же после этого зеленые челюсти сомкнулись у нее на талии.

Внизу, под листом, учуяв сквозь не слишком толстый слой зелени добычу, давно уже изготовился к атаке лови-хватай. Он представлял собой коробку квадратных челюстей, с парой суставов и огромным количеством острых и длинных зубов. Из одного угла его челюстной коробки рос стебель, весьма мускулистый и мощный, толщиной превышающий человеческое тело и с виду напоминающий шею. Схватив Клат, лови-хватай мгновенно начал загибаться вниз, унося свою жертву к своему настоящему рту, расположенному далеко внизу, поблизости от незримой лесной Почвы, во тьме и теплоте непрекращающегося гниения.

Свистнув, Лили-Йо приказала глупышу поднять себя обратно на родную ветвь. Помочь Клат уже было невозможно. Таков был Путь.

Группа на ветви уже рассеялась. Стоять всем вместе означало навлекать на себя опасность, притягивая внимание бесчисленных врагов, скрывающихся в лесу повсюду. Кроме того, ничего любопытного гибель Клат не представляла, потому что эта смерть была не первая, что древесные люди повидали на своем веку.

Некогда племя Лили-Йо состояло из семи младших женщин и двух мужчин. Две женщины и один мужчина пали в зелень. За это время восемь женщин успели родить племени двадцать одного ребенка, из них пять мальчиков. Смертность среди детей тоже была очень высока. Учитывая погибшую только что Клат, половина детей пала в зелень. Чутьем Лили-Йо понимала, что такой урон был необычайно, пугающе большим и, как вождь племени, в первую очередь винила в этом себя. В ветвях таилось много опасностей, большинство из которых были известными, их можно было предупредить и против них можно было уберечься. Более всего она корила себя за то, что не смогла сохранить в полном числе потомство племени, среди которого на сегодняшний день только трое появившихся на свет мальчиков уцелело: Грин, Поас и Вэгги. Из троих мальчишек, и она точно это знала, от Грина следовало ожидать неприятностей.


Уже никуда не торопясь, Лили-Йо вернулась по ветвям к зеленому свету. Неподалеку от нее летел к месту своего всегдашнего обитания глупыш, прислушиваясь к говору леса, дожидаясь от него указаний, где находится место для наилучшего высева семян. Никогда доселе в этом мире не было такого столпотворения жизни. Вокруг не оставалось ни одного пустого пространства, где бы не гнездилась жизнь. Иной раз глупышам приходилось странствовать меж ветвями по много столетий, дожидаясь сигнала, тоскуя от едва ли понятного растениям одиночества.

Поднявшись к одному из орехов, Лили-Йо спустилась внутрь его по специально повешенной лиане. В этом орехе еще недавно обитала Клат. Вождь едва смогла пролезть внутрь, таким узким был лаз в жилище девочки. Люди старались, чтобы вход в их жилища оставался как можно более узким, расширяя его только по мере своего роста. Это был один из способов удерживать в стороне непрошеных гостей.

Внутри ореха Клат все было аккуратно прибрано. Из мягкой пробки была вырезана циновка, служившая пятилетней крохе постелью, на которой та спала, когда желание спать застигало ее посреди неизменного зеленого света лесного дня. В головах постели лежала душа Клат. Взяв душу Клат, Лили-Йо засунула ее себе за пояс.

Выбравшись по лиане наружу из обитаемого ореха, Лили-Йо, вытащив нож, принялась рубить то место, где кора дерева была срезана и орех крепился к живой древесине. После нескольких ударов ножом цемент подался и ослаб и бывшая хижина Клат, повиснув на мгновение на одной стороне, накренилась и полетела вниз в листву.

Как только обитаемый орех исчез из виду, на месте его падения среди огромных листьев что-то быстро зашуршало, кто-то с кем-то принялся драться или что-то делить. Невидимые существа сражались за право первым отведать огромного ореха.

Лили-Йо взобралась обратно на ветвь. На несколько мгновений она там задержалась, чтобы отдышаться. С некоторых пор она стала замечать, что для того, чтобы восстановить дыхание и силы, ей требуется больше времени, чем когда-то. Слишком много охот осталось у нее за плечами, слишком много детей она произвела на свет, в слишком многих боях приняла участие. Ощутив столь редкое для себя быстротечное чувство отчужденности и отстраненности, она опустила взгляд на свои обнаженные зеленые груди. Сегодня ее груди выглядели гораздо менее налитыми, чем бывало в те времена, когда она впервые взглянула на мужчину, Харриса. Форма грудей стала не такой красивой и висели они ниже.

Инстинктивно она понимала, что ее юность прошла. Инстинктивно она понимала, что настало время, когда ей пора самой подниматься к Вершинам на Небеса.

Племя собралось возле Ямы и явно дожидалось ее. Она бодро подбежала к ним, внешне такая же живая и энергичная, как и всегда, внутренне мертвая и пустая. Яма была подобна перевернутой локтевой впадине, образовавшейся там, где ветвь соединялась со стволом. В Яме собирался запас воды, которой жило племя.

Стоя возле Ямы, племя следило за тем, как вверх по стволу поднимается вереница термитов. То один, то другой термит, поворачиваясь к людям, приветствовал их взмахом конечности. Люди махали насекомым в ответ. Настолько, насколько было вообще применимо к термитам понятие «союзники», эти насекомые были союзниками людей. В этом вечнозеленом круговороте жизни из животных выжило только пять семейств: тигромухи, древесные пчелы, плантаторщики и термиты – все они были общественные насекомые, представляющие собой мощную силу и неуязвимые для врагов. Пятым семейством были люди, низкорослые и легкоуязвимые, не настолько организованные, как насекомые, но до сих пор не истребленные окончательно, последняя разновидность высших животных, еще влачащая свое существование в этом почти целиком растительном мире.


Добравшись до людей своего племени, Лили-Йо поднялась на возвышенность. Она тоже, как и остальные люди, подняла глаза, чтобы взглянуть на цепочку термитов, один за другим исчезающих среди переплетений зелени и листьев. Термиты способны были жить на любом уровне леса, от Почвы до самых Вершин; они были первыми и последними среди насекомого мира; пока вокруг теплилась хоть какая-то жизнь, термиты и тигромухи тоже существовали.

Опустив глаза, Лили-Йо воззвала к своему племени.

Как только взгляды всех оказались устремленными на нее, Лили-Йо, достав из-за пояса душу Клат, подняла ее высоко над головой, так, чтобы всем было видно.

– Клат пала в зелень, – объявила она. – Ее душа должна подняться к Вершинам, так велит обычай. Фло и я отнесем к Вершинам душу Клат и отправимся туда прямо сейчас, покуда мы еще можем идти вместе с термитами. Дафи, Хай, Ивин и Джури, вы останетесь и будете охранять Харриса и детей пока мы не вернемся.

Названные женщины мрачно кивнули. Затем, одна за другой, подошли, чтобы прикоснуться к душе Клат.

Душа была грубо вырезана из дерева и формой напоминала тело женщины. Как только ребенок появлялся на свет, его родители по обычаю вырезали из дерева его душу, куклу, тотемный знак – ибо в лесу, после того как волею судьбы кому-то суждено было пасть в зелень, от него не оставалось практически ничего, даже костей, с тем чтобы похоронить или оплакать. От человека оставалась душа, которую поднимали к Вершинам, чтобы там отпустить ее к небесам. После того как все племя попрощалось с душой Клат, Грин незаметно отделился от стоящих возле Ямы. Почти такой же взрослый как Той, он не уступал девочке-вожаку детей в ловкости и силе. Он был быстр в беге, что не так давно сумел доказать. Кроме того, он обладал искусством плавания. Более того, всегда и во всем он испытывал неугасимое желание жить по своей воле. Не обращая внимания на предостерегающий крик своего приятеля Вэгги, Грин взобрался на край Ямы и нырнул в воду.

Очутившись под водой, он открыл глаза и обнаружил вокруг себя новый поразительный мир изумительной чистоты. Несколько зеленых существ, похожих на листья кувшинок, выглянули при его приближении из складок древесного ствола, норовя схватить пловца за руки и ноги. Взмахнув руками и толкнувшись ногами, Грин легко избежал встречи с лиственными хищниками и опустился глубже. Сразу же вслед за этим он увидел перед собой кувшинку-пиявку – раньше, чем та заметила его.

Подводный обитатель, кувшинка-пиявка была растением, ведущим полупаразитический образ жизни. Обитая в выемках дерева, напоминающая по форме носок кувшинка запустила в древесину свои длинные зубчатые корни, с тем чтобы питаться его живыми соками. При этом верхняя часть растения, огрубевшая и вытянутая в форме языка, тоже, в свою очередь, обладала способностью добывать и усваивать пищу. Мгновенно развернувшись, «язык» кувшинки обернулся вокруг запястья ныряльщика, при этом волокна «языка» отвердели и намертво схватили свою жертву.

Грин был готов к подобной атаке. Одним точным ударом ножа, он рассек «язык» кувшинки надвое, оставив нижнюю часть бессильно извиваться в попытках дотянуться до ускользающей жертвы, торопливо поднимающейся к свету.

Прежде, чем он достиг поверхности, рядом с ним появилась опытная охотница Дафи, обратив к нему разгневанное лицо, выпуская меж зубов в воду серебристые пузыри ругани. В руке она сжимала нож, готовая броситься на защиту Грина.

Широко улыбнувшись женщине, мальчик выскочил на поверхность и ловко выбрался на сухой берег. Сразу вслед за ним из воды появилось Дафи и резво, по-звериному, отряхнулась.

– Никто не должен лазить по ветвям или плавать в одиночку, – бросила ему в спину Дафи, повторяя один из известных законов. – Разве у тебя, Грин, нет страха? Или в голове у тебя одна труха?

Остальные женщины тоже были рассержены. Но ни одна из них не позволила себе прикоснуться к Грину. Он, ребенок мужского пола, был табу. В его руках имелась волшебная сила вырезать из дерева души и делать женщинам детей – по крайней мере подобная способность должна была у него появиться, как только он окончательно повзрослеет, ждать чего осталось уже недолго.

– Я, Грин, будущий мужчина! – насмешливо крикнул он им в ответ, ударив себя кулаком в грудь. Разыскав глазами Харриса, он ожидал от него одобрительной реакции. Но Харрис отвел от него глаза. Теперь, после того как Грин повзрослел, былая близость между ним и Харрисом ушла, может быть потому, что выходки мальчика с недавних пор становились все решительней и отчаянней, выдавая в нем смелость и силу характера.

Почувствовав легкое разочарование, чтобы скрыть свои чувства, Грин запрыгал кругом, размахивая «языком» подводной кувшинки, все еще висящим на его руке. Прыгая, он кричал и насмехался над женщинами, чтобы показать, как мало значит для него их мнение.

– Ты еще ребенок, – шикнула на него Той.

Ей было уже десять и она была старше Грина на целый год. Грин притих. Когда-нибудь, очень скоро, обязательно придет время, и он докажет, что не такой как все, а особенный человек.

Нахмурившись, Лили-Йо проговорила:

– С детьми уже не сладить, они повзрослели. После того, как я и Фло побываем на Вершинах и похороним душу Клат, мы вернемся и разделим наше племя. Пришло время половинам нашего племени идти каждой своим путем. Берегите себя!



Отсалютовав остающимся, она повернулась и в сопровождении Фло принялась взбираться вверх по стволу.

Племя молча наблюдало за тем, как их вождь поднимается вверх по стволу дерева. Для всех давно уже было понятно, что время разделиться настало; но до сих пор никто не думал об этом всерьез. Их время счастливой и безопасной жизни – по крайней мере так они вспоминали это время теперь – прошло, и по всей вероятности, возврата этому времени не будет. Детям придется остаться одним и заботиться о себе самостоятельно, что было нелегко. До тех пор, пока их жизнь не наладится, им придется защищать себя самим. Быть может, им удастся найти другое племя и присоединиться к нему. В свою очередь взрослые тоже обрекали себя на тяжкие испытания и возможно на смерть, которая ожидала их среди неизвестности Вершин.


Глава вторая

Взбираться по грубой коре древа для Лили-Йо и Фло не составляло особого труда. С их точки зрения подобное передвижение напоминало ходьбу по более или менее равномерно распределенным по поверхности земли кочкам. Время от времени, довольно часто, на их пути попадались растения-враги, острошип, например, или хватун-ковер, исходящая от которых опасность была мизерной, потому что заметить их среди зелени над головой и избежать с ними встречи не составляло особого труда. Их враги были также и врагами термитов, движущаяся впереди колонна которых успевала расправиться с любыми неприятностями, если те попадались у нее на пути. Радуясь в душе такой возможности, Лили-Йо и Фло взбирались по стволу, держась почти вплотную к термитам.

Их подъем длился уже довольно долго. Один раз они присели на ветвь отдохнуть, поймали двух зазевавшихся жужелиц, разделали их ножами и подкрепили силы их белым маслянистым мясом. По пути к Вершинам, несколько раз Лили-Йо и Фло замечали быстро промелькнувших между ветвями незнакомых людей из других племен, иногда эти люди приветствовали их коротким взмахом руки, а иногда нарочно не обращали внимания. Постепенно люди исчезли, потому что вблизи Вершин человек не жил.

Вблизи Вершин появилась новая опасность. Племя Лили-Йо обитало в средней части леса, избегая ужасов, обитающих как на Вершинах, так и на Почве.

– Пора идти дальше, – сказала Лили-Йо Фло, поднимаясь, после того как они отдохнули. – До Вершин уже недалеко.

Внезапный шум заставил вождя замолчать. Прижавшись к стволу древа в поисках защиты, они взглянули вверх. Над их головами в шелесте листьев шевелилась смерть.

Ползун-прыгун метался вокруг изломанного трещинами ствола дерева, раз за разом нападая на колону термитов. Обвившись вокруг ствола, хищное растение метало свой липкий язык в термитов. В противостоянии с этим ловким и проворным врагом, крупным и отлично снаряженным, термиты были практически беспомощны. Рассыпавшись по стволу, они отчаянно продолжали подъем, карабкаясь к своей цели, доверив свои жизни произволу судьбы.

Что касается людей, то для них ползун-прыгун представлял меньшую угрозу, по крайней мере при встрече с ним среди ветвей. Столкнуться же с липким языком-стеблем на голом стволе означало неизбежно погибнуть и пасть в зелень.

– Поднимемся по другому стволу, – прошептала Лили-Йо.

Ловко балансируя, Лили-Йо и Фло побежали вдоль ветви, довольно скоро столкнувшись хотя и с меньшей, но тоже серьезной угрозой в виде цветка-паразита, вокруг которого гудели древесные пчелы – предвестники яркого цветного мира, ожидающего наверху. Они умело избежали встречи с цветком.

Более серьезная опасность таилась в совершенно невинном на первый взгляд дупле в ветви древа. При приближении Лили-Йо, из дупла навстречу им вылетела тигромуха. Размерами муха не уступала людям и к несчастью обладала как разящим оружием, так и разумом, а кроме того – неукротимой злобой. С гудением муха устремилась в атаку, выпучив свои фасетчатые глаза, хищно работая челюстями и мощно разгоняя воздух полупрозрачными крыльями. Голова мухи представляла собой покрытый острой щетиной бронированный шар, крепящейся посредством изящной талии к веретенообразному телу, раскрашенному чередующимися желтыми и черными полосами, в конце которого скрывалось острейшее смертоносное жало.

Устремившись в промежуток между женщинами, муха вознамерилась сбить из с ветви ударами своих крыльев. Когда до насекомого оставались считанные метры, Лили-Йо и Фло проворно кинулись вниз и крепко прижались к ветви. Со злобным воем муха пронеслась над ними, но быстро развернувшись, устремилась обратно; темно-золотое жало насекомого яростно подрагивало и сновало туда и обратно.

– Я разберусь с ней! – крикнула Фло. Тигромуха убила одного из ее детей.

На этот раз муха летела гораздо ниже, целясь в ноги. Увернувшись, Фло быстро схватила муху за выступающую щетину, резко развернув ее в воздухе и лишив равновесия. Нож Фло взлетел словно молния. Одним сильным и точным ударом она перерубила тонкую талию мухи, соединяющую ее голову и брюшко.

Две половинки тигромухи полетели вниз, в зелень. Женщины поспешили дальше вверх.

Главная ветвь на своем протяжении не становилась тоньше. Вместо того, на некотором расстоянии от одного ствола она упиралась в соседний ствол и срасталась с ним. Дерево, старейший долгожитель посреди этого растительного мира, представляло собой хитросплетение миллионов стволов. Когда-то давным-давно – две тысячи миллионов лет назад – деревья росли повсюду во множестве разновидностей, определяющихся климатом, почвой и многими другими факторами и условиями. По мере того как поднималась температура, деревья все более процветали, в то же время вступая в жестокую конкурентную борьбу друг с другом. В конце концов именно баньян, чудесно разросшийся в тепле и использующий собственную систему самоукореняющихся стволов, постепенно захватил лидерство над всеми остальными разновидностями растительного мира. Другие же растения, оказавшись под накрывшей все сенью баньяна, были вынуждены либо исчезнуть полностью, либо эволюционировать и адаптироваться, совершенно изменив свой вид. Баньян же распространялся с неукротимой силой, иной раз возвращаясь назад и сплетаясь и срастаясь с самим собой для пущей жизнестойкости. С течением времени баньян отвоевывал все новые высоты над планетой, поднимаясь в росте и захватывая все новые и новые территории, защищая свои родительские стволы, по мере того как враги становились все злее и изощреннее, пуская в Почву новые корни, оплетая пространство сетью новых ветвей, постепенно научившихся срастаться друг с другом, после чего завеса над Почвой стала такой густой, что туда уже не проникал ни единый солнечный луч, что означало неизбежную гибель всех других растений. С этого момента власть баньяна стала бесспорной, его могущество непоколебимым, срок его жизни – неограниченным.

На том континенте, где обитали древесные люди, сегодня росло только одно дерево баньян. Баньян стал сначала Царем Леса, а затем и самим Лесом. Он покорил горы и пустыни, болота и равнины. Весь материк оказался под властьпредержащей крышей его сетчатого тела. Только самые широкие реки и близость океанского побережья, где властвовала смертоносная морская трава, заставляли баньян отступить, но совсем ненамного.

Другой неприступной преградой был терминатор, где заканчивался день и наступала ночь. Там баньян тоже оказывался бессилен.

Женщины продолжали подъем, внимательно прислушиваясь к злобному жужжанию тигромух, снующих в этой области дерева в особенном изобилии. Со всех сторон вокруг них теперь пестрели бутоны ярких цветков, растущие из дерева, укрепившиеся на лианах или свободно парящие в воздухе. Здесь процветали лианы, мхи и лишайники. Тут и там можно было заметить глупышей, бесцельно проталкивающихся сквозь переплетения лиан. По мере приближения к Вершинам воздух становился свежее, цвета вокруг – ярче, прибавлялось лазури и пурпура, канареечно-желтого и лилового, всех волшебных красок и чудес, которыми была богата природа.

С длинного языка липун-губы на ствол стекал сладкий и густой клейкий алый сок. Несколько острошипов с растительной глупостью погрузили свои ползучие корни в питательный сок и сейчас растворялись в нем и погибали. Лили-Йо и Фло благоразумно обогнули ствол и продолжили подъем по его другой стороне.

Там их встретила нож-трава. Выхватив свои ножи, они отразили атаку и продолжили подъем.

Здесь, в океане света и свежего воздуха обитало множество совершенно фантастических форм растений, некоторые в облике птиц, некоторые бабочек. Из гущи зелени то и дело стремительно появлялись ловкие руки и языки, выхватывая лакомых летунов прямо из воздуха.

– Смотри! – прошептала Лили-Йо и указала вверх.

Перед ними на стволе дерева виднелась едва различимая трещина. Едва различимая, но все-таки живая и движущаяся. Вытянув вперед руку, Фло осторожно продвинулась вперед, пока край палки не повис прямо над живой трещиной. После чего она опустила палку и дотронулась до странного места.

Моментально часть ствола раздвинулась шире, распахнув белесый смертоносный зев. Устричный рот, мастер маскировки, устроил для себя укрытие в выемке ствола. Сильно размахнувшись, Фло воткнула свою палку в самую середину рта. Как только челюсти сомкнулись, она сильно дернула палку на себя. Лили-Йо поддержала подругу. Устричный рот, не подготовленный к такому обороту событий, не удержался и был вырван из своего укрытия.

Разжав челюсти, хищник полетел вниз в зелень. Не успел устричный рот исчезнуть из виду, как птицелист ловко подхватил его на лету.

Лили-Йо и Фло двинулись дальше.


Вершины были странным ослепительным миром в себе, растительным царством, самым экзотическим и властным.

Если баньян правил Лесом, сам был Лесом, то правителями Вершин были странники. Они определяли собой типичный для Вершин ландшафт. Бескрайние сплетенные странниками сети тянулись над лесом во все стороны, гнезда-логова странников имелись тут и там среди макушек деревьев Вершин.

После того как странники покидали свои гнезда, в их гнездах поселялись другие создания, разрастались другие растения, яркие, хищные и ядовитые, пестрея разноцветными красками на фоне неба. Остатки пищи и отходы жизнедеятельности слеживались на дне гнезда в твердое дно, ровную платформу. Именно в таком месте росло дерево огнелинз, к которому Лили-Йо несла душу Клат.

Отталкиваясь ногами и подтягиваясь вверх, женщины наконец поднялись на дно одной из платформ. Разыскав себе укрытие от небесных врагов под одним из просторных листьев, они отдохнули от трудного подъема. Даже в тени листа, даже для них, привычных к условиям леса, жара Вершин была едва переносимой. Над их головами, замерев в самом центре великих небес, ослепительно полыхало огромное и великолепное солнце. Солнце светило безо всякого перерыва, неподвижно повиснув в одной точке, выбранной раз и навсегда, дожидаясь того последнего дня – теперь уже отнюдь не невозможно далекого – когда сила его жара иссякнет совсем.

Здесь на Вершинах, избрав для себя солнце в качестве удивительного способа защиты, рос огнелинз, сделавшийся правителем среди остальных неподвижных деревьев. О приближении посторонних чувствительные корни огнелинза предупреждали хозяина загодя. Лили-Йо и Фло увидели, как в листве над их головами движутся пятна света; пятна света скользили по дну гнезда, замирая, нащупывая, сокращаясь. Потом один из листьев съежился и обуглился, его внезапно охватило пламя. Фокусируя на чужаках свои линзы, огнелинз боролся с врагами при помощи самого страшного оружия – огня.

– Бежим! – скомандовала Лили-Йо и они прыгнули на проплывающего мимо глупыша, который понес их выше, петляя между шипами, все время не выпуская из виду линзы огненного растения.

Зрелище было воистину потрясающим.

Над ними в воздухе парило растение, покрытое, может быть, полудюжиной светло-вишневых цветков, каждый размером не меньше человека. Другие цветы, уже опыленные, смыкались друг с другом, образуя правильные линзы. Далее были видны более поздние стадии созревания, на которых линзы постепенно обесцвечивались, по мере того как на их дне готовились к плодоношению семена. В конце концов, после того как семена созревали, линзы соцветий – теперь пустые и очень прочные – становились прозрачными словно стекло и превращались в самое могущественное тепловое оружие огнелинза, которым тот пользовался после того как семена рассеивались.

Все до единого растения и прочие существа боялись огня и бежали от него – исключая людей. Только люди знали, как управиться с огнелинзом и использовать его себе на пользу.

Передвигаясь с крайней осторожностью, Лили-Йо прокралась вперед и срезала своим ножом широкий лист, растущий над платформой, на которой стояли они с Фло. Лист был огромен и высотой превышал ее рост. Прижав к себе лист и защитив им себя словно щитом, Лили-Йо бросилась бежать прямо к огнелинзу, прямо сквозь листву и мелкие ветви и испепеляющие лучи света, все ближе и ближе к Вершинам, без остановки, прежде чем огнелинз успевал повернуть в ее сторону и сфокусировать на ней свои мечущие жар линзы.

– Давай! – крикнула она Фло.

Фло уже бежала, петляя между ветвями, стремительно приближаясь к своему вождю.

Вскинув свой лист над огнелинзом, Лили-Йо расположила его так, чтобы он оказался между солнцем и деревом, чтобы на линзы дерева упала тень. Словно бы уразумев, что пытаться защищаться дальше бесполезно, огнелинз поник ветвями, явив собой картину растительного отчаяния цветов и обвисших к низу бесполезных линз.

С одобрительным рычанием Фло бросилась вперед и быстро отсекла одну из прозрачных линз. Обратно в укрытие под кустом чертополоха свистуна они несли линзу вдвоем. Как только лист отклонился и солнце упало на место произрастания огнелинза, растение снова вернулось к своему яростному существованию и вскинуло свои линзы, рассылающие сфокусированные и сконцентрированные солнечные лучи во все стороны.

Женщины добрались до укрытия как раз вовремя. Птицелист спикировал на них с неба – и вместо того, чтобы схватить добычу, налетел на шип.

Через несколько секунд целая свора стервятников уже дралась за его тело. Под прикрытием суматохи, Лили-Йо и Фло занялись линзой, которую им удалось добыть. С помощью ножей, напрягая все свои силы, они приоткрыли створки линзы, настолько, чтобы просунуть туда и уместить душу Клат. Как только лезвия ножей были убраны, створки линзы мгновенно сомкнулись, очень плотно на мощных суставах. Деревянная куколка души уставилась на них сквозь прозрачные стенки линзы.

– Отправляйся на Самый Верх и упокойся на Небесах, – напутствовала душу Лили-Йо.

Ее обязанностью было устроить так, чтобы душа хотя бы ступила на указанную тропу ведущую к Небесам. С помощью Фло она отнесла линзу к одному из толстых тросов странников. В верхней части линзы, там где она крепилась к стеблю огнелинза, там где когда-то собирались в комок семена, имелось большое количество липкой субстанции, загустевшего сока, невероятно клейкого. Линза мгновенно приклеилась к толстой нити странников и повисла в таком положении, поблескивая на солнце. В следующий раз, когда странник станет подниматься по нити, линза скорее всего приклеится к одной из его огромных лап. После этого дорога на Небеса душе Клат будет открыта.

Не успели они завершить свою работу, как на них упала тень. Сверху опускалось невероятных размеров тело. Странник, этот гигантский растительный эквивалент паука, опускался с неба к Вершинам.

Поспешно они вернулись обратно, пересекли платформу и скрылись под лиственной крышей. Последняя дань памяти Клат была отдана; настала пора им вернуться к своему племени.

Но прежде чем начать путь назад, к срединным слоям зелени, Лили-Йо еще один раз обернулась, взглянув через плечо.

Странник медленно опускался вниз, огромный мешок с лапами и челюстями, по большей части весь покрытый фибровым волосом. Для Лили-Йо странник был подобен богу, обладающему безграничной силой и могуществом. Влекомое собственной загадочной целью, существо возвращалось к Вершинам, нисходя по своей нити, тянущейся в невообразимые выси и теряющиеся где-то в неведомых Небесах.

Оглянувшись по сторонам, над джунглями Вершин можно было разглядеть и другие нити, скорее сходные с толстыми канатами, некоторые ближе, другие дальше. Все без исключения нити уходили вверх, напоминая собой словно бы указывающие вверх в Небеса тонкие персты. Там, где на нити падали солнечные лучи, они сверкали и горели. Приглядевшись, можно было различить, что все нити имели своей конечной точкой нечто общее наверху. В том же направлении в Небесах висела половина туманного серебристого шара, далекого и прохладного, но видимого даже при ярком солнечном свете.

Неподвижная и неизменная, доля Луны всегда и на все времена оставался висеть в своей половине небосвода.



С прошествием неисчислимых веков сила притяжения Луны постепенно замедлила осевое вращение родительской планеты, остановив ее совершенно, в результате чего понятие смены дня и ночи исчезло, день и ночь стали неизменными, причем тому и другому оказались отданными на откуп по половине планеты. В то же самое время ответный тормозящий эффект оказал свое влияние и на собственный полет Луны. Отдалившись от Земли, отказавшись от своей роли восходящего и заходящего спутника, Луна навсегда застыла в точке тройственного равновесия, обратившись в самостоятельную планету и замерев в одной из вершин гигантского космического треугольника, две другие вершины которого занимали Земля и Солнце. Сегодня, в этот полдень вечности, Луна и Земля, застыли друг против друга, глядя одна на другую все время одним и тем же ликом. Так им предстоит провисеть еще не одну малую вечность, до тех пор, пока песок времени не иссякнет вовсе и Солнце не остынет навсегда.

После того как два противоположных мира наконец замерли, меж ними протянулись множественные нити странников, связав одну и другую планету. С некоторых пор странники, эти растительные астронавты, огромные и совершенно бесчувственные, могли легко перелетать с одной планетарной поверхности на другую, соединенных теперь безучастной и безразличной ко всему сетью паутинных нитей.

Так, с неожиданной легкостью, старушка Земля оказалась пойманной в липкие сети паутины.


Глава третья

Возвращение обратно к племени было мало чем примечательно. Лили-Йо и Фло продвигались не торопясь, спокойно, видя перед собой привычные заросли срединных слоев зелени гигантского древа. Предчувствуя то неизбежное, что теперь должно было случиться, а именно неотвратимый раздел племени, Лили-Йо не торопила, как обычно, свою спутницу.

Она не могла выразить изводящие ее мысли. В этой зеленой бесконечности места для мыслей было отведено мало и еще меньше места оставалось для слов.

– Скоро мы поднимемся к Вершинам, как душа Клат, – сказала она Фло, спускающейся вслед за ней.

– Таков Путь, – отозвалась Фло, и Лили-Йо знала, что в ответ она никогда не услышит ничего иного. Ибо и сама она не знала других, более точных слов; человеческое восприятие и проницательность в эти дни не блистали остротой. Таков был Путь.

Их возвращение было отмечено негромкими криками приветствия от членов племени. Усталая Лили-Йо ответствовала так же коротко и тихо и сразу же удалилась в свое жилище-орех. Вскоре в отверстии входа появились Джури и Ивин, они принесли ей еду, при этом сами не только не посмели войти в хижину, но даже не просунули туда рук, ибо таково было табу. Насытившись, Лили-Йо поспала и, проснувшись, выбралась наружу на ветвь племени и призвала собраться остальных.

– Поторопитесь! – крикнула она, пристально глядя на Харриса, который не проявлял особой расторопности. Как смеет он демонстрировать такую неисполнительность, когда она во все времена всегда относилась к нему как к своему фавориту? Почему иной раз самое трудное оказывается таким важным – или самое важное оказывается таким трудным?

Именно в этот миг, когда все ее внимание было отвлечено, из-за ствола древа высунулся огромный зеленый язык. Стремительно развернувшись, язык завис в воздухе на мгновение. Потом одним плавным движением обхватил Лили-Йо вокруг талии, накрепко прижав ее руки к бокам, оторвал ее от ветви и поднял в воздух, бьющуюся и задыхающуюся от ярости от того, что на глазах у других проявила такое непростительное невнимание.

Выхватив из-за пояса нож и прищурив глаза, Харрис прыгнул вперед и метнул в сторону зеленого врага свое оружие. Просвистев в воздухе, нож пронзил зеленый язык и накрепко пригвоздил его к изрезанному трещинами коры стволу древа.

После броска Харрис действовал без промедления. Он бросился вперед к пригвожденному языку. Вслед за ним уже бежали Дафи и Джури, пока Фло торопливо загоняла детей в безопасное место. В своей агонии язык ослабил хватку и отпустил Лили-Йо.

По другую сторону ствола уже поднялся невероятный треск – казалось, что весь лес трясется и вибрирует. Лили-Йо свистнула двум своим глупышам и с их помощью выбралась из смертоносных кольцевых объятий зелени и уже вскоре оказалась в относительной безопасности на ближайшей ветви. Язык, извиваясь в агонии, в отчаянии метался и бился о ствол древа, силясь вырваться. С оружием наготове, четверо людей устремились к врагу с разных сторон, чтобы расправиться с ним.

От могучих толчков и сотрясений зеленого гибкого хищника трепетало само древо. Обогнув ствол, они наконец увидели истинный растительный источник происхождения языка – огромный разверстый рот хищного растения, ползуна-душителя, таращащегося в ответ на них радужным фасетчатым зрачком своего единственного широко раскрытого глаза. В ярости растение билось телом о древо, пуская пену и мыча. Им уже приходилось раньше иметь дело с ползуном-душителем, но все равно и по сию пору люди трепетали перед ним.

Видимая теперь часть ползуна-душителя могла удлиняться во множество раз относительного своего настоящего размера и при необходимости способна была даже достигать Вершин, само собой утончаясь в таком протяженном процессе. Подобно забытому теперь чертику из табакерки, ползун-душитель выпрыгивал из Почвы в поисках добычи и пропитания, безрукий и лишенный разума, продвигаясь по нижнему уровню Леса на своих длиннющих нижних лапах-корневищах.

– Пригвоздите его! – крикнула Лили-Йо. – Не дайте чудовищу вырваться!

Всюду неподалеку от жилищ среди зелени были припрятаны острые колья, приготовленные на случай крайней опасности. Схватив колья, люди пригвоздили язык к стволу древа, и под остриями продолжающий извиваться и хлестать подобно кнуту над их головами. В конце концов дело было сделано и добрая часть языка была накрепко прибита к стволу, после чего песенка хищника была спета. Теперь, сколько бы ползун-душитель не бился, он не смог бы вырваться.

– Теперь мы уйдем отсюда и поднимемся к Вершинам, – приказала Лили-Йо.

Людям не дано было умертвить ползуна-душителя, потому что важнейшая и жизненная часть его тела всегда была скрыта у Почвы. Но в этом не было необходимости, потому что звуки битвы уже привлекли внимание других хищников, острошипов, этих напрочь лишенных способности мыслить акул Леса, обитающих по преимуществу в срединных его слоях – а также птицелистов, лови-хватаев, горгулий и других меньших растительных плотоядных. Они будут рвать ползуна-душителя на живые еще куски до тех пор, пока от того не останется даже следа – и если поблизости в этот момент окажутся люди… что ж, таков был Путь. Вот почему, без особых размышлений, племя устремилось по переплетением лиан и уступам коры древа вверх.


В душе Лили-Йо полыхала ярость. Она принесла на голову своего племени беду. Она забыла об осторожности и вина ее была очевидна. Если бы она держала себя в руках, то медлительный язык ползуна-душителя никогда не застиг бы ее врасплох. Ясно было одно – ее разум устал от бесконечного предводительства, утомился от необходимости принимать решения за других, тем более, что эти решения все чаще и чаще оказывались неудачными. Так и теперь из-за нее пришлось предпринять два опасных путешествия к Вершинам, тогда как вполне можно было обойтись одним. Если бы она приняла решение сразу и повела с собой племя тогда, когда отправилась к Вершинам с душой Клат, то можно было бы избежать опасностей, которые теперь лежали впереди них. Отчего ее разум был так неповоротлив, что не смог устроить все заранее?

Она хлопнула в ладоши. Остановившись под защитной сенью огромного листа, она собрала вокруг себя все племя. Шестнадцать пар глаз доверительно обратились к ней в ожидании слов, которые им будут вот-вот сказаны. Видя, что люди племени верят в нее и надеяться на ее решение, Ли-Йо испытала еще большую ярость.

– Мы, взрослые, состарились, – так начала она. – И сделались глупыми. Я стала глупой – позволила медлительному ползуну-душителю схватить себя. Я не могу больше вести вас за собой. Наступило время взрослым подняться на Небеса, с тем чтобы боги, породившие нас, забрали нас к себе обратно. После этого вы, дети, будете заботиться о себе сами. Вы образуете новое племя. Во главе племени встанет Той. К тому времени, когда вы научитесь жить самостоятельно и ваше племя станет сильным, Грин и Вэгги повзрослеют достаточно, чтобы дать вам хороших детей. Если у вас родятся мальчики, позаботьтесь о них. Не дайте им упасть в зелень, иначе племя умрет. Лучше умереть самому, чем дать умереть своему племени.

Никогда до сих пор Лили-Йо не произносила, а остальные не слышали таких долгих речей. Некоторые не поняли из сказанного почти ничего. Что означали слова о том, чтобы не дать мальчикам упасть в зелень? Судьба есть судьба, и если мальчик погибает, то таков Путь и нечего понапрасну говорить об этом.

Мэй, девочка, решилась подать голос:

– Когда мы останемся одни, то будем делать что захотим.

Быстро протянув руку, Фло дернула Мэй за ухо.

– Прежде нам всем еще придется подняться к Вершинам, а это трудный путь.

– Да, и потому поторопимся, – подхватила Лили-Йо.

Она отдала приказ продолжить подъем, указав, кто пойдет впереди, кто будет прикрывать тыл. Никто не думал обсуждать ее приказ, дискуссия по всем вопросам была закончена, и только Грин задумчиво пробормотал:

– Лили-Йо решила наказать нас всех за свою ошибку.

Вокруг них бурлил, шелестел и трещал Лес, существа зелени мчались сквозь листву и ветви, пробивая себе путь, спеша урвать свой кусок на пиршественном пожирании ползуна-душителя.

– Подъем будет трудный. Все должны двигаться не жалея сил и без остановки, – напутствовала Лили-Йо, внимательно оглядываясь по сторонам, и под конец задержав ненадолго особенно тревожный взгляд на Грине.

– Но почему мы должны взбираться сами? – непокорно спросил тот. – Глупыши смогут легко поднять нас к Вершинам и сберечь нам силы.

Слишком сложно было объяснять сейчас, что человек, движущийся в воздухе, представляет собой более легкую мишень, чем плотно прижавшийся к стволу дерева, в многочисленных трещинах которого так просто укрыться в случае нападения хищников.

– Пока я вождь, ты будешь взбираться с остальными, – ответила Лили-Йо. – Ты слишком много говоришь, Грин, наверное у тебе в голове жабы вместо мозгов.

Ударить Грина она не могла – он был мальчик, а значит табу.

Они забрали из хижин свои души. Расставаясь со старыми хижинами, никто не говорил громких прощальных речей и не лил слезы. Они засунули души за пояс, стиснули в руках ножи – очень острые, изготовленные из самых прочных шипов, которые только удалось разыскать. Потом принялись подниматься вверх, вслед за Лили-Йо, прочь от разрываемого на части ползуна-душителя, прочь от старой жизни.


Младшие дети замедляли их продвижение, от того это путешествие к Вершинам длилось особенно долго. Отражая по пути атаки обычных врагов, они не в силах были одолеть самого главного врага – усталость, накапливающуюся в телах. На половине пути к Вершинам они устроили привал, выбрав для этой цели отходящую вбок ветвь, с разросшимся на ней густым грибом пушистиком-тишистиком, в котором можно было надежно укрыться.

Пушистик-тишистик был чудесный гриб, разрастающийся во все стороны чрезвычайно быстро и хаотично. С большого расстояния пушистик-тишистик напоминал огромное скопление ядовитого мха-жигуна, но по сути дела был абсолютно безвреден для людей, поскольку при приближении последних втягивал свои ядовитые соцветия, будто бы брезговал или не желал прикасаться ими к двуногим. Медленно, но верно покрывая собой ветви вековечного древа, гриб пушистик употреблял в пищу только собратьев-растений. Вот почему для места привала была выбрана именно гуща пушистика, куда все племя забралось и где спокойно заснуло. Под охраной светло-сиреневых и желтых стеблей гриба они могли не страшиться нападения почти никаких обычных врагов.

Из всех взрослых Фло и Лили-Йо спали крепче всех. Усталость предыдущего путешествия еще не ушла из них полностью. Первым, почувствовав неладное, проснулся мужчина Харрис. Открыв глаза, он сразу же разбудил Джури, толкнув ее в бок палкой. Харрис был ленив; кроме того, он был обязан держаться как можно дальше от любой опасности. Джури поднялась и села. Через секунду после этого она испустила пронзительный клич тревоги и бросилась на защиту детей.

В их укрытие в гуще гриба-пушистика прокрались четверо крылатых существ. Воспользовавшись тем, что все спят, они связали мальчика Вэгги и одну из младших девочек, Бэйн, заткнули им рты и теперь пытались незаметно похитить.

От крика Джури четверо крылатых созданий в тревоге обернулись.

Это были летучие люди!

В какой-то мере летучие люди походили на обыкновенных людей. Так же, как и обычно, у них была одна голова, пара длинных и сильных мускулистых рук и ног с длинными и цепкими пальцами. Однако их кожа, вместо того чтобы быть гладкой и зеленой, была покрыта ороговевшей субстанцией, местами черной, местами розоватой. Большие чешуйчатые крылья, похожие на крылья птицелистов, росли у них от локтей, соединяясь с коленями. Их лица были настороженными, в блестящих глазах светился разум.

Увидев, что лесные люди проснулись, крылатые схватили свою добычу. Устремившись напролом сквозь заросли гриба, который им тоже не причинял вреда, они заспешили к краю ветви, чтобы броситься с него вниз.

Летучие люди были опасными врагами племени, встречались редко и справиться с ними было невероятно трудно. Обычно они нападали из засады. Крылатые не прибегали к убийствам, по крайней мере до тех пор, пока их к этому не принуждали, но похищали детей, что считалось еще более тяжким преступлением, чем убийство. Изловить крылатого было очень трудно, почти невозможно. Летучие люди не способны были летать по-настоящему, но могли совершать долгие затяжные планирующие прыжки с ветвей, быстро исчезая среди зарослей, благодаря чему догнать их становилось практически невозможно.

Мгновенно вскочив на ноги, Джури бросилась в погоню, вслед за ней устремилась Ивин. В отчаянном прыжке Джури удалось задержать одного из крылатых, прежде чем тот спрыгнул с ветви, ухватив его за кожистое сухожилие, которым крыло прикреплялось к коленному суставу. Крылатый споткнулся и упал, после чего в ярости обернулся, чтобы схватиться с тем, кто держал его. И что самое главное, при этом он отпустил Вэгги. Его напарник, которому теперь пришлось держать Вэгги одному, остановился и выхватил нож, чтобы защищаться.

Забыв об опасности, в ярости Ивин бросилась на еще удерживающего Вэгги крылатого. Она произвела Вэгги на свет и ни за что не позволила бы отнять его у племени. Нож крылатого встретил ее. По сути она сама бросилась на клинок. Нож вонзился ей в живот, да так сильно, что его коричневый кончик показался у нее из спины, после чего Ивин, не издав ни единого звука, сорвалась с края ветви и упала вниз. В месте ее падения моментально начались шум и возня – упавшую Ивин схватил лови-хватай.

Сбитый с ног Ивин крылатый вскочил на ноги и бежал, забыв о связанном Вэгги и не обращая внимания на своего товарища, борющегося с Джури. Расправив крылья, он с трудом последовал вниз за двумя своими сородичами, несущими вместе несчастную Бэйн к гуще ближайшего кустарника.

Все племя уже было на ногах. Не теряя времени, Лили-Йо молча разрезала на Вэгги путы. Мальчик не плакал, потому что мужчинам не пристало лить слезы. Тем временем мужчина Харрис, опустившись на колени над Джури, мертвой хваткой вцепившейся в крылатого, вскинул свой нож, чтобы положить конец схватке. Летучий человек, прежде боровшийся молча, закричал, умоляя о пощаде:

– Не убивай меня! Позволь мне уйти!

Голос крылатого был груб, смысл его слов можно было разобрать с большим трудом. Чужеродный вид существа привел Харриса в такую ярость, что его губы раздвинулись, обнажив зубы, между которыми наружу высунулся язык.

Четыре раза подряд он глубоко вонзил нож под ребра крылатому, пока его кровь густо не залила стискивающую оружие руку.

Задыхаясь от схватки, Джури поднялась на ноги и оперлась о плечо Фло.

– Я старею, – прохрипела она. – Раньше я расправлялась с летучим человеком без труда.

С благодарностью она взглянула на Харриса. От этого мужчины было гораздо больше толку, чем от простого производителя.

Упершись ногой в мертвое тело крылатого, она столкнула его с края ветви вниз. Взмахнув крыльями, труп тяжело закувыркался в зелень. Не успели его крылья исчезнуть среди нижних ветвей, как летучего человека поймал лови-хватай.


Глава четвертая

Они лежали в зарослях острых шипов чертополоха-свистуна, подремывая на жарком солнце, но все время помня об опасности, грозящей с неба. Их путь наверх был завершен, по сторонам от них простирались Вершины. Девять детей племени впервые увидели Вершины и от восторга не могли вымолвить слово.

Снова Лили-Йо вместе с Фло и Дафи напали на огнелинз, прикрывая его линзы тенью широких листьев. Как только ветви растения бессильно поникли, Дафи быстро отрезала шесть прозрачных семенных стручков-линз, которым суждено было стать их гробами. С помощью Хай Дафи перенесла линзы в безопасное место, после чего Лили-Йо и Фло, бросив свои листья, бегом вернулись в защитную сень свистуна.

Стая бумажников пролетела мимо них, оттенков пугающих и неожиданных для того, кто привык к одноцветию средних слоев зелени: небесно-голубые, желтые, бронзовые, сиреневые и сверкающие словно чистейшая вода.

Один из бумажников на свою беду уселся на соблазнительную изумрудно-зеленую зелень поблизости от людей. Кучка зелени оказалась липун-губой. Практически мгновенно бумажник стал серым, словно пепел, как только все его питательные соки были высосаны. Несчастное создание рассыпалось кучкой праха.

Осторожно сдвинувшись с места, Лили-Йо повела племя к ближайшей нити странника. Каждый взрослый член племени нес с собой свою линзу.

Странникам, самым крупным из доселе известных древесным людям порождения растительного мира или мира насекомых, не суждено было появляться в их срединной части Леса. Нити странников завершались среди Вершин Леса, прикрепленные там к ветвям более тонкими боковыми отростками.

Отыскав подходящую удобную нить, возле которой пока еще не было видно ни одного странника, Лили-Йо повернулась, отдав приказ положить вниз линзы. Потом она заговорила, обращаясь к Той, Грину и остальным семерым детям.

– Вы должны будете помочь нам забраться в огнелист вместе с нашими душами. Проследите за тем, чтобы створки были плотно закрыты. Потом отнесите нас к нити и прикрепите к ней. После этого вы попрощаетесь с нами. Мы отправимся на Самый Верх, на Небеса, чтобы оставить Землю вам. Вы останетесь для того, чтобы жить!

Той на мгновение помедлила. Ее тело уже округлилось, груди напоминали пару персиков.

– Не уходи, Лили-Йо, – проговорила она. – Ты нужна нам и ты знаешь, что это так.

– Таков Путь, – твердо отозвалась Лили-Йо.

Открыв при помощи ножа створку линзы, Лили-Йо быстро скользнула внутрь своего гроба. С помощью детей остальные взрослые проделали то же самое. По привычке, Лили-Йо быстро оглянулась, чтобы убедиться, что мужчина Харрис в безопасности.

Теперь все взрослые племени были заключены в своих прозрачных темницах. Ими овладела неожиданная прохлада и покой.

По очереди дети отнесли линзы к нити и укрепили их там липкой стороной, все время тревожно поглядывая на небо. Тревога и страх не отпускали их. Они остались одни и чувствовали себя беззащитными. Только отчаянный паренек Грин, казалось, радовался новому ощущению независимости и свободы. Когда они развешивали на нити странника линзы, не Той, а он больше руководил остальными детьми.

Запах внутри линзы Лили-Йо был странным. Всего лишь несколько раз как следует вздохнув, она ощутила, что все ее чувства куда-то уносит и мир вокруг нее приобретает отстраненный вид. Происходящее вокруг, только что отчетливо видимое через прозрачные створки линзы, приобрело вид туманный и маловразумительный. Она видела и понимала, что висит совершенно беспомощная на нити странника над деревьями Леса, вместе с Фло и остальными взрослыми, Харрисом, Дафи, Иви и Джури, каждый из которых был заключен в своей собственной линзе. Она видела также и детей, это новое лесное племя, которые торопливо возвращались к укрытию среди зелени. Даже не оглянувшись назад, дети нырнули в прогалину между деревьями на опушке платформы странника и исчезли.

Высоко над Вершинами плыл странник, в полной безопасности от любых врагов. Еще дальше за странником простирался космос цвета индиго, невидимые излучения которого омывали тело странника, поставляя ему необходимую жизненную энергию. Однако одного этого было недостаточно и странник по-прежнему зависел от Земли, где получал основную массу своей пищи. Проведя долгое время в состоянии растительного сна, гигантский паук стронулся с места и начал опускаться по своей нити вниз.

Рядом с ним висели в полной неподвижности другие странники. Время от времени то одно, то другое существо извергало облако кислорода или дергало ногой, с тем чтобы достать и прогнать надоедливого паразита. Подобная леность никогда доселе не была известна в природе. Понятие времени было создано не для странников; солнце принадлежало им и так должно было длиться до тех пор, пока светило не потеряет стабильность и, обратившись в сверхновую, уничтожит себя и своих питомцев.

Перебирая лапами, которые едва прикасались к нити, странник продолжал свой спуск к Земле. Его целью был Лес внизу, свод непроницаемых лиственных Вершин. Здесь, в воздушном пространстве, обитали враги странников, враги во много раз мельче, но во много раз злее и сообразительнее. Здесь великаны странники становились жертвами одной из последних сохранившихся разновидностей насекомых – тигромух.

Только тигромухам было по силам убить странника, для чего у них существовал свой собственный, коварный и скрытный способ.

По мере того, как за прошедшие века сила солнечного света и радиации росла, растительность бурно эволюционировала и набирала силу, достигнув на Земле абсолютного главенства. Осы также эволюционировали и развивались, во многом не отставая и даже опережая соревновательный темп с растениями. Размеры ос увеличивались, в то же время уменьшалось до нуля число разновидностей животных ? проигравшие в борьбе с приливной волной растений быстро вымирали. С течением времени осы остались единственными главными врагами паукообразных странников. Нападая на гигантов целым роем, осы способны были своими укусами парализовать примитивные нервные центры странников, бросая тех на произвол судьбы и медленную смерть. Выгрызая также глубокие норы в телах странников, осы откладывали туда яйца. Выведшиеся из яиц личинки прекрасно развивались, всегда имея вокруг себя обильный живой корм.

Именно этот враг в течение многих миллионов лет способствовал тому, что странники уходили от Земли все дальше и дальше в космос. Как ни странно, но оказавшись в этой, как будто бы самой что только может быть враждебной и чужеродной среде обитания, как раз там странники развились в самой полной мере, достигнув наибольшего расцвета своего вида.

Жесткое излучение стало для них основой жизнедеятельности. Первые естественные астронавты природы, они изменили облик небес. По прошествии неисчислимого количества лет после того, как человек закончил свои свершения и вернулся обратно на деревья, странники ступили на потерянную людьми космическую тропу между мирами. Через миллионы лет после того, как разум миновал свой пик и склонился к полному закату, странники соединили зеленый шар и его бледный ночной спутник при помощи древнего символа упадка и забвения – паутины.

Странник опускался на свою платформу раздвигая зелень Вершин, поднимая щетину на своем загривке, там где пятна зелени и черного цвета составляли его естественный камуфляж. Опускаясь вниз, странник, сам того не сознавая, забрал с собой нескольких существ, порхающих вокруг его нити. Мирно он впитал и переварил их. После того как прекратились булькающие звуки усвоения пищи, странник впал в растительную дремоту.

Из дремы его пробудило жужжание. Перед его грубо оформленными глазами замелькали черные и желтые полосы. Его обнаружила пара тигромух.

Удивительно быстро странник пришел в движение. Его огромное тело, сократившееся в атмосфере, имело в длину не менее мили, и тем не менее его реакция была быстра, когда словно семечко, несомое ветром, он устремился вверх по своему канату в направлении сулящего безопасность вакуума.

По мере подъема, перебирая по своему канату лапами, странник собирал различные споры, жуков и личинок, всех небольшого размера существ, временно прикрепившихся там на жительство. Вместе со всем прочим странник собрал и полдюжины линз огнелинза, внутри каждой из которых содержалось бесчувственное тело человеческого существа, безразличного ко всему окружающему, повисших после встречи с космическим путником на его голени.

Поднявшись вверх на несколько миль, странник замедлил свой ход. Прекратив бегство, он исторг облако кислорода, аккуратно крепче прицепившись к канату. Наступило время для передышки. Его тело затрепетало. До открытого космоса оставалось уже совсем немного хода, и странник увеличился в размере пропорционально падению давления.

Затем с нарастающей скоростью растительный паук снова сдвинулся с места. Подогнув лапы, он начал извергать свежую нить из своих расположенных на животе прядильных желез. Так, постепенно, странник поднимал себя вверх, огромное растительное существо без чувств и целей, медленно вращающееся вокруг оси для стабилизации температуры.

Жесткие космические лучи омыли его тело. Странник испытал удовольствие, словно бы купаясь в жестком излучении. Излучение было необходимой частью процессов его жизнедеятельности.


Дафи проснулась. Ее открытые глаза бессмысленно взглянули на окружающую действительность. То, что она узрела пред собой, было лишено для нее всякого смысла. Единственное, что она осознавала, так это то, что ее тело поднимается Вверх. По сторонам от нее простиралась среда ее нового обитания, пока не имеющая для нее определенного значения.

Часть обзора, открывающегося из глубин ее линзы, закрывали жесткие желтые завитки, которые могли быть как пучками щетины странника, так и попутно сорванными с деревьев ветками, отправившимися с ним вместе на Верх. Все остальное имело вид совершенно неясный, погруженное либо в глубокую тень, либо в ослепительно яркий свет. Свет и тень вращались, медленно меняясь местами.

Мало-помалу Дафи начала различать другие предметы. То, что в первую очередь бросалось в глаза, была правильная изящная голубая половинка шара, испещренная пятнами зелени и белесого тумана. Что это – какой-то плод? От половинки шара тянулись нити, проходя справа и слева от нее, вверху и внизу, множество нитей, блестяще-серебряных, золотых или иных совершенно потрясающих оттенков. На расстоянии можно было заметить пару странников, так же быстро движущихся, но имеющих вид совершенно неживой, мумифицированный. Множество ярких блесток света, рассыпанных вокруг, причиняли боль глазам. От подобного зрелища кружилась голова.

Вокруг простиралась обитель богов.

Тело Дафи оставалось совершенно бесчувственным. Удивительное онемение не давало ей возможности двинуться с места и гасило любое желание пошевелить рукой или ногой. Внутри линзы царил странный дух. То, что Дафи вбирала в свои легкие при вдохе, напоминало студень. Окружающее было подобно ночному кошмару. Она открыла рот, чувствуя что челюсти ее движутся скованно и медленно, словно погруженные в густой застывший сок, едва отвечая на приказы ее мозга. Она попыталась вскрикнуть. Но не смогла произвести ни единого звука. Все ее тело начало наполняться нестерпимой болью. Страдание клещами сдавило ее грудную клетку.

Когда ее глаза снова закрылись, ее рот так и остался открытым.


Похожий на невиданных размеров мешковатый воздушный шар, странник опустился на поверхность Луны.

Растительный астронавт, являющий собой удивительный природный механизм, или нечто мало чем отличное от подобного понятия, едва ли был способен на связное мышление. И тем не менее где-то внутри его огромного тела шевелилось изводящее осознание того, что последнее его путешествие оказалось слишком коротким, что где-то позади осталось то, что могло бы задержать его на больший срок. Но расплодившиеся в невероятных количествах тигромухи причиняли на Земле, в текущий момент мало чем отличающейся от Луны, слишком большие неприятности. Возможно, что где-то дальше ему удастся разыскать более тихое место, такое же зеленое, к тому же исполненное подобных же приятных пронизывающих лучей…

Возможно, что когда-нибудь, в отдаленном будущем, на полный желудок, конечно, он отправится на поиски этой новой тихой и уютной гавани…


Над пиками Луны висело множество странников. В совершенном беспорядке их нити перекрещивались повсюду, являя собой густую неорганизованную сеть. Луна была их приютной гаванью, во многом выгодно отличающейся от неприветливой Земли, где воздух был слишком густой и лапы теряли свою подвижность. Странники первыми разыскали и открыли для обитания этот чудесный мир – если не принимать во внимание жалкие разновидности тех примитивных недоразвитых организмов и существ, семейства которых отправились в небытие задолго до появления космических цеппелинов. Странники оставались последними повелителями миросозидания. Огромные и подобные богам, они наслаждались своей полновластностью в зените своего могущества.

Странник замедлил движение, прекратив производить нить. Медлительно и лениво он пробрался сквозь ячеи густой сети и опустился вниз, к скудной растительности излюбленной Луны…

Условия существования на Луне разительно отличались от имеющих место на планетах с повышенной гравитацией. Многоствольному баньяну не дано было добиться здесь своего владычества; в разреженном воздухе и пониженной гравитации это растение лишалось своей силы и теряло способность к росту. Здесь правили бал гигантских размеров злаковые и петрушковые, на чью мягкую постель и опустился наш странник. С шипением ослабив напряжение тела, растение извергло облако кислорода и предалось отдыху.

С удобством разместившись на подстилке из мягкой зелени, паук раскинул по сторонам свое обширное тело. Его ноги уместились в огромных кучах зелени. Из всех возможных складок и отверстий его необъятной шкуры хлынули потоки живности – спор и мелких насекомых, орехов, семян и листьев, которых он забрал на свою клейкую поверхность с далекой Земли. Вместе с другой невольной добычей странника, на поверхность Луны упало и шесть линз огнелинза. Коротко прокатившись по лунной поверхности, линзы замедлили свой ход и остановились.

Первым пришел в себя мужчина Харрис. Застонав от неожиданно пронизавшей его грудь боли, он попытался подняться и сесть. Его лоб уперся в неожиданное препятствие и он вспомнил где находится. Подтянув к себе колени и сжав руки, он попытался приоткрыть крышку своего гроба.

Несколько мгновений крышка противостояла ему. Потом внезапно вся линза развалилась на куски и Харрис кубарем выкатился наружу. Жесткое воздействие открытого вакуума ослабило связующие структуры скорлупы линзы.

Не в силах подняться на ноги, Харрис остался лежать там, где упал. Его голова раскалывалась от боли, в его легких еще клубился неприятный запах. Широко открытым ртом он глотал чистый воздух. Поначалу воздух казался ему разреженным и резко холодным, но он вдыхал его раз за разом с наслаждением.


Понемногу он пришел в себя настолько, что смог оглядеться по сторонам.

На ближайшем кусте висели какие-то желтоватые пряди, медленно протягивающие к нему свои нежные щупальца. Встревоженно, он обернулся туда и сюда в поисках женщин, которые смогли бы защитить его. Поблизости не отказалось ни одной. Едва в силах сдвинуться с места и с трудом сгибая пальцы рук, он вытянул из-за пояса нож, потом перекатился на бок и отрубил щупальца, которые уже подбирались к нему. Это был враг, но легкий враг!

В тот же миг он вскрикнул, увидев во что превратилась его кожа. Вскочив на ноги, он пошатнулся и застонал от отвращения к самому себе. Вся его кожа была покрыта струпьями. Более того, его одежда лоскутьями опадала с него, он различил новый кожистый покров, покрывающий его руки, грудь и ноги. Он поднял руку и новая кожа отвратительно растянулась, подобно крыльям. Его тело было поражено порчей, его мужская красота пропала безвозвратно.

Звук, раздавшийся неподалеку, заставил его обернуться, и он снова вспомнил о своих спутницах. Лили-Йо выбиралась из остатков своего гроба. Она подняла руку в приветствии.

К своему ужасу, Харрис различил на ее теле знаки тех же перемен, которые только что увидел у себя. По правде сказать, он с трудом узнал ее. Более всего сейчас Лили-Йо была похожа на одного из тех мерзких летающих людей, которых они все так ненавидели. Он бросился лицом вниз на землю и разрыдался, чувствуя как его сердце разрывается от страха и отвращения.

Лили-Йо не пролила не слезинки. Она не была рождена для слез. Не обращая внимания на болезненные изменения, произошедшие в собственном теле, с трудом втягивая воздух в легкие, она двинулась вперед, огибая лапы безразличного ко всему странника, отыскивая четыре других гроба-линзы.

Первая, кого она отыскала, была Фло, чей гроб оказался наполовину погребен под палой листвой. Один удар камнем, и стены линзы треснули. Лили-Йо подняла на руки подругу, созерцая удивительные перемены, происшедшие с ней, и довольно скоро Фло уже пришла в себя. Хрипло вдыхая бедный кислородом воздух, Фло встала на ноги. Лили-Йо отправилась на поиски остальных. В ее голове плыла странная муть, она плохо различала окружающее, но благодаря пониженной тяжести, движения давались ей без особого труда. Во всем теле царила поразительная легкость.

Дафи умерла. Она лежала в своем гробу распухшая и красная от внутренней натуги. Когда Лили-Йо разбила створки линзы и громко позвала, Дафи не откликнулась. Ее распухший язык все так же мертвенно высовывался изо рта. Дафи погибла. Дафи, которая еще недавно была жива – Дафи, которая знала столько веселых и нежных песен.

Хай тоже погибла, ее жалкие останки неподвижно лежали в линзе, треснувшей во время удивительного путешествия между двумя мирами. Одним ударов Лили-Йо разбила остатки гроба, и тело Хай упало лицом вниз в пыль. Хай была мертва. Хай, которая родила племени мальчика. Которая была такой быстроногой.

Линза Джури была последней. Когда вождь добралась наконец до нее и смахнула всякую труху с прозрачной поверхности гроба, Джури слабо пошевелилась внутри. Через минуту она уже сидела и, стоически скрывая отвращение, взирала на изменения, происшедшие с ней, на уродливость собственного тела, втягивая с присвистом воздух сквозь стиснутые зубы. Джури выжила.

Шатаясь, к женщинам подошел Харрис. В руках он держал свою душу.

– Нас осталось четверо! – воскликнул он. – Как узнать, приняли нас боги или нет?

– Мы чувствуем боль, значит мы живы, – ответила ему Лили-Йо. – Дафи и Хай пали в зелень.

– Взгляни на нас! – продолжал волноваться Харрис. – Лучше бы нам умереть!

– Прежде чем принять решение, – ответила ему Лили-Йо, – мы поедим.

После этого все вместе они углубились в редкий кустарник, еще раз напомнив себе о возможной опасности. Они, Харрис, Лили-Йо, Джури и Фло, шли, поддерживая друг друга. Запретные требования табу как-то ими позабылись.


Глава пятая

– Здесь нет ни одного настоящего дерева, – протестующе подала голос Фло, когда они начали пробираться сквозь высоченные злаки, колосья которых вздымались выше их голов.

– Осторожно! – отозвалась Лили-Йо. Потом оттолкнула Фло в сторону. Что-то с треском метнулось им навстречу, щелкнув челюстями и рыча словно цепной пес, нацелившись в ногу Фло и промахнувшись всего на какой-то дюйм.

Лови-хватай, упустивший свою добычу, снова раскрыл свои челюсти, обнажив зеленые зубы. Здесь этот хищник был лишь слабой тенью того смертельно опасного врага, к которому они привыкли в зеленом покрове земных джунглей. Его челюсти были не в пример слабее, а движения и реакция лишены той молниеносности, точности и проворства. Лишившись покровительственной защиты великого баньяна, лови-хватай выродился и измельчал.

Похожее чувство поселилось и в людях. Они сами и их прародители в течение многих поколений обитали в гуще высоких деревьев. Деревья были и здесь, но основа из злаковых и петрушковых разновидностей не представляла возможности укрепиться и вознестись к небесам обычным деревьям, и среди такого растительного окружения нечего было и думать искать привычной защиты.

Они продолжили свой путь, сдерживая нервную дрожь, потерянные, изнывающие от еще не полностью ушедшей боли недавнего превращения, не зная и не понимая куда они идут и что их ждет впереди.

На них напали ползун-душитель и пилошип, но им не составило труда уничтожить и того и другого. Полоску зарослей мха-жигуна, разросшегося гораздо гуще и выше, чем-то бывало на Земле, они осторожно обошли стороной. Здешние условия, в которых вымирали и становились хилыми некоторые разновидности растений, благотворно сказывались на росте других. Поднявшись на пологий холм, они вышли к пруду, питаемому небольшим ручейком. На берегу пруда разрослись ягоды и фруктовые деревья, сладкие на вкус, прекрасно утоляющие голод и жажду.

– Здесь не так плохо, – заметил Харрис, – возможно, мы сможем тут жить.

Лили-Йо улыбнулась мужчине. По большей части она беспокоилась именно о Харрисе, известном ленивце. Он замедлял продвижение группы и делал ее более уязвимой. И тем не менее, она была рада тому, что он был вместе с ними. После того, как они все вместе выкупались в пруду, она снова взглянул на Харриса. В довершении к странной чешуе, покрывающей все его тело, по бокам у него появились протянувшиеся от пальцев рук к коленным суставам широкие складки кожи, но все равно вид Харриса по сию пору доставлял ей удовольствие, именно потому, что он был ее старым добрым Харрисом. Она надеялась, что ее собственный облик тоже не вызывает особого отвращения. Лили-Йо пригладила мокрые волосы. На ее голове было еще достаточно растительности; лишь малая часть ее волос выпала.

Искупавшись, они еще раз поели. После этого Харрис принялся за работу, выбрал среди близлежащих кустарников куманики приличные шипы, из которых выстругал новые ножи. Здешние шипы не могли сравниться в прочности с земными, но все же вполне могли сгодиться. После этого они все растянулись на солнышке и принялись отдыхать.

Привычная череда их жизни оказалась нарушенной. Раньше они существовали, подчиняясь более не велениям разума, а инстинкту. Оказавшись вне своего племени, без защиты великого древа, у них не осталось ничего, на что можно было бы привычно опереться мыслью, с тем чтобы разобраться, что предстоит делать дальше. Таков ли был их Путь или нет, оставалось неясным. Посему они спокойно растянулись на песке на берегу пруда и предались отдыху.


Лежа на теплом песке, Лили-Йо оглядывалась по сторонам. Все вокруг представлялось ей странным и удивительным, даже удары ее сердца были более слабыми и глухими.

И тем не менее солнце над ее головой продолжало сиять так же ярко, как и прежде, при том что небо приобрело цвет более глубокий, подобный плодам дикого ягодника. Половинка шара, сияющая в небесах, в полосках голубого, белесого и зеленого цвета, не говорила Лили-Йо ни о чем, ничем не напоминая о том, что когда-то являл собой ее родной мир, где она вела привычную ей жизнь. Множество призрачных серебристых нитей указывали в направлении Земли, вблизи превращаясь в толстые канаты странников, связанные друг с другом более тонкими нитями, образуя невероятную сеть, оплетающую небо. Облакоподобные странники тихо передвигались над головами.

Все, существующее вокруг вновь прибывших людей, было империей странников, их творением. Со времен первого путешествия, случившегося многие миллионы лет назад, странники во всех смыслах заронили семена жизни в лунном мире. Сначала они сами тысячами погибали здесь, в непривычной и враждебной среде, и их мертвые тела отлагались в виде питательного праха. Но даже мертвыми, им удавалось вносить в атмосферу этого мира свою небольшую толику кислорода и прочих необходимых газов, а также наращивать тут почву, сеять споры и семена, малая часть которых проклюнулась в питательной среде мертвых тел. Прошло огромное количество времени пока прижившиеся растения образовали нечто вроде своей собственной экосистемы.

Растительность распространялась по Луне. Поначалу жалкие и карликовые, мало-помалу растения развивались и увеличивались в росте. Обладая упорством неисчислимых веков земного выживания, растения тянулись к небесам. Они поглощали углекислоту и выделяли кислород. Они сеяли семена и разрастались потомством. Они укреплялись в почве, превращаясь в полновластных хозяев. Медленно, но верно, безжизненный лик Луны покрывался живой зеленью. Внутри впадин кратеров появились цветы и кустарники. На склоны кратеров взбирались менее прихотливые злаки.

По мере того, как атмосфера становилась менее разреженной, таинство жизни захватывало все новые и новые угодья, развиваясь и процветая, углубляя ритм, наращивая темп. Таким вот образом, с невероятной для других живых существ целенаправленностью и успехом, странники колонизовали Луну.

Слабое человеческое существо по имени Лили-Йо ничего не знало и знать не могло об этом. Она подняла лицо к небу.

Фло перелегла к мужчине Харрису. Прижавшись к нему, она устроилась так, чтобы его рука удобно обнимала ее, а новая кожистая складка частью прикрывала ее тело. Она принялась перебирать волосы Харриса.

Лили-Йо в ярости вскочила на ноги. Одним сильным толчком отбросив Фло от Харриса, она бросилась на своевольницу, оскалив зубы и скрючив пальцы с острыми ногтями, которые не замедлила бы пустить в ход. Джури тоже вскочила на ноги, чтобы поучаствовать в разборке.

– Сейчас не время для спаривания! – выкрикнула Лили-Йо. – Как ты посмела прикоснуться к Харрису?

– Отпусти меня! – кричала ей в ответ Фло. – Харрис ко мне первый прикоснулся!

Испуганный Харрис тоже уже был на ногах. Вытянув в сторону женщин руки, он взволнованно замахал ими и вдруг плавно поднялся в воздух.

– Глядите! – потрясенно в восторге воскликнул он. – Глядите, что я могу!

Поднявшись в воздух, он не упал вниз, а сделал над головами женщин круг, поддерживая себя в воздухе неуверенными взмахами крыльев. Потом потерял равновесие и полетел головой вниз, с открытым в немом крике ужаса ртом. Вниз головой он упал в пруд.

Три потрясенные увиденным и охваченные любовным пылом женщины, не сговариваясь, одновременно бросились в воду, на помощь своему тонущему мужчине.

Позже, обсыхая на берегу, они услышали доносящийся из кустарника шум. Руководствуясь старым рефлексом, они мгновенно вскочили на ноги, приготовившись отражать атаку или спасаться бегством. Выхватив ножи, они стали напряженно вглядываться в заросли кустарника.

Появившийся вскоре ползун-душитель был совсем не похож на своего земного собрата. Не имея в себе силы поддерживать тело вертикально, дабы появляться перед жертвой словно чертик из табакерки, лунный ползун-душитель полз наподобие гусеницы.

Заметив, как из зарослей злаковых выглянул фасетчатый глаз ползуна-душителя, они молча повернулись и бросились бежать.

Даже когда эта опасность осталась далеко позади, они, перейдя на шаг, продолжали двигаться быстро, не зная, каких сюрпризов ожидать от этого мира. Устав, устроили привал, поели и по-очереди поспали, потом двинулись дальше сквозь нескончаемые заросли злаков, освещенные солнцем вечного дня, и наконец добрались до места, где перед ними наконец вздымались деревья.

Однако оказалось, что прямо перед ними почва резко обрывается вниз, так же резко поднимаясь через широкую протяженность пустоты.

Осторожно приблизившись к краю невиданного дива, они рассмотрели его. Лунная поверхность под их ногами и до того была чрезвычайно изломанной. Теперь же путь им преградила широкая расселина. На другой стороне расселины начиналось слабое подобие земных джунглей – подобие жалкое, но все же манящее своим привычным обликом. Но как им перебраться на ту сторону? Вчетвером они растерянно стояли на краю отвесно обрывающейся вниз расселины, жадно глядя на другую ее сторону.

Лицо мужчины Харриса сложилось в болезненную гримасу, означающую, что в голову ему пришла мысль, необычная и, возможно, пугающая.

– То, что я сделал недавно – поднялся в воздух, – с трудом подбирая нужные слова, начал он. – Я снова сделаю так и перелечу на другую сторону. Вы тоже можете.

– Нет! – воскликнула Лили-Йо. – Ты поднялся вверх и тут же упал. Ты упадешь в зелень!

– На этот раз у меня получится лучше. Думаю, что я понял, как нужно двигать руками.

– Нет! – повторила свой приказ Лили-Йо. – Ты не сделаешь этого. Это опасно.

– Пусть попробует, – подала голос Фло. – Он говорит, что понял как нужно махать руками.

Повернувшись, женщины ожгли друг друга яростными взглядами. Видя, что внимание вождя отвлеклось, Харрис воспользовался представившейся возможностью, взмахнул руками, и приподнявшись над поверхностью, принялся слаженно двигать руками и ногами. И прежде чем решимость оставила его, он заскользил по воздуху над расселиной.

Неожиданно Харрис начал терять равновесие и опускаться вниз и движимые инстинктом, две женщины бросились с края пропасти вслед за ним. Широко раскинув руки и ноги, они поддерживали себя в воздухе мерными взмахами кожистых перепонок, крича вслед Харрису. На краю расселины осталась одна Джури, растерянная и в отчаянии рыдающая от злости и страха.

Восстановив равновесие, Харрис наконец тяжело опустился на противоположной стороне расселины прямо в заросли кустарника на самом краю. Фло и Лили-Йо, еще встревоженно крича и сетуя на опасное легкомыслие своего мужчины, опустились рядом с ним. Перед ними, отгораживая их от деревьев, поднимался невысокий утес, к которому они поторопились прижаться, отодвинувшись от расселины подальше для пущей безопасности. Над их головами утес изламывался острым клином между двумя краями, в котором светилось розовым небо. Оставшуюся на другой стороне Джури отсюда не было видно, но крики ее по-прежнему доносились до них, отражаясь эхом от скал. Они крикнули ей в ответ.

В изломе утеса вглубь скалы уходила пещера, переходящая в узкий тоннель. Оглянувшись в одну и другую сторону, они открыли, что весь утес изрыт подобными тоннелями, отчего напоминал большую губку. Внезапно из одного тоннеля выскочили и решительно бросились к ним три летучих человека, две женщины и мужчина, с веревками и копьями в руках. Застигнув врасплох Лили-Йо и Фло, склонившихся над Харрисом, крылатые чужаки сбили их с ног и связали в мановение ока. Из других пещер высыпало еще больше крылатых чужаков, моментально окружившие их. Летучие люди передвигались частью бегом, частью летели по воздуху, ловко и уверенно взмахивая крыльями, грациозно паря, не то что их сородичи на Земле. Возможно, потому что здесь, на Луне, люди весили меньше и усилий для того, чтобы поддерживать себя в воздухе, им требовалось немного.

– Несите их в пещеру! – кричали вокруг них летучие люди.

Эти создания, с умными лицами и внимательными взглядами, которыми они стреляли по сторонам, взвалили пленников на плечи и быстро унесли их вглубь пещер во мрак.

Попав в беду, Лили-Йо, Фло и Харрис забыли о Джури, оставшейся на другой стороне расселины и спрятавшейся там за камнями. С тех пор они ее больше не видели.

Тоннели медленно опускались вглубь скалы, уходя под поверхность. Постепенно узкий тоннель вышел в более широкий и прямой, устремившийся дальше, передвигаться по которому было не в пример легче. Этот широкий и просторный тоннель выходил в просторную пещеру, почти правильной круглой формы, с ровными стенами и потолком. В дальнем конце пещеры открывался выход, сквозь который сочился серый сумеречный дневной свет, все, что достигало дна расселины, куда как раз и выходила пещера.

Пленников опустили на каменный пол. У них забрали ножи, после чего освободили от пут. Ожидая неприятностей, они сгрудились вместе, крепко прижавшись к друг другу. Один из летучих людей выступил вперед и обратился к ним с речью.

– Мы не причиним вам зла, если только вы не заставите нас, – сказал им крылатый. – Вы только что прибыли из Тяжелого Мира и здесь новички. Как только вы узнаете наш Путь, то сможете присоединиться к нам.

– Я, Лили-Йо, – гордо отозвалась Лили-Йо. – Вы должны отпустить нас и дать свободно уйти. Вы летучие люди, а мы трое – настоящие люди.

– Да, вы люди, а мы летучие. Но мы тоже люди, как и вы теперь летучие люди, ибо мы с вами – одно и тоже. Вы ничего не понимаете из того, что произошло с вами, и не знаете, как жить. Но вы быстро научитесь и поймете, что к чему, как только встретитесь с Узниками. Они многое смогут вам поведать.

– Я, Лили-Йо. Я знаю достаточно.

– Узники смогут поведать вам еще больше, гораздо больше, – стоял на своем крылатый.

– Если бы в мире было больше вещей, которые можно узнать, то я бы их знала, потому что я Лили-Йо.

– Я, Бенд Эппа Бонди, отведу тебя пред очи Узников. Ты говоришь глупости, как и все появляющиеся из Тяжелого Мира, Лили-Йо.

На лицах летучих людей появилась злость и раздражение, и заметив это, мужчина Харрис толкнул Лили-Йо локтем в бок и пробормотал в полголоса:

– Сделаем так, как он говорит. Не нужно их злить.

Лили-Йо неохотно склонила в согласии голову, после чего она и двое ее спутников были препровождены в соседнюю пещеру. Здесь стены частично обрушились и в воздухе пахло нечистотами. В дальнем конце пещеры лежал обрушившийся с потолка огромный камень, залитый распространяющим вокруг себя золотое сияние ровным солнечным светом, проникающим в потолочное отверстие. Подле света сидели Узники.

– Их вид необычен, но вам не следует их бояться, – прошептал Эппа Бонди, подталкивая людей вперед. – Они не причинят вам зла.

Предупреждение было более чем необходимо, ибо вид Узников вселял отвращение.

Всего Узников было восемь, и их восемь тел возлежали в восьми больших линзах огнелинза, служивших им просторными вместилищами. Восемь линз с Узниками были расположены полукругом. Эппа Бонди ввел Лили-Йо и ее спутников в центр этого полукруга, где они сами могли хорошо видеть Узников и где самих их легко было рассмотреть.

На Узников было тяжело смотреть. Каждый из них отличался своим видом уродства. У одного не было ног. Нижняя челюсть другого была голой, без признаков мяса и кожи. У третьего было четыре сухих карликовых руки. У следующего имелись маленькие перепонки, соединяющие его голову и большие пальцы, так что ему все время приходилось держать руки поднятыми вверх к голове. Бескостные руки другого болтались у него по бокам, к тому же у него была одна бескостная нога. У следующего огромные чудовищные крылья волочились позади наподобие широкого плаща. Следующий скрывал свой уродливый облик за горой собственных экскрементов, высящихся стеной по краям его прозрачного ложа. У одного были две головы, вторая голова была совсем маленькая и уродливая, росла на макушке большей головы и сразу же пригвоздила Лили-Йо к месту злобным взглядом. Этот последний узник, который, похоже, предводительствовал остальными, заговорил, произнося слова ртом своей большей головы.

– Я главный Узник. Приветствую вас, дети, и приглашаю вас познать самих себя. Вы прибыли из Тяжелого Мира; мы – обитатели Истинного Мира. Настала пора вам присоединиться к нам, потому что вы одни из нас. У вас появились крылья и ваши тела покрылись чешуей, и мы рады, что нас теперь стало больше.

– Я Лили-Йо. Мы трое – люди, а вы – летучие люди. Мы не станем жить среди вас.

Узники раздраженно заворчали. Главный Узник снова подал голос.

– Вы, выходцы из Тяжелого Мира, всегда повторяете одно и тоже! Поймите , вам придется жить с нами, потому что вы стали такими же как мы. Летучие люди – это вы, а мы – люди. Ваш разум скуден, а наш – безграничен.

– Но мы…

– Прекрати свои глупые разговоры, женщина!

– Мы…

– Замолчи, женщина, и слушай, – грозно подал голос Бенд Эппа Бонди.

– Наше знание огромно, – продолжил Главный Узник. – Мы о многом вам расскажем и вам многое предстоит понять. Мы заставим вас понять то, что вы услышите. Все, кто совершают переход из Тяжелого Мира, становятся другим. Некоторые умирают. Но многие выживают и у них вырастают крылья. Пространство между нашими мирами пронизано множеством могучих лучей, незримых и неощутимых, воздействие которых изменяет человеческое тело. Оказываясь здесь, прибывая на земли Истинного Мира, вы превращаетесь в настоящих людей. Личинку тигромухи нельзя назвать тигромухой до тех пор, пока личинка не превратиться в муху. Так изменяются люди, превращаясь в тех, кого вы называете летучими людьми.

– Я не понимаю, о чем он говорит, – упрямо повторил Харрис, усаживаясь на пол. Но Лили-Йо и Фло продолжали слушать.

– Мы прибыли в этот мир, который вы называете Истинным Миром, для того, чтобы умереть тут, – с неуверенностью в голосе заметила Лили-Йо.

Узник с костяной челюстью ответил:

– Личинка тигромухи тоже думает, что умирает, когда превращается в настоящую муху.

– Вы еще очень молоды, – продолжил свою речь Главный Узник. – Вы только входите в пору новой жизни. Где ваши души?

Лили-Йо и Фло переглянулись. Во время бегства от лунного ползуна-душителя они не заметили, как бросили свои души. Харрис тоже свою где-то потерял. В это невозможно было поверить!

– Вот видите! Ваши души вам больше не нужны. Вы все еще молоды и способны рожать детей. И некоторые из детей, что появятся у вас на свет, могут родиться с крыльями.

– Некоторые из ваших детей могут родиться уродами, похожими на нас, – добавил узник с бескостными руками. – Но по большей части дети рождаются нормальными.

– Вы слишком уродливы для того, чтобы позволить вам жить! – прорычал с пола Харрис. – Почему вас не убили, как только вы родились на свет и стало понятно, что ваш облик ужасен?

– Потому что в наших головах гнездится особый разум, – спокойно ответил Главный Узник. Его вторая голова, снова сфокусировав на Лили-Йо злобный взгляд, прохрипела: – Внешне нормальная форма тела еще не самое главное в жизни. Знание – вот что важно. Поскольку мы не способны передвигаться как нормальные люди, мы развили в себе способность думать . Племя обитателей Истинного Мира обладает трезвым разумом и хорошо понимает ценность способности к мышлению, даже если эта способность скрыта в самом уродливом теле. Так что позвольте нам управлять привычным нам образом.

Фло и Лили-Йо снова удивленно переглянулись.

– Значит вы, несчастные уроды Узники, управляете людьми Истинного Мира? – пораженно спросила Лили-Йо у Главного Узника.

– Истинно так.

– Тогда почему вас называют Узниками?

Летучий человек с приросшими к голове перепонками, тянущимися от его пальцев, двинув своими уродливыми конечностями в протестующем жесте, впервые заговорил, и его голос, глубокий и проникновенный, звучал странно и непривычно для человеческого уха:

– Править людьми – значит служить этим людям, женщина. Те, кто несет на себе бремя власти, становится ее рабом. Полностью свободны только отщепенцы и изгнанники. Мы Узники, и у нас есть время и возможность переговорить и обсудить наши планы и поделиться между собой знанием. Те, у кого в руках знание, держит в руках остальных. Мы лишены власти над собственными телами и все-таки мы – власть, ибо знаем как править и не сдвигаясь с места.

– Никто не причинит вам вреда, Лили-Йо, – добавил Эппа Бонди. – Вы будете жить среди нас и вскоре поймете, что эта жизнь намного лучше той, что вы влачили в Тяжелом Мире, полном смертельных опасностей и риска.

– Нет, не так! – воскликнул Главный Узник обоими ртами своих голов. – Прежде чем эти женщины, Лили-Йо и Фло, смогут присоединиться к нам, они – а также их третий спутник, представляющийся нам совершенно бесполезным – должны будут помочь нам исполнить великий план.

– Вы хотите рассказать им о нашем плане вторжения? – спросил Эппа Бонди.

– А почему бы и нет? Лили-Йо и Фло, вы прибыли к нам в удачный момент. Память о Тяжелом Мире, дикости и тяготах его жизни еще свежи в ваших головах. Нам нужен ваш опыт. Мы обращаемся к вам с просьбой вернуться обратно на Тяжелый Мир и принять участие в исполнении нашего плана.

– Мы должны будем вернуться? – вздохнула от удивления Фло.

– Да. Мы собираемся вторгнуться в дремучую жизнь Тяжелого Мира. И вы должны будете помочь нам вести наши силы.


Глава шестая

Долгий полдень бесконечности близился к завершению и нескончаемая золотая нить дороги этого полдня наконец клонилась к еще более нескончаемой ночи. Движение продолжалось, движение ровное и не отмеченное событиями – за исключением совершенно малозначительных, хотя возможно и представляющихся важными для тех существ, которые волей случая оказались в них вовлеченными.

Для Лили-Йо, Фло и мужчины Харриса новая жизнь была переполнена событиями. Главным было то, что они наконец научились хорошо летать.

Боль в их телах от новообразовавшихся крыльев, как только связующие мышцы окрепли, вскоре ушла совсем. Парить в воздухе, преодолевая слабую тяжесть, было неизъяснимым блаженством – ничего похожего на уродливые потуги летучих людей летать в Тяжелом Мире здесь не было и в помине.

Они научились летать стаей, потом научились стаей охотиться. К тому времени их полностью посвятили в Великий План Узников завоевания Тяжелого Мира. Одним из этапов этого плана было специальное обучение.

Счастливые стечения обстоятельств, благодаря которым люди впервые сумели добраться до Луны в скорлупе огнелинза, по мере того как один миллион прошедших лет сменялся другим, накапливались во множестве. Эволюция позволила людям Истинного Мира развиваться и как следует адаптироваться к среде своего нового обитания. Смертность от несчастных случаев неуклонно снижалась, в то время как сила, опыт и знания накапливались и росли. Все это происходило на фоне все ухудшающихся условий существования на Тяжелом Мире, которые становились все более и более невыносимыми для всех форм жизни, кроме растительной.

Довольно скоро Лили-Йо стало ясно, насколько легче проистекает жизнь в этом новом мире. Вместе с Фло, Харрисом и еще дюжиной других она с аппетитом жевала сырный мох, когда от Узников пришел приказ собираться в дорогу к Тяжелому Миру.

Непросто было выразить все те чувства, что обуяли ее.

– Здесь, в Истинном Мире, мы живем без страха, – проговорила она, обводя рукой плодородный лунный пейзаж, раскинувшийся под серебристой сетью нитей небесных странников.

– Нам не угрожает ничего, кроме тигромух, – подала в ответ голос Фло.

Они выбрали для еды и отдыха возвышенную площадку, где воздух был разрежен и куда не смогли взобраться даже гигантские вьюны. Завитки зелени скручивались где-то внизу под их ногами, сливаясь в однородную массу, при взгляде на которую можно было подумать, что ты снова вернулся на Землю – единственное отличие заключалось в том, что зелень здесь была невысокая и тут и там сквозь нее прорывались кольцевые скальные пики.

– Здешний мир невелик, – продолжила Лили-Йо, предпринимая новую попытку рассказать Фло то, что творится у нее сейчас в голове. – И здесь мы стали больше. Нам не нужно ни с кем сражаться.

– Вскоре нам опять придется драться.

– Но мы всегда сможем вернуться обратно. Это место – добрый край, здесь у нас почти нет сильных врагов. Наше племя живет здесь не зная страха. Вэгги, Той, Грину и остальным наверняка понравилось бы здесь.

– Они будут тосковать по деревьям.

– Но мы смогли позабыть деревья, так же позабудут и они. Вместо того нам даны теперь крылья. Ко всему можно привыкнуть.

Этот неторопливый разговор на сытый желудок происходил в недвижимой тени скалы. Над головой, серебряными дирижаблями на фоне пурпура неба, медленно перемещались странники, пробираясь по своей сети, лишь в редких случаях опускаясь к зелени глубоко внизу. Наблюдая за этими небесными существами, Лили-Йо думала о великом плане Узников, о том, что скоро механизм этого плана будет приведен в действие, мысленно рисуя живые картины возможного происходящего.

Да, Узники действительно обладали Знанием. Они знали толк в логике и умели видеть вперед так, как не умела она, Лили-Йо. Прежде она и все, кто окружал ее, жили подобно растениям, имея дело лишь с тем, что попадалось на жизненном пути. Узники были далеки от растений, много выше их. Накрепко заточенные в своей пещере, они видели гораздо дальше, чем можно было увидеть просто выглянув наружу.

Вот что узрели Узники. Они видели то, что люди, добравшиеся до истинного Мира, в лучшем случае могли родить лишь нескольких детей, во-первых, потому что они были уже не слишком молоды, а во-вторых, потому что жесткие космические лучи, благодаря которым у них вырастали крылья, по большей части убивали их семя. Истинный Мир был добрым миром, но жизнь здесь обещала сделаться еще лучше, если на Луне появится больше людей. И единственным способом повысить населенность Луны было доставить сюда детей и младенцев из Тяжелого Мира, с Земли.

И это было проделано, бесчисленное количество раз. Самые храбрые из летучих людей отправлялись на Тяжелый Мир, для того чтобы похитить там детей. Группа летучих людей, напавшая на племя Лили-Йо на его пути к Вершинам, исполняла именно эту миссию. Им удалось похитить Бэйн и отправить ее в скорлупе огнелинза на Истинный Мир – о том, что сталось с несчастной девочкой и с группой похитителей, так до сих пор и не было известно.

Двойное путешествие между мирами ставило смельчакам много трудных преград и опасностей. Многие отправлялись в путь, считанные единицы возвращались обратно.

Но теперь Узники придумали гораздо более надежный и эффективный путь.

– Смотрите, вот садится странник. – Бенд Эппа Бонди толкнул Лили-Йо локтем в бок. – Приготовьтесь, сейчас начнем.

Во главе дюжины молодых и сильных летучих, избранных для исполнения плана, он двинулся к краю утеса, чтобы устремился к месту посадки странника. Эппа Бонди был и оставался признанным вожаком. Лили-Йо, Фло и Харрис составляли его группу приближенных советников, а кроме них в отряде было еще восемь человек, трое мужчин и пятеро женщин. Только один их них, сам Бенд Эппа Бонди, был принесен из Тяжелого Мира мальчиком и повзрослел на Луне. Все остальные прибыли как Лили-Йо, Фло и Харрис на лапах странников.

Они медленно приблизились к краю утеса, разминая свои крылья. Момент великого свершения близился. Они почти не чувствовали страха; лишенные дара логического предвидения, которым обладали Узники, они не могли узреть будущее, разве что за исключением Лили-Йо и Эппа Бонди. Свою волю Лили-Йо укрепляла словами «Таков Путь», которые повторяла очень часто. Расправив широко свои крылья, они сорвались с утеса и понеслись навстречу страннику.

Странник питался.

Совсем недавно он поймал в сеть своего самого главного врага, тигромуху, и высасывал из нее питательные соки до тех пор, пока от насекомого не осталась одна только сухая оболочка. После этого странник опустился в кущи зарослей пшеницы, с треском подминая их своим гигантским телом. Оказавшись на зеленой подстилке, странник начал неторопливо устраиваться, приготавливаясь к почкованию; совсем скоро его ожидал обратный подъем к великой темной пропасти, разделяющий соседние миры, куда его манил чистый солнечный жар и излучение. Странник был рожден в Истинном Мире. До сих пор ему еще ни разу не доводилось совершить это желанное и пугающее путешествие к иному, столь манящему соседнему миру.

Созревшие почки на спине странника поднялись и набухли, потом лопнули, их содержимое упало на почву и торопливо разбежалось по сторонам, чтобы зарыться в плодородный слой, где в течение следующей тысячи лет им предстояло расти и дозревать в мире и покое.

Пребывая еще в довольно юном возрасте, странник между тем был уже заражен. Его главные недруги, тигромухи, уже сумели пробраться в недра его организма, хоть этого он еще и не сознавал. Его невероятных размеров тело обладало весьма малой чувствительностью.

Плавно скользнув в воздухе, люди опустились на просторную спину странника, в место, расположенное как можно дальше от кластерных групп зрительных органов растительного существа. Они укрылись среди жесткой, высотой по плечи, поверхностной поросли странника, являющейся его щетиной, и огляделись по сторонам. Вокруг царила тишина и покой, словно бы они находились на склоне небольшого пустынного холма.

Немного переждав, они выстроились в цепочку и двинулись вперед, опустив вниз головы и внимательно смотря себе под ноги. Эппа Бонди с одной стороны цепочки, Лили-Йо с другой. Огромное тело было сплошь покрыто пятнами, глубокими язвинами и шрамами, мешавшими продвижению. Щетина, растущая на теле странника, имела различную густоту и форму, отличалась расцветкой, становилась то зеленой, то желтой, то серой, пятная спину странника, при виде с высоты образуя на его спине естественный защитный камуфляж. Тут и там на теле растительного насекомого встречались укоренившиеся растительные же паразиты, вытягивающие необходимые для своего роста питательные соки из тела своего хозяина; большей их части суждено было погибнуть, как только странник впервые выберется в безвоздушное пространство между двумя мирами.

Задача, поставленная перед собой людьми, была не из легких. Не раз и не два, как только странник начинал шевелиться, они ничком бросались вниз и замирали. Они приближались к боку существа и крутизна склона возрастала, отчего их продвижение замедлялось и становилось еще более затрудненным.

– Нашла! – крикнула одна из женщин, Ю Койин.

В конце концов им повезло и они разыскали то, что так стремились найти, отыскать то, что поставили им Узники первейшей задачей.

С ножами наготове они столпились вокруг Ю Койин, в месте, где поросль на спине странника была изъедена и примята, где на теле существа имелся круг шириной не менее длины человеческого тела. Лили-Йо опустилась на колени и попробовала круг своим ножом. Поверхность круга была невероятно твердой.

Ло Джинт опустился рядом с ней и приложил к кругу ухо. Изнутри не доносилось ни звука.

Они переглянулись.

Никто не подал им сигнала, потому что в сигнале не было нужды.

Вместе они присели вокруг круга, пронзили ножами его гладкую твердую поверхность. Странник снова пошевелился, и они замерли, затаившись. Неподалеку от них на теле странника вздулась новая почка, напряглась и лопнула, из разорвавшейся шелухи вниз покатилась личинка и упала на невидимую внизу почву. Этой личинке не повезло и она не смогла уйти далеко – ее сожрал острошип. Немного погодя люди снова начали трудиться над круглым наростом на теле странника.

Мало помалу нарост зашевелился. Наконец им удалось приподнять и оторвать круг. Под наростом им открылся узкий и темный проход, уходящий вертикально вниз.

– Я пойду первым, – проговорил Эппа Бонди.

Медленно и осторожно он опустился в лаз. Остальные пролезли следом. Над их головами небо стянулось до размеров синего круга, уменьшающегося по мере того, как двенадцать человек продвигались в глубь тоннеля. Как только последний из них опустился вниз, крышка-нарост была сдвинута на место. Лишь только очутившись на своем месте, нарост с мягким сосущим звуком снова принялся намертво закрепляться.

Сгрудившись неподалеку от входа, они некоторое время провели в неподвижности, ожидая и прислушиваясь, чувствуя как живая плоть тоннеля пульсирует вокруг них. Они сидели тесно прижавшись друг к другу, с ножами наготове, по возможности плотно сложив крылья, чувствуя, как колотятся у них в груди их человеческие сердца.

Они очутились на вражеской территории, в прямом и в переносном смысле. В лучшие времена странники волей случая иногда становились их союзниками; во всех остальных случаях они готовы были сожрать зазевавшегося человека, как и любую другую живую плоть. Однако этот тоннель был проделан в теле странника их полосатыми врагами, желто-черными тигромухами. Одно из последних семейств настоящих насекомых, по прихоти судьбы выживших, жизнестойких и упрямых, тигромухи инстинктивно избрали в качестве своей жертвы самое неприхотливое и живучее существо во всем мире.

Сумев опуститься на спину странника, тигромуха прогрызла в нем глубокий тоннель. Когда тоннель в теле странника достиг достаточной длины, она устроила в его конце родильную камеру, парализовав и омертвив ее живые стенки своим ядом, с тем чтобы плоть не срослась вновь. Здесь тигромуха отложила свои яйца, после чего вернулась обратно к свету. Как только яйца созреют, у выведшихся из них личинок всегда будет вдоволь свежего корма, чтобы тут расти и развиваться в полной безопасности.


После долгого периода ожидания, Эппа Бонди сделал знак, и группа двинулась по тоннелю дальше, спускаясь по крутому склону. От стен лилось слабое люминесцентное свечение, благодаря чему они могли различать дорогу. Густой и спертый, но все же пригодный для дыхания воздух наполнял их легкие с каждым вдохом. Медленно и очень осторожно они продвигались все дальше и дальше вперед – до тех пор, пока их уши не уловили где-то впереди звуки чужого движения.

Внезапно на них бросился движущийся объект.

– Осторожно! – выкрикнул Эппа Бонди.

Нечто, вынырнув из кромешной устрашающей тьмы, стремительно надвигалось на них.

Прежде чем люди успели что-то сообразить, тоннель расширился и они оказались в родильной камере. Вокруг была разбросана скорлупа яиц тигромух. Гигантские личинки, в страхе обернувшись к пришельцам, в ярости грозно щелкали острыми челюстями шириной не менее разведенных в стороны человеческих рук. Личинкам не было числа.

Одним единственным взмахом ножа Эппа Бонди рассек мягкое тело напавшей на него личинки, однако следующей личинке удалось начисто откусить ему голову. Вожак упал, но идущие за ним люди с оружием в руках вступили во тьме в бой над его телом. Неуклонно наступая, они умело уворачивались от острых щелкающих челюстей.

Голова личинки была твердой как камень, но тело позади этой головы было мягким и беззащитным. Личинки сражались отчаянно, но не имели представления о том, как сражаться. Люди нападали сплоченной группой, наносили точные разящие удары, отступали и уворачивались, потом удары повторялись вновь. Больше потерь среди людей не было. Прижавшись спиной к стене, люди резали и кололи, отсекая головы, вспарывая вздутые животы. Бойня продолжалась безостановочно, движимая не ненавистью, но и не останавливаемая милосердием, и так длилось до тех пор, пока одиннадцать человек не оказались по колено в месиве личиночных тел. Личинки продолжали нападать, бесполезно щелкать челюстями и умирать. С довольным рычанием, Харрис заколол последнюю личинку.

Испытывая смертельную усталость, люди заползли обратно в темный тоннель, где выждали, пока не стечет и подсохнет жижа – после чего первый этап плана был успешно завершен.


Странник пошевелился в своей постели из мягких злаков. Смутные едва различимые импульсы пронизали его существо. Завершилось то, что должно было быть завершено. Приближалась пора того, что еще предстояло совершить. То, что должно было свершиться, успешно свершилось, а тому, чему еще предстояло произойти, наступала пора. Извергнув облако кислорода, странник поднялся над поверхностью.

Двигаясь поначалу медленно, перебирая лапами, он принялся ползти вверх по своей нити, выбравшись наконец в разветвленную сеть того района, где воздух становился особенно разреженным. Здесь странник, как обычно, и как случалось всегда в течение бесконечного этого полудня, делал остановку. Казалось, что эта задержка бессмысленна, ибо ее нельзя было объяснить ничем. Воздух стал ничем, в то время как тепло было всем, тепло и жар, пробивающийся и неуклонно манящий, и нежно припекающий, и приятно облекающий тело своим покрывалом, опускающимся с невероятных высот.

Из прядильных желез странника начала извергаться свежая нить. Набирая скорость и разгоняясь в своем движении, растительное существо принялось уносить свое могучее тело от тех мест, где летали отвратительные тигромухи. Впереди него, в невероятной дали, висел полукруг света, белесый, голубой с зеленым, навстречу к которому сейчас имело смысл поторопиться.

Для юного странника теперь это место было единственным приютом его одиночества, частично ярко-светящимся и наполовину затемненным смыслом его существования, лишенным каких-либо объяснений и при этом неудержимо манящим. По мере продвижения лишь совершай равномерные повороты, чтобы солнце прожаривало в равной степени со всех сторон… и ничего не будет беспокоить здесь…

…За исключением небольшой группки людей, скрывшихся глубоко в теле и преследующих свою собственную, сложную и далекую от понимания примитивными чувствами странника цель. Ничего не зная об этом, существо несло людей в толще своей спины к далекому миру, коий когда-то – невероятное количество несчетных веков назад – целиком находился под владычеством этого пришедшего теперь в упадок вида животных.


Глава седьмая

Необъятный Лес почти полностью охватила тишина, хозяйка и владычица этих мест.

Тишина казалась настолько же тяжкой и массивной, как и бескрайняя зеленая лиственная масса, покрывающая собой все пространство на дневной стороне планеты. Тишина сгущалась в течение миллионов и миллионов лет, спрессовываясь слоями по мере того, как сияние солнца в небесах, завершающего первую фазу своего умирания, набирало силу. Нельзя было сказать, что эта невероятной глубины тишина олицетворяла собой полное отсутствие жизни. Жизнь повсюду бурлила могучим ключом, жизнь жадная до существования и стойкая. Однако резкий скачок солнечной радиации привел к вымиранию большинства животного мира, в результате чего триумф и победа растительных форм оказались несколько подпорченными. Везде во всем мире тысячи и тысячи разнообразных растительных форм теперь правили свой бал. А у растений нет голосов.

Новое племя, вождем которого стала Той, медленно и осторожно передвигалось среди массы малых ветвей, почти не нарушая величественную тишину. Пока они не стали спускаться с Вершин в сумеречные срединные слои, оставшись там, где царила смена света и тени пятнающих поочередно их зеленую кожу. Постоянно в напряжении ожидая появления опасности, племя продвигалось вперед со всей возможной осмотрительностью. Вперед их вел страх, задавая и направление и цель, при том что сознательно они не ощущали своей цели. Передвижение создавало для них иллюзорное ощущение безопасности, в котором они сильно нуждались и потому они не останавливались ни на миг.

Появившийся в ветвях белесый язык заставил их замереть.

Медленно рывками спустившись вдоль ствола и укрываясь в его тени, язык свесился слева от них. Беззвучно он продолжал свое проникновение вниз, от Вершин, откуда держал путь, к темноте далекой Почвы, поразительно правильно-цилиндрический, похожий на змею, явно плотный по составу и совершенно голый и блестящий. На глазах у пораженных людей племени, кончик языка скользнул сквозь листву ко мраку внизу.

– Птица-липучка! – возбужденно шепнула Той остальным. Хоть ее лидерство носило еще неуверенный характер, большинство детей – по сути, все, кроме Грина – теперь столпились возле нее, ища защиты, и после того, как язык двинулся дальше, не обращая на них внимания, тревожно продолжали оглядываться по сторонам и высматривая опасность среди листвы леса.

– Она страшная? – спросила Фей. Фей было всего пять, она была самой маленькой в племени.

– Мы убьем ее, – отозвался Вэгги, мальчик.

Отважно, он подпрыгнул вверх и схватился за растущий над его головой сук, так что его душа загремела.

– Я знаю как убить птицу-липучку и убью ее!

Я убью птицу, – твердо ответила Той, сильной волей восстанавливая свою позицию вождя племени. Она вышла вперед, на ходу разматывая укрепленную на поясе веревку из тонкой и гибкой лианы.

Остальные с тревогой и испугом следили за действиями Той, не до конца еще уверенные в ее мастерстве. Большинство уже имело вполне взрослый вид, пусть еще и юный – их плечи были широки, на руках бугрились мышцы, длинные пальцы были цепкими. Среди них было трое мужчин – что было щедрым подарком судьбы: сметливый Грин, самоуверенный Вэгги и молчаливый Поас. Из всей троицы самым старшим был Грин. Именно он теперь вышел вперед.

– Я тоже знаю, как убить птицу-липучку, – сказал от Той, провожая глазами длинную трубочку белесого языка, извивающийся кончик которого все еще можно было заметить внизу среди ветвей.

– Я пойду с тобой, Той, и прикрою тебя и помогу тебе. Тебе будет трудно одной.

Обернувшись к Грину, Той улыбнулась ему, потому что он был очень красив и потому что в один прекрасный день она обязательно спариться с ним. Потом она нахмурилась, потому что это она была вождем племени.

– Грин, ты теперь наш мужчина. Прикасаться к тебе запрещено табу, за исключением сезона спаривания. Я поймаю птицу в ловушку. После этого мы все поднимемся к Вершинам, вместе убьем птицу и съедим ее. Устроим великий пир и отпразднуем то, что нашим вождем теперь стала я.

Их глаза встретились и они взглянули друг на друга с вызовом. Точно так же, как Той еще не освоилась со своей новой ролью полновластного вождя, так же не освоил, не вжился и не понял Грин (и это понимание было самой тяжелой стороной всего дела) свою роль вечного бунтовщика. Он не был согласен с планом Той, но сделал над собой усилие, подавив в себе стремление спорить и возражать. Он отступил назад, присоединившись к остальным, нервно теребя висящую на поясе душу, этот маленький примитивный образ самого себя, вырезанный из твердого дерева и придающий уверенность в трудную минуту.

– Делай как хочешь, – пробормотал он, но к тому времени Той уже повернулась, чтобы идти наверх.

Птица-липучка сидела на самых верхних ветвях. Будучи по сути своей растением, птица не отличалась сообразительностью и вниманием и обладала лишь зачаточной рудиментарной нервной системой. То, чего недоставало у нее в этом отношении, компенсировалось с другой стороны размерами тела и невероятной живучестью.

Представляя собой по сути дела крылатое семя, птица-липучка никогда не складывала своих крыльев. Эти вечно распахнутые плоскости отличались малой подвижностью, однако их размах в несколько сотен метров, а кроме того покрывающие их миллионы чувствительных чешуек-рецепторов, превращали птицу-растение в мастера планирования и парения, позволяя ей тонко подмечать и использовать все малейшие изменения в направлении и силе теплых ветровых потоков, дующих в оранжерейном мире обычно с неизменной интенсивностью.

Усевшись на ветвях Вершин, птица-липучка выпускала из специальной сумки свой язык, целью которого становился поиск питательных веществ, в основной массе таящихся в срединных слоях Леса и в его Почве. В то время как язык занимался сбором пропитания, из кончиков крыльев птица-липучка высеивала семена.

Извиваясь среди бесчисленных ветвей Леса, язык птицы-липучки, снабженный многочисленными чувствительными рецепторами, старательно избегал всяких встречных опасностей, таящихся в этом сумеречном регионе. Умело и ловко он избежал встречи с ядовитыми лишайниками и хищными грибами. В конце концов язык достиг Почвы, жирной и тучной, полной перегноя и питательных веществ. Оказавшись на Почве, язык принялся старательно в нее внедряться. Потом начал поглощать пищу.

– Можно начинать! – прошептала Той. Чувствуя себя в роли полноценного лидера, ведущего за собой остальных, она испытывала невероятный подъем. – Всем молчать!

Она привязала свою веревку к ножу. Затем она завязала вокруг толстого белесого языка птицы-липучки прочный узел, после чего вонзила нож в ствол дерева, таким образом завершив приготовления. По прошествии некоторого времени язык под узлом распух от скопившейся там высосанной снизу из Почвы пищи, от чего узел стал еще более крепким. Птица-липучка, еще не осознающая этого, больше никуда не могла улететь, оказавшись в ловушке, устроенной для нее человеком.

– Ты хорошо все придумала! – восхищенно воскликнула Поли. Поли была ближайшей подругой Той и повторяла за ней все, что только подмечала.

– Быстрее, взбирайтесь на Вершины! – крикнула Той. – Мы должны убить птицу сейчас, пока она не может вырваться.

Все начали взбираться по близлежащему стволу, чтобы быстрее добраться до птицы-липучки – все, за исключением Грина. Вовсе не будучи упрямцем по природе, он знал гораздо более легкие пути для того чтобы взбираться вверх и опускаться вниз. Повторив то, чему он научился у старших своего племени, у Лили-Йо и мужчины Харриса, он свистнул углом рта, сложив по-особому губы.

– Давай, Грин! – позвал его Поас.

В ответ Грин отрицательно покачал головой. Видя это, Поас пожал плечами и принялся карабкаться по ветвям вслед за остальными.

По команде Грина, ловко лавируя среди листвы, вниз к нему спланировал глупыш. Его лопасти кружились, на кончике каждой спицы летательного зонтика висело причудливой формы семя.

Взобравшись на глупыша, Грин уселся на его стержне и просвистел инструкции. Повинуясь приказу, глупыш мягко поднял Грина вверх, так что он оказался на Вершинах примерно в одно время с остальными, бодрый и свежий, в то время как все другие задыхались от усталости.

– Тебе не следовало этого делать, – гневно обратилась к нему Той. – Ты подверг себя опасности.

– Но никто меня не съел, – весело отозвался Грин. Однако внезапный холодок пробежал по его спине, так как он знал, что Той была права. Взбираться по ветвям дерева было тяжело, но гораздо более безопасно, чем лететь по воздуху на глупыше. Подниматься по воздуху мимо ветвей и среди листвы, где скрывались злобные создания, которые в любое мгновение могли напасть и молниеносно утащить свою жертву в свое лиственное логово, было смертельно рискованно, хотя и требовало меньше труда. Как бы там ни было, сию минуту он находился в безопасности. И скоро он докажет остальным, на что способен, и продемонстрирует свой ум.

Цилиндрический белесый язык птицы-липучки продолжал пульсировать неподалеку от них. Сама птица сидела на ветвях прямо у них над головами, вовсю тараща свои огромные бессмысленные глаза и высматривая подбирающихся врагов. У птицы-липучки не было головы. Между широко раскинутыми в стороны крыльями висел тяжелый мешок ее тела, с множественными початочными выростами глаз в передней части и наростами семенных початков на животе; прямо между грубыми лапами имелся наибольший вырост, из которого свешивался язык-присоска. Разделив свои силы, Той вместе с остальными членами племени напали на огромную птицу-липучку одновременно с разных сторон.

– Убьем ее! – воинственно кричала Той. – Быстрее, бейте и колите ее ножами! Торопитесь, пока она не опомнилась!

Они попрыгали на спину птицы из засады на самых высоких ветвях, вскрикивая от восторга так пронзительно, что услышь это Лили-Йо, она наверняка бы задала им трепку.

Тело птицы-липучки напряглось, ее крылья затрепетали от страха. Восемь человек – все, за исключением Грина – спрыгнули на покрытую перьевой листвой спину птицы, глубоко вонзив в нее ножи, с тем чтобы как можно скорее поразить рудиментарную нервную систему существа. Оказалось, что среди лиственного оперения птицы-липучки кроется новая опасность. Разбуженная от своей дремы, из-под перьев птицы выбралась тигромуха и оказалась нос к носу с Поасом.

Представ перед врагом почти такого же, как он сам, размера, мальчик вскрикнул от ужаса и отпрянул. На Земле этих дней, сонно пробирающейся сквозь преддверие заката своего существования, выжило, пускай и в ужасно мутированном виде, только несколько семейств нерастительных живых существ, и тигромухи были среди них самыми опасными.

Вэгги бросился на помощь своему другу. Слишком поздно! Споткнувшись, Поас упал на спину: бросившись вперед, тигромуха навалилась на него. Ее защищенное круговыми хитиновыми дугами брюшко выгнулось, в воздухе блеснуло острейшее жало, мгновенно вонзившееся в беззащитный живот Поаса. Крепко схватив свою парализованную жертву лапами, громко жужжа крыльями, муха поднялась в воздух и устремилась прочь. В бессилии Вэгги метнул вслед мухе нож.

На обсуждение этой трагедии не было потрачено ни единого мгновения.

Как только растительный эквивалент боли достиг нервных центров птицы-липучки, она рванулась вверх, пытаясь взлететь. Все, что удерживало птицу, был тугой узел Той, да и тот в любой миг грозил развязаться.

Скорчившись за листвой неподалеку от птицы, Грин услышал крик Поаса и понял, что произошло что-то страшное. Он увидел, как мохнатое тело растительного крылатого начало биться, как заскрипели, вздымаясь в своих суставах, его крылья, бесполезно загребающие воздух. Сверху на него посыпались ветки и сучки, захрустели, ломаясь, толстые ветви, полетела листва. Сук, на котором сидел он, опасно закачался.

Сознание Грина затопила паника. Все, о чем он мог теперь думать, это то, что птица-липучка может улететь и что для того, чтобы этого не случилось, ее необходимо как можно скорее убить. Совершив непоправимую ошибку, он с силой вонзил нож в язык птицы, привязанный к стволу дерева и извивающийся, тщетно силясь вырваться.

Он бил язык ножом снова и снова. В белесом живом шланге появилась прореха, откуда прямо на Грина хлынула земля и перегной, поднятые от самой Почвы и предназначенные для питания птицы. Прореха расширилась и птица-липучка над головой Грина конвульсивно забила крыльями.

Похолодев от страха, Грин понял, что он наделал. Подпрыгнув вверх, он схватился за один из початочных выростов дергающейся птицы и повис на нем. Нет ничего хуже того, чтобы остаться одному в гуще Леса – где он мог блуждать половину своей жизни без всякой надежды встретить другое племя людей.

Птица-липучка в отчаянии рвалась, пытаясь освободиться. Рывки птицы увеличили прореху в языке, начало которой положил Грин, потом прореха с треском разошлась и язык оборвался. Освободившись наконец, птица-липучка поднялась в воздух.

Вне себя от смертельного ужаса, цепляясь за лиственное оперение птицы, Грин взобрался на ее широкую спину, где сидели, тесно прижавшись друг к другу, семь его соплеменников. Он присоединился к ним без единого слова.

Птица-липучка взмыла в ослепительное небо. В небесах сверкало солнце, медленно наращивающее свою силу в ожидании последнего дня, когда наступит пора обратиться в сверхновую и сжечь тем самым и себя и свои планеты. Внизу под животом птицы-липучки, парящей в воздухе наподобие семечка платана, которое она по большому счету и напоминала, расстилалось бесконечное море зелени, поднимающееся и вздымающееся безостановочно вверх, подобно кипящему молоку, в сторону источника своей жизненной силы.

Первой голос подала Той.

– Убьем птицу! – крикнула она племени, поднявшись на колени и вскинув в воздух нож. – Убьем ее как можно скорее! Разрубим ее на куски. Убьем ее, иначе нам никогда больше не суждено будет вернуться в джунгли.

Солнце сияло бронзой на ее коже и она казалась прекрасной. Первым ударил Грин, увлеченный ее призывом. Вэгги и Мэй трудились сообща, проделывая в спине птицы большую дыру, чтобы добраться до ее глубинной мякоти, вырезая из ее тела целые огромные куски. Клочья растительной плоти птицы-липучки летели вниз к Лесу и хищники подхватывали их в воздухе, прежде чем те успевали достигнуть деревьев.

Довольно долгое время птица-липучка ничем не проявляла признаков беспокойства и летела вперед словно ни в чем ни бывало. Прежде чем птица хоть как-то забеспокоилась, люди начали выбиваться из сил. Но даже примитивная нервная система имеет предел чувствительности и выносливости; когда спина птицы-липучки была сплошь залита соком, текущим из многочисленных ран на ее теле, мерные взмахи ее широких крыльев наконец сбились и гигантское крылатое тело качнулось вниз.

– Той! Той! Ожившие тени, гляди что впереди! – крикнула Дрифф.

Вскинув руку, она указала туда, на широкую сверкающую гладь, в сторону которой падала птица.

Ни один из них до сих пор, конечно же, никогда не видел моря; интуиция и наследственная память о возможных опасностях, которыми была богата родная планета, подсказали им, что они движутся к великой беде.

Навстречу им поднялась и раскинулась вширь прибрежная полоса – где происходила самая, может быть, беспощадная и смертоносная борьба за выживание: в том месте, где существа моря встречались с порождениями суши.

Цепляясь за лиственное оперение птицы, Грин пробрался туда, где лежали рядом Той и Поили. Понимая, что вина за то, в каком положении они оказались, в основном лежит на нем, он искал способа оказаться полезным.

– Мы можем свистнуть глупышам и они опустят нас вниз, – предложил он. – Глупыши отнесут нас домой, в безопасное место.

– Отличная идея, Грин, – ободряюще отозвалась Поили, но во взгляде Той не было одобрения.

– Попытайся позвать глупыша, если у тебя получится, Грин, – сказала она.

Он действительно попытался свистнуть, отчаянно искривив для этого лицо, но сам не услышал своего свиста. Несущийся мимо него ветер унес свист прочь. Кроме того, они находились слишком высоко и семена свистунов сюда не залетали. Нахмурившись, Грин замолчал, отвернувшись от остальных, и принялся глядеть в ту сторону, куда они стремительно неслись.

– Я думала, что из этого может выйти какой-нибудь толк, – сказала Той Поили.

«Она дура», подумал про себя Грин, и решил не слушать этот разговор.

Птица-липучка начала снижаться медленней; растительное крылатое попало в восходящий теплый поток и теперь парило в нем, почти не шевеля крыльями. Слабые и запоздалые попытки повернуть в глубь материка привели к тому, что направление полета птицы определилось вдоль прибрежной полосы, в результате чего людям представилась удобная возможность как следует рассмотреть то, что ожидало их внизу в этих местах.

Здесь царило высочайше и сложнейше организованное умерщвление одних живых существ другими, битва противостоящих сторон без видимого конца и края, продолжающаяся в течение вот уже многих бессчетных миллионов лет. Хотя, возможно, одна из сторон все же одерживала победу, поскольку суша внизу была сплошь завалена сухими мертвыми стволами деревьев, среди которых наблюдалось еще больше молодой разнообразной поросли, которая безустанно продвигалась вперед и в стороны, поглощая все на своем пути, от опушки баньяновой чащи до самых океанских волн. Все, чему не удавалось вовремя войти в рост, было обречено на голодную смерть, ибо врага первым делом необходимо было опередить в росте. Растительность захватывала собой весь континент, насколько это позволял терминатор, разделяющий планету на дневную и ночную половины; здесь застыло время безостановочного состязания, и поскольку разнообразие и объем растительности были велики, завершения этому состязанию совершенно не предвиделось; единственное, что невозможно было завоевать и подмять под себя, было море. Перед непрестанным прибоем останавливались и отступали назад в бессилии даже самые могучие и изощренные в междоусобной борьбе растения.

Тут, среди бесплодных скал и камней, песков и прибрежных болот, те растительные виды, что оказались вытесненными и поглощенными великим баньяном, сумели, наконец, найти для себя скудное прибежище. Прибрежная полоса стала их неласковым домом. Истощенные, карликовые, мутировавшие, выродившиеся и побежденные, они росли здесь как могли. То место, где укоренились эти отверженные, звалось Безлюдьем, потому что на этом поле битвы, где встречались две противоборствующие стороны, стихии воды и суши, людям не было места.

Со стороны суши здешним растениям противостояла молчаливая стена Леса. С другой стороны их встречали во всеоружии разновидности хищной ядовитой морской травы и водорослей, а также других водяных растительных обитателей, которые не знали ни пощады, ни удержу в своей воинственности.

И над всем этим, надо всей этой безостановочной драмой, вверху сияло солнце.

Птица-липучка опустилась совсем низко, настолько, что людского слуха начал достигать плеск и шорох водорослей на прибрежной полосе. Они сбились в тесную кучку и, беспомощные, принялись дожидаться того, что случится дальше.

Птица-липучка падала все быстрее и быстрее, заваливаясь на одно крыло. Ее начало относить в море, по краям которого, выше полосы прилива, росла густая полоса самых сильных воинов суши. С трудом развернувшись, птица выправила свой полет и устремилась к узкому каменистому полуострову, далеко выступающему в море.

– Смотрите! Там, внизу, какая-то гора! – закричала Той.

Птица держала путь к странной горе, стоящей на самом конце полуострова-мыса, острой и наклоненной, казалось, под немыслимым углом. Падение птицы-липучки стало еще более крутым и стремительным. Они летели прямо к горе и неминуемо должны были врезаться в нее. Но в конце концов умирающее летучее растение, видимо, заметило свободную от растений площадку у подножия горы, разобрав, что в ближайшей округе это единственное чистое и безопасное место, и теперь из последних сил тянуло туда.

Однако неповоротливые крылья, похожие теперь на старые паруса, только мешали птице удерживать направление полета. Массивное тело птицы неловко падало вниз, и навстречу им неслось Безлюдье и море, а также странная гора на самом конце узкого полуострова и скалы на нем.

– Держитесь крепче! – что есть силы закричал Вэгги.

В следующий миг птица-липучка налетела одним крылом на странную гору, и от сильнейшего удара люди кубарем покатились среди лиственного оперенья. Одно из крыльев растительной птицы раскололось и оторвалось, и липучка косо повисла на склоне горы, вцепившись в нее неловкими лапами.

Той поняла, что должно произойти в следующий миг: птица-липучка упадет на землю, неизбежно придавив собой людей. Проворная как кошка, вождь племени спрыгнула вниз и вбок со спины птицы, во впадину в виде неровного треугольника, образованную двумя скальными выступами и стеной горы. Оттуда она принялась кричать остальным, призывая их последовать ее примеру.

Один за другим ее спутники спрыгнули со спины птицы и забрались в выемку, обнаруженную Той, где можно было отдышаться и затаиться. Мэй прыгала последней. Прижав к груди свою деревянную душу, она оттолкнулась от бока птицы и оказалась рядом с остальными.

Беспомощно повиснув на краю горы, птица-липучка косила на людей своим зачаточным глазом. Той успела заметить, что от удара на прежде ровной груди птицы образовалась длинная трещина. Потом лапы птицы разжались, и растительное крылатое, сломанным крылом вперед, заскользила вниз.

Выглянув из своего убежища, люди проследили за тем, как упала птица.

Ударившись о ровную каменистую поверхность у подножия горы, птица-липучка перевернулась один раз. Благодаря жизнестойкости своего вида, птица была еще очень далека от смерти; с трудом приподнявшись на лапах, растительное крылатое заковыляло прочь от странной горы, пьяно петляя и волоча за собой сломанное крыло.

Одно из крыльев птицы скребло по скалам полуострова, другое тащилось по слабо плещущей воде моря.

Мгновенно морская гладь ожила и из него вынырнули мощные кожистые пряди-щупальца морских водорослей, по всей своей длине покрытые пузырчатыми наростами. Почти робкими, нежными движениями они начали хватать крыло птицы-липучки, стремясь оторвать его и утащить в пучину.

Поначалу медленные, полулетаргические движения водорослей быстро стали более осознанными и целенаправленными, наращивая темп. Все дальше и дальше от прибрежной полосы, по которой брела птица, море покрывалось многочисленными щупальцами, выныривающими из воды, извивающимися и беспрерывно хлещущими по волнам в бессмысленной ненависти к любой жизни, кроме своей собственной.

Чувствуя, что ее продвижение замедляется хваткой морской травы, птица-липучка попыталась свернуть вглубь суши. Однако щупальца водорослей продемонстрировали способность удлиняться и растягиваться, отчего все усилия птицы-липучки убраться на безопасное расстояние от воды привели только к еще большему буйству со стороны морского пленителя, к увеличению силы его повторных ударов.

От ударов о скалы и тело птицы-липучки некоторые из пузырчатых наростов на щупальцах водорослей прорвались и лопнули и из них наружу вылилась напоминающая йодную настойку жидкость, брызгами полетевшая во все стороны, образуя пену и шипя при соприкосновении с воздухом.

Там, где брызги яда морских водорослей падали на тело птицы-липучки, в воздух взвивались струйки дыма.

Свою невероятную, по всей видимости, боль птица-липучка не способна была облегчить даже криком. Набрав ход, двигаясь частично прыжками, частично пытаясь взлететь, она припустилась вдоль берега полуострова, держа путь к материку и неуклонно стараясь увернуться от щупалец водорослей. От крыльев птицы-липучки в воздух поднимался коричневый дым.

В происходящее на берегу побоище втягивались все новые и новые полчища и разновидности водорослей. Набросившиеся первыми водоросли с ядовитыми пузырчатыми наростами теперь были далеко не в большинстве. Бурление в воде прекратилось и этот сорт морской травы ушел в глубину, временно исчерпав силы своей аутотрофии.

На смену ядовитой разновидности из морских вод появилась морская трава, вооруженная шипастыми зубами. Во время этой второй атаки от тела птицы-липучки было оторвано несколько значительных кусков плоти, однако несчастное крылатое все же успело добраться до берега прежде, чем с ним успели окончательно расправиться.

Зубастая морская трава мгновенно утащила добытое в пучину. Распаленные успехом этой второй зубастой волны, из воды поднялась другая волна, торопясь урвать свое от остатков крыльев птицы-липучки. Однако за границей участка полного владычества водорослей сила их атаки уменьшалась. Водоросли могли только бессильно биться и извиваться в пенной воде. В море словно бы образовался единый огромный рот, полный миллиардов острейших зубов.

За всем этим с вершины странной скалы безмолвно наблюдали семь похолодевших от ужаса людей.

– Никогда нам больше не суждено вернуться к безопасности нашего любимого дерева, – раздались рыдания Фей. Она была самой младшей, из ее глаз полились слезы.

Водоросли получили свою добычу, но все еще были голодны, в то время как сухопутная растительность Безлюдья почуяла свою поживу. Обитающие в узкой тесной полосе между морем и джунглями Леса растения, по виду напоминающие мангровые деревья, уже решительно ступили в воду. Другие, более паразитические по природе, обитающие по соседству, свешивали в воду свои длинные жесткие сучья, имеющие форму и предназначение рыболовных снастей.

Именно эти две главные разновидности, лишь немного опередившие других, первыми попытались вырвать у своих морских недругов слепо спасающуюся бегством добычу. Из-под воды начали высовываться их искривленные корни, подобные щупальцам давно уже вымерших спрутов. Корни прибрежных деревьев попытались схватить птицу, и побоище возобновилось.

И снова прибрежная полоса ожила и закипела сражением. Сонмы шипастых и пузырчатых водорослей опять вступили в бой. Все, что было живого, с голодной жадностью извивалось и рвалось за пищей. Море покрылось пеной, немного маскирующей ужасных монстров, выбирающихся из него. Летающие существа, кожеперы и листокрылы, во множестве парили над вершинами Леса, дожидаясь своей очереди броситься в гущу схватки, чтобы в самый удобный момент урвать свой кусок.

В безумной драке птица-липучка мгновенно была разорвана на куски и забыта. Останки ее плоти покрыла собой морская пена.

Той поднялась на ноги, полная решимости.

– Нужно идти, – объявила она. – Сейчас самый удобный момент, чтобы добраться до берега.

Шесть полных агонизирующего ужаса лиц повернулось к Той, глядя на нее так, словно бы она сошла с ума.

– Мы все там погибнем, – проговорила Поили.

– Нет, – с жаром ответила Той. – Сейчас мы не умрем. Эти твари дерутся друг с другом и они слишком заняты, чтобы обращать на нас внимание. Потом может быть слишком поздно.

Авторитет Той не был абсолютным. Племя было не уверено в своих силах. Начался спор, и Той, спрыгнув вниз, схватила Фрей и Шрии за уши. Однако ее главными оппонентами были Вэгги и Мэй.

– Нас могут убить в любой миг, – продолжил Вэгги. – Безопасного выхода нет. Разве мы не видели, что случилось там с птицей-липучкой, а она такая сильная!

– Но мы не можем оставаться здесь и умереть, – гневно ответила Той.

– Но мы можем остаться и подождать, пока что-нибудь не произойдет, – сказала Мэй. – Пожалуйста, давайте останемся!

– Ничего нового не случится, – заявила Поили, принимая сторону своей подруги Той. – Ничего, кроме плохого. Таков Путь. Нам нужно самим позаботиться друг о друге.

– Нас убьют, – упрямо повторил Вэгги.

В отчаянии Той повернулась к Грину, старшему из мальчиков.

– А ты что скажешь? – спросила она.

Грин растерянно смотрел на происходящее перед ними противоборство. Его лицо осталось напряженным, когда он повернулся и взглянул на Той.

– Ты наш вождь, Той. Те, кто хочет идти за тобой, должны идти. Таков закон.

Той поднялась.

– Поили, Вэгги, Мэй, и вы, остальные, идите за мной! Мы должны выступить теперь, когда эти твари заняты друг другом. Мы должны вернуться обратно в Лес.

Без колебаний она перекинула ноги по другую сторону высокого края расселины и съехала вниз по ее круглому склону. Неожиданная паника охватила остальных, испугавшихся того, что они могут остаться одни. Все принялись выбираться из расселины вслед за Той. Один за другим, люди принялись торопливо съезжать вниз к Той, собираясь вокруг нее у каменистого подножия.

Столпившись внизу, ужасно маленькие и слабые рядом с высокой накренившейся башней, они несколько мгновений стояли молча. Трепетный ужас овладел ими.

Окружающий их мир принял вид совершенно нереальный. Блистательное солнце сияло над их головами и суженные тени лежали у их ног наподобие грязи. Все по сторонам от них было совершенно лишено теней, что и придавало пейзажу этот почти нереальный вид. Вид мертвый, какой бывает у дурно нарисованной картины.

Прибрежная битва перед ними кипела с лихорадочной яростью. Здесь, в этом страшном месте в это поразительное время (в обычном смысле) правила лишь Природа. Природа была верховной владычицей над всем и вся; казалось, что течение жизни завершается здесь тем, что Природа решила наложить проклятие на дело рук своих.

Преодолев в себе страх, Той наконец двинулась вперед.

Остальные, устремившиеся от странной горы вслед за Той, шли на подгибающихся ногах; камни под их ступнями были покрыты коричневым ядом. Под жарким солнцем яд быстро высох и стал безопасным.

Грохот битвы наполнял их уши. Из моря до них долетала пена – но сами сражающиеся растения не обращали на них совершенно никакого внимания, поглощенные яростью своей безумной междоусобицы. На поверхности моря один за другим начали подниматься столбы воды от мощных взрывов. Некоторые из деревьев Безлюдья, обреченные век за веком прозябать в узкой полосе своего существования, зарывали свои корни все глубже и глубже в бесплодные пески в поисках пропитания, в то же время всеми силами изыскивая способов защиты от неприятелей. Так ими был обнаружен уголь, так они научились вытягивать из земли серу, так они узнали как употреблять для своих целей нитрат калия. В своей глубинной корневой системе эти деревья очищали и смешивали необходимые компоненты.

Получившийся в результате ружейный порох поднимался по внутренним протокам к орехам, вырастающим на верхних сучьях деревьев. В случае опасности эти деревья умели метать свои взрывчатые снаряды в наседающие водоросли. И теперь поверхность вражеской водной обители, подвергнутая бомбардировке, усеялась столбами водяных взрывов.

План Той не был самым лучшим; возглавляемая ею вылазка увенчалась успехом скорее благодаря удаче, чем точному расчету. На одном из берегов полуострова водорослям удалось разом накрыть своей огромной массой пороховые деревья. Благодаря значительному перевесу сил деревья на этом участке были побеждены и битва ни на жизнь, а на смерть закипела вокруг них. Маленькой группке людей удалось незамеченными проскользнуть мимо и укрыться в зарослях ползучего пырея.

Только тогда они наконец заметили, что Грина с ними нет.


Глава восьмая

Вжавшись в одну из расселин скалы, Грин остался лежать под палящим солнцем.

Страх был не главной и отнюдь не единственной причиной, по которой он остался. Как он уже сказал Той, вера в то, что повиновение остальных – главный показатель силы, была крепка в нем. А он, по природе своей, всегда с большим трудом мог заставить себя повиноваться. Частью причиной здесь было именно это, тем более когда стало очевидно, что план Той дает слабую надежду на то, чтобы добраться до Леса целыми и невредимыми. А кроме того, у Грина были и собственные идеи, которые он не мог выразить быстро и убедительно имеющимися словами.

– Ну почему мы не можем толком что-либо объяснить! – повторял он самому себе. – У нас так мало слов. Наверняка когда-то слов было гораздо больше!

То, что он задумал, было связано со странной горой.

Остальное племя предавалось размышлениям в гораздо меньшей степени. Не раздумывая они устремились вслед за Той, и все их внимание было сосредоточено на происходящем вокруг сражении. Внимание всех, но только не Грина; мгновенно он уразумел, что странная гора – это вовсе не гора. То, что построило ее, обладало разумом. Существовал единственный вид живых существ, который мог воздвигнуть эту гору, и этот вид наверняка должен был знать безопасный путь к берегу.

Вот почему, убедившись, что его спутники находятся на полпути к относительной безопасности прибрежной полосы, Грин, повернувшись лицом к горе, принялся выстукивать рукояткой ножа ее каменные стены.

Поначалу то, что он делал, не приносило никакого видимого результата.

Однако чуть погодя, без всякого предупреждения, часть стены прямо над головой Грина отворилась. Он мгновенно обернулся на звук и оказался лицом к лицу с восемью термитами, появившимися из темноты.

Когда-то враги, сегодня термиты и люди воспринимали друг друга едва ли не как друзья и союзники, словно бы прошедшие миллионы лет связали их узами родства и дружбы. Теперь, когда люди стали на Земле более изгоями, чем хозяевами, они относились к насекомым как к равноправным соседям.

Окружив Грина, термиты внимательно его осмотрели, безостановочно шевеля жвалами. Он замер и все то время, пока белесые тела насекомых сновали вокруг него, стоял неподвижно. Размером термиты почти не уступали ему. Он слышал их запах, кислый, но не лишенный приятности.

Убедившись в том, что Грин не представляет собой опасности, термиты вернулись в свою нору. Грин не знал, способны ли были эти насекомые видеть в ярчайшем дневном свете, но шум моря и звуки недалекой битвы они наверняка различали, в чем Грин был совершенно уверен.

Соблюдая осторожную дистанцию, он двинулся к черному входу в пещеру следом за насекомыми. Из зияющего зева в лицо ему пахнул незнакомый прохладный запах.

Заметив, что человек тоже собирается зайти в их башню, пара термитов преградила Грину дорогу, подняв тяжелые головы на уровень его горла и закрыв острые жвала.

– Я хочу спуститься вниз, – объяснил он им. – Я попал в беду. Позвольте мне войти внутрь.

Один из термитов быстро исчез в проеме скалы. Через минуту он появился наружу в сопровождении другого термита. Грин отпрянул назад. У этого нового термита на голове имелся огромный нарост.

Нарост имел неприятный коричневый цвет проказы, пористую структуру, и на вид напоминал уменьшенную копию сотов, которые изготавливали древесные пчелы. Нарост находился прямо на лбу массивной головы термита и опускался вниз, огибая шею наподобие толстого ошейника или воротника. Однако, несмотря на свое пугающее болезненное украшение, термит был необычайно подвижен. Он быстро протиснулся вперед, и другие термиты уступили ему дорогу. Остановившись перед Грином, насекомое словно бы внимательно осмотрело его, потом так же проворно повернулось.

Наклонившись вниз, термит принялся водить лапой по песку, словно бы пытаясь изобразить так какой-то чертеж. Несколькими грубыми и условными линиями, но довольно доходчиво он нарисовал башню и несколько в стороне от нее провел длинную тонкую линию, соединив то и другое двумя параллельными отрезками, образовавших узкую полосу. Длинная линия определенно обозначала берег, а полоса – язык полуострова.

Грин был поражен увиденным до глубины души. Никогда прежде он ничего не слышал о том, что у насекомых могут встречаться подобные способности. Он обошел рисунок кругом, чтобы получше его рассмотреть.

В свою очередь термиты расступились и следили за реакцией Грина. Было ясно, что они чего-то ожидают от него. Немного подумав, он присел на корточки и добавил к рисунку термита несколько своих штрихов. Он прочертил дорожку от вершины горы до ее основания, а потом от основания до прибрежной полосы. После чего он указал на себя.

Трудно было сказать, поняли его насекомые или нет. Вместо ответа, они повернулись и устремились обратно к своей горе. Решив, что делать нечего, Грин двинулся вслед за термитами. На этот раз никто не пытался его остановить; очевидно, его просьба была принята.

Внутри горы странный кислый запах места, незнакомого с солнечным светом, окутал его со всех сторон.

После того, как отверстие входа за ним затворилось и он очутился в полностью замкнутом пространстве, Грин испытал несколько мгновений отвратительной клаустрофобии. После сияющего солнечного света снаружи, внутри его обступила кромешная тьма.

Спуститься вниз по проходу башни не составило труда для такого ловкого и проворного парня, каким был Грин, причем спуск по большей части напоминал путешествие вниз по узкой дымовой трубе. Достигнув дна, он уже снова был уверен в себе и выпрямившись, развел в стороны руки, чтобы убедиться в просторности помещения.

По мере того, как его глаза привыкали к темноте, он начал различать слабое фосфорическое свечение, исходящее от тел термитов и придающее им призрачный вид. Внутри башни термитов было великое множество, здесь царила настоящая сутолока, происходящая в полном молчании. Подобные фантомам, насекомые целеустремленно ползли во все стороны, беззвучно целыми рядами исчезая во тьме проходов, уходящих куда-то вниз. О целях этого безустанного движения он мог только догадываться.

Двинувшись вслед за своими провожатыми, Грин постепенно достиг подножия башни, где во все стороны расстилалась ровная площадка. Как догадывался Грин, они находились немного ниже уровня моря. Воздух вокруг был влажным и тяжелым для дыхания.

Теперь рядом с Грином бежал только один термит, чью голову украшал странный нарост; другие провожатые, без малейшего приказа, в военном порядке и не оглядываясь двинулись прочь. Грин заметил странный зеленоватый свет, складывающийся словно бы из теней смешанных с флуоресцентным сиянием; поначалу он не мог определить источник этого сияния. Его провожатый двигался очень быстро, Грин едва поспевал за ним и ему некогда было оглядываться по сторонам. Тоннель, по которому они шли, был неровным и движение насекомых в нем было чрезвычайно напряженным. Термиты были всюду, их движение определенно было целенаправленным; кроме термитов встречались также и другие создания, помельче: термиты гнали их перед собой, иногда по одному, иногда небольшими стадами.

– Пожалуйста, не так быстро, – взмолился Грин, но его провожатый и не вздумал замедлить свой ход, не обратив на его слова ни малейшего внимания.

Зеленоватый свет усилился. Сияние лилось туманным потоком отовсюду на их пути. Наконец Грин заметил, что свет проникает внутрь тоннеля сквозь тонкие слюдяные листы, выложенные по стенам созидательным гением насекомых, устроивших эти подземные проходы. Слюдяные платины образовывали окна, смотрящие прямо в воды моря и, приглядевшись, можно было различить сквозь слюду бурную активность хищных морских водорослей.

Устройство этого подземного обиталища заворожило и поразило его. Здешние жители были столь погружены в свои собственные дела, что ни один из них за все это время даже не приблизился к нему, чтобы изучить и познакомиться. Наконец одно из существ, очевидно относящихся к проживающим здесь добровольным соседям термитов, заинтересовалось им. Четвероногое и пушистое, существо имело длинный хвост и горящие желтым огнем глаза с расширяющимися и сужающимися зрачками. Подобравшись к Грину, создание крикнуло «Мяу!» и попыталось потереться о него. Вздрогнув от страха, Грин отшатнулся от животного и прижался спиной к стене.

Пушистое животное взглянуло на него с выражением, чрезвычайно напоминающим сожаление. Потом, отвернувшись от Грина, оно направилось к термитам, этим благородным существам, теперь заботящемся о нем и кормящим его. Через некоторое время Грин встретил еще несколько таких же мяукающих пушистых созданий, некоторые из которых были почти полностью покрыты странными пористыми наростами, напоминающими грибок.

Грин и его провожатый термит добрались до места, где тоннель расходился, разделяясь на несколько меньших рукавов. Не медля ни одного мгновения, провожатый Грина выбрал один из этих тоннелей и устремился в темноту. Внезапно темноту прорезал яркий дневной свет, хлынувший в тоннель после того, как термит Грина отвалил круглый камень, закрывавший вход. Вместе они выбрались на воздух.

– Я очень благодарен тебе, – проговорил Грин, повернувшись к термиту. При этом он старался держаться как можно дальше от коричневого нароста на лбу у насекомого.

Не ответив ему ни единым жестом, термит устремился обратно во тьму тоннеля. Круглый камень был задвинут на место и вокруг все стихло.

Без лишних объяснений было ясно, что Грин оказался в самом сердце Безлюдья.

До его ноздрей доносился соленый запах недалекого моря. Он слышал приглушенный гром продолжающейся битвы между обитателями моря и суши, между водорослями и деревьями, сливающийся здесь в один непрерывный гул, медленно утихающий, ибо обе стороны исчерпали свои силы. Вокруг него в воздухе явственно ощущалось странное напряжение, незнакомое по прежней жизни в мягком климате срединных слоев Леса, где был рожден он и его собратья. Над ним продолжало сиять солнце, жар которого, проникающий сквозь слои зелени, припекал его голову.

Земля под его ногами была сырой и топкой, смесь глины, песка и гальки, с выступающими кое-где более крупными камнями. Это были бесплодные земли, и растущие на них деревья имели болезненный вид. Их стволы были искривлены, их листва пожелтела и свернулась. Многие деревья сплетались стволами в попытке поддержать друг друга; там, где опереться было не на что и попытка подняться не увенчалась успехом, деверья извивались на земле, олицетворяя собой ужасное уродство. Более того, многие виды за прошедшие бесчисленные века выработали настолько невероятные и удивительные способы самозащиты, что теперь едва ли вообще напоминали собой какие-то древесные формы.

Поразмыслив, Грин решил, что наилучшим выходом из положения будет пробраться к окончанию полуострова и оттуда попытаться начать разыскивать следы Той и остальных. Как только он выйдет на берег моря, полуостров откроется перед ним весь как на ладони; сориентироваться здесь не составит никакого труда.

Он совершенно точно знал, в какой стороне лежит море, поскольку негустые кущи уродливых деревьев не могли скрыть за собой окраину Безлюдья. Море представляло собой великолепный ориентир.

В противоположной от моря стороне, там, где заканчивалась плодородная почва, стеной стоял Великий Баньяновый Лес, знаменуя собой непроницаемый для другой растительности периметр. Лес поднимался нерушимой стеной, хотя на крайних стволах его древ явственно виднелись отметины от бесчисленных нападений созданий, вооруженных шипами и острыми кромками листьев. Перед крайней границей Леса стояли его передовые посты, помогающие противостоять нападениям проклятых отщепенцев Безлюдья – лови-хватаи, ползуны-душители, ягодники-метелочники, хватун-ковры и прочая хищная нечисть, готовая броситься в атаку при малейшем шевелении вдоль периметра.

Повернувшись спиной к этому непроницаемому барьеру, Грин осторожно двинулся в противоположную от него сторону.

Его продвижение было крайне замедленным. Он вздрагивал от каждого звука. Однажды ему пришлось броситься на землю плашмя, когда из-за гущи ближайшего кустарника в его сторону тучей вылетели смертоносные острые шипы-стрелки. Подняв голову, он увидел, как рядом с кустарником шевелится кактус, приготовляясь к новому нападению. Он уже видел такие кактусы чуть раньше; в его животе холодной лягушкой зашевелился страх, когда он представил, что с таким легкомыслием прошел мимо неминуемой гибели.

Сколько еще других неведомых ловушек подстерегает здесь его?

Он аккуратно перешагнул через лежащее на земле дерево, чей свернувшийся ствол, образовал петлю. Его движение породило колебание воздуха и этого оказалось достаточно, чтобы петля с тихим шорохом стянулась. Впившись взглядом во врага, которого он так успешно избежал, он угодил ногой в другую петлю, по счастью меньше и слабее, из которой ему удалось вырваться, ободрав на ноге кожу. Он упал на землю, задыхаясь от борьбы, и долго лежал, отдыхая, когда мимо него, так близко, что к ней можно было прикоснуться рукой, проползло животное.

Это была рептилия, вытянутое в длину и покрытое толстой кожей существо, с огромной пастью, полной острых зубов. Когда-то, в ту пору, когда у людей имелись свои имена для всего на свете, ныне забытые, это существо именовалось крокодилом. Повернувшись к Грину, животное взглянуло на него своими большими глазами, потом проворно забралось под гнилое полено.

Почти весь животный мир вымер миллионы лет назад. Растительный мир простой массой своей зелени, произрастанию которой активность солнца только благоприятствовала, смял и уничтожил фауну. Но, подобно тому, как последние виды обыкновенных древесных форм оказались загнанными в болото и на берега океанов, так вместе с ними там укрылись и некоторые из животных. Здесь, в Безлюдье, продолжалось существование некоторых животных разновидностей, и существование довольно безбедное, ибо солнечный жар шел им только на пользу и пропитание им так же находилось, потому жизнь тут еще не до конца сдала свои позиции.

Поднявшись на ноги, Грин снова двинулся вперед, ступая теперь с удвоенной осторожностью.

К тому времени шум прибрежного сражения уже утих и он шел в почти полной мертвенной тишине. Все окружающее его молчало, словно бы в ожидании чего-то или пораженное проклятием.

Постепенно, с приближением к берегу, земля начала все более понижаться. Под ногами захрустели древние раковины. Деревья, которые разошлись в глубине суши в стороны, здесь снова росли группами, с тем, чтобы противостоять возможным нападениям со стороны моря.

Грин остановился и замер. В его душе гнездилось беспокойство. Ему до смерти хотелось поскорей убраться из этого непривычного и опасного места, но с не меньшей силой ему также хотелось найти своих сородичей и снова присоединиться к ним. В его голове крепла уверенность в том, что у горы на полуострове он поступил неправильно, но не потому что сыграл упрямца и отказался последовать за остальными, решив исследовать замок термитов, а потому что не сообразил повести за собой остальных.

Внимательно оглядываясь по сторонам, он негромко свистнул. Никто не ответил ему. Вокруг него внезапно повисла напряженная тишина, будто бы весь лишенный слуха мир вокруг него, напряженно прислушивался к тому, что делает здесь он.

Грина охватила паника.

– Той! – тихо позвал он. – Вэгги! Поили! Где вы?

На звук его голоса из листвы наверху на его голову неслышно опустилась клеть, сбила его с ног и пригвоздила к земле.


Оказавшись вслед за Той в зарослях высокой травы, шестеро членов племени упали в заросли и закрыли от пережитого страха глаза. На их телах еще не высохла пена, попавшая туда из самой геенны прибрежной битвы растений.

Наконец, отдышавшись и придя в себя, они уселись в кружок и обсудили исчезновение Грина. Грин был мужчина и представлял ценность для племени, но поскольку возвращаться обратно за ним означало подвергать себя смертельному риску, было решено посидеть и подождать его. Оставалось только разыскать место, где можно было дождаться Грина в относительной безопасности.

– Мы подождем, но недолго, – заметил Вэгги. – Грину не нужно было отставать, он сам виноват. Лучше будет, если мы бросим его и забудем.

– Он нам нужен для спаривания, – ответила Той.

– Я буду спариваться с тобой, – проговорил Вэгги. – Я мужчина и у моя штука уже большая и я могу засунуть ее в тебя когда захочу. Я не буду дожидаться нового урожая фиг и спарюсь со всеми вами, женщины! Я зрелый, как фиги в день урожая.

В восторге, он вскочил на ноги и принялся танцевать, демонстрируя себя женщинам, которые вовсе были не против на него посмотреть. Он оставался среди них единственным мужчиной; разве не достаточно было этого одного, чтобы вид его сделался желанным?

Мэй вскочила на ноги, чтобы танцевать вместе с Вэгги. Вэгги бросился на нее. Ловко уворачиваясь от него, она пустилась бежать. Мальчик бросился вслед за ней. Мэй весело кричала, он смеялся в ответ.

– Вернитесь! – сердито закричали им вслед Поили и Той.

Не обращая внимания на их гневные крики, Мэй и Вэгги выбежали из зарослей травы на прибрежные дюны, где принялись гоняться друг за другом, крича и распевая песни. Почти мгновенно из песка выскользнула могучая рука и схватила Мэй за лодыжку. Она пронзительно вскрикнула и упала, после чего тут же из песка появилась другая рука и так же крепко схватила ее поперек туловища. Пронзительно крича, Мэй билась в песке, силясь освободиться. В отчаянном порыве Вэгги бросился ей на выручку, выхватив из-за пояса нож, но тут же был схвачен третьей могучей рукой, выскользнувшей ему навстречу из песка.

Когда растительная жизнь захватила главенство на Земле, наименее пострадавшими от растений оказались морские животные. Вода, их среда существования, была менее всего подвержена переменам, происходящим на суше. И тем не менее, изменение размеров и формы жизнедеятельности морских водорослей принудило многих обитателей океанов искать для себя спасения на суше, меняя свои повадки и среду обитания.

Новые чудовищные разновидности морской травы научились ловле крабов, захватывая их своими длинными мускулистыми прядями, когда те пробегали по морскому дну, или вытаскивая из-под камней в то самое уязвимое для крабов время, когда они меняли свой панцирь. За несколько миллионов лет таким образом почти все крабообразные были истреблены.

И тогда осьминоги тоже вступили в неравную схватку с морской травой. После исчезновения крабов головоногие стали главным обеденным блюдом водорослей. По этой причине и не только осьминогам пришлось радикально сменить свою среду обитания и образ жизни. Вынужденные искать спасения от водорослей и находить вместе с тем для себя пропитание, многие разновидности головоногих покинули море. Они вышли на сушу и стали ее жителями – превратившись в песчаных спрутов.

Вместе с остальными девушками, Той бросилась на помощь Вэгги, в ужасе от того, что смертельная опасность нависла над их последним мужчиной. Не раздумывая, они бросились в битву, разметав во все стороны песок. Однако у песчаного спрута хватало рук для того, чтобы сладить со всеми ими одновременно. Не являя им свое тело из укрытия, спрут сжал людей в объятиях своих щупалец, настолько могучих, что сражаться с ними было почти что бесполезно.

Ножи едва могли причинить вред этой резиновой плоти. Одного за другим их прижимали к песку, и крики людей постепенно затихали.

Причиной победы, которую люди неожиданно одержали потом, была бессознательная изобретательность растений, которой те и были обязаны своим главенством на суше. Раз за разом растения выигрывали схватку с фауной только лишь благодаря простой имитации – пусть зачастую весьма грубой и отдаленной – приемов, используемых в животном мире, подобно тому как странник, самый могучий из всего живого среди растений, выделился из общего числа, повторив повадки жалкого паука, обитавшего еще в меловой период.

В Безлюдии, где борьба за выживание имела необыкновенно интенсивный и обостренный характер, подобные процессы имитации были особенно заметными. Разновидности ив были живым этому примером: копируя формой тела и образом жизни песчаных спрутов, эти растения постепенно стали самыми сильными и неуязвимыми существами среди всех ужасов побережья.

Обитающие под песком в укромных убежищах, ивы-убийцы демонстрировали на поверхности только свои крохотные ростки. Скрытая в глубине песков корневая система ив-убийц приобрела стальную хватку, постепенно превращаясь в щупальца. Именно паре этих практически лишенных сознания созданий племя людей и оказалось теперь обязанным своим спасением.

Схватив добычу, песчаный спрут стремился как можно скорее умертвить ее и утащить в свое логово. Продолжительная схватка могла привлечь большое количество недругов, таких как ивы-убийцы; имитируя песчаных спрутов, ивы заняли их среду обитания и превратились в их самых смертоносных и опасных врагов. Почуяв невдалеке суету схватки, две ивы бросилась туда, при этом на поверхности двигались только имеющие совершенно невинный вид ветви с иссушенными зелеными ростками, да позади оставалась полоска взрытого песка, отмечающая подземное продвижение.

Без колебаний и какого-либо предупреждения ивы-убийцы начали атаку.

Корневища ив были невероятно сильными, узловатыми и длинными. Напав с двух сторон, ивы мгновенно оплели своими корнями песчаного спрута. Несчастному головоногому были знакомы и эта смертельная хватка и невероятная стальная сила древесных петель. Отпустив людей, свою законную добычу, спрут принялся бороться с ивами за свою жизнь.

Вырвавшись из песка, отчего Той и ее товарищи покатились во все стороны, спрут с разверстым клювом и испуганно вытаращенными глазами принялся судорожно извиваться. Стремясь вновь овладеть противником, одна из ив выбросила свой корень и охватила им его голову. Тогда песчаный спрут снова дернулся вниз, скрывшись обратно в своем гнезде, ухитрившись в результате этого маневра освободить все свои щупальца, кроме одного. В ярости рванувшись, он оторвал оставшееся в ловушке щупальце, с такой могучей легкостью, словно его собственная плоть теперь стала его врагом.

Совсем рядом лежало хмурое море. Пытаясь спастись от врагов, спрут устремился к воде. Но следуя за сотрясениями, которыми отдавались в песке отчаянные прыжки массивного тела спрута, ивы принялись слепо шарить своими корнями, пытаясь нащупать добычу. И они снова отыскали ее! В ярости битва возобновилась и вокруг силящегося снова вырваться на свободу спрута полетели фонтаны песка и гальки.

Но на этот раз спруту не суждено было вырваться – в несколько мгновений ивы-убийцы разорвали и поделили между собой куски его тела с извивающимися в смертельной агонии и трепещущими щупальцами.

Забыв о том, что им нужно быстрее спасаться самим, люди стояли завороженные разворачивающейся перед ними неравной дуэлью. Но потом одна из слепых рук-корневищ устремились и в их строну.

– Бежим! – крикнула Той, вскакивая с песка, который ожил и зашевелился почти у самых ее ног.

– Оно схватило Фрэй! – пронзительно закричала Дрифф.

Иве удалось поймать самую маленькую девочку. Мечущийся над песком конец корневища наткнулся на Фрэй и мгновенно оплел ее поперек груди. Она даже не успела вскрикнуть. Ее лицо и руки быстро посинели. В следующее мгновение корневище вскинуло тело девочки в воздух и с размаху с силой ударило ее о ствол дерева. На глазах у племени раздавленное тело девочки, почти разрубленное на две половины, покатилось по песку, заливая его кровью.

– Таков Путь! – горько проговорила Поили. – Бежим!

Скрывшись в близлежащих кустах, они залегли там и затихли, чтобы отдышаться. Оплакивая гибель своей младшей подруги, они слышали, как ивы продолжают рвать на куски мясо песчаного спрута.


Глава девятая

До тех пор, пока жуткие звуки не затихли, пять оставшихся людей племени продолжали испуганно лежать в кустах и прислушиваться. Наконец Той поднялась и села, первой подав голос.

– Вы видите, что случилось, – назидательно сказала она. – И все потому, что вы не сразу послушались моего приказа. Мы потеряли Грина. Теперь мертва Фрэй. Если так будет продолжаться, то скоро мы все будем мертвы и наши души сгниют в песках.

– Нам нужно выбраться из Безлюдья, – глухо проговорил Вэгги. – Это птица-липучка занесла нас сюда, это она во всем виновата.

Говоря это, он прятал глаза, потому что знал, что вина за то, что все племя угодило в щупальца песчаного спрута, лежит только на нем.

– Мы никуда не пойдем, – резко отозвалась Той, – до тех пор, пока вы не поклянетесь, что будете повиноваться мне. Или вы хотите по глупости наткнуться на очередного врага и умереть, прежде чем сообразите что происходит? После того, что случилось, вы должны повиноваться мне во всем. Ты понял меня, Вэгги?

– Да.

– Мэй?

– Да.

– А вы, Дрифф и Шрии?

– Да, – вместе отозвались те, а Шрии добавила: – Я хочу есть.

– Тогда тихо все идите за мной, – ответила Той, поудобнее устраивая свою душу у себя за поясом.

Она двинулась во главе своего племени, внимательно оглядывая землю у себя под ногами.

К этому времени битва на берегу уже стихла. Водоросли вырвали с корнями из песка и уволокли в море несколько деревьев. На берегу остались догнивать кучи морской травы, которой не суждено было больше вернуться в море. Часть морской травы оказалась заботливо развешенной на ветвях деревьев, дожидающихся когда водоросли тронет разложение и их органические вещества можно будет употребить в пищу, которой была столь бедна здешняя песчаная почва.

Внезапно мимо людей пронесся покрытый шерстью четвероногий зверек и исчез прежде, чем они успели его как следует рассмотреть.

– Вот наша добыча, – мрачно проговорила Шрии. – Мы могли бы поймать ее и съесть. Той обещала нам, что мы съедим птицу-липучку, но нам так ни кусочка и не досталось.

В том месте, куда исчез зверек, раздался шум внезапной схватки, шелест ветвей и резкий писк и хрип, потом наступила тишина.

– Что-то схватило его, – прошептала Той. – Выстроитесь в цепь и мы добудем его. Приготовьте ножи!

Племя выстроилось в линию и медленно двинулось вперед в высокой траве, довольное тем, что у них появилась цель. Предстояло найти еду, а эта часть выживания была всем хорошо понятна.

Они быстро нашли и окружили место, откуда донесся предсмертный хрип мохнатого зверька.

Со стоящего рядом искривленного дерева вниз свисала длинная ветвь; на конце этого сука имелась грубая клетка, состоящая из дюжины переплетенных между собой более мелких ветвей. Острые концы мелких ветвей глубоко вонзались в землю. Внутри клетки находился небольшой аллигатор, его морда и хвост высовывались наружу. Поблизости от его морды лежали остатки мохнатого зверька, который только что, мгновение назад, был живым.

Они уставились на аллигатора, который в свою очередь смотрел своими пустыми глазами на окруживших его людей.

– Мы можем убить его, – проговорила Шрии. – Он никуда не убежит.

Убить крокодила, шкура которого была очень крепкой, оказалось непросто. В самом начале, как только они начали трудиться над крокодилом, тот, сильно махнув хвостом, отшвырнул Дрифф в кусты, где та сильно поранила о колючки лицо. Но после того как бока его покрылись ножевыми ранениями, а глаза были выколоты, крокодил обессилел настолько, что Той удалось просунуть в клетку под его морду руку с ножом и перерезать ему горло.

Когда аллигатор уже бился в предсмертной агонии, случилась странная вещь. Острые прутья клетки выдернулись из земли и вся клетка резко сжалась, стиснувшись в один огромный костлявый кулак. Сук, на конце которого крепилась клетка, взлетел вверх свернувшись петлями; вместе с суком в листве искривленного дерева исчезла и клетка.

Пораженно охнув, люди схватили свою добычу и бросились бежать.

Миновав густой перелесок, состоящий из перевитых и поддерживающих друг друга деревьев, они выбрались на ровную каменистую площадку без растительности. Площадка казалась безопасным местом, хотя почти со всех сторон она была окружена колючей местной разновидностью чертополоха-свистуна.

Усевшись на корточки на камнях, племя принялось за свою неаппетитную трапезу. Ели все, даже Дрифф, хотя из ран, полученных в шипастом кустарнике, по ее лицу все еще обильно текла кровь.

Жуя мясо аллигатора, они услышала крики Грина, где-то поблизости зовущего на помощь.

– Оставайтесь здесь и охраняйте еду, – скомандовала Той. – Мы пойдем вместе с Поили, разыщем Грина и вместе с ним вернемся обратно.

Принятое ею решение было наилучшим. Отправляться куда-то вместе с едой, всегда стеснявший движение, было наихудшим решением; идти в одиночку было сопряжено с риском остаться без помощи.

Пробравшись мимо чертополоха, Той и Поили двинулись дальше, ориентируясь на крики Грина. Обогнув ряды колючих кактусов, девушки обнаружили Грина ничком лежащим на земле. Его тело было прижато к почве одной из клеток, на длинном суку свесившейся с кривого дерева, вроде того, под которым они убили аллигатора.

– О, Грин! – воскликнула Поили. – Как мы скучали по тебе!

Не успели они сделать шаг в направлении Грина, как с ветвей ближайшего дерева к нему метнулась хищная ползучая лиана, с огромным красным разверстым ртом, похожим на большой цветок, полный яда, как губа-капельник. Лиана намеревалась схватить Грина за голову.

Нежные чувства, которые испытывала Поили к Грину, толкнули ее вперед. Без размышлений она бросилась наперерез лиане, встретив ее на лету, вонзив в нее нож как можно ближе к разинутой пасти, чтобы избежать встречи с ядовитыми мясистыми губами. Выхватив из-за пояса другой нож, она быстрым и сильным ударом перерезала стебель, который пульсировал под ее руками. Потом, как можно быстрее, чтобы капли яда не упали на нее, отшвырнула от себя голову чудовища, жадно разевающего пасть, теперь уже совершенно безопасную, и, оттолкнув конвульсивно извивающееся тело, упала спиной на землю.

– Наверху, Поили! – крикнула Той, торопясь предупредить подругу и сама бросаясь вперед. Хищная лиана, почувствовав, что ей причинили урон, выпустила из своего убежища еще с полдюжины ротастых голов. Стремительные и смертоносные, они принялись извиваться над Поили, слепо выискивая самое уязвимое для атаки место. Но Той уже была рядом. Она помогла подруге подняться и отползти в сторону, подальше от брызжущего ядовитым соком обрубка лианы, подальше от ее хищных подруг. Поднявшись на ноги, они вступили в схватку, нанося точные удары и отрубая головы с жадными красными ртами, покуда все лианы не оказались истреблены, а их головы не попадали на землю. Растения не отличались быстротой реакции, поскольку не знали боли, являющейся отличным ускорителем движений.

Наконец, задыхаясь от борьбы, девушки снова обернулись к Грину, все еще без движения лежащему под ветвями клетки.

– Вы можете вытащить меня? – спросил он, беспомощно глядя на них снизу вверх.

– Я вождь. Конечно, я тебя вытащу, – ответила Той. Применив свой опыт, полученный во время добычи аллигатора, она проговорила: – Эта клетка – часть дерева. Мы заставим ее отпустить тебя, и ты освободишься.

Опустившись на колени возле Грина, она принялась резать прутья клетки ножом.

В Лесу, где всем правил Великий Баньян, покрывший все и вся слоями своей зелени, главной проблемой для младших разновидностей было высеять и вырастить свое потомство. Растениями вроде чертополоха-свистуна, имеющих для этой цели наивных глупышей, или огнелинза, превратившего свои семенные коробочки в линзы, эта проблема решалась с гениальной легкостью.

Не менее остроумными были и способы, выбранные флорой Безлюдья в решении многих насущных проблем; но здесь главной была отнюдь не задача размножения, а выживания; этим объяснялись многие различия разновидностей прибрежной полосы от их лесных двоюродных братьев.

Некоторые деревья, подобно манграм, спускались с суши в море и вылавливали оттуда смертоносные водоросли для пропитания. Другие, подобно ивам-убийцам, перенимали обычаи и повадки животных, выбираясь на охоту под видом хищников, и находили питательные вещества для своего тела из соков разлагающихся трупов своих жертв. Другие деревья, дубы, в течение миллионов лет нескончаемой усиливающейся солнечной активности, изменили некоторые свои ветви, превратив их в ветви-клетки, и научились ловить животных живьем, чтобы впитывать потом выделения их тел своими искривленными голодными корнями. После того, как животные в их клетках погибали от голода, продукты разложения тоже употреблялись в пищу.

Ничего этого Той не знала. Единственное, что она понимала, это что клетку Грина необходимо заставить подняться с места, точно так же, как недавно это удалось сделать с той, что удерживала в себе аллигатора. С мрачным упорством, вместе с Поили она продолжала резать и рубить ветви клетки. Сменяя друг друга, они резали по очереди все двадцать ветвей клетки. Возможно, что на определенном этапе дуб понял, что урон, который ему причиняют, становится с каждым мгновением все сильнее и сильнее; внезапно клетка оторвалась от земли и поднялась в воздух, сжалась и в таком виде втянулась в листву над их головами.

Забыв о табу, девушки подхватили Грина под руки и поддерживая его, втроем бросились к дожидающемуся их племени.

Все вместе, они уничтожили остатки мяса аллигатора, не прекращая поочередно оглядываться по сторонам, высматривая опасность.

Не без хвастовства Грин рассказал им о том, как ему удалось проникнуть в гнездо термитов. Его рассказ показался всем невероятным.

– У термитов не хватит ума устроить все это под землей, – заявил Вэгги.

– Но вы все видели, какую гору они воздвигли на полуострове.

– В Лесу термиты не такие умные, – подала голос Мэй, как всегда принимая сторону Вэгги.

– Но здесь не Лес, – возразил Грин. – Здесь жизнь идет по-другому. Мы уже увидели тут много удивительного и странного. Мы увидели много ужасных вещей.

– Все это случилось в твоей голове, – издевательски продолжила Мэй. – Ты придумал эти чудеса и рассказал нам их только для того, чтобы мы забыли о том, что ты не захотел слушаться Той. Под землей не может быть окон, чтобы сквозь них смотреть под воду.

– Я рассказал вам только то, что видел своими глазами, – упрямо повторил Грин. В душе у него поднималась ярость. – В Безлюдье жизнь течет по-другому. Таков путь. У многих термитов на голове были странные наросты, которых я никогда раньше нигде не видел. Но здесь, в Безлюдье, такие наросты встречаются часто. Выйдя из горы термитов, я видел наросты еще несколько раз. Их вид был неприятен мне.

– И где ты их видел? – спросила Шрии.

Грин подбросил в воздух и снова поймал в ладонь странного вида кусочек стекла, возможно для того, чтобы сделать паузу, а может быть потому, что был слишком хитер, чтобы сразу же говорить о своем недавнем испуге.

– Когда хватун-дерево поймало меня, – заговорил он, – я взглянул вверх на его сучья. И там, среди листвы, я снова увидел этот странный нарост. Я заметил его, но долго не мог точно понять что это, пока листья не зашевелились под ветром. Тогда я увидел на стволе дерева точно такой же нарост, как на головах у термитов, растущий прямо среди коры и блестящий на солнце.

– Смерть таится здесь повсюду, – сказала Той. – Нам нужно вернуться поскорее в Лес, туда где мы счастливо жили. А теперь все, хватит разговоров. Поднимайтесь.

– Сейчас, только обглодаю вот эту кость, – сказала Шрии.

– Пусть Грин закончит свой рассказ, – заявил Вэгги.

– Я приказываю вам подниматься и готовиться выступать в путь. Прячьте свои души за пояса, делайте так, как я вам говорю.

Понадежней засунув свое стекло за пояс, Грин вскочил на ноги первым, чтобы продемонстрировать свою готовность повиноваться Той. Когда все уже были на ногах, с неба на них упала тень; вскинув головы, они увидели двух птицелистов, сцепившихся среди солнечного блеска в схватке не на жизнь, а на смерть.

Над полосой Безлюдья пролетало много растительных птиц, как тех, что находили себе пропитание на суше, так и тех, что кормились в море. Оказываясь над Безлюдьем, они торопились миновать его и тем более не садились на растущие тут деревья, так как хорошо знали о множестве таящихся опасностей. Тени растительных птиц обычно скользили над здешними землями быстро и без остановки.

Однако эта пара птицелистов была настоль захвачена своей схваткой, что забыла о том, где они летят. Сцепившись, птицы с треском обрушились среди ветвей дерева, стоящего неподалеку от группы людей.

Мгновенно Безлюдье ожило.

Дерево, сучья которого оказались столь грубо потревожены, в ярости зашевелилось. Рядом распрямились зубастые шиповники. Гигантские жигуны затрясли своими увешанными колючими плодами головами. Путешествующие кактусы двинулись на шум, приготовляя в нападению свои колючки. Вьюны развернули липкие щупальца. Кошачьего вида создания, вроде тех, которых Грин уже видел в гнезде термитов, прыжками взлетели по ветвям деревьев, торопясь урвать свою часть добычи и поучаствовать в сражении. Все, что обладало способностью двигаться, пришло в движение, понукаемое голодом. В единое мгновение Безлюдье обратилось в боевую машину смерти.

Деревья, что были лишены подвижности, приготовились к тому, чтобы воспользоваться результатами действий других. Шипастые заросли чертополоха-свистуна, возле которого затаилось племя, задрожали от предвкушения. Обычно вполне безопасный в лесу, здесь, где голод заставлял изыскивать средства к добыче пищи, чертополох превратил свои корни в средство защиты и нападения. Любое движущееся мимо существо чертополох мог с легкостью уколоть. Точно так же, сотни других растений, меньших размеров и лишенные подвижности, но до зубов вооруженных, ничуть не зарились на упавших с неба и уже обреченных на гибель птицелистов, но коварно приготовились полакомиться плотью тех, кто возвращаясь со своего пиршества, случайно угодит в зону поражения их оружия.

Неожиданно появившаяся ива-убийца взмахнула в воздухе корневищами, разыскивая добычу. Песок и глина осыпались с его огромной головы, с силой вырвавшейся из-под земли. Через несколько мгновений ива-убийца уже бросилась в драку за тела двух несчастных птицелистов, схватившись с другими голодными растения и деревьями, с дубами-хватунами и всеми живыми созданиями, оказавшимися в пределах его досягаемости.

Происходящее действо было хаотическим. У птицелистов не было ни единого шанса.

– Глядите – вон он, тот самый гриб-нарост! – воскликнул Грин, указывая рукой.

Среди коротких змееподобных ветвей-отростков, образующих голову ивы-убийцы, рос отвратительного вида гриб. С момента падения птицелистов в гущу ветвей дуба-хватуна, Грин уже не впервые видел этот гриб. Некоторые растения, проносящиеся мимо них, тоже несли на себе эту отвратительную коричневую отметину. Вид отвратительного нароста заставил Грина содрогнуться, однако остальные были менее впечатлены видом гриба. У смерти множество лиц; все это знали: таков был Путь.

С места схватки то и дело вылетали сломанные ветви и сучья, некоторые из которых падали рядом с ними. Птицелисты давно уже были разорваны на части; теперь драка шла среди пирующих.

– Нам следует убраться подальше от опасного места, – прошептала Поили. – Давайте уйдем.

– Я только что хотела сказать это сама, – едва шевеля губами, шепнула в ответ Той.

С великой осторожностью они двинулись в путь, остерегаясь, как только это было возможно. У всех в руках теперь были длинные шесты, которыми они пробовали землю перед собой, прежде чем поставить туда ногу и сделать следующий шаг. Жуткие повадки ивы-убийцы вселили страх в их сердца и заставили двигаться с преувеличенной опаской.

Так они шли довольно долго, избегая одну опасность за другой, часто смертоносную. Но в конце концов одолел их естественный враг – усталость, и они принялись выбирать место для ночлега.

Они разыскали ствол поваленного дерева, выгнивший и пустой внутри. Выгнав из ствола ядовитое растительное существо, что обитало там, они улеглись спать, свернувшись все вместе и чувствуя себя в полной безопасности. Проснувшись, они обнаружили, что стали пленниками. Оба конца дерева были плотно закрыты.

Дрифф, которая открыла глаза первой и первой обнаружила страшное происшествие, тревожными криками мгновенно разбудила остальных. Они принялись ощупывать стены вокруг в поисках выхода. Вскоре стало ясно, что никакого выхода нет и им грозит скорая смерть от удушья. Стены дерева, которые раньше казались изнутри сухими и выгнившими, теперь ожили и сочились со всех сторон на них сладким соком. По сути, дерево уже начало переваривать их!

Поваленное дерево в действительности было огромным желудком, внутрь которого они так бездумно забрались.

Многие века назад пищеварительный вяз оставил свои попытки добыть питательные вещества из почвы негостеприимных берегов Безлюдья. Упразднив все формы корневых структур, вяз нового образа принял горизонтальную форму жизнедеятельности. Одновременно с этим дерево замаскировало себя под гниющий поваленный ствол. Ветви и листья стали жить отдельно, приняв вид симбиотического растительного существа, которое племя с такой легкостью изгнало из его предполагаемого места обитания – при этом симбиот играл полезную роль приманки, завлекающей других живых существ в раскрытый желудок своего партнера.

Обычной добычей пищеварительного вяза были, по преимуществу, растительные же существа, однако плоть тоже вполне удовлетворяла его питательные запросы. И семеро маленьких представителей людского племени были приняты здесь с гостеприимной готовностью.

Однако семеро маленьких представителей людского племени принялись теперь энергично сражаться за свои жизни и свободу, оскальзываясь в вязкой тьме, с яростью пытаясь ужалить желудок растения своими жалкими ножами. Но что бы они не делали, не возымело действия на могучий ствол. Только желудочный сок тек все быстрее и быстрее, по мере того как аппетит пищеварительного вяза нарастал.

– Дело плохо, – прохрипела Той. – Давайте немного передохнем и подумаем, что мы можем сделать.

Они уселись рядышком, обхватив колени руками. Растерянные, испуганные в тесной темноте, они могли только сидеть на корточках.

Напрягая ум, Грин силился придумать что-нибудь полезное. Он усиленно заставлял свою голову работать, не обращая внимания на липкий сок, стекающий по лицу и спине.

Он попытался вспомнить, как выглядит ствол снаружи. Они обнаружили этого хищника, подыскивая себе место для ночлега. Перед этим они взобрались по крутому склону, обогнув подозрительную песчаную поляну, совершенно голую и лишенную всякой растительности, а потом, на вершине поросшего короткой травой утеса наткнулись наконец на поваленное дерево. Снаружи дерево было совершенно гладким…

– Эй! – воскликнул он в темноте.

– Что такое? – переспросил Вэгги. – Чего это ты кричишь?

Он был зол на свое племя; разве не он мужчина, которого нужно защищать и оберегать от любых опасностей?

– Мы все вместе разом толкнем изнутри эту стену, – объяснил Грин. – И тогда дерево покатится.

Вэгги фыркнул в темноте.

– И что толку? – спросил он.

– Делай, что он говорит, ты, маленький сопляк! – в голосе Той слышна была неприкрытая ярость. Они поднялись, хлюпая соком. Как и Вэгги, Той не могла взять в толк, что придумал Грин, но она должна была поддерживать свой авторитет. – Быстро, все вместе, толкаем эту стену.

Скользя в жиже под ногами, они занимали положение поудобней, ощупывая друг друга в темноте руками, чтобы убедиться, что все они повернулись и смотрят в одну сторону.

– Все готовы? – спросила той. – Толкаем! Еще раз! Толкаем! Толкаем!

Их ноги скользили в густом сиропе на дне ствола, но им удалось толкнуть дерево всем разом, потом еще и еще. Той командовала и подбадривала всех криками.

Потом пищеварительный вяз стронулся с места.

Теперь они кричали все, кто в восторге, кто от страха. Они навалились на стену снова, все вместе дружно крича в унисон. Ствол опять немного повернулся. Потом повернулся еще. Потом покатился уже без остановки.

Им больше не нужно было толкать. Как и рассчитывал Грин, вяз, достигнув склона холма, покатился вниз сам по себе. Семь маленьких человеческих существ теперь кувыркались внутри со все нарастающей скоростью.

– Приготовьтесь, и как только покажется просвет, выбирайтесь все наружу и бегите, – крикнул Грин. – Если только просвет покажется. На дне лощины ствол может расколоться.

Когда они угодили в песчаную полосу, вяз начал увязать и скорость карусели замедлились, потом крутизна склона уменьшилась настолько, что дерево остановилось совсем. Симбиот вяза, маленькое растительное существо, скачками несущееся вслед за своим партнером, наконец настигло его. Вскочив на ствол вяза, растительный зверь прочно вцепился своими отростками в трещины коры; приготовившись питаться. Но пообедать оно не успело.

Под песком что-то задвигалось.

На свет появилось сначала одно похожее на корневище щупальце, за ним другое. Слепо взмахнув в воздухе, щупальца крепко обхватили вяз поперек ствола. Ива-убийца полностью выбралась из песка и растительный симбиот стремглав бросился наутек. В ужасе сжавшись внутри ствола, люди услышали как тяжко застонала ива-убийца.

– Приготовьтесь бежать со всех ног, – прошептал Грин.

Лишь малое число растений способно было противостоять хватке ивы-убийцы. Ее теперешняя жертва была совершенно беззащитна. В тисках могучей хватки щупалец ивы, тело вяза затрещало со звуком ломающихся ребер. Без надежды на спасение вяз развалился на несколько кусков словно гнилушка под сапогом лесника.

Как только солнце блеснуло над их головами, племя бросилось к свету, ища спасения.

На ногах оказались все, кроме Дрифф. Несчастная девочка попала в ловушку в дальнем конце ствола, откуда выход ей был перекрыт смявшимися внутрь стенами ствола вяза. В отчаянии она принялась кричать и биться, но вырваться не могла. Остальные – уже в спасительных зарослях высокой травы – в ужасе остановились, обернувшись назад.

Переглянувшись, Той и Поили бросились на выручку.

– Вернитесь, вы, глупые! – закричал им вслед Грин. – Вы погибните!

Не оглядываясь, девушки устремились обратно к песчаной поляне. В панике, Грин следом сорвался с места.

– Не подходите туда! – кричал он на бегу.

В трех ярдах от них из песка поднялось огромное могучее тело ивы-убийцы. Посреди головного сосредоточения корней ивы блестел на солнце коричневый грибковый нарост, тот самый гриб, который Грин уже столько раз видел раньше. Вид этого гриба было невозможно вынести. Грин не понимал, как могли спокойно смотреть на него остальные. Он бросился к Той, сбил ее с ног и закричал ей в лицо, чтобы она поскорей убиралась прочь, спасая свою душу.

Той словно и не слышала его. Всего в нескольких дюймах от извивающихся белесых корневищ, вместе с Поили она пыталась высвободить из плена вяза Дрифф, нога которой оказалась зажата между двумя кусками дерева. Наконец один кусок дерева поддался и девушки оттащили пленницу прочь. Схватив Дрифф под руки, Той и Поили повели ее к остальным в заросли спасительной травы. Грин бежал следом за ними.

Еще через мгновение все они уже лежали, задыхаясь, на земле. Липкий сок, песок и грязь сплошь покрывали их тела и они с трудом узнавали друг друга.

Той поднялась и села первой. Повернувшись к Грину, она проговорила голосом, в котором клокотала ледяная злоба:

– Грин, я изгоняю тебя из племени. С сегодняшнего дня ты остаешься один.

Под презрительными взглядами остальных, со слезами на глазах Грин вскочил на ноги. Изгнание из племени было самым суровым и страшным наказанием, которое только можно было придумать. Женщины редко изгонялись из племени; о том, чтобы из племени изгонялся мужчина, вообще никто и никогда не слышал.

– Ты не можешь этого сделать! – крикнул он. – Почему ты так со мной поступаешь? За что я наказан?

– Ты ударил меня, – ответила Той. – Ты ударил меня, своего вождя. И ты пытался помешать нам спасти Дрифф, бросив ее на верную смерть. Ты всегда делал все по-своему. Я не могу больше терпеть тебя в своем племени, потому что ты не подчиняешься мне. Ты должен уйти, Грин.

Все остальные, кроме Дрифф, уже были на ногах и раскрыв рты, слушали.

– Это ложь, ложь!

– Нет, это правда.

Потом, повернувшись к остальным пяти членам племени, Той, уже тише и спокойней, спросила:

– Ведь это правда?

Дрифф, нога которой невыносимо болела, первой с готовностью согласилась. Шрии, подруга Дрифф, тоже согласно поддакнула. Вэгги и Мэй просто молча кивнули, не сказав ничего; они чувствовали себя виноватыми, потому что тоже испугались бежать на выручку Дрифф и чтобы хоть как-то оправдаться, поддерживали теперь Той. Единственное слово возражения, неожиданно, прозвучало со стороны Поили, лучшей подруги Той.

– Не знаю, правду ты говоришь или нет, – проговорила Поили, – но если бы не Грин, мы бы сейчас умерли внутри дерева-желудка. Он спас нас, и мы должны быть ему благодарны.

– Нет, это ива-убийца спасла нас, – возразила Той.

– Если бы не Грин…

– Замолчи, Поили. Ты сама отлично видела, как Грин ударил меня. Он должен уйти из племени. Он должен быть изгнан – я сказала.

Покраснев от злости, девушки с яростью уставились друг на друга, схватившись за рукоятки ножей.

– Он наш мужчина. Мы должны сохранить его для племени! – выкрикнула Поили. – Ты говоришь глупости, Той.

– У нас остается Вэгги, разве ты забыла?

– Вэгги еще мальчик, и ты сама это прекрасно знаешь!

В злости, Вэгги вскочил на ноги.

– Я достаточно взрослый, чтобы заняться этим с тобой прямо сейчас, Поили-толстобрюхая! – выкрикнул он, прыгая вокруг и демонстрируя свое мужское достоинство. – Посмотрите что у меня есть – разве я хуже Грина?

Но шикнув на Вэгги, девушки продолжили свой спор. Слово за слово, по примеру вождя и ее подруги, остальные тоже ввязались в спор. И только когда из глаз Грина брызнули слезы ярости, все разом умолкли.

– Глупые, какие вы все глупые, – говорил он рыдая. – Вы не знаете, как вам выбраться из Безлюдья, а я знаю. Как вы спасетесь без меня?

– Мы во всем прекрасно разберемся сами без тебя, – ответила Той, но тут же добавила: – И какой же у тебя план?

Грин горько рассмеялся.

– Вот такой ты вождь, Той! Ты даже не знаешь, где мы оказались. Ты даже не замечаешь, что мы добрались до самых окраин Безлюдья. Вон, взгляни, отсюда видна опушка Леса.

Драматическим жестом он указал вперед.


Глава десятая

В своем паническом бегстве от желудочного вяза они не замечали куда и в какую сторону бегут. Теперь, когда все посмотрели в указанную сторону, мало у кого остались сомнения в том, что Грин прав. Как он и сказал, племя находилось на окраине Безлюдья, близ опушки Леса.


Перед ними кривые и выродившиеся деревца здешних пустошей росли еще гуще прежнего, превращаясь в непроходимую чащу, словно бы сплотив свои ряды. Среди прочих деревцев выделялись явные деревья-воины, вооруженные шипами, колючие кустарники и бамбук, кроме того, здесь было много высокой и жесткой травы, с краями настолько острыми, что только от одного прикосновения к ним можно было лишиться руки. И все это было переплетено и перепутано друг с другом совершенно непреодолимой стеной, стойкой и испытанной годами баррикадой. В эту гущу просто невозможно было проникнуть, безрассудно было даже приближаться к этой воинственной стене, грозящей любому созданию немедленной гибелью. Растения стояли шеренгами словно солдаты, неподвижно обратившись в сторону возможного появления неприятеля.

Вид того, что находилось за ними тоже не вселял собой уверенности в успехе проникновения туда.

Великий Баньян, выдвинувшийся вперед настолько, насколько это позволял питательный состав почвы, вздымался высокой и отвесной темной стеной, нависая своей растительной массой над отщепенцами Безлюдья. Передние сучья несли на себе вес непривычно огромного размера и прочности листвы; листва протягивалась вперед в сторону врага подобно неровным волнам, нависшим над пока еще прочным волнорезом, грозя вот-вот обрушиться, застилая собой как можно больше солнечного света.

Союзниками Баньяна выступали обитающие в Лесу под его сенью создания, лови-хватаи, ползуны-душители, эти хищные лианы и «чертики в табакерке», ягодник-метелочник, смертоносные липун-губы, и прочее и прочее. И весь этот ужас стоял стражей на подступах к могучему древу, подобно его недремлющим сторожевым псам.

Сам Лес, такой гостеприимный в воображении людей, сейчас являл им смертоносную мещанину когтистых лап, и о том, чтобы подойти к ним, нечего было даже мечтать.

Грин следил, как менялось выражение лиц его спутников, рассматривающих эти две противостоящие им полосы растительности. Все замерло в ожидании; легкий бриз, дующий со стороны моря, едва ли мог пошевелить хотя бы один гигантский лист баньяна; в тишине особенно громко раздавалось урчание в пустых желудках людей.

– Теперь вы видите, куда мы пришли, – снова заговорил Грин. – Что ж, прогоните меня! И тогда посмотрим, сумеете ли вы пробраться сквозь эту двойную чащу! Я хочу посмотреть, что от вас там останется.

Инициатива теперь находилась в его руках и он определенно готов был воспользоваться этим фактом.

Люди смотрели на непроходимую чащу, потом на Грина, потом опять поворачивались к чаще.

– Ты лжешь нам, потому что не знаешь, как туда пробраться, – взволнованно подал голос Вэгги.

Грин фыркнул.

– Я знаю способ, – спокойно ответил он.

– Ты надеешься, что термиты снова помогут тебе? – спросила его Поили.

– Нет.

– Тогда как ты собираешься туда пробраться?

Он окинул племя победным взглядом. Потом повернулся к Той.

– Я покажу вам путь, только если вы пойдете за мной. У Той не хватит на это мозгов. А у меня мозги есть. И я не хочу остаться один. Я стану вашим вождем вместо Той. Выберете меня своим вождем, и я проведу вас в Лес.

– Ха, и это говоришь ты, мальчишка! – насмешливо бросила Той. – Опять одни только слова. Ты всегда слишком много болтал. И теперь хвастаешь.

Вокруг нее тоже раздавались несогласные голоса.

– Вождем может быть женщина, а не мужчина, – громко объявила Шрии.

– Той плохой вождь, – ответил Грин.

– Нет, она хороший вождь, – отозвалась Дрифф, – потому что храбрее тебя.

Остальные согласно закивали и загомонили, даже Поили. Хотя вера людей в Той не была безгранична, Грину они доверяли еще меньше. Приблизившись к Грину, Поили тихо проговорила:

– Ты знаешь закон и Путь людей. Племя заставит тебя уйти, если ты теперь же не скажешь нам как без опасности для своих жизней пробраться в Лес.

– И что будет, если я скажу? – спросил он, чувствуя что после откровенности и симпатии Поили бравада оставляет его.

– Тогда, если все пройдет благополучно, ты сможешь остаться с нами. Но даже не думай о том, чтобы занять место Той, потому что это неправильно.

– Я сам знаю, что правильно, а что нет.

– И это тоже неправильно.

Глядя на Поили, Грин поморщился.

– Ты слишком правильная, Поили. С тобой я не стану спорить.

– Я просто не хочу, чтобы тебя прогнали, вот и все. Я на твоей стороне.

– Хорошо. Смотрите все! – крикнул он и вытащил из-за пояса странный кривой кусочек стекла, который еще раньше вертел в пальцах. Он продемонстрировал всем стекло, держа его на раскрытой ладони вытянутой руки.

– Я нашел это у подножия дуба-хватуна, когда лежал под ним в его ветке-ловушке, – сказал он племени. – Это называется слюда или стекло. Возможно, что это стекло выбросили на берег волны моря. Может быть именно его используют термиты для создания своих окон, через которые можно смотреть под воду.

Той протянула руку, чтобы взять и рассмотреть стекло, но Грин поспешно отдернул свою руку.

– Стоит только подержать это стекло правильным образом под солнцем, как под ним тоже образуется солнце, только маленькое, но зато очень горячее. Когда я лежал в ловушке, я обжег себе этим стеклом руку. Я собирался сжечь ветви дуба-хватуна и выбраться, но тут появились Той и Поили. Мы сможем проложить себе путь из Безлюдья огнем. Мы подожжем здесь какие-нибудь сухие листья и траву и огонь быстро разгорится. Ветер дует от моря в сторону Леса и поэтому огонь пойдет по ветру. Ничто не сможет устоять против огня – а за огнем пойдем мы, в полной безопасности от всего, что сейчас закрывает нам дорогу в Лес.

Люди племени потрясенно уставились друг на друга.

– Грин говорит умные вещи. То, что он придумал, спасет нас.

– Из того, что он предлагает, ничего не получится, – упрямо твердила Той.

Во внезапном порыве гнева, Грин швырнул Той свое стекло.

– Ты глупая девчонка! Не меня, а тебя следовало изгнать из племени! Убирайся отсюда прочь!

Той ловко поймала стекло и быстро попятилась.

– Грин, ты сошел с ума! Ты не знаешь, что говоришь. Уходи, – выкрикнула она, – пока мы не убили тебя!

Грин в ярости повернулся к Вэгги.

– Ты видишь, как она обращается со мной, Вэгги! Ты не должен оставаться с ней – откажись от такого вождя! Либо мы уйдем вдвоем, либо уйдет она.

– Той всегда была добра ко мне, – глухо отозвался Вэгги, старательно избегая участия в споре. – Я не хочу оставаться один.

Мгновенно уловив настроение Вэгги, Той поторопилась этим воспользоваться.

– В племени не должно быть споров, иначе племя погибнет. Таков Путь. Либо Грин, либо я должны уйти, и вы должны решить, как тому быть. Сейчас каждый должен будет сказать свое слово. Говорите, те кто хочет, чтобы я ушла из племени, а Грин остался.

– Это несправедливо! – выкрикнула Поили, после чего наступила тяжкая тишина. Никто больше не подал за Грина свой голос.

– Грин должен уйти, – прошептала Дрифф.

Грин вытащил из-за пояса нож. Мгновенно вскочив на ноги, Вэгги выхватил свое оружие. Позади него Мэй сделала то же самое. Еще через несколько мгновений против Грина стоял ряд вооруженных людей с ножами наготове. Только Поили не двинулась с места.

Лицо Грина исказилось.

– Отдайте мне обратно мое стекло, – проговорил он, протянув к Той руку.

– Стекло теперь наше, – ответила Той. – Мы сумеем сотворить маленькое солнце и без твоей помощи. Уходи прочь, пока мы не убили тебя.

Грин по очереди заглянул в лица своих соплеменников в последний раз. Потом резко повернулся и молча зашагал прочь.

Чувство обиды и поражения душили его. Его будущее было безысходным. Остаться одному в Великом Лесу было очень опасно; здесь, в Безлюдье, одиночество могло означать только верную гибель. Если бы он сумел вернуться обратно в срединные слои Леса, он мог бы надеяться отыскать там другие человеческие существа, другое племя, и присоединиться к нему. Но даже там племена людей были чрезвычайно редки и боялись всего на свете. Даже если бы ему удалось найти других людей и присоединиться к ним, перспектива провести всю жизнь с чужими людьми совершенно не вдохновляла Грина.

Безлюдье было далеко не тем местом, где возможно было слепо бродить, переживая свое поражение и обиду. Уже через пять минут после своего изгнания из племени Грин пал жертвой растительного существа.

Не глядя под ноги, он спустился вниз в русло некогда протекавшего здесь ручья, теперь пересохшего. Дно, а теперь низина, были усыпано гравием и галькой, среди которой высились и более крупные валуны, некоторые из которых размерами превышали самого Грина. Здесь почти ничего не росло, за исключением травы-осоки, с острыми словно бритва краями.

Мало обращая внимания на окружающее, Грин медленно брел по дну пересохшего ручья, петляя между валунами, когда нечто упало на его голову – нечто легкое и почти незаметное.

Уже несколько раз Грин с отвращением видел похожее на выпершее из головы и застывшее мозговое вещество, этот коричневый пористый гриб, паразитирующий на различных живых созданиях. Это создание представляло собой мутировавший гриб-сморчок. За прошедшие миллионы лет сморчок изыскал для себя новые способы добычи пропитания и размножения.

Почувствовав, что его макушки что-то коснулось, несколько мгновений Грин стоял неподвижно, трепеща от осознания того, что на его голове что-то есть. Потом он поднял руку, но тут же уронил ее снова. Его голова онемела и словно бы похолодела.

В конце концов он присел к одному из валунов, опершись о него спиной и обратившись лицом в ту сторону, откуда только что пришел. Он сидел в глубокой тени, его овевала прохлада; далее от него пересохшее русло ручья было залито ярчайшим солнечным светом, на фоне которого расстилающаяся во все стороны растительность казалась картиной, нарисованной безжизненными зеленой и белой красками. Грин остановившимся взглядом смотрел на зелень, пытаясь вынести какой-то смысл из движения пятен тени и света.

Смутно он осознавал, что все это так и останется на свете после того как он умрет – что с его смертью жизнь здесь даже немного улучшится, после того как вещества его тела пойдут на пропитание здешних обитателей: для этих растений и животных окажется удачей то, что ему не суждено будет Подняться к Вершинам подобающим образом, как это было заведено его предками; вокруг него не будет никого, кто сможет позаботиться о его душе. Жизнь так коротка и в конце концов, что он такое? Ничто!

– Ты человек, – проговорил незнакомый голос. То был призрачный голос, голос беззвучный, голос, которому не было необходимости выражать свои мысли звуками обычных слов. Подобный звучащей в пыльном подвале арфе, этот голос глухо звенел в каком-то дальнем уголке его головы.

В своем теперешнем состоянии Грин уже ничему не удивлялся. Спиной он опирался о камень; тени по сторонам окутывали его и окружающее; его тело было обычным природным веществом, переходящим материалом; почему бы в его голове не открыться какому-то чужому голосу, гармонично отзывающемуся его мыслям?

– Кто это говорит? – лениво переспросил он.

– Ты можешь называть меня гриб-сморчок. Я теперь буду жить с тобой. И никогда не оставлю тебя.

Грин не поверил в эти слова, потому что никогда раньше не слышал, чтобы хотя бы один сморчок или вообще гриб умел разговаривать. Слова в его голове звучали очень медленно и странно, словно бы сморчок, или что бы там ни было, никогда раньше человеческим языком не пользовался.

– Мне действительно нужна помощь, – ответил он. – Мое племя прогнало меня.

– Я так и знал. Я соединился с тобой для того, чтобы помочь тебе. Я навсегда теперь останусь с тобой.

Мысли в голове Грина ворочались с огромным трудом, однако он сумел сформулировать новый вопрос:

– И как же ты собираешься помочь мне.

– До тебя прежде я уже помог многим живым существам, так же помогу и тебе, – ответил сморчок. – Соединившись, я оставался с ними навсегда. У многих живых существ вообще нет сознания или мозга; для таких сознанием и мозгом становился я. Я накапливаю в себе опыт жизни. Я и подобные мне мои сородичи представляют собой мозг, и любое существо, с которым я соединяюсь, становится гораздо более сообразительным и приспособленным к жизни, чем другие существа.

– Значит и я смогу стать умнее других людей? – спросил Грин. Сияние солнечного света, падающего на ветви на краю ручья, горело как и прежде. В его голове все смешалось. Впечатление было такое, словно он разговаривает с богом.

– Никогда прежде мы не соединялись с человеком, – продолжал говорить в его голове голос, подбирая слова теперь гораздо быстрее. – Мы, сморчки, обитаем только в граничной полосе Безлюдья. Вы, люди, живете в Лесу. Я рад, что мне довелось встретиться с тобой. Я дам тебе силу, о которой ты раньше не ведал. Ты сможешь отправиться куда угодно и понесешь на себе меня.

Промолчав в ответ, Грин тихо сидел, опираясь спиной о камень. Его силы были на исходе и выдержка тоже, но он спокойно сидел, позволяя времени медленно утекать. По прошествии короткой паузы голос зазвучал в его голове снова.

– Теперь я многое узнал о вас, людях. Этот мир существует неисчислимое число лет, еще дольше существует окружающая его вселенная, полная других миров. Когда-то давным-давно, когда солнце еще не было таким горячим, вы, двуногая раса, правили этим миром. В те времена вы были гораздо больше, в пять раз выше чем ты теперь. После того как условия жизни изменились, для того, чтобы хоть как-то выжить, рост твоей расы значительно уменьшился. В ту пору мои предки наоборот были гораздо меньше в размерах, но уже тогда перемены имели место, пусть медленные и незаметные. Теперь вы просто разновидность мелких животных, обитающих в зарослях, и моему виду ничего не стоит овладеть такими как вы.

Выслушав сказанное сморчком и обдумав его слова, Грин спросил:

– Откуда ты все это можешь знать, сморчок? Ведь ты сказал, что никогда раньше не встречал людей?

– Я получил все эти знания, исследовав кору твоего мозга. Большая часть опыта и воспоминаний, унаследованных тобой от предков из далекого прошлого, сохранена в твоем мозге, хотя и скрыта так глубоко, что ты не можешь ими воспользоваться. Но я со своими способностями могу легко добраться до этих воспоминаний. Разобравшись в твоей родовой памяти, я узнал о подробностях прошлого вашей расы. Со временем моя раса сможет стать такой же сильной и могущественной, какой была твоя когда-то…

– Значит, и я тоже стану могущественным?

– Да, скорее всего, если все пойдет так, как следует тому быть…

Внезапно новая волна сонливости затмила сознание Грина. В его сне не было сновидений, но среди тьмы плавало много удивительных и странных рыб-видений, которых после, проснувшись, он никак не мог ухватить за скользкие ускользающие хвосты.

Внезапно он очнулся. Рядом с ним что-то двигалось.

На высоком берегу, там где вечно сияло яркое солнце, стояла Поили.

– Грин, мой дорогой! – воскликнула она, прежде чем он успел пошевелиться. – Я ушла из племени, чтобы жить с тобой и быть твоей подругой.

Его сознание очистилось, став словно ключевая вода, его разум был хваток и остер. Многое вокруг приобрело для него вид гораздо более ясный и отчетливый, чем раньше. То, что было доселе скрыто, теперь стало совершенно понятным. Он вскочил на ноги.

Поили взглянула вниз на него, стоящего в тени. С ужасом она узрела коричневый гриб, выросший у него на голове, в точности такой же, какой прежде они видели на иве-убийце и дубе-хватуне. Гриб торчал наружу между волосами Грина, спускался вниз вокруг его шеи и острым воротником стоял на обоих его ключицах. Сложные извилины на теле гриба тускло поблескивали.

– Грин! На тебе этот гриб! – в ужасе воскликнула она, попятившись. – Он вырос по всей твоей голове!

Мгновенно оказавшись рядом с Поили, Грин схватил ее за руку.

– Не бойся, Поили, этот гриб – он не опасный. Это сморчок, и он не причинит нам вреда. Он поможет нам.

Охваченная отвращением и страхом, в первые мгновения Поили не ответила ничего. Она знала Путь Леса и Путь Безлюдья. Каждое живое существо заботится в первую очередь о себе самом, но никак не о другом живом существе. Смутно она осознавала, что истинной целью гриба-сморчка является найти себе пропитание и распространить по свету как можно шире свое потомство; коль скоро это было именно так, он будет убивать своего носителя как можно более медленно.

– Этот гриб, он плохой, Грин, – проговорила она. – Он не может быть хорошим, если поселился на тебе.

Грин упал на колени и потянул за собой вниз Поили, продолжая ободрительно приговаривать.

Он гладил ее кудрявые волосы.

– Сморчок сможет многому научить нас, – говорил он. – Мы станем лучше, чем были прежде. Мы были бедными и слабыми; сморчок поможет нам стать сильнее, что в этом плохого?

– Как сможет сморчок сделать нас лучше, чем мы есть?

В голове Грина ответил сморчок.

– Женщине не грозит никакой опасности и она не погибнет. Две головы лучше одной. Ваши глаза должны быть открыты. В этом нет ничего удивительного – вы станете подобны богам!

Почти слово в слово Грин повторил Поили то, что сказал ему сморчок.

– Возможно, ты понимаешь в этом лучше меня, Грин, – покорно ответила девушка. – Ты всегда был умнее.

– Ты тоже можешь поумнеть, – прошептал он.

Она нерешительно подалась к нему навстречу, обняла и спрятала лицо у него на груди.

Крупица гриба упала с шеи Грина на лоб Поили. Девушка вздрогнула и поежилась, потом подняла руку для того, чтобы стряхнуть с головы гриб, но тут же опустила и закрыла глаза. Когда глаза Поили открылись снова, их свет был особенно чист.

Словно новая Ева, она притянула Грина к себе. Под лучами горячего солнца они занялись любовью. Их развязанные пояса были сброшены на землю, а вместе с поясами упали и их души.

После всего они поднялись на ноги, не сводя друг с друга глаз.

Грин опустил взгляд.

– Мы обронили наши души, – проговорил он.

Поили беспечно махнула рукой.

– Они больше не нужны нам, Грин. Пусть себе остаются здесь. Эти души – это просто символ, такая мелочь, милый.

Они нежно поцеловались и принялись обдумывать свое положение, уже полностью свыкнувшись со своим новым грибным украшением на голове.

– Нам больше не придется беспокоиться о Той и остальных, – сказала Поили. – К тому же, Грин, они уже приготовили для нас свободный проход в Лес. Пойдем, я покажу тебе!

Взяв Грина за руку, она повела его вокруг высокого дерева. Мягко стелющаяся стеной пелена дыма поднималась вверх, отклоняясь вглубь материка, в ту сторону, где пламя выжгло проход к зеленой стене Великого Баньяна. Рука об руку они двинулись прочь из земель Безлюдья, в сторону своего полного опасностей Рая.

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Крохотные и беззвучные создания, лишенные способности мыслить, проносились поперек тропы, возникая из окружающей зеленой тьмы и исчезая туда же.

Вдоль прохода продвигались два огромный плода, точнее кожура плодов. В проделанных в кожуре отверстиях зорко блестели две пары глаз, провожая взглядами мелкие летучие создания и без устали зыркая то туда, то сюда со скоростью и суматошностью, сравнимой со скоростью движения этих летучих существ, выискивая на своем пути в проходе источники возможной опасности.

Проход тянулся очень далеко, уходя стенами вертикально вверх; две пары внимательных глаз не могли разглядеть ни его начала, ни конца. На их пути время от времени появлялись распяленные рогатками сучья, торчащие горизонтально из чащи; от сучьев можно было легко уклониться и в своем продвижении вперед две плодовые кожуры мало обращали на сучья внимания. Поверхность под их ногами была неровной, обеспечивая отличное сцепление для голых пяток и пальцев ног, торчащих из-под кожуры. Само дно прохода было закругленным и цилиндрическим, ибо проход представлял собой часть ствола великого Баньяна.

Две плодовые кожуры повернулись и двинулись от среднего уровня ствола к нижнему почвенному уровню. Листва постепенно начала заслонять солнце и казалось, что они движутся сквозь зеленоватый туман в сторону еще более зеленой тьмы.

В конце концов та кожура, что шла впереди, остановилась, помедлила и направилась в сторону одной из боковых горизонтальных ветвей, выбрав едва приметную тропинку. Другая кожура послушно двинулась следом. Немного пройдя по тропинке, кожуры присели, прислонившись друг к другу, опершись спинами о стену естественного тоннеля.

– Мне страшно спускаться в самый низ, к Почве, – прошептала из-под своей кожуры Поили.

– Мы должны идти туда, куда велит нам сморчок, – терпеливо ответил подруге Грин, вновь повторяя то, что уже говорил прежде. Теперь в его голове было больше терпения и выдержки, чем прежде. – Сморчок знает, что нам делать, потому что у него больше ума, чем у нас. Он вывел нас на тропинку, протоптанную людьми, каким-то чужим племенем и было бы глупо не послушаться его. Подумай, разве бы выжили мы в Лесу одни без его помощи?

Говоря это, Грин знал, что гриб на голове Поили теперь убеждает свою хозяйку примерно такими же словами. С той поры, как несколько ночлегов назад они вышли из Безлюдья, Поили была взволнована и постоянно пребывала в напряжении, поскольку совершенно не ожидала того, что ее добровольный уход из племени доставит ей гораздо больше переживаний, чем она предполагала.

– Нам нужно постараться отыскать следы Той и остального нашего племени, – опять повторила она. – Если бы мы дождались, когда погаснет огонь, нам почти наверняка бы удалось найти их след.

– Нам нельзя было ждать, потому что стоило нам только остановиться, как мы бы немедленно сгорели, – ответил Грин. – Кроме того, ты же знаешь, что Той ни за что не согласилась бы принять нас обратно. Ей не знакомо ни сострадание, ни понимание, и она не пощадила бы даже тебя, свою подругу.

На эти слова Поили только вздохнула в ответ и между ними на некоторое время повисла тишина. Потом она заговорила опять.

– Может быть, мы не пойдем дальше? – спросила она, взяв Грина за руку.

После этого оба они замолчали, дожидаясь звона тихих голосов у себя в головах, которые, они знали, должны ответить им.

– Нет, Грин и Поили, вы должны идти дальше, потому что я прошу вас и советую вам идти дальше, ибо я мудрее вас.

Они уже привыкли к звучащим в их головах голосам. Это были голоса, говорящие без помощи губ и ртов, и чтобы слышать их не требовалось ушей, они возникали в их головах внезапно, подобно чертикам из табакерки, до поры сидящим в своих крохотных темницах. Звук этих голосов напоминал пропыленное эхо звона крохотных арф.

– До сих пор под моим руководством вам удалось избежать множества опасностей, – продолжал вещать сморчок. – И я обещаю вам, что вам удастся избегать опасностей и дальше. Я научил вас как спрятаться в кожуре больших плодов, чтобы вас не заметили враги, и до сих пор ничто не угрожало вам. Осталось пройти еще немного, и удача улыбнется нам непременно.

– Нам нужно отдохнуть, сморчок, – ответил Грин.

– Отдохните немного и двинемся дальше. Мы вышли на след племени людей – теперь нет времени ждать и тем более не следует отступать и колебаться. Мы должны найти это племя и присоединиться к нему.

Повинуясь голосам в своих головах, пара прилегла, чтобы немного отдохнуть. Одетые на них неудобные оболочки, которые Грин вырезал из плодов одного из безопасных лесных растительных разновидностей, удалив сердцевину и проделав дыры для рук и ног, не позволяли им лежать свободно. Они лежали скорчившись на боку, подогнув под себя руки и ноги, как только это было возможно, словно бы придавленные половинками гигантской кожуры, навалившейся на них сверху.

Среди монотонного тока их собственного сознания то и дело пробивался отдаленный фоновых шум бурной мыслительной деятельности сморчка. В эту растительную эпоху, когда представители флоры старались специализироваться в увеличении собственных размеров, оставаясь совершенно лишенными разума, сморчок пошел по другому пути, собрав в себе всю остроту невостребованного разума и опыта Леса. Для того чтобы оставить после себя обильное потомство, сморчок научился паразитировать на других растениях, прибавляя свои мыслительные способности к их силе и подвижности. Один из представителей племени сморчков, который, разделившись, завладел теперь сознанием Грина и Поили, пребывая в неутомимой исследовательской деятельности, не переставал удивляться, обнаруживая в этой сокровищнице удивительные свойства нервной системы, ранее незнакомые ему по другим существам, растительным и животным, в чем не самым последним оказывалась смутная и отдаленная скрытая наследственная память, потаенная даже от ее собственных владельцев.

Не слышавший никогда пословицы: «В стране слепых и одноглазый – король», по сути дела сморчок пребывал именно в таком положении, являя собой силу и возможности чистого разума. Практически все до единой жизненные формы Леса пребывали в вечном яростном круговороте бегства, преследования или мирного покоя, бессознательно дожидаясь того дня, когда им суждено будет пасть в зелень и удобрить собой плодородный компост, идущий на прокорм последующих поколений. Для большинства организмов не было понятий будущего и прошлого; их существование было подобно гобелену, без дополнительной размерности глубины, в котором сами они были вытканным плоскими фигурами. Сморчок, теперь безустанно изучающий сознание несущих его людей, был совершенно иным. Он прекрасно осознавал всю пользу понимания перспективы.

Гриб на головах Грина и Поили был первым за многие миллиарды лет существования Земли созданием, обладающим врожденной способностью заглянуть в уходящий в бесконечные дали тоннель прошедших времен. Однако увиденное им теперь в сознании людей оказывалось настолько пугающим и неожиданным, что туманило сознание, страшило и едва ли не глушило тонкий, но упрямый голосок пыльной арфы.

– Как сможет сморчок защитить нас от Почвы? – спросила, выйдя из дающего отдых сознанию транса, Поили. – Как сможет он, такой маленький, защитить нас от ползунов-душителей и липун-губ?

– Он хорошо знает мир, – просто ответил Грин. – Он заставил нас влезть в эту плодовую кожуру, чтобы спрятаться от врагов. Мы столько уже прошли, и все это время никто не угрожал нам. Как только мы найдем другое племя, то окажемся в полной безопасности. Мы будем спасены.

– Эта кожура натерла мне бедра, – отозвалась Поили, с тем женским умением в самый неподходящий момент досадить мужчине, которое даже прошедшие века не смогли искоренить.

Лежа на спине, она почувствовала, как рука ее спутника легла на ее бедро и нежно погладила кожу. Она удовлетворенно улыбнулась, но глаза ее продолжали рассеянно блуждать в листве над головой, выискивая там признаки опасности.

Растительное создание, яркое и разноцветное, словно тысячи радуг после дождя, порхнуло между листвой и уселось на ветку над их головами. Почти сразу из своего укрытия вынырнул и бросился вниз трясун-глотун и от растительной птички в стороны полетели только клочки да капли нутряного сока. Немного жидкости упало на кожуру Грина и Поили. Потом, так же мгновенно, растительная птаха была унесена и пропала из виду, и только пятно зеленого сока помечало то место, где она только что сидела.

– Здесь обитает трясун-глотун, Грин! Нам нужно быстрее уходить отсюда, – испуганно проговорила Поили. – Если мы задержимся еще хоть ненадолго, он почует нас и нападет.

Сморчок тоже видел стремительную атаку трясуна-глотуна – даже взирая на происходящее с одобрением.

– Люди, если вы отдохнули, то мы можем выступать, – проговорил гриб.

Пора было продолжать движение, и любой повод устраивал сморчка в равной мере: будучи паразитом, гриб не нуждался в отдыхе.

С неохотой прервав свой краткий, но такой сладостный отдых, от которого их не смог оторвать даже трясун-глотун, понукаемые сморчком, люди поднялись на ноги. До сих пор гриб обращался с людьми как можно мягче и деликатней, не пытаясь устраивать состязание воли, поскольку нуждался в их содействии. То, что обещал людям гриб, носило вид туманный, хотя и невероятно привлекательный и сулящий всяческие блага. Сам же гриб видел себя безостановочно репродуцирующимся, опять и опять, занимающим своей массой при помощи своих новых носителей все новые и новые земли, до тех пор, пока вся поверхность планеты не окажется покрытой сплошным коричневым покровом, заполнившим все долы и веси.

Однако подобное было недостижимо без ценнейшего посредничества людей. Люди были краеугольным камнем плана сморчка. В настоящий момент – в своем ленивом и пассивном способе жизнедеятельности и существования – сморчок нуждался в людях и намеревался захватить их под свое покровительство так много, сколько удастся.

Поэтому, мягко, но настойчиво, он толкал Грина и Поили вперед. До сих пор ни тот, ни другая ему не отказали.

Они вернулись по суку обратно в бесконечную ложбину тропы, устроенную в глубине ствола, и шагнув на шероховатую поверхность тропы, как прежде устремились вперед.

Вместе с ними по той же медленно, но верно восходящей вверх дороге продвигалось множество других растительных существ, начиная от совершенно безопасных двоелиственников, влачащих свой бесконечный путь от глубин джунглей к Вершинам, до других, далеко не безопасных существ, с зелеными клыками и когтями. Однако то тут, то там на стволе дерева можно было заметить видимые только тренированному глазу знаки (царапина тут, пятно там), которые способны были оставить только человеческие существа, и это означало, что люди находились уже где-то неподалеку. Именно по этим следам и шли изгнанники.

Великое Древо и обитатели его сени вели свое существование в полнейшем молчании. Грин и Поили тоже старались вести себя как можно тише. Когда знаки, которые они высматривали на стенах тропы, свернули в одно из боковых ответвлений, они так же, без каких-либо рассуждений и колебаний, устремились туда.

Их путь продолжался, то горизонтально, то вертикально, до тех пор, пока Поили не заметила среди листвы движение. Убегающее человеческое существо выдало себя резким движением. Петляя среди ветвей, человек бросился в гущу мха-жигуна, разросшегося среди сучьев впереди – показавшись лишь на краткую долю мига – и сразу же исчезнув.

Все, что удалось им разглядеть, были только кусок плеча, да лицо, быстро посмотревшее назад, да длинные волосы вразлет, но этого хватило, чтобы Поили мгновенно насторожилась.

– Она убежит и предупредит остальных, если мы сейчас же не поймаем ее, – прошипела она Грину. – Позволь, я догоню ее и изловлю! А ты стой и смотри, чтобы поблизости не появился никто из людей ее племени.

– Я пойду с тобой.

– Нет, я поймаю ее одна. А ты устрой тут шум, чтобы отвлечь ее внимание, как только почувствуешь, что я зашла с другой стороны.

Сбросив с себя свою плодовую кожуру, Поили подтянулась на руках и перевесившись через края ствола, оказалась по другую его сторону, повиснув там вниз спиной. После этого она, удерживаясь на руках, поползла вперед, чувствуя, как сморчок, обеспокоенный тем, что вместе со своей носительницей так же подвергается опасности, принялся изо всех сил помогать ей. Все чувства Поили невероятным образом обострились, ее зрение сделалось четким и ясным, ее кожа приобрела поразительную чувствительность.

– Подкрадись к ней и выскочи неожиданно. Поймай ее, но не убивай, потому что она отведет нас к своим сородичам, – глухо звенел в голове Поили голос пыльной арфы.

– Тихо, а то она услышит нас, – прошипела Поили.

– Никто не услышит меня, только ты и Грин; вы – всё мое королевство.

Только достигнув кущей мха-жигуна, Поили снова осторожно перебралась внутрь пустотелого сука, за все это время благодаря помощи сморчка не хрустнув ни одной веточкой, не зашелестев ни одним листком. Медленно-медленно они поползла вперед.

Под одним из шарообразных плодов мха-жигуна она наконец заметила голову своей жертвы. Миловидная девушка опасливо оглядывалась по сторонам, ее полные текучей влаги темные глаза под сложенной козырьком рукой и густой челкой рыскали то вправо, то влево.

– Она увидела перед собой движущуюся кожуру плодов, но не узнала в вас людей, вот почему она спряталась от вас, – объяснил сморчок.

Глупости, подумала про себя Поили. Узнала в нас людей эта девушка или нет, она все равно бы спряталась от нас, потому что мы для нее чужаки. Сморчок уловил ее мысли и мгновенно согласился с тем, что был неправ; того, что он успел узнать о людях, было ужасно мало, и до сих пор человеческая сущность была все еще чужда и непонятна ему.

Он тактично отвернулся от мыслей Поили, предоставив ей возможность завершить поимку девушки самой, так как она, дикарка, могла тут справиться гораздо лучше без его помощи.

Согнувшись почти вдвое, Поили продвинулась на шаг вперед, потом сделала еще один шаг. Пригнув голову вниз, она дожидалась когда Грин поднимет шум, по их уговору.

По другую сторону от зарослей мха-жигуна Грин с силой тряхнул ветвь. Девушка испуганно вздрогнула и старательно принялась всматриваться в сторону источника шума, то и дело взволнованно облизывая губы языком. И прежде чем она успела выхватить из-за пояса нож, Поили бросилась на нее.

Они дрались как кошки среди спутанных прядей мха, и девушка изо всех сил пыталась дотянуться до горла Поили. В ответ Поили сильно ударила девушку в плечо. Треща ветвями в гущу мха вломился Грин и, схватив девушку сзади за горло, оттаскивал ее от Поили прочь, а грива спутанных волос чужачки закрывала его лицо. Девушка дико билась и вырывалась, но одолеть двоих ей было не под силу. Вскоре она была связана лианами по рукам и ногам и уложена на сук, откуда яростно и испуганно обжигала их взглядами.

– Ты здорово с ней справился! – воскликнул через Поили сморчок. – Где ты этому научился…

– Тихо! – прохрипел Грин, и сморчок мгновенно повиновался.

Над их головами среди зарослей зелени что-то быстро и почти бесшумно двигалось.

Грин отлично знал Лес. Ему хорошо было известно, как привлекательны для любых хищников бывают звуки борьбы. Он не сказал ни слова, но когда острошип внезапно выскочил из-за ближайшего ствола и распрямившись словно тетива, по спирали устремился к ним, Грин был готов отразить нападение.

Обнажать нож против острошипа было бесполезно. Он отразил атаку острошипа подвернувшейся под руку ветвью дерева и от удара растительный хищник рухнул вниз. Чтобы приготовиться к новой атаке, острошипу пришлось закрепиться за ближайшую ветвь шипастым хвостом – но ровно в этот момент из листвы над головой вынырнул птицелист, схватил его поперек туловища и был с добычей таков.

Обессилев от пережитого, Поили и Грин рухнули на ствол рядом со своей жертвой и принялись дожидаться продолжения. Однако ужасная тишина Леса теперь сохранялась непоколебимой, сомкнувшись над их головами подобно глубинным водам, а с тишиной пришло и ощущение безопасности.


Глава двенадцатая

Казалось, что их пленница вообще лишена способности говорить. На любые вопросы Поили она только мотала из стороны в сторону головой и трясла гривой своих волос. После длительного и упорного допроса им удалось вытянуть из девушки лишь то, что ее зовут Яттмур. Было ясно, что особенно девушку пугали оборчатые зловещие воротники гриба вокруг шей чужаков и такие же тускло поблескивающие венцы на головах.

– Сморчок, она слишком напугана, чтобы внятно говорить, – объявил наконец Грин, тронутый миловидностью девушки, сидящей со связанными руками у его ног. – Вид тебя, угнездившегося у нас на головах, пугает ее. Быть может, нам стоит просто бросить ее здесь и пойти дальше. Мы и сами найдем поблизости людей, без ее помощи.

– Ударь ее, и тогда она, может быть, заговорит, – зазвенел в его голове беззвучный голос сморчка.

– Но она и без того напугана.

– Но у нее развяжется язык. Ударь ее по лицу, по этой щеке, которая тебе, похоже, так нравится…

– Ударить ее, хотя нам не грозит от нее никакой опасности?

– Ты, глупое создание, ну почему ты никогда даже не пытаешься воспользоваться своими мозгами? Мы теряем здесь с ней время, а это очень опасно.

– Похоже, что ты прав. Я об этом даже не подумал. Ты мудр, сморчок, и видишь суть вещей, я должен это признать.

– Тогда, делай то, что я сказал, и ударь ее по щеке.

Грин нерешительно поднял руку. Его мышцы трепетали от мысленных приказов сморчка. Его рука резко обрушилась вниз, отвесив по щеке Яттмур звонкую пощечину, от которой у той дернулась голова. Поили вздрогнула и вопросительно взглянула на своего друга.

– Ты гадкое существо! Мое племя убьет вас, когда поймает, – с угрозой выкрикнула Яттмур, скаля на них зубы.

Заблестев от ярости глазами, Грин снова поднял руку.

– Ты что, хочешь заработать еще одну оплеуху? Говори, где ты живешь.

Девушка снова попыталась вырваться, и опять безрезультатно.

– Я просто пастушка. Ты плохо делаешь, что бьешь меня, ведь ты моего рода. Что я тебе сделала? Я собирала здесь фрукты.

– Ты должна ответить на мой вопрос. Если бы ты сразу ответила, мне не пришлось бы причинять тебе боль.

И снова его рука поднялась, и на этот раз девушка сдалась.

– Я просто пастушка – я ловлю и пасу прыгпрыгов. И не мое дело сражаться или отвечать на вопросы. Я отведу вас к моему племени, если вы хотите.

– Скажи, где обитает твое племя.

– Мы живем на Губе Черного Зева, который находится совсем недалеко отсюда. Мы мирные люди. И мы никогда не бросаемся с неба на других людей.

– Губа Черного Зева? Ты отведешь нас туда?

– Вы не причините нам зла?

– Мы не собираемся никого обижать. Кроме того, ты же видишь, что нас только двое здесь. У твоего племени нет причин нас бояться.

Яттмур подняла на Грина недоверчивый взгляд, потому что явно сомневалась в его словах.

– Тогда позволь мне подняться и развяжи мне руки. Моим сородичам не понравится, когда они увидят меня со связанными руками. Я не убегу от вас.

– Только попробуй, и я воткну тебе нож в бок, – отозвался Грин.

– А ты способный ученик, – одобрительно прозвенел сморчок.

Поили освободила Яттмур от пут. Девушка пригладила волосы, потом потерла запястья и принялась пробираться среди неподвижной тихой листвы, вплотную преследуемая своими нежеланными спутниками. По дороге они не проронили ни одного слова, но в душе Поили поднималась тревога, в особенности укрепившаяся, когда она увидела что бесконечное однообразие баньянового леса вдруг расступилось.

Вслед за Яттмур они спустились с древа. На их пути оказалась скала, сложенная из острых камней и увенчанная мхом-жигуном и ягодником-метелочником, одна, а за ней другая. По мере того как они продвигались вперед и опускались вниз, свет над их головами становился ярче; это означало, что Великий Баньян теряет здесь свою обычную растительную мощь. Ветки стали корявыми и истончились. Тут и там на непокрытые головы путников стали падать жаркие солнечные лучи. Здесь Вершины почти встречались с Почвой. Что это могло означать?

Поили мысленно задала себе этот вопрос, и сморчок не замедлил ответить ей.

– Лес не может быть всюду, где-то он должен отступить, хотя таких мест мало. Мы добрались до скалистой страны, где древо не способно расти так привольно, как в плодородных местах. Это не опасно.

– Девушка говорит, что мы движемся к Губе Черного Зева. Это название пугает меня, сморчок. Давай повернем и пойдем обратно, пока не угодили в смертельную ловушку.

– Нам некуда возвращаться, Поили. У нас нет дома, мы бродяги. Но ты не бойся. Я помогу вам и никогда не покину вас.

Сучья, по которым они шли, становились все тоньше, ступать на них было все опасней. Ловко и решительно спрыгнув с очередного сука, Яттмур оказалась на очередном скальном выступе. Поили и Грин последовали за ней – им ничего другого не оставалось делать. Они притаились лежа, вопросительно поглядывая друг на друга. Потом Яттмур подняла руку.

– Слушайте! К нам идут прыгпрыги! – радостно прошептала она, и звук напоминающий льющийся дождь, донесся из Леса. – Этих зверей отлавливает мое племя.

Дальше, за окончанием островка скалы, тянулась странная земля. Там были видны все признаки смертельного истощения почвы или засухи, того, что так боялись Грин и Поили во времена своего детства, слушая рассказы взрослых. Земля была странным образом изрезана оврагами и испещрена ямами, отчего напоминала застывшее море, красного и черного цветов. На этой земле растений почти не было. Вместе с тем этот край сам по себе напоминал живое существо, до того были похожи на раскрытые глаза его ямы, на раздутые и напряженные пупы – холмы, на издевательски ухмыляющиеся рты – его овраги.

– У этих скал недобрые лица, – прошептала Поили, не сводя глаз с разворачивающейся внизу картины.

– Тихо! Звери идут сюда! – оборвала ее Яттмур.

Они принялись смотреть перед собой и прислушиваться и внезапно увидели стадо странных растительных существ, неожиданно вырвавшееся из очередной глубокой расселины на опушке Леса, бросившихся вперед странным галопом. Вид этих существ, за прошедшие миллионы лет научившихся копировать повадки стадных зверей, был невероятно забавен.

Бег прыгпрыгов был медлителен и неуклюж по сравнению с животными, которых они копировали. На бегу их узловатые корневища забавно скрипели; с каждым движением они переваливались из стороны в сторону. Головы прыгпрыгов представляли собой огромные челюсти, приспособленные для сбора трав, и два выпученных недоразвитых глаза. Их передние конечности выглядели не более чем как пара древесных обрубков, в то время как движение задних конечностей практически повторяло грациозность толчковых лап подлинных животных прошлого.

Мало что из этого отметили для себя Поили и Грин. Для них прыгпрыги были лишь новой странной разновидностью растительной жизни, с удивительным образом сильноразвитыми конечностями. Очевидно Яттмур смотрела на прыгпрыгов другими глазами, видя в них нечто свое.

Прежде чем растительные звери успели приблизиться к ним, она сняла и размотала то, что служило ей поясом, и умело взяла в руки, изготовившись. Как только передовые прыгпрыги добрались до их скалы, Яттмур взмахнула в воздухе своей снастью, превратившейся в ее руках в ловчую сеть с грузилами по краям.

Яттмур бросила сеть, накрывшую сразу трех прыгпрыгов. Не успели растительные звери опомниться, как Яттмур проворно спустилась со скалы вниз и быстро связала свою добычу сетью, чтобы та не смогла вырваться на волю.

Остальные животные в страхе разбежались в разные стороны. Те трое прыгпрыгов, которых Яттмур поймала, поднялись и покорно с растительным безразличием к своей судьбе застыли в неподвижности. После чего Яттмур обернулась к Грину и Поили и с вызовом взглянула на них, очевидно гордая своей ловкостью, но те уже не обращали на нее никакого внимания. Поили указывала на что-то впереди, дергая за руку Грина.

– Грин! Видишь, там впереди – чудовище! – прошептала она придушенным голосом. – Я так и знала, что это место недоброе.

В скальной расселине, там, откуда недавно выскочили прыгпрыги, вздымалась странная полоса из чистого серебра. Вершина полосы венчалась огромным шаром, размерами больше любого человеческого существа.

– Это зеленобрюх! Не смотрите на него! – предупредительно крикнула Яттмур. – От его вида с людьми творится беда.

Но они не могли оторвать от серебристого шара взгляда и на их глазах на поверхности вздувающейся сферы родилось и разрослось огромное око с зеленым зрачком, словно бы все состоящее из тягучего тряского желе. Глаз принялся лениво ворочаться и двигался так до тех пор, пока не уставился на тройку людей.

Внизу колышущейся серебристой сферы разверзлась огромная дыра. Несколько прыгпрыгов, которые еще не успели убраться подальше, остановились и замерли, потом внезапно повернули и враскачку заскакали по новому курсу. Шестеро из них один за другим прыгнули внутрь зияющей прорехи, которая сомкнулась подобно огромному жадному рту, и сразу же после этого сфера начала опадать.

– Ожившие тени! – охнул Грин. – Что это было?

– Это зеленобрюх, – ответила Яттмур. – Разве вы никогда раньше его не видели? Здесь их обитает множество, они предпочитают жить среди высоких скал. Пойдемте, мне нужно отвести прыгпрыгов в племя.

Однако у сморчка было другое на уме. Его голосок снова зазвенел в головах Поили и Грина. Неохотно подчиняясь, они оба двинулись к краю обрыва.

Зеленобрюх уже почти полностью опал и скрылся. Надувное тело выпускало из себя воздух, плотно сворачиваясь и втягиваясь в складку возле подножия скалы, маскируя себя под влажный скальный выступ. В крупном мешке возле самой земли находились несчастные пойманные прыгпрыги. Единственный зеленый глаз зеленобрюха все еще был виден и смотрел вверх на людей, которые в ужасе взирали на него сверху вниз. Потом глаз тоже закрылся и они увидели перед собой лишь одни ничем не примечательные скалы. Зеленобрюх умел отлично маскироваться.

– Это животное нам ничем не угрожает, – прозвенел сморчок, – это просто один огромный желудок.

Повернувшись, они отошли от обрыва и снова двинулись следом за Яттмур, с трудом преодолевая рытвины и трещины на поверхности изрытой земли. Три пойманных прыгпрыга брели рядом с ними на привязи, покорно и послушно, так, словно бы это происходило с ними каждый день.

Земля начала подниматься вверх. Сморчок в их головах предположил, что именно по этой причине в здешней местности Великий Баньян отступил, после чего гриб замолчал, дожидаясь когда каждый из них выскажет свое мнение.

– Да, склоны тут крутые. У этих прыгпрыгов длинные и сильные задние ноги для того, чтобы было легче забираться вверх, – сказала Поили.

– Должно быть так, – согласился сморчок.

Но это неверно, подумал Грин, потому что поднявшись вверх, прыгпрыгам приходится всякий раз спускаться снова вниз. Какая тогда выгода им в длинных ногах? Стало быть сморчок не так уж и умен и всеведущ, раз он сразу же согласился с глупой идеей Поили.

– Ты прав, потому что я действительно не все знаю, – прозвенел сморчок, удивив Грина таким ответом. – Зато я быстро овладеваю новыми знаниями, к чему вы, по видимому, совсем не способны – подобно большинству своих сородичей, вы живете и трудитесь в основном благодаря инстинкту.

– А что такое инстинкт?

– Это когда за вас думает зелень, – ответил сморчок, не вдаваясь в пространные объяснения.

По прошествии некоторого времени Яттмур остановилась. Ее первоначальный испуг и неловкость прошли, а краткая совместная прогулка сделала их едва ли не друзьями. Она была уже весела и довольно щебетала.

– Мы находимся посреди земель моего племени – ведь именно сюда вы просили меня вас привести, – объявила она.

– Тогда позови своих сородичей. Скажи им, что мы пришли с миром и что я хочу поговорить с ними, – ответил Грин, беспокойно добавив, обращаясь главным образом, к сморчку: – Хотя совсем не знаю, что им говорить.

– Я подскажу тебе, – ответил сморчок.

Яттмур поднесла к губам сжатый кулак и, дунув в него, издала певучий свист. Поили и Грин встревоженно оглянулись по сторонам. Зашелестели листья и в мановение ока они оказались окруженными вооруженными людьми, которые, казалось, выросли из-под земли. Быстро подняв голову, Поили увидела выглядывающие из листвы окружающих их деревьев внимательные лица.

Троица прыгпрыгов испуганно переминалась на месте.

Грин и Поили застыли в неподвижности, чтобы дать возможность племени изучить себя.

Мало-помалу люди племени Яттмур придвинулись ближе. Как и следовало ожидать, большинство племени составляли женщины, их интимные места были прикрыты венками из цветов. Почти все они были вооружены, многие были так же миловидны, как Яттмур. У некоторых вокруг талии были свернуты такие же, как у Яттмур, ловчие сети.

– Пастухи, – заговорила Яттмур, – я привела к вам двух чужаков, Поили и Грина, которые хотя жить с нами.

Повторяя тихонько звенящие у него в голове слова сморчка, Грин тоже заговорил:

– Люди – мы, странники, явившиеся к вам с миром. Если вы хотите со временем отправиться к Вершинам тихо и покойно, примите и вы нас с миром. Сейчас нам нужно выспаться и отдохнуть, позже мы расскажем вам и о себе и продемонстрируем свои умения.

Вперед выступила рослая и сильная женщина, с заплетенными в косички волосами, украшенными мелкими начищенными до блеска раковинами. Она вытянула вперед руку, повернув ее вверх раскрытой ладонью.

– Привет вам, чужаки. Меня зовут Хаттвиир. Я вождь этого племени. Если вы хотите остаться с нами, вы должны слушаться меня и повиноваться мне. Что вы скажете на это, чужаки?

«Если мы попытаемся возражать, они могут убить нас», пронеслось в голове у Грина.

«Не трусь, потому что с самого начала нужно показать, кто здесь главный», ответил ему сморчок.

«Но их много и у каждого нож», возразил Грин.

«Ты должен попытаться стать вождем теперь или никогда», резко отозвался сморчок.

Спор Грина и сморчка затянулся. Хаттвиир надело ждать ответа и она нетерпеливо хлопнула в ладоши.

– Отвечайте, чужаки! Согласны ли вы повиноваться Хаттвиир?

«Мы должны согласиться, сморчок, ничего другого нам не остается».

«Нет, Грин, мы не можем позволить себе спокойную жизнь».

«Но они убьют нас!»

«Значит, ты должен первым ударить, убить ее и одержать победу!»

«Поили!»

«Нет!»

«Я сказал – вперед».

«Нет… нет… нет…»

Все трое, Поили, Грин и сморчок, не уступали друг другу, отстаивая каждый свое.

– Эй, пастухи! – крикнула Хаттвиир. Нахмурившись, она положила руку на рукоятку ножа и на шаг приблизилась к Грину. Эти чужаки определенно не выглядели как друзья.

С чужаками происходили какие-то странные вещи. Их тела начали мучительно трястись и извиваться, словно бы в нечеловеческом танце. Руки Поили взметнулись вверх, схватившись за тускло блестящий воротник гриба на шее, потом отдернулись и опять опустились, словно по принуждению незримой силы. И тот и другой чужак тряслись и притоптывали о землю ногами. Их лица морщились и кривились от невыносимой боли. На их губах постепенно закипала пена, по внутренней части их ног от небывалого напряжения на землю стекала моча.

Они медленно повернулись к вождю, шатаясь, выгибая непроизвольно руки и плечи, кусая покрытые пеной губы, уставившись в никуда незрячими глазами.

В священном ужасе пастухи в ужасе отпрянули от чужаков.

– Они упали на меня прямо с неба! – воскликнула Яттмур, в страхе закрывая ладонями лицо. – Должно быть, они духи!

Побледнев как полотно, Хаттвиир выронила из руки нож. То был знак для ее соплеменников. В ужасе они принялись бросать на землю оружие, пряча лица в ладонях.

Разобрав, что совершенно неожиданно ему удалось добиться того, на что он рассчитывал, сморчок ослабил свою хватку, выпустив из-под своего контроля волю Поили и Грина. Как только тела снова оказались в их распоряжении, Грин и Поили едва не упали на землю, но сморчок вовремя укрепил их мышцы.

– Мы одержали победу, в которой так нуждались, Поили, – прозвенел пыльный голосок сморчка в голове Поили. – Хаттвиир готова опуститься перед нами на колени. Теперь вы снова можете говорить с ними, женщина.

– Я ненавижу тебя сморчок, – тихо отозвалась Поили. – Пусть Грин выполняет для тебя эту работу. От меня не жди уступок.

Понукаемый сморчком, Грин выступил вперед и взял ладонь Хаттвиир в свою руку.

– Теперь вы узнали нас лучше, – проговорил он. – Но вам не нужно нас бояться. Вам просто следует помнить, что мы духи и у нас свои обычаи, которые могут вам показаться странными. Мы будем жить и трудиться вместе с вами. Вместе нам удастся создать такое племя, в котором люди будут жить в мире и покое. Люди не будут больше трепетать перед Лесом, полагаясь в защите только на его древо. Во главе с нами вы выйдите из Леса, и тогда племя заживет во славе и могуществе.

– Чтобы уйти от Леса, нужно просто двигаться вон в ту сторону, – заметила Яттмур, которая отдала поводья от своих прыгпрыгов другой женщине и теперь подошла поближе, чтобы слышать о чем говорит Грин.

– Мы собираемся пойти гораздо дальше, – ответил на эти слова Грин.

– И вы освободите нас от духов Темного Зева? – решилась задать вопрос Хаттвиир.

– Мы сделаем и это в свое время, если оно того заслуживает, – отозвался Грин. – А теперь я и мой друг-дух по имени Поили хотим поесть и отдохнуть, а все остальные разговоры будут потом. Отведите нас в свои жилища.

Хаттвиир покорно кивнула и исчезла, просто провалившись сквозь землю, расступившуюся под ее ногами.


Глава тринадцатая

Лавовое плато, на котором они стояли, было испещрено множеством дыр и пещер. Некоторые дыры были превращены пастухами в лазы, для чего проходы были расчищены и из них была удалена земля, чтобы легче было пробраться в подземные убежища. Все племя обитало в одной огромной пещере, внутри которой царил мрак и куда можно было пробраться через несколько удобно расположенных лазов.

Ведомые Яттмур, Поили и Грин спустились в пещеру, проделав это гораздо медленней, чем стремительная Хаттвиир, внизу в полутьме уселись на предложенные подстилки из сухих ветвей и впились зубами в мясо, которое почти сразу же было им принесено.

Они отведали мяса прыгпрыга, которое пастухи умели готовить особым способом, используя специи для придания приятного вкуса, и перец, для того чтобы мясо приятно горело во рту. Основной пищей племени было мясо прыгпрыгов, объяснила Грину и Поили Яттмур, однако теперь почетным гостям будет предложено также и кое-что особенное.

– Это называется рыба, – объяснила Яттмур, после того как гости с удовлетворением похвалили кушанье. – Рыба водится в Длинной Воде, которая вытекает из Черного Зева.

Сказанное показалось любопытным сморчку и устами Грина он спросил:

– Каким образом вы добываете эту рыбу, если она обитает в воде?

– Не мы ловим эту рыбу. Мы не ходим к Длинной Воде, потому что в тех краях обитают люди другого племени, зовущиеся рыболовами. Но мы встречаемся с ними невдалеке и меняем наших прыгпрыгов на их рыбу.

Казалось, что жизнь пастухов была привольной и легкой. Решив выяснить, так ли это на самом деле, Поили спросила Хаттвиир:

– У вас много врагов в окрестностях?

Хаттвиир улыбнулась.

– Здесь у нас очень мало врагов. Всех наших врагов поглотил наш самый большой враг, Черный Зев. Мы продолжаем жить рядом с Черным Зевом потому, что думаем, что с одним большим врагом все-таки легче сладить, чем с сотней мелких.

Услышав это, сморчок завел долгие переговоры с Грином. К тому времени Грин уже выучился говорить со сморчком мысленно, не открывая рта, чему Поили так никогда и не научилась.

– Мы должны срочно увидеть этот Черный Зев или как там они его называют, – прозвенел голосок сморчка. – Чем скорее, тем лучше. И уж коль скоро ты теряешь свой авторитет, вкушая пищу с этим племенем, словно обыкновенный человек, то порази их блистательной речью. Они должны отвести нас к этому Зеву. Продемонстрируй им, что ты нисколько не страшишься этого Зева, который, похоже, так пугает всех их.

– Нет, сморчок! Ты умен, но сейчас ты говоришь неверно. Если эти счастливые пастухи боятся Черного Зева, то и мне лучше сделать то же самое.

– Если ты действительно так думаешь, то наши дела плохи.

– Поили и я устали. Тебе же усталость неведома. Позволь нам поспать и отдохнуть, как ты обещал.

– Вы все время только и делаете, что спите. Сначала нам нужно показать, какие мы сильные.

– Как мы можем это сделать, когда мы падаем с ног от усталости? – ввязалась в разговор Поили.

– Быть может вы хотите, чтобы эти люди убили вас во сне?

Последний довод сморчка был веским, и Поили с Грином потребовали, чтобы их отвели к Черному Зеву.

Пастухи задрожали от страха. Хаттвиир жестом приказала ропоту утихнуть.

– Пусть будет так, как вы скажете, о духи. Отведи их, Иккалл, – выкрикнула вождь и один из молодых мужчин с белым гребнем, торчащим в волосах, быстро выступил вперед. Приветствуя Поили, он вытянул вперед руки, повернув их ладонями вверх.

– Молодой Иккалл лучший певец среди нас, – объявила Хаттвиир. – С ним у Черного Зева вы можете чувствовать себя в безопасности. Он покажет вам Черный Зев и приведет вас обратно. Мы будем дожидаться вашего возвращения здесь.

Поднявшись по наклонному лазу, они снова оказались на лавовой равнине под вечносияющим солнцем. Когда они стояли, мигая на свет и ощущая под ногами горячую пемзу, Иккалл проговорил, весело улыбнувшись Поили:

– Я вижу, что вы устали, но идти здесь совсем недалеко.

– О, спасибо, я почти не устала, – ответила Плоили, улыбнувшись в ответ Иккалу, у которого были большие темные глаза и мягкая гладкая кожа и который был почти так же красив, как Яттмур. – Какой красивый гребень у тебя в волосах. Его ручка похожа на лист дерева.

– О, такие гребни, большая редкость. Может быть, когда-нибудь я подарю тебе такой.

– Давайте двигаться, если мы идем, – резко бросил Иккаллу Грин, подумав о том, что никогда раньше не видел ни одного мужчину, который бы так глупо улыбался. – Как может простой певец – ведь Хаттвиир назвала тебя певцом – защитить нас от такого сильного врага, каким, должно быть, является Черный Зев?

– Когда Зев начинает петь, я тоже пою – и я пою лучше Зева, – объяснил Иккалл, ничуть не обидевшись на слова Грина, после чего, повернувшись, направился вперед между редких растений и скалистых уступов, слегка покачиваясь на ходу.

Как и обещал Иккалл, идти оказалось совсем недалеко. Земля продолжала неуклонно подниматься, почва исчезла, сменившись каменистой поверхностью из черного и красного гранита и пемзы, на которой уже совсем ничего не росло. Даже побеги неприхотливого баньяна, покрывающие своими зарослями многие тысячи квадратных миль континента, здесь пропали. На последних баньяновых стволах, которые увидели люди, виднелись шрамы и отметины от недавнего лавового потока, заставившего древо выпустить воздушные корни, которые, словно чуткие пальцы с жадностью нащупывали себе пропитание.

Скользнув между воздушными корнями, Иккалл опустился на корточки у большого валуна и жестом поманил к себе своих спутников. После чего указал рукой вперед.

– Вот он, Черный Зев, – прошептал он.

То, что увидели Поили и Грин, сильно потрясло их. До сих пор понятия большого открытого пространства были незнакомы им, лесным людям. Теперь же, увидев перед собой столько пустоты, они смотрели на это чудо во все глаза.

Изрезанное трещинами и смятое в складки лавовое поле тянулось перед ними на многие мили. В центре равнины высился, возносясь к небесам, почти правильный конус с ровными краями и монументальной зазубренной вершиной. Несмотря на то, что коническая гора находилась от людей на приличном расстоянии, ее силуэт доминировал над картиной печали и страданий, раскинувшейся здесь.

– Это Черный Зев, – снова прошептал Иккалл, с благоговейным ужасом глядя в лицо Поили.

Трепещущей рукой он указал на извилистую струйку дыма, поднимающуюся над краем конической вершины и возносящуюся в небо.

– Зев дышит, – объяснил он.

Повернув голову, Грин принялся рассматривать Великий Лес, стена которого смыкалась на окраине лавовой равнины. Потом его глаза снова обратились к горе, и когда он почувствовал, как глубоко пытается сморчок проникнуть в его воспоминания, в поисках подходящего объяснения увиденному, он потер от ноющего и изводящего ощущения лоб. Сморчку не понравилось то, что Грин пытается воспрепятствовать его неутолимой тяге к знаниям, и зрение Грина затуманилось.

Сморчок принялся с лихорадочной жадностью рыться в подсознательной памяти Грина, перебирая ее фрагменты, подобно одержимому пьяному, пытающемуся отыскать дорогую ему фотографию в груде других пожелтевших снимков. Грин стоял потрясенный и пораженный невероятностью творящегося с ним; сморчок действовал с такой настойчивой энергией и поток воспоминаний был настолько большим, что Грину тоже удавалось уловить быстрые и короткие фрагменты прошлого, хотя в подавляющем большинстве смысл этих фрагментов не доходил до него. Пошатнувшись, он опустился на застывшую лаву.

Поили и Иккалл с тревогой подбежали к нему и подняли под руки – однако к тому моменту поиски были уже закончены, ибо сморчок получил то, что так напряженно искал.

Охваченный триумфом, он продемонстрировал картинку Грину. Пока тот изучал мысленный образ, сморчок объяснил ему детали.

– Эти пастухи ужасно боятся теней, Грин. Но нам тут страшиться нечего. Их могучий Зев всего-навсего вулкан, и к тому же очень небольшой. Он не сможет причинить нам вреда. Возможно, что этот вулкан почти потухший.

И с этими словами сморчок продемонстрировал Грину и Поили то, что ему удалось добыть из их родовой памяти.

Уверовав в свои силы, они вернулись в подземное обиталище племени, где их дожидались Хаттвиир, Яттмур и остальные.

– Мы видели ваш Черный Зев и мы не боимся его, – объявил Грин. – Сейчас мы ляжем спать и наши сны будут спокойными.

– Не сейчас вам нужно бояться Черного Зев, а когда он испускает свой зов. Этому зову ничто не может противиться, – объяснила Хаттвиир. – Вы не испугались Зева, но пока что вы видели его только спящим и не слышали его зова. Скоро Зев заведет свою песнь, и тогда мы посмотрим, как вы будете танцевать под его музыку, о духи!

Поили спросила о том, где обитают рыболовы, племя, которое упоминала Яттмур.

– Рыболовы обитают возле большого древа, но даже от выхода из нашего дома мы не сможем показать вам его вершины, потому что это древо находится далеко, – ответил Иккалл. – Из чрева Черного Зева вытекает Длинная Вода. В ту сторону земля поднимается, и потому Длинную Воду отсюда мы тоже не сможем вам показать. На берегах Длинной Воды растут деревья, и там и обитают рыболовы, странные люди, которые поклоняются своему дереву.

В голове Поили зазвучал голос сморчка, заставившего ее задать Хаттвиир вопрос:

– Если рыболовы, по вашим словам, живут к Черному Зеву еще ближе, чем вы, о Хаттвиир, тогда почему они не погибают, когда Зев испускает свой зов?

Прежде чем дать ответ на этот вопрос, пастухи долго совещались друг с другом. Ни один ответ, как казалось, не казался им верным. Наконец, по прошествии некоторого времени, слово взяла одна из женщин:

– У рыболовов есть длинные зеленые хвосты, о дух.

Однако этот ответ не удовлетворил ни одну из сторон. Грин рассмеялся, и сморчок заставил его произнести новую речь:

– О вы, дети пустого рта, как мало вы знаете и как много в ваших головах пустых догадок! Как можете вы верить в то, что у людей бывают длинные зеленые хвосты? Вы простодушны и беспомощны, и мы, духи, будем править вами и учить вас. После того, как мы выспимся и отдохнем, мы отправимся к Длинной Воде, и вы должны будете идти туда вместе с нами.

У Длинной Воды мы соединимся с рыболовами и образуем одно большое могучее племя. После этого мы отыщем в Лесу другие племена и тоже подчиним их себе, преумножив свое число. Скоро все из вас забудут о страхе. Пусть другие боятся нас.

В воображении сморчка предстала картина бесконечной плантации, которую он создаст на головах подчинившихся ему людей. Скоро гриб сможет размножаться в приволье и покое, потому что ухаживать за ним будут люди. К сожалению прямо сейчас – чувствуя себя невероятно поумневшим и приобретшим бесценный опыт – сморчок не мог позволить себе разделиться снова и завладеть одним или несколькими пастухами, потому что масса его тела была еще очень мала для размножения. Но нужно было подождать, и вскоре он сможет размножаться невероятно быстро, завладевая все большей и большей абсолютно послушной его воле человеческой основой. Воодушевленный этим, гриб заставил Грина продолжить речь.

– Скоро мы перестанем считать себя несчастными детьми подземелья. Мы выйдем из подземелья и забудем о нем. Мы сразимся с джунглями и победим их и их хищных обитателей. Жить в этом мире останется только то, чему мы дадим на это позволение. Мы сами станем разбивать для себя сады и выращивать в них какие посчитаем нужными растения, наполняясь все новой и новой силой до тех пор, пока не станем такими же могущественными, какими были когда-то.

Когда он замолчал, вокруг тоже наступила тишина. Пастухи встревоженно поглядывали друг на друга, имея вид испуганный и настороженный.

Сказанное Грином, будучи слишком пространным и многоречивым, не оставило в голове Поили следа и забылось полностью. Сам же Грин вовсе не заботился о том, чтобы придать своим словам вид хоть сколько-то понятный этим людям. Сморчок проявлял себя сильным другом, тем не менее ему ненавистно было, что его не только заставляют произносить слова помимо собственной воли, но зачастую действовать без понимания своих поступков.

Испытывая невероятную усталость, он сделал несколько шагов вглубь помещения, забрался в дальний угол и там упал на циновку и заснул почти мгновенно. Точно так же с полным безразличием к тому, что о них подумают остальные, рядом с ним легла на циновку и столь же мгновенно уснула Поили.

Поначалу застыв в изумлении, пастухи стояли и смотрели сверху вниз на своих новоявленных гостей. Потом Хаттвиир хлопнула в ладоши, приказывая людям своего племени разойтись.

– Пусть они поспят! – сказала она.

– Они очень странные люди! Я останусь с ними, – сказала Яттмур.

– Тебе не нужно сидеть с ними; у нас еще будет время побеспокоиться о них, этих духах, когда они проснуться, – ответила Хаттвиир, легко подтолкнув Яттмур идти прочь.

– Мы еще посмотрим, как запляшут эти духи, когда услышат песнь Черного Зева, – пробормотал Иккалл, уходя в свой угол.


Глава четырнадцатая

Грин и Поили заснули, но сморчок не спал. Сон не относился к его природным способностям.

В настоящий момент сморчок напоминал собой мальчишку, ворвавшегося в пещеру и обнаружившего, что она полна драгоценностей; он погружал по локти в эти сокровища руки, сходя с ума от осознания того, что владельцы этого сокровища не следят за его действиями, и не в силах оторваться от сладостного процесса исследования обнаруженного. Но постепенно, насытившись, он перешел от первоначального, хищного и неутолимого насыщения, к более спокойному отбору и смакованию найденного.

Сон, в который так поспешно погрузились Поили и Грин, был наполнен невероятными и странными видениями и фантазиями. Целые огромные участки их наследственной памяти восставали подобные гигантским многонаселенным городам, погруженным в туман, демонстрировали себя в неохватной красе и быстро погружались обратно в край непостижимого небытия. Наконец, утолив голод чистого познания, гриб успокоился и действуя со всей осторожностью и воздержанностью, с тем чтобы не возбудить антагонизмы более живых слоев сознания, в которых он находился, занялся изучением текущего состояния интуитивных реакций Грина и Поили.

Эта процедура заняла много времени. Большая часть найденного, накопленного в течение существования бесчисленных поколений предков, в текущий момент не действовала и не вела никуда. Сморчок спустился немного ниже, к тем дням, когда энергия излучения солнца еще не была так сильна, в период, когда человек был гораздо более разумным, агрессивным и энергичным существом, чем его теперешний слаборазвитый наследник. С озадаченностью и восторгом сморчок осмотрел видения великой цивилизации, после чего аккуратно опустился еще глубже, к тем более отдаленным периодам, когда история человечества только еще начиналась, когда у людей не было ничего более того, чем огонь, что обогреть себя ночью, или мозги, чтобы направить свою руку во время охоты.

Именно здесь, разбирая эти завалы человеческой памяти, сморчок совершил поразительное открытие. То, что он нашел тут, не сразу открыло ему свой истинный смысл, хотя и мгновенно показалось ему привлекательным своим необычным содержанием.

Зазвенев в головах Поили и Грина, он пробудил их от сна. Хотя они еще не отдохнули, отвернуться от звенящего в их сознании голоса арфы ни Поили, ни Грин просто не могли.

– Грин! Поили! Я открыл замечательную вещь! Мы являемся гораздо более близкими родственниками, чем можно было вообразить!

Переполненный несвойственными ему до сих пор эмоциями, гриб продемонстрировал Грину и Поили длительную череду картинок, которые сумел выудить из кладовой их бессознательной памяти.

Сморчок продемонстрировал им великую пору расцвета человеческой цивилизации, эпоху огромных городов и протяженных дорог, века опасных путешествий на близлежащие планеты. Эпоха великих государственных устройств и вдохновенных свершений, союзов, договоров и соглашений. Век, в течение которого люди, однако, не были счастливее своих предков. Точно так же как и предки, люди того века жили, раздираемые различными противоречиями и антагонизмами, природа которых была вечна и неизменна. Желание постоянно демонстрировать свою мощь привело к тому, что огромные усилия людей оказывались потраченными на производство и накопление различного рода отвратительных и смертоносных вооружений.

Следующим, что продемонстрировал гриб, был период, когда температура на планете начала медленно, но неуклонно возрастать по мере того, как солнце входило в начальную фазу своего разрушения. Отчетливо понимая грозящую им опасность и уверенные в своих силах, люди, призвав на помощь технологию, приготовились встретить опасность.

– Я больше не хочу это смотреть, – всхлипнула Поили, ибо сцены, которые демонстрировал гриб, были исполнены ярких и болезненных ощущений. Но не обращая на ее мольбы внимания, гриб продолжал насильно насыщать ее сознание знанием.

Однако по мере того, как усилия человечества по подготовке к защите от солнечного жара вступали в свою окончательную фазу, люди начинали заболевать. В спектре солнечного света появились лучи нового свойства, и постепенно все человечество охватило странная болезнь. Болезнь поражала кожу людей, их глаза… и их мозг.

После непродолжительного периода физического недомогания, люди выздоравливали и становились невосприимчивыми к новым составляющим солнечного спектра. Они поднимались со своих постелей и выходили на улицы. Но болезнь изменяла их. После болезни люди больше не чувствовали в себе силы отдавать приказы, действовать логично и целесообразно и далее разумно бороться.

Они стали подобны животным, опустившись до их уровня!

Люди начали уходить из своих великолепных и величественных городов, бросая свои жилища – все то, что когда-то для них означало дом и теперь стало чужим. Социальные структуры человеческого общества также распались, в единую ночь все государственные организации приказали долго жить. Не прошло и нескольких лет, как улицы городов начали зарастать сорной травой, магазины стали покрываться плесенью; так началось наступление джунглей.

Нисхождение человека случилось не мгновенно, но за чрезвычайно короткий промежуток времени, в стремительности и неотвратимости своей напоминая падение высокой башни.

– Достаточно, – прохрипел Грин, пытаясь остановить поток видений, посылаемых сморчком в его голову. – То, что случилось с людьми в прошлом, никак теперь не касается нас. К чему нам беспокоиться о том, что случилось так давно? Ты и так причинил нам столько беспокойства! Дай нам поспать.

Странное ощущение появилось в его груди, словно бы все его тело внутри зашевелилось, в то время как его руки и ноги оставались лежать спокойно. Таким образом сморчок образно тряс его за плечи.

– Ну почему вы так безразличны к знанию, – зазвенел сморчок, по-прежнему охваченный восторгом. – Вы должны проявить внимание. Теперь мы возвращаемся в глубины вашей памяти в очень далекие времена, когда у человека еще не было истории, которую он мог бы оставить в наследство потомкам, когда он даже еще не мог именоваться по праву Человеком. В ту пору он был не более чем ничтожеством, очень похожим на то, что представляете собой сейчас вы…

Поили и Грину не оставалось ничего другого, как терпеливо лицезреть образы, демонстрируемые им после этих слов сморчком. Образы были очень нечеткими и расплывчатыми, но тем не менее они различали стада приземистых и волосатых людей, лазающих по ветвям деревьев и босиком боязливо перебегающих между стволами. Эти люди были очень худы и низкорослы, их повадки отличались трусливостью, у них еще не было никакого языка. Опускаясь то и дело на корточки, эти люди часто оглядывались по сторонам и подолгу отсиживались к кустах. Мелкие детали оставались размытыми, потому что у человека в ту пору еще не было осознанного внимания, которое способно было бы зарегистрировать эти детали. Запахи и звуки, тем не менее, можно было уловить очень отчетливо – однако в основном без привязки к окружающим предметам. Видение мира представлялось людям в виде периодических вспышек сумеречного света, в котором их примитивные жизни влачились, предавались простейшим усладам и умирали.

По непонятным причинам, чувство безмерной ностальгии охватило их, и Поили прослезилась.

Образы приобрели более отчетливый вид. Небольшая группа первобытных людей пробиралась под развесистыми лапами гигантских папоротников. С ветвей папоротников на их головы падали крохотные частицы вещества. С содроганием Грин и Поили узнали в этих крохотных частицах споры сморчка.

– Эти далекие времена зеленой юности нашего мира, мой вид первым выработал в себе способность мыслить, – прозвенел в головах людей голосок сморчка. – И у меня есть этому доказательства! В идеальных условиях тех времен, во влажности и мраке, мы, сморчки обрели способность мыслить. Однако нам недоставало рук и ног, которые этот разум мог бы направлять. Вот почему мы поселились на этих слабых жалких существах, которыми тогда были ваши предки и стали вести на них паразитический образ жизни.

И снова сморчок направил Поили и Грина во времени вперед, чтобы показать им подлинную историю развития человека, которая была также историей развития сморчков. Сморчков, которые, начав как паразиты, постепенно превратились в симбиотов.

Поначалу грибы просто прикреплялись снаружи черепов пещерных людей. Потом, по мере того как люди благодаря этой связи процветали, по мере того как они обучились приемам групповой охоты, грибы, медленно и постепенно, поколение за поколением, индуцировали увеличение объема человеческого черепа. В конце концов уязвимые грибы смогли в буквальном смысле пробраться внутрь человеческой головы, сделавшись частью человека, в то же время развив и собственные способности под защитой костяного шара…

– Таким вот образом произошло развитие человеческой расы и так все обстояло на самом деле – торжественно объявил гриб, продолжая демонстрировать людям одну картинку за другой. – Человечество разрасталось и завоевывало мир, позабыв об истинной причине своего успеха, о своем настоящем благодетеле, о сморчке, который с тех пор навечно поселился с ними, который жил с ними и умирал… Без нас люди по сию пору так и оставались бы на деревьях, как до сей поры и жило ваше племя, покуда я не пришел вам на помощь.

Для того чтобы подчеркнуть сказанное, гриб в очередной раз обратился к латентной памяти людей, к тому времени, когда солнце вошло в свою позднюю фару существования и все человечество пало жертвой общей болезни.

– Физически человек оказался сильнее сморчков. После того как солнечная радиации скачком увеличила свою силу, человек выжил, однако его симбиотический мозг погиб. Сморчки в головах людей просто умерли, заживо сварившись в тесном костяном прибежище, которое выбрали для своего обитания. Человек остался жить… направляемый только своим собственным природным мозгом, который по своим способностям едва ли отличался от мозга высших млекопитающих… Не удивительно, что после этого человек оставил свои прекрасные города и вновь поднялся на деревья!

– Для нас это ничего не значит… совершенно ничего, – всхлипнул Грин. – Для чего ты мучаешь нас всем этим, случившимся в древние времена, несчетное число лет назад?

Сморчок в его голове издал беззвучный шум, который должен был означать смех.

– Потому что драма до сих пор еще не завершилась! По сравнению с моими слабыми предшественниками, я силен и более устойчив к солнечной радиации, к тому же мои мыслительные способности не уступают им в мощи. И я и вы отлично научились выживать в условиях солнечной радиации. Наступил великий момент для нас, чтобы начать новый симбиотический союз, возвеличиться и достигнуть процветания тем же путем, который привел ваших пещерных предков к звездам! Часы разума вновь пробили и начали свой ход! И раз опустившиеся стрелки этих часов вновь отмеряют ток великого процесса…

– Скажи мне, Грин, сморчок сошел с ума или я что-то не понимаю! – выкрикнула Поили, насмерть перепуганная круговоротом картин за веками своих закрытых глаз.

– Вы слышите ход этих великих часов! – продолжал звенеть сморчок. – Они запущены нами, мои дети!

– О, о! Я слышу их ход! – застонал Грин, в мучениях конвульсивно извиваясь на своей циновке.

И действительно в их ушах раздавался мерный неугасающий звук, гудящие аккорды дьявольской музыки.

– Грин, мы сходим с ума! – застонала Поили. – Что это за ужасные звуки!

– Это звук хода часов, наших часов! – продолжал вещать сморчок.

И сразу же после этого Грин и Поили очнулись, вскочив на своих циновках, в поту и с ощущением жжения под ошейником сморчка вокруг шеи и на ключицах – с тем чтобы окунуться в гораздо более пугающие звуки!


Не сразу, но быстро опомнившись от только что завершившегося вихря своих воспоминаний, Грин и Поили сообразили, что среди звуков неизвестного происхождения они единственные, кто еще остается в помещении пещеры под лавовой подушкой. Все пастухи исчезли.

Звуки доносились до них снаружи. Почему эти звуки казались им такими пугающими, они не понимали. Можно было сказать, что в своей совокупности звуки складывались в мелодию, хотя ритм и тему этой мелодии невозможно было разобрать. Мелодия достигала не только их ушей, но и отзывалась в самой крови, отчего ток крови то замедлялся почти до вялого желеобразного колыхания, то оживлялся и несся подобно бурливому горному потоку.

– Нам нужно идти! – проговорила Поили, поднимаясь на ноги. – Эти звуки зовут нас к себе.

– Что я наделал! – воскликнул в страхе сморчок.

– Что-то случилось, – удивленно проговорил Грин. – Я чувствую, что мы должны куда-то идти, но куда и почему?

Охваченные ужасом, они поднялись на ноги, чувствуя что пульсация крови в их венах не позволяет им оставаться на месте. Их ноги двигались сами, не слушаясь приказов их хозяев. Что бы ни было источником этих ужасных звуков, им было необходимо идти к этому источнику. Даже сморчок и тот стих, как только звуки мелодии коснулись его.

В кровь царапая ладони и ступни ног, но не обращая на это никакого внимания, они взобрались по груде камней, служащей лестницей, к выходу из пещеры и, оказавшись на открытом пространстве, поняли, что видят вокруг себя настоящий кошмар.

Звук невыносимо притягательной мелодии сделался громче и настойчивей, налетая на них подобно порывам ветра, под дуновением которого не шевелился ни один лист. Яростно подхватив их слабые тела, звук песни повлек их за собой. И не они одни отозвались на этот призыв сирен. Существа прыгающие, летящие и мучительно ползущие, извиваясь по земле, все целеустремленно двигались в одном направлении – к Черному Зеву.

– К Черному Зеву! – закричал сморчок. – Черный Зев поет свою песню и мы должны повиноваться и идти к нему!

Звук мелодии воздействовал не только на их слух, но и на зрение. Все их чувственное восприятие сузилось до единственного направления, весь мир превратился лишь в маску из черного и белого цвета. Над их головами белело бескрайне небо, тут и там местами покрытое пятнами черной листвы, черные камни мелькали под их бегущими ногами. Вытянув перед собой руки, Грин и Поили бежали вместе с остальными растительными и животными созданиями.

Внезапно среди потока ужаса и невыносимого притяжения они увидели пастухов.

Подобные теням, пастухи стояли у крайних баньяновых ростков. Все они были привязаны к деревьям поперек тела и за руки веревками. В самом центре пастухов, тоже привязанный к дереву, стоял певец Иккалл. И он тоже пел! Странным образом изогнув тело, скривив шею так, словно она была сломана, он пел свесив вниз голову и вперив взгляд остановившихся глаз в землю у своих ног.

Он пел во всю силу своих легких, всеми фибрами своей души. Мелодия песни с силой вырывалась из его легких, разбивая и заглушая мощь пения Черного Зева. В песне Иккалла была своя собственная сила, которая противостояла нечеловеческому злу и уравновешивала его собой, удерживая пастухов от попыток освободиться от пут и броситься к пропасти Черного Зева.

Стоящие привязанными к дереву пастухи вслушивались в слова мелодии с мрачным вниманием. И они не просто стояли. Сами привязанные к деревьям, они то и дело бросали перед собой ловчие сети, захватывая разнообразных существ, пробегающих мимо них в доступной близости, направляясь к источнику пения, отдающего непререкаемый приказ.

Поили и Грин не могли разобрать ни слова из песни Иккалла. Они никогда раньше не слышали ее и не были привычны к ее мелодии. Призыв песни Иккалла в их сознании оказался перекрыт звуками, которые издавал могучий Зев.

С невероятным упорством они принялись бороться с зовом Вулкана – упорно и из последних сил, но совершенно безуспешно. Пытаясь остановиться, они все равно ползли вперед. Летящие по воздуху мелкие создания били их в лица. Весь черно-белый мир продолжал ползти в одном направлении: вперед и вперед! И только пастухи оставались на местах, удерживаемые пением Иккалла.

Когда Грин споткнулся и упал, скачущее за ним следом создание перепрыгнуло через него.

Из зарослей джунглей выскочило стадо прыгпрыгов. Отчаянно вслушиваясь в слова песни Иккалла, пастухи принялись ловить прыгпрыгов и тут же убивать их ножами посреди этого целенаправленного потока жизненных форм.

Поили и Грин миновали последний ряд пастухов. Мощь мелодии нарастала, и несчастные путники двигались все быстрее и быстрее. Впереди них уже открылось плато. Среди путаницы воздушных корневищ уже можно было разглядеть Черный Зев! Мучительный крик и стон – чего: восторга? обожания? ужаса? – сорвался с их губ при виде поющего вулкана.

Теперь их ужас обрел форму тела, конечности и чувства, все это пробудила к жизни песня Черного Зева.

Именно к пропасти Черного Зева неукоснительно стремился поток жизни, отвечающий на непобедимый призыв, из последних сил проносящийся через лавовое поле, взбирающийся по склону вулкана и наконец с восторгом бросающийся с края утеса в ненасытное жерло, стремясь утолить аппетиты горы!

В тот же миг еще одна леденящая душу подробность бросилась им в глаза. Над краем жерла Зева появились три огромных удлиненных хитиновых пальца, своими извивами и взмахами словно бы дирижирующие взлетами и падениями смертельно притягательной мелодии.

И Грин и Поили в унисон вскрикнули от ужаса при виде этих кошмарных пальцев – и в тот же момент удвоили скорость своего бега, потому что именно эти три пальца манили их сильнее всего.

– О, Поили! О, Грин! Грин!

Крик вонзился в них подобно осиному жалу. Но они не остановились, они не могли остановиться. Грин через силу сумел оглянуться назад, в сторону колышущейся черной с серым полосы Леса.

Последним из пастухов, кого они миновали, была Яттмур; забыв о песне Иккалла, она сбросила с себя путы, привязывающие ее к дереву. Ее волосы буйно развивались по сторонам, когда по колено в несущемся потоке живых существ, она пробивалась к ним. Ее руки были протянуты в их сторону словно руки любовницы в сладостном сне.

В невообразимом свете этого кошмара лицо Яттмур было серым, но на ходу она продолжала отважно петь, повторяя ту же самую песнь, при помощи которой Иккалл противостоял зловещей мелодии, доносящейся из жерла Зева.

Лицо Грина снова повернулось к неумолимой цели, он опять смотрел в сторону Черного Зева, мгновенно забыв о том, кто двигался позади него. Длинные движущиеся пальцы словно бы манили его одного.

Не глядя, он взял Поили за руку, и как только они ступили на склон вулкана, вторую его руку схватила Яттмур.

На одно единственное спасительное мгновение их внимание оказалось отвлечено. На единственное спасительное мгновение смелая песнь Яттмур завладела всем их вниманием. Сморчок воспользовался мигом передышки, чтобы подобно вспышке молнии вырваться из уз Зева.

– Поворачивайте в сторону! – что есть силы зазвенел он. – Поворачивайте в сторону, если хотите спасти свои жизни!

Застывший в страной позе уже мертвый молодой кыш-лист преградил им путь. Крепко стиснув руки друг друга, они повернули, чтобы укрыться под этой сомнительной защитой. Вокруг них неслись прыгпрыги, выискивая меж прочей живности самый короткий путь к пропасти. Достигнув края обрыва, прыгпрыги срывались в серую мглу.

На один единственный миг песнь Черного Зева потеряла свою мощь. Яттмур припала к груди Грина и разразилась рыданиями – хотя их положение было еще очень далеко до того, что называется благополучным.

Прикоснувшись к одному из продолговатых стручков, поднимающихся рядом с ней, Поили вскрикнула. Неожиданно выделившаяся из нутра стручка желатиновая масса облила ей голову. Размахивая руками, она пыталась освободиться от клейкого вещества, еще глубже увязая в нем и уже почти не понимая что делает.

В отчаянии Грин и Яттмур оглянулись по сторонам, понимая, что искаженное зрение сыграло с ними злую шутку и завело в ловушку. Перед ними так же отчаянно бились в клейком веществе несколько прыгпрыгов, которым непосчастливилось задеть стручки.

Яттмур первая поняла что происходит.

– Зеленобрюх! – вскрикнула она. – Мы попали в чрево зеленобрюха!

– Быстро! – скомандовал сморчок. – Убираемся отсюда! Доставай нож, Грин – скорее, скорее! Этот студень окружает нас!

Внезапно они увидели проход, и этот проход начал быстро сужаться. Люди уже были почти окружены. Иллюзия того, что они просто находятся в неглубокой ложбине, пропадала. Это был смыкающийся желудок зеленобрюха.

Выхватив ножи, они принялись сражаться за свои жизни. Одновременно с этим зашевелились и стручки со всех сторон от них – уворачиваясь от их ножей и телескопически вырастая в размерах, они поднимались и смыкались над их головами, сочась из складок клейкой удушающей массой. Высоко подпрыгивая, Грин наносил своим ножом один за другим разящие удары. Наконец ему удалось прорезать в стенке желудка зеленобрюха небольшую брешь.

Девушки помогли ему расширить проход. Желудок начал постепенно опускаться и они наконец смогли просунуть в образовавшуюся брешь головы, благодаря чему избежали неминуемой смерти.

Но как только они оказались снаружи, прежняя опасность овладела ими. И снова вой Черного Зева забурлил в их крови. С удвоенной силой они принялись вырываться из пищеварительного плена зеленобрюха, чтобы отозваться на этот леденящий душу призыв.

Они уже почти были свободны, если не считать ног, по колени увязших в желе. Зеленобрюх, с тем чтобы суметь противостоять зову Черного Зева, накрепко прикрепил себя к камням скал. Сфера зеленобрюха, уже полностью опустившаяся, взирала своим единственным голодным глазом, беспомощным как-либо помешать им разрезать его тело на куски.

– Мы должны идти! – закричала Поили, сумевшая освободиться первой. С ее помощью Грину и Яттмур тоже удалось вытащить ноги из останков повергнутого чудовища. Позади них глаз зеленобрюха закрылся, и они заторопились прочь.

Их задержка оказалась даже более долгой, чем им то показалось. Густой клейкий сок на их ногах замедлял продвижение. Спотыкаясь, они принялись карабкаться по лаве дальше вверх, со всех сторон обгоняемые другими животными. Яттмур попыталась снова запеть, но у нее уже не оставалось для этого сил. Их воля оказалась полностью подавленной пением Черного Зева.

Окруженные со всех сторон скачущей активной протоплазмой, они уже подбирались к самой пропасти. Над их головами три длинных перста продолжали извиваться в зловещей попытке заманить их. Появился четвертый палец, а за ним и пятый, словно бы то, что обитало в вулкане, приближалось к кульминационному завершению.

В их глазах мельтешил вихрь серого цвета, а мелодия достигла невыносимой силы, от которой готовы были разорваться сердца. Прыгпрыги развивали невероятную прыть, их длинные черные ноги посылали тела вверх по черному крутому склону огромными скачками. Группами добираясь до обрыва, они на миг замирали на краю кратера, собираясь с силами перед последним прыжком навстречу тому, что так невыносимо влекло их внизу.

Разум людей был заполнен страстным желанием встретить тот кошмар, который являл собой источник пения… Задыхаясь, спотыкаясь в клокочущем водовороте жизненной массы, они преодолевали последние несколько ярдов, отделяющих их от обрыва на краю Черного Зева.

Внезапно смертоносная мелодия умолкла, оборвавшись на середине ноты. Это случилось настолько неожиданно, что они упали лицом вниз. Обессилевшие и испытывающие несказанное облегчение, они лежали, тяжело дыша. Их глаза были закрыты, а душу разрывали рыдания. Пение Зева прекратилось, прекратилось полностью, окончательно и бесповоротно.

После многих ударов колотящегося сердца Грин наконец-то решился открыть глаза.

Цвета мира постепенно снова возвращались к своему изначальному состоянию, белый цвет опять наливался розовым, серый принимал краски зеленого, голубого и желтого, черный распадался на палитру мрачных оттенков Леса. Одновременно с этим невыносимое желание в его груди переродилось в отвращение от воспоминания о том, что они только что так стремились совершить.

Живые существа, так внезапно лишившиеся привилегии оказаться поглощенными Черным Зевом, очевидно переживали то же самое, что и он. Поворачиваясь, они торопливо убирались в сторону ближайшего укрытия, которым являлся для них Лес, поначалу медленно, потом все быстрее и быстрее, и так до тех пор, пока их скорость не достигала той, с которой они совсем недавно стремились навстречу погибели.

Вскоре склоны вулкана опустели.

Неподалеку от людей пять длинных перстов вулкана наконец замерли, мирно улегшись на краю жерла Черного Зева. Потом один за другим они уползли в глубь недр вулкана, оставив в голове Грина образ огромного невообразимого чудовища, отвратительно втягивающего в себя остатки чрезмерно обильной трапезы.

– Если бы не зеленобрюх, мы давно бы уже были мертвы, – прошептал он. – С тобой все в порядке, Поили?

– Оставь меня в покое, – глухо отозвалась она. Ее лицо было закрыто ладонями.

– У тебя есть силы, чтобы идти? Ради богов, нам нужно подниматься и поскорей возвращаться обратно к пастухам, – позвал ее он.

– Вам туда нельзя! – воскликнула Яттмур. – Вы пытались убедить Хаттвиир и остальных в том, что вы всемогущие духи. Но Черному Зеву удалось заставить вас повиноваться себе, и потому пастухи теперь знают, что вы не так уж и всемогущи. Вы обманули их, и они наверняка убьют вас, стоит вам только попытаться вернуться.

Грин и Поили в отчаянии взглянули друг на друга. Несмотря на все превратности судьбы, они были рады тому, что им снова удалось найти людей; перспектива опять оказаться одним в бесконечных джунглях наполняла их отчаянием.

– Нечего бояться, – зазвенел в их голове сморчок, мгновенно уловивший их мысли. – В джунглях бродит полно других племен! Например те рыболовы, рассказ о которых вы недавно слышали. Мне кажется, их племя гораздо более процветающее, чем эти жалкие пастухи. Попросите Яттмур, и она отведет вас к ним.

– Где обитает племя рыболовов? – спросил Грин пастушку.

Она улыбнулась ему и пожала руку.

– Я буду рада отвести тебя к ним. Отсюда можно увидеть где они живут.

Яттмур указала рукой за склон вулкана, в противоположном направлении тому, откуда они пришли. У подножия вулкана открывалась долина. В долину со склона горы стекала река.

– Вот тут начинает свое течение Длинная Вода, – сказала Яттмур. – Вы видите те странные деревья с круглыми кронами, всего их три, что растут на берегу? Там и обитают рыболовы.

Она улыбнулась, заглядывая Грину в лицо. Вид ее прекрасных черт проник в глубину его души подобно сладчайшему яду.

– Давайте выбираться из этого гиблого места, Поили, – сказал он своей спутнице.

– Это ужасное поющее чудовище… – заговорила она, протягивая вперед руку.

Взяв ее за руку, Грин рывком поднял девушку на ноги.

Яттмур смотрела на них, не проронив ни единого слова.

– Если вы идете, тогда пошли, – наконец резко проговорила она.

Яттмур двинулась первой, а за ней в сторону реки зашагали остальные, часто оглядываясь через плечо, чтобы убедиться в том, что ничего не выглядывает позади них из жерла вулкана.


Глава пятнадцатая

От подножия вулкана они добрались до реки, которую местные жители называли Длинная Вода. Как только сень вулкана осталась позади них, их окутала сырая теплота речного берега. Вода стекала с горы темным быстрым ровным потоком. На противоположном берегу снова начинались джунгли, нависая над людьми колоннадой своих стволов. Вдоль берега растительность на несколько ярдов была выжжена лавой.

Поили опустила руку в воду. Быстрое течение выгнулось вокруг ее кисти плавной дугой. Она плеснула себе водой на лоб и провела мокрой рукой по лицу.

– Я так устала, – проговорила она, – устала и мне плохо. Я не могу дальше идти. Все это вокруг такое странное – совсем не похоже на наши добрые ветви Леса, где мы когда-то жили с Лили-Йо. Что такое стряслось здесь с миром? Может быть, все здесь сошло с ума, или мир просто разваливается на части? Будет этому когда-то конец?

– Мир где-то должен закончиться, – ответила Яттмур.

– Там, где закончится этот мир, мы найдем для себя место, откуда все и начнется, – подал голос сморчок.

– Скоро мы отдохнем, и тогда почувствуем себя гораздо лучше, – отозвался Грин. – И тогда ты сможешь вернуться к своим пастухам, Яттмур.

Оглянувшись на пастушку, он краем глаза уловил позади движение. Выхватив нож, он быстро обернулся и выскочил вперед, чтобы предстать лицом к лицу с тремя покрытыми волосами людьми, которые, казалось, появились из-под земли.

Девушки тоже повернулись и пригнулись, изготовившись нападать или защищаться.

– Не трогай их, Грин, это рыболовы, и они совсем безобидные.

Пришельцы и на самом деле выглядели безобидно. Приглядевшись как следует, Грин увидел, что эти существа не совсем люди. Все трое были очень упитанными, и их кожа с крупными порами под редким мехом казалась похожей на губку или на гниющую растительную плоть. У всех троих на поясе висели ножи, но в руках, вяло опущенных по бокам, оружия не было. Пояса на этих людях, сплетенные из растительного лыка, были их единственной одеждой. На лицах их застыло одинаковое выражение глуповатого удивления, настолько общее, что казалось, будто на их лица одеты одинаковые маски.

Прежде чем троица заговорила, Грин заметил у них еще одну общую черту: в каждого имелся очень длинный зеленый хвост, именно такой, о котором рассказывали пастухи.

– Вы принесли еду, чтобы есть? – спросил первый рыболов.

– Вы принесли нам еду, чтобы класть в наши животы? – спросил второй.

– Мы можем съесть теперь еду, которую вы нам принесли? – спросил третий.

– Они решили, что вы тоже из моего племени, потому что никого больше, кроме нашего племени, они не знают, – объяснила Яттмур. Повернувшись к рыболовам, она ответила: – У нас нет еды для ваших животов, о рыболовы. Мы пришли только для того, чтобы увидеть вас, только для того чтобы посетить ваши места.

– У нас тоже нет для вас рыбы, – проговорил тогда первый рыболов, и двое других подхватили почти в унисон: – Скоро-скоро придет время рыбалки.

– У нас нет никакой еды, которую мы могли бы предложить вам в обмен, но мы бы с удовольствием отведали бы рыбы, – сказал Грин.

– У нас нет рыбы для вас. У нас нет рыбы для нас самих. Время рыбалки скоро-скоро придет, – ответили рыболовы.

– Да, я уже слышал это от вас, и хорошо вас понял, – сказал Грин. – Означает ли это, что вы дадите нам рыбы, когда она будет у вас?

– Рыба хороша на вкус. Когда рыбы будет много, ее хватит на всех.

– Хорошо, – отозвался Грин, прибавив, обращаясь к Яттмур, Поили и сморчку: – Эти люди слишком простоваты.

– Простоваты они или нет, но они не стали бросаться к Черному Зеву, чтобы убить себя в нем, – заметил сморчок. – Мы должны расспросить их об этом. Как им удается противостоять такому ужасному пению? Давайте пойдем с ними к их племени, потому что они кажутся мне довольно безопасными на вид.

– Мы пойдем с вами, – сказал Грин рыболовам.

– Скоро придет рыба, и тогда наступит пора рыбу ловить. Вы, люди, не знаете, как ловить рыбу.

– Мы пойдем с вами и будем смотреть, как вы ловите рыбу.

Троица рыболовов переглянулась друг с другом, при этом тень беспокойства омрачила их глуповатые лица. Не сказав больше ни слова, они повернулись и двинулись вдоль берега реки. Так и не дождавшись ответа, трое людей зашагали за ними следом.

– Что ты знаешь об этих людях, Яттмур? – спросила Поили.

– Очень немного. Мы иногда меняем мясо прыгпрыга на их рыбу, но это вы и так знаете. Мое племя с опаской относится к рыболовам, потому что они странные и не похожи на нас. Настолько странные, что иногда кажутся нам не живыми. Они обитают на узкой полоске пляжа вдоль берега реки.

– Они не так уж глупы, потому что у них достаточно сообразительности, чтобы добывать себе вдоволь еды, – сказал Грин, разглядывая жирный зад рыболова, который шагал впереди него.

– Посмотрите, как они несут свои хвосты! – воскликнула Поили. – Действительно, какие смешные и странные люди. Я никогда таких раньше не видела.

«Ими будет легко управлять», подумал сморчок.

Шагая впереди людей, на ходу рыболовы сматывали свои хвосты, навивая их в аккуратные кольца на правую руку. По тому, с какой ловкостью они это проделывают, ясно было, что это их действие доведено ими до автоматизма. Люди наконец смогли оценить, до чего длинные у рыболовов хвосты; концы их было невозможно разглядеть. Там, где хвосты срастались с мясистыми телами, на копчике у основания хвостов имелся толстый зеленоватый нарост.

Внезапно, все разом, рыболовы остановились и повернулись к людям.

– Вам идти дальше никак нельзя, – проговорили они хором. – Близко наши деревья, и теперь вам идти с нами дальше нельзя. Стойте здесь, и мы принесем вам рыбу.

– Почему нам нельзя идти с вами дальше? – спросил Грин.

Один из рыболовов внезапно рассмеялся.

– Потому что у вас нет хвостов! Ждите здесь, и скоро мы придем и принесем вам рыбу, чтобы вы могли есть.

Повернувшись, он зашагал дальше вслед за своими товарищами, даже не оглянувшись ни разу, чтобы удостовериться, послушались его люди или нет.

– Какие странные люди, – снова сказала Поили. – Мне они совсем не нравятся, Грин. Да они и не люди вовсе. Давайте теперь же уйдем от них; мы и сами запросто найдем себе еду.

– Глупости! Они будут нам очень полезны, – зазвенел сморчок. – Вы видите, у них там есть возле берега лодка.

Приглядевшись, они увидели возле самой воды еще несколько рыболовов с зелеными хвостами, чем-то занятых. Они трудились под сенью деревьев, укладывая в лодку нечто, похожее на плетеную сеть. Лодка, тяжелая и грубая, похожая на баржу, лежала носом на берегу, изредка покачиваясь под набегающими волнами Длинной Воды.

Троица знакомых им рыболовов присоединилась к своим соплеменникам и принялась помогать им возиться с сетью. Их движения были ленивыми, хотя и видно было, что все они торопятся поскорее покончить с работой.

Взгляд Поили блуждал между рыболовами и тремя деревьями, в сени которых они работали. Никогда раньше она не видела таких деревьев, и странный вид этих деревьев вызывал у нее беспокойство.

Не похожие ни на какие другие растения, эти три древа все же имели отдаленное сходство с гигантскими ананасами. Огромные пучки шипастых листьев вырывались из-под земли вверх, под защитой листвы вверх уходил центральный мясистый ствол, наверху у каждого из деревьев раздутый в массивное яйцо. Из тела яйца из зеленых наростов вырастали длинные стелящиеся лианы; на самой вершине каждого яйца, на высоте двух сотен футов, имелись еще пучки листьев, остроконечных и окруженных по краям шипами, жесткими метлами нависающими над Длинной Водой.

– Поили, подойди к этим деревьям поближе, чтобы мы с тобой могли взглянуть на них, – торопливо прозвенел сморчок. – Грин и Яттмур подождут здесь и будут наблюдать за нами.

– Мне не нравятся ни эти люди, сморчок, ни это место, – отозвалась Поили. – И я не оставлю Грина с этой женщиной, как ни уговаривай.

– Я не собираюсь трогать твоего мужчину, – презрительно отозвалась Яттмур. – Откуда у тебя в голове берутся такие глупые мысли.

Повинуясь внезапному приказу сморчка, Поили шагнула вперед. Она с надеждой на помощь заглянула в лицо Грину; но Грин, усталый и с поникшей головой, не ответил на ее взгляд. Неохотно отвернувшись, она двинулась вперед и уже вскоре оказалась под кроной раздутого ствола странного дерева. Деревья возвышались над ее головой, отбрасывая на землю острые тени своей листвы. Их толстые стволы напоминали раздувшиеся от газов нездоровые желудки.

Казалось, что сморчок не чувствует исходящей от них угрозы.

– Так я и думал! – воскликнул гриб после того, как несколько минут молчаливо рассматривал деревья. – Именно сюда тянутся хвосты рыболовов. Их позвоночные столбы соединены со стволами этих деревьев – наши тучные друзья попросту принадлежат этим деревьям.

– Люди не растут на деревьях, гриб. Разве ты этого не знал… – Поили замолчала, почувствовав, как на ее плечо опустилась чья-то рука.

Она мгновенно обернулась. Перед ней стоял один из рыболовов, тараща на нее свои глупые пустые глаза и раздувая щеки.

– Ты не можешь ходить к деревьям, – сказал он. – Их сень священна. Мы сказали тебе не ходить к деревьям, но ты не запомнила, что не должна ходить. Я отведу тебя к твоим друзьям, которые не пошли с тобой.

Взгляд Поили опустился вниз и остановился на хвосте рыболова. Как и говорил сморчок, хвост рыболова тянулся к ближайшему дереву с колючей листвой, где соединялся со вздутием на стволе его. Почувствовав, как в ее душу прокрадывается страх, она отпрянула от рыболова.

– Делай так, как он говорит! – зазвенел в ее голове сморчок. – Здесь находится зло, Поили, и мы должны бороться с ним. Заставь этого рыболова пойти с тобой к Грину и Яттмур, там мы схватим его и заставим ответить на несколько вопросов.

Если мы попытаемся сделать так, пронеслось у нее в голове, то нас наверняка ждут неприятности, но сморчок снова успокоил ее, проговорив:

– Нам нужны эти люди и, возможно, нам понадобится их лодка.

Смирившись с приказом, Поили молча подошла к рыболову, взяла его за руку и медленно повела к Грину и Яттмур, которые внимательно со своего места наблюдали за происходящим. На ходу рыболов с мрачным видом разматывал на необходимое расстояние свой хвост.

– Хватай его! – крикнул сморчок, как только они добрались до остальных.

Воля гриба толкнула ее вперед, и Поили прыгнула на спину рыболова. Ее атака была настолько неожиданной, что рыболов пошатнулся и упал лицом вниз.

– Давайте, помогите мне! – закричала Поили. Прежде чем стихло эхо ее крика, Грин был уже рядом с ней, держа наготове в руках нож. В тот же миг дружно закричали и все остальные рыболовы. Бросив на землю свою огромную сеть, все вместе они бросились в сторону Грина и его спутниц, сильно топоча массивными ногами по земле.

– Быстрее, Грин, отрежь этому существу его хвост! – крикнула Поили, в голове которой звучал приказ сморчка, а вокруг вздымались клубы пыли от безуспешных попыток удержать своего противника и неподвижно прижать его тело к земле.

Ничуть не удивившись ее просьбе и не переспросив, словно бы ее слова прозвучали и в его голове тоже, Грин протянул вниз руку, схватил хвост рыболова у основания и единым взмахом отсек его.

На копчике рыболова остался обрубок в фут длиной. Как только хвост был отрезан, рыболов прекратил вырываться. Отрезанная длинная лиана хвоста начала судорожно извиваться, напоминая собой половинку змеи, норовя схватить в свои кольца Грина. Отпрянув от хвоста, Грин еще раз ударил его ножом. Брызнул зеленый сок, хвост судорожно дернулся и, извиваясь, пополз обратно к дереву. Словно бы повинуясь одному общему сигналу, все рыболовы одновременно застыли на месте; немного потоптавшись друг возле друга, они повернулись и равнодушно двинулись обратно к лодке, где снова принялись грузить в лодку сеть.

– Возблагодарим за это богов! – воскликнула Яттмур, трясущимися руками отводя с лица волосы. – Зачем ты так внезапно набросилась на этого беднягу, Поили? Ты всегда первым делом прыгаешь незнакомым людям на спину, как это было со мной и с этим рыболовом?

– Эти рыболовы, они не похожи на нас, людей, ты понимаешь это, Яттмур? Они, может быть, вообще не люди – иначе почему у них растут эти хвосты, которыми они соединяются со своими деревьям?

Отвернувшись от девушки-пастушки, Поили уставилась на обрубок хвоста, торчащий из копчика рыболова, вяло извивающегося и хнычущего у ее ног.

– Эти толстые рыболовы рабы своего дерева, – прозвенел сморчок. – Это отвратительно. Хвосты-лианы соединены с позвоночником рыболовов, и благодаря этому деревья могут заставить их делать все что угодно. Вы только взгляните на это несчастное создание, что лежит и стонет здесь – это же типичный раб!

– Неужели это хуже того, что ты сделал с нами, гриб? – спросила Поили, на глаза которой навернулись слезы. – Разве есть тут какая-то разница? Почему ты не освободишь нас? Я совсем не хотела нападать на этого бедного парня.

– Я помог вам – я спас ваши жизни. А теперь, давайте прекратите глупые разговоры и помогите этому рабу подняться на ноги.

Несчастный рыболов уже поднялся сам и теперь сидел и разглядывал ссадину на колене, которое разбил, когда упал на камни. Оторвавшись, наконец, от своего колена, он обвел взглядом стоящих вокруг него людей, при этом на его лице продолжало сохраняться то же глуповатое выражение. Сидящий на земле рыболов напоминал наскоро смятый округлый комок теста.

– Ты можешь встать, – мягко сказал ему Грин, протягивая руку и помогая подняться на ноги. – Ты дрожишь, но тебе нечего бояться. Мы не обидим тебя, если ты будешь послушным и ответишь на наши вопросы.

Изо рта рыболова вырвался целый поток слов, большинство из которых были совершенно непонятные, при этом свою речь он сопровождал широкими жестами рук.

– Говори медленней. Ты хочешь рассказать нам про дерево? Что ты такое говоришь?

– Пожалуйста… живот-дерево, да. Я и они – одно целое, все из живота и руки живота. Я служу животу-дереву, живот-дерево думает за меня. Вы убили мой канат из живота, в моих жилах больше нет хорошего сока, хорошего сока больше нет. Вы плохие дикие люди, у вас нет живота-дерева, у вас нет сока, и вы не знаете, о чем я говорю…

– Прекрати сейчас же! Перестань нести глупости, толстопузый! Ты человек или нет? Ты называешь эти здоровенные деревья с раздутыми стволами живот-деревья? И они заставляют тебя себе служить? Как им удалось поймать тебя? Сколько ты уже живешь рядом с ними?

Рыболов вытянул руки на высоту груди, глупо закатил глаза и снова разразился потоком слов.

– Невысокое живот-дерево бережет нас, баюкает нас, дает нам покой и сон, как мать. Из его мягких складок выходят дети, просто ноги, чтобы ходить вокруг, питает и хранит нас живот-дерево, держит на своей привязи к животу, позволяет кругом гулять. Пожалуйста, позвольте мне вернуться обратно, разрешите найти новую привязь к животу, или я несчастный ребенок без привязи.

Не понимая и половины из сказанного им, Поили, Грин и Яттмур смотрели на тарахтящего без остановки рыболова, сидящего у их ног.

– Я не понимаю его, – наконец объявила Яттмур. – Прежде, когда у него был хвост, он говорил более связно. Теперь, когда хвост ему отрезали, он болтает чушь словно ребенок.

– Мы освободим тебя – мы освободим всех твоих друзей, – сказал Грин, повторяя звенящие в его голове слова сморчка. – Мы отведем вас прочь от этого проклятого дерева, которое сделало из вас рабов. Вы будете свободны, сможете ходить куда захотите, вы отправитесь с нами и начнете новую жизнь и перестанете быть рабами.

– Нет, нет, пожалуйста… Живот-дерево растило нас словно цветы! Мы не хотим быть такими как вы дикарями, чтобы бродить без любимого живота-дерева…

– Замолчи, я больше не могу слышать ни слова об этом дереве!

Грин поднял руку для пощечины, и мгновенно наступила тишина, рыболов сжался, прикусил губу и только сидел и, страдая, мял свои толстые ляжки.

– Мы твои освободители, и ты должен быть благодарен нам. А теперь быстро скажи нам, что это за рыбалка, до которой вы такие мастера? Когда начнется рыбалка? Мы поняли, что очень скоро?

– Очень скоро, скоро-скоро, прямо сейчас, прошу тебя, – затараторил рыболов, умиленно пытаясь поймать и поцеловать руку Грина. – Рыба редко-редко бывает в Длинной Воде, рыба далеко держится от Черного Рта, слишком мелка вода во Рту, поэтому не плавает в реке рыба. А если рыбы нет, то и рыбалки нет, понимаете? А когда Черный Рот поет и вся живность идет ко Рту, чтобы стать для него едой, живот-дерево баюкает нас как мать, укладывает нас спать и не позволяет бежать ко Рту, чтобы стать для него едой. Спев свою песню, Рот затихает, чтобы долго-долго отдыхать, не есть, не петь, только спать. И тогда Рот отпускает от себя то, что он ест, но теперь не ест, теперь не нужно ему, он не ест, он бросает это в Длинную Воду, гонит прочь от себя. Тогда в Длинную Воду и приходит рыба большая охота большая рыбалка большая еда и мы люди-животы рыболовы быстро идем и ловим эту рыбу большая охота в большую сеть кормим большое доброе живот-дерево кормим животы и тогда все едят…

– Хорошо, все понятно, – ответил Грин, и голова рыболова быстро поникла и он застыл перед ними, переминаясь с ноги на ногу. Когда они принялись обсуждать услышанное от него, он опустился и сел на землю, обхватив свои мясистые щеки пухлыми руками.

При помощи сморчка Грин и Поили быстро придумали план действий.

– Мы должны спасти этих людей и избавить их от того унижения, в котором они находятся, – объявил Грин.

– Но они не хотят, чтобы мы их спасали, они и без того счастливы, – ответила Яттмур.

– Их вид ужасен, – проговорила Поили.

Пока они говорили меж собой, цвет Длинной Воды изменился. Поверхность воды разбилась на миллиарды кусочков и ярких блесток, мерцающих, появляющихся и исчезающих и быстро приближающихся к живот-деревьям.

– Плывут остатки пира Черного Рта, – воскликнул Грин. – Быстро идем все туда, пока рыболовы не столкнули лодку на воду и не начали рыбалку. Достаньте все ножи.

Понукаемый сморчком, он бросился вперед, и Поили и Яттмур устремились за ним. На бегу Яттмур оглянулась на несчастного одинокого рыболова. Он упал на землю и, исполненный горечи, медленно переворачивался с боку на бок, безразличный ко всему, кроме своего несчастья.

Остальные рыболовы уже загрузили сеть в свою лодку. Глядя в сторону косяка рыбы, приближающегося к ним со стороны Черного Зева, они испускали крики радости и рассаживались по бортам, при этом перекидывая с кормы свои хвосты в воду. Когда Грин и Поили оказались на берегу, последний рыболов как раз забрался в лодку.

– В лодку! – крикнул Грин и прыгнул вперед, и девушки последовали за ним, с шумом и треском все вместе упав посреди сидящих рыболовов. Мгновенно все рыболовы повернули к ним лица.

Неумело изготовленная по наущениям наделенных нечеловеческим псевдосознанием живот-деревьев, лодка предназначалась только для одного: помогать ловить рыбу в Длинной Воде. В лодке не было ни паруса, ни весел, потому что все, что требовалось от посудины, это перетащить с одного берега Длинной Воды на другой тяжелую сеть. Для этой цели на противоположный берег была протянута длинная веревка, привязанная там к дереву. Для того, чтобы течение не унесло лодку, она была прикреплена к веревке через несколько прорезей в бортах, через которые веревку можно было легко тянуть. На другой берег лодку рыболовы просто перетаскивали, пользуясь своей грубой силой, при этом часть рыболовов тянула веревку, другая часть сбрасывала в воду сеть. И так было заведено с самых незапамятных времен.

Неизменный распорядок руководил жизнями рыболовов. Когда три чужака внезапно прыгнули в их лодку и оказались посреди них, ни рыболовы, ни их живот-деревья не знали, что им теперь предпринять. Уже готовые выполнять свою обычную работу, рыболовы разрывались от дилеммы, между необходимостью тянуть лодку к другому берегу и забрасывать в воду сеть и необходимостью оборонять свои позиции.

Неожиданно, словно под влиянием единого неслышного приказа, рыболовы набросились на Грина и девушек.

Яттмур оглянулась через плечо. Прыгать обратно на берег было слишком поздно; они уже отдалились от берега на приличное расстояние. Выхватив нож, она встала рядом с Грином и Поили. Как только рыболовы оказались рядом, она по рукоятку вонзила нож в толстое брюхо ближайшего сына живот-дерева. Рыболов пошатнулся и под напором своих соплеменников упал на бок. От напора рыболовов Яттмур тоже опрокинулась на спину. Ее нож выпал и покатился по дну лодки, и прежде чем она успела снова до него дотянуться, ее руки оказались накрепко прижатыми, так что двинуть им было невозможно.

Толстяки набросились также на Поили и Грина. Те оба отчаянно сражались, но толпа рыболовов одолела и их тоже.

До тех пор, пока Яттмур не пустила в ход нож, ни рыболовы, ни их раздутые повелители на берегу не догадывались применить оружие. Но теперь ножи были в руках у всех.

В голове Грина яростно звенели мысли сморчка, который отчаянно пытался отыскать ответ.

– Вы пустоголовые тупицы! Не теряйте времени на этих рабских марионеток! Быстрее перерезайте им хвосты, глупые вы создания! Перерезайте их хвосты, и тогда они не смогут одолеть вас!

Разразившись ругательствами, Грин ударил насевшего на него тяжелого рыболова коленом в живот и, что есть силы толкнув его руками в грудь, увернулся от нацеленного ему в сердце ножа, откатился в сторону и быстро вскочил на ноги с оружием в руке. Повинуясь приказанию сморчка, он схватил другого рыболова за шею, рывком толкнул в сторону и сбил с ног. Теперь путь перед ним был открыт. Одним прыжком он оказался на корме.

Зеленые хвосты, их было тридцать, лежали там все рядом, опускались в воду и под водой шли дальше, к берегу.

Грин испустил крик радости. Потом, широко размахнувшись, единым духом опустил вниз нож.

Понадобилось еще шесть быстрых и сильных ударов, и обрубки хвостов упали в воду. Дело было сделано!

Лодка начала ужасно раскачиваться. Рыболовы вздрагивали и падали на дно. Поначалу там они затихали, словно вся жизненная сила разом ушла из них. Они стонали и рыдали, извивались, цепляясь друг за друга, пытаясь подняться на ноги, мотая обрубками хвостов. Лодка, которую никто больше никуда не тянул, замерла ровно посреди реки.

– Ясно? – довольно проговорил сморчок. – Сражение выиграно.

Поили поднялась на ноги, и странное быстрое движение на берегу привлекло ее внимание. Она оглянулась туда, откуда только что отчалила лодка и где только что находились они сами. Крик, почти стон ужаса сорвался с ее губ. Грин и Яттмур повернулись в ту сторону, куда смотрела Поили. Опустив руки с ножами, они застыли, потрясенные открывшимся им зрелищем.

– Ложитесь на дно! – крикнула Поили.

Вытянутые продолговатые листья живот-деревьев, напоминающие длинные мечи с зазубренными краями, повернулись в их сторону. Все три живот-дерева едва не извивались от ярости. Лишившись своих верных прислужников, они задвигали своей полной шипов кроной, пытаясь достать недругов. Вытянутые зеленые мечи листвы были занесены над лодкой и стволы деревьев трепетали.

Не успела Поили упасть на дно лодки, как первый же лист нанес свой смертоносный удар, оставив в крепком дереве лодки длинные и глубокие царапины. Во все стороны полетели щепки. За первым ударом последовал второй и третий. Удары сыпались бесконечной чередой, и было ясно, что раньше или позже живот-деревья перевернут лодку или доберутся до своих врагов.

Нечеловеческая сверхъестественная ярость живот-деревьев вселяла страх. Поили почувствовала, что ужас парализует ее, но усилием воли стряхнула с себя оцепенение. Единым духом она перепрыгнула на корму лодки, где нашли себе ненадежное укрытие Грин и Яттмур. Потом, уже без приказа сморчка, она перевесилась через борт и торопливо принялась перерезать сплетенный из жестких волокон канат, который тянулся от лодки к берегу и не позволял течению унести суденышко.

Несколько раз зазубренные листья били в дерево лодки рядом с ней. Уже несколько рыболовов было ранено или убито. На дне и бортах лодки растекались пятна крови. С криками боли и страха, несчастные рыболовы, некоторые из которых истекали кровью, бросились к середине лодки, где сгрудились, прижавшись друг к другу. Листья-мечи без устали продолжали наносить удары по лодке.

Крепкое волокно веревки наконец уступило усилиям Поили. Когда лодка закачалась на волнах и двинулась вдоль берега, уносимая течением, Поили испустила крик радости.

Она только повернулась, чтобы забраться в укрытие, когда очередной зазубренный лист нанес удар. Шипы и зазубрины на одном из мясистых краев листа со всей мощью воткнулись в ее грудь.

– Поили! – в один голос воскликнули Грин и Яттмур, вскакивая на ноги.

Им так и не удалось подхватить ее. Удар сбил ее с ног. Ее тело согнулось пополам, и в тот же миг из раны хлынула кровь. Колени Поили подогнулись, и она упала спиной вперед. На мгновение ее глаза, в которых застыл нежный призыв, встретились с глазами Грина, потом она упала за борт, и вода поглотила ее.

Ухватившись за борт лодки, они попытались разглядеть Поили в воде. На месте ее падения закружился небольшой водоворот. Внезапно на поверхности воды появилась рука с расставленными в стороны пальцами, уже оторванная от предплечья. Мгновенно вокруг руки заплескались гладкие крупные рыбы, и последний след Поили исчез.

Упав грудью на палубу, в невыносимой печали осыпая дерево ударами, Грин посылал проклятия сморчку.

– Почему ты не спас ее, жалкий гриб, ты, бесполезный нарост? Почему ты ничего не сделал, чтобы спасти ее? Что ты принес на нашу голову, кроме беды?

В ответ повисла долгая тишина. Грин снова обрушился на сморчка с проклятиями – исполненными горя и ненависти. По прошествии долгого времени гриб заговорил, и в голосе его звучала печаль:

– Половина меня умерла, – прошептал он.


Глава шестнадцатая

К тому времени лодку уже успело вынести на середину реки и ее подхватило течение. Живот-деревья остались далеко и люди находились в безопасности от их ужасных листьев, все еще в бессильной ярости продолжающих обрушивать свои удары в воду, вздымая тучи брызг.

Узрев наконец то, что происходит с ними, рыболовы хором испустили стон печали и ужаса. Яттмур стояла перед ними, держа наготове нож в руке, не позволяя себе демонстрировать сострадание к полученным жалкими людьми ранам.

– Вы, рабы живот-деревьев! Вы, длиннохвостое отродье толстых глупых растений! Прекратите свое нытье! Только что на ваших глазах умер настоящий человек, хорошая женщина, и вы должны оплакивать ее, а не свои жалкие жизни, иначе я собственными руками выброшу вас за борт на съедение рыбам!

Услышав эту угрозу, рыболовы испуганно замолчали. В отчаянии прижавшись друг к другу, они утешались, зализывая сообща свои раны. Остановившись перед Грином, Яттмур обняла его и прижалась своей щекой к его щеке. Он пытался воспротивиться этой ласке, но лишь одно мгновение.

– Мне тоже жалко Поили, но не убивайся так сильно. Она была хорошей, доброй женщиной – но каждому из нас наступает время пасть в зелень. Я останусь с тобой и буду твоей подругой.

– Ты вернешься обратно к своему племени, к пастухам, – глухо проговорил Грин.

– Ха! Это нельзя сделать, потому что пастухи остались далеко позади нас. Как, по-твоему, я вернусь обратно? Оглянись вокруг и посмотри, как быстро несет река нашу лодку! Черный Зев отсюда едва можно разглядеть – он превратился в точку на горизонте, едва ли больше моего соска. О, Грин, мы попали в беду. Соберись с силами и оглянись вокруг! Спроси своего волшебного друга-сморчка, что нам делать и куда нас несет река.

– Я не хочу теперь даже думать о том, что может с нами случиться, мне все равно.

– Послушай, Грин…

Со стороны рыболовов донеслись крики. Заинтересовавшись чем-то, что находилось впереди, они указывали в ту сторону руками и сопровождали свои жесты криками. Этого было достаточно, чтобы Грин и Яттмур тоже повернулись вперед.

Их лодка приближалась к другой лодке. На берегах Длинной Воды прижилось не единственное племя рыболовов. Впереди них стояло еще два живот-дерева. Рыболовы другого племени уже успели протянуть через реку свою сеть, и их лодка находилась у противоположного от живот-деревьев берега реки. Их хвосты, свисающие с борта лодки, тянулись через реку вместе с сетью.

– Мы сейчас столкнемся с ними! – закричал Грин. – Что нам делать?

– Нет, с их лодкой мы не столкнемся. Мы попадем в их сеть и, возможно, она остановит нас. Тогда мы сумеем выбраться на берег и спасемся.

– Смотри, эти глупцы все столпились у одного борта лодки и лезут там друг на друга. Они сейчас перевернут лодку.

Он предупреждающе крикнул рыболовам, которые всеми силами стремились к своим сородичам:

– Эй вы, короткохвостые! Успокойтесь и садитесь все на дно, или я сейчас побросаю вас в воду!

Но крик его утонул в воплях рыболовов и реве воды. Не в силах остановиться, люди живот-деревьев тянулись к другой лодке. В следующий миг их лодка уткнулась в сеть, натянутую поперек потока.

Неуклюжее суденышко заскрипело и содрогнулось. Несколько рыболовов перелетели через борт и упали в воду. Одному из них даже удалось покрыть то небольшое расстояние, что отделяло его от другой лодки. Две лодки все же столкнулись, но удар получился скользящим и борта оттолкнулись друг от друга – однако канат, который прикреплял вторую лодку к противоположному берегу, разорвался.

Лодку, в которой находились Грин и Яттмур, снова подхватило течение. Другая лодка, стоящая на мели возле берега, так и осталась на месте, лишь неуклюже закачавшись с одного борта на другой. Большая часть сидящих в лодке рыболовов уже торопливо выбирались на берег; некоторые бросались в воду, другие поспешно вытягивали из воды свои хвосты. Лодку Грина и Яттмур унесло за излучину реки, и чем закончилось бедствие с другой лодкой, они так и не узнали, ибо все закрыла собой стена джунглей.

– Что нам теперь делать? – дрожа, спросила Яттмур.

Грин пожал плечами. Он не знал что предложить своей новой спутнице, что ей сказать. Мир, такой большой и такой ужасный, повернулся к нему своей дурной стороной.

– Очнись же, сморчок, – позвал он. – Что происходит с нами? Ты впутал нас в эту беду – теперь помоги нам обрести спасение.

В ответ сморчок принялся выворачивать сознание Грина наизнанку. Испытывая сильное головокружение, Грин тяжело опустился на дно лодки. Видя, что с Грином творится что-то неладное, Яттмур крепко стиснула его руку, но он этого не почувствовал, потому что перед мысленным взором его проплывал очередной водоворот видений и воспоминаний. Сморчок пытался научиться основам судовождения.

– Чтобы эта лодка нам повиновалась, нам нужно научиться изменять ход ее движения. Но у нас нет ничего, чем мы могли бы это сделать. Нам придется сидеть тихо и ждать, чем все закончится.

Это были слова потерпевшего поражение. Обняв за плечи Яттмур, Грин опустился на дно лодки, совершенно потеряв интерес ко всему происходящему вокруг. Память унесла его к тем беззаботным дням, когда он и Поили были детьми и мирно жили в племени Лили-Йо. Жизнь в ту пору была для них так легка, так сладка и приятна, но, будучи детьми, они не понимали этого! Даже воздух вокруг – и тот был теплее; ведь солнце сияло прямо у них над головами.

Грин открыл один глаз. В этом небе солнце висело гораздо ниже над горизонтом, чем в их родном Лесу.

– Как холодно, – проговорил он.

– Обними меня покрепче, – промурлыкала в ответ Яттмур.

Рядом с ними на дне лодки лежало несколько больших мясистых листьев. Быть может, их приготовили рыболовы, чтобы заворачивать свой улов. Яттмур натянула на себя несколько листьев и легла, покрепче прижавшись к Грину, с удовольствием чувствуя, как его руки обняли ее.

Чувствуя рядом с собой ее тепло, он расслабился. Постепенно в нем пробудился инстинктивный интерес к ее телу, и он принялся изучать его. Яттмур была теплой и сладкой, словно сон ребенка, и подавалась навстречу прикосновениям его рук. Ее руки тоже отправились в путь, чтобы узнать тело своего спутника. Отдавшись радости обладания друг другом, они позабыли об окружающем их мире. Он слился с ней, и она с готовностью отдала себя ему.

Даже сморчок был умилен тем, что происходило под теплым покрывалом из листьев. Лодка быстро бежала по реке, время от времени натыкаясь на мели у берегов, но так ни разу и не прекратила своего движения.

По прошествии некоторого времени их река влилась в другую, гораздо большую реку, и некоторое время лодка кружилась в водоворотах, отчего многих из них тошнило. Здесь умер один из раненых рыболовов; его мертвое тело выбросили за борт; это словно бы послужило сигналом к тому, что лодка наконец вышла из водоворотов слияния двух рек и двинулась дальше по спокойному течению широкой реки. Берега здесь отстояли друг от друга очень далеко и постепенно расходились еще шире, так что довольно скоро они вообще потеряли землю из вида.

Для них обоих и в особенности для Грина, у которого понятие больших протяженных расстояний и открытых пространств вообще отсутствовало, мир, открывающийся вокруг, представлялся незнакомым и чуждым. Взглядывая на простор реки, они тут же отворачивались и, дрожа, прятали лица на груди друг у друга и закрывали глаза. Весь их мир превратился в одно общее движение – и это относилось не только к бегущей под ними безостановочно воде. Над их головой дул холодный ветер, ветер который вдали от Леса на протяжении бессчетных миль пути потерял свою цель, но здесь сделался хозяином всего, что окружало их и проплывало мимо. Ветер клал на воду следы невидимых ног, ветер раскачивал лодку из стороны в сторону и заставлял скрипеть ее борта, ветер бросал пригоршнями брызги воды в несчастные лица рыболовов, ветер шевелил на их головах волосы и дул им в уши. Набрав постепенно силу, он начал леденить тела рыболовов и гнать по небу стада облаков, которые закрывали собой странников, поднимающихся из ближайших окрестностей.

В лодке оставалось две дюжины рыболовов, при этом шестеро из них страдали от причиненных листьями живот-деревьев ран. Поначалу рыболовы не смели приблизиться к Грину и Яттмур и лежали все одной кучей, представляя собой единый общий апофеоз отчаяния. Раненые умирали один за другим и, после краткого отчаянного оплакивания, их тела выбрасывались за борт.

Лодку выносило в океан.

Благодаря тому, что берега реки далеко отстояли друг от друга, хищная морская трава, густо растущая по берегам устья реки, не смогла добраться до них. Берега разошлись так далеко, что то, как лодка миновала устье и вышла в океан, плывущие в ней даже не заметили; вода в реке была коричневая от ила и та же илистая полоса далеко выдавалась в океан, смешиваясь с соленой водой.

Но мало помалу коричневый цвет сменился зеленью и голубизной, ветер окреп и набрал силу, развернув их лодку в другом направлении, параллельно берегу. Могучий Лес отсюда казался похожим не более чем на полоску зелени.

Наконец один из рыболовов, подталкиваемый в спину товарищами, униженно приблизился к Грину и Яттмур, лежащими на дне лодке у носа под теплыми листьями. Рыболов поклонился им.

– О, великие пастухи, услышите слова, которые я скажу, если только вы позволите мне начать говорить, – сказал он.

– Мы не собираемся причинять тебе зло, толстяк. Мы попали в такую же беду, как и ты. Неужели ты и сам этого не видишь? Мы сможем помочь тебе и твоим сородичам только если мир снова станет сушей. Поэтому теперь постарайся собраться с мыслями и говорить со смыслом. Что ты хочешь от нас?

Рыболов поклонился еще ниже. За его спиной его товарищи поклонились так же низко, с усердием повторяя его действия.

– Великие пастухи, мы видим вас рядом с собой с тех пор, как вы пришли к нам. Мы умные щепки живот-дерева видим какие вы большие и сильные. Потому мы знаем что как только ты пастух и твоя госпожа перестанут играть в свою игру друг на дружке под теплыми листьями вы захотите подняться и убить нас. Мы умные щепки не глупы настолько чтобы умирать для вашей радости. От того же ума мы не рады умирать без еды. Нам умным бедным щепкам живот-дерева нечего есть и мы пришли молить вас дать нам еды потому что у нас больше нет матери живот-дерева и никто больше не кормит нас…

Грин нетерпеливо махнул рукой.

– У нас тоже нет еды, – ответил он. – Мы такие же люди, как и вы. Нам тоже придется заботиться о себе самим.

– Увы, мы не можем даже надеяться на то, что вы когда-нибудь разделите с нами свою еду, ибо ваша еда священна и вы хотите видеть, как мы голодаем. Вы очень умны и прячете от нас еду из прыгпрыгов, которую, мы знаем, вы всегда носите с собою. Мы рады, о пастухи, что вы заставляете нас голодать, если наша погибель заставит вас смеяться от счастья и петь веселые песни и снова играть друг на дружке под листьями. Потому что мы слабы, нам не нужно давать еды, чтобы избавить от погибели…

– Я сейчас убью этих уродов, – вытаращив глаза, выкрикнул Грин, отстранив от себя Яттмур и садясь. – Сморчок, что нам с ними делать? Ты втравил нас в эту беду. Помоги нам теперь выбраться из нее.

– Прикажи им бросить за борт свою сеть и наловить рыбы, – прозвенел в ответ сморчок.

– Отлично! – воскликнул Грин. Вскочив на ноги, он поднял вслед за собой Яттмур и принялся распоряжаться, отдавая рыболовам приказы.

Едва передвигая ноги, не желая искать своего спасения и с самым горестным видом, рыболовы развернули сеть и бросили ее за борт лодки. Океан кишел жизнью. Прошло совсем немного времени, как в сеть угодило что-то крупное. Угодило и немедленно принялось взбираться по сети вверх.

Лодка накренилась на один борт. Отчаянно вскрикнув, рыболовы опрометью бросились к другому борту лодки, когда над одним из бортов появилась пара клешней. Грин оказался один на один с чудовищем. Без раздумий он выхватил нож и приготовился нанести удар.

Перед ним появилась голова огромного морского рака-лобстера с глазами на стебельках. Точным движением Грин отсек гигантскому лобстеру один глаз, затем другой. Не издав ни единого звука, вышедшее из морских глубин чудовище отпустило сеть, которую стискивало клешнями, и повалилось обратно в воду, оставив несчастных рыболовов стонать от пережитого ужаса. Испуганный не меньше рыболовов – потому что в его голове звенел от страха еще и сморчок – Грин обернулся к людям живот-дерева, крича на них и раздавая направо и налево тычки и удары.

– Поднимайтесь и прекратите ныть, вы, толстопузые слабаки! Вы что же, так и собираетесь лежать здесь и умирать? Я не позволю вам этого. Вставайте, берите в руки сеть и затаскивайте ее на борт, пока к нам не поднялось еще одно чудовище. Давайте, двигайтесь! Затаскивайте сеть! Да двигайте же своими жирными задами, вы плаксивые тупицы!

– О, великий пастух, ты можешь бросить нас в глубины водяного мира и мы ни словом не возразим тебе. Мы не станем жаловаться! Ты видишь, мы восхваляем тебя даже после того, как ты наслал на нас морское чудовище, и мы слишком низки, чтобы жаловаться, так что будь к нам милосерден…

– Милосерден! Да я живьем выброшу вас за борт, если вы сейчас же не вытащите эту проклятую сеть! Шевелитесь же! – кричал он на рыболовов, и они медленно, но послушно выполняли его приказы, и ветер шевелил на их спинах редкую шерсть.

Сеть наконец была вытащена на борт, а с ней в лодке оказались несколько существ, вяло бившихся и хлопающих мокрыми хвостами.

– Прекрасно! – радостно вскрикивала Яттмур, сжимая руку Грина. – Я так проголодалась, любовь моя. Теперь мы поедим, а значит, будем жить! Скоро закончиться и эта Длинная Вода, я знаю.

Но лодка все плыла и плыла вперед и плаванию не было видно конца. Они снова уснули, потом проснулись и уснули опять, и с каждым разом вокруг становилось все холоднее и холоднее, и наконец, открыв однажды глаза, Грин почувствовал, что лодка стоит под ними без движения.

Он поднял голову. Перед собой он увидел полоску песка и кустарник, тянущийся в обе стороны. Лодка была пуста, только он и Яттмур находились в ней.

– Сморчок! – воскликнул он, вскакивая на ноги. – Ты никогда не спишь – почему ты не разбудил нас и не сказал, что лодка наконец остановилась? Теперь все толстопузые сбежали от нас!

Оглянувшись по сторонам, Грин окинул взглядом океан, который окружал их с двух сторон. Рядом с ним поднялась и молча встала Яттмур, для тепла обхватив грудь руками и с интересом глядя на высокий пик, который поднимался невдалеке перед ними за полоской растительности.

В голове Грина беззвучно, словно призрак, усмехнулся сморчок.

– Рыболовы не могли далеко уйти – пусть они пойдут вперед и разведают, не поджидает ли нас здесь какая-нибудь опасность. Я решил дать тебе и Яттмур поспать, чтобы вы набрались сил и посвежели. Силы вам еще понадобятся. Ведь это место может оказаться тем самым, где мы начнем воздвигать свое новое царство, друзья мои!

Грин с сомнением покачал головой. Над головой не было видно ни одного странника, и он воспринял это как дурной знак. Все, что вокруг на этом проклятом окруженном со всех сторон водой острове он сумел заметить живого, была пара растительных семяптиц, парящих над их головами широко раскинув в стороны крылья.

– Лучше будет, если мы сейчас же сойдем на берег, – сказал он.

– Я бы предпочла остаться в лодке, – отозвалась Яттмур, с тревогой глядя на зловещий пик почти правильной формы, вздымающийся перед ними. Но Грин подал ей руку, и она послушно перебралась через борт лодки на сушу вслед за своим мужчиной.

Он услышал, как стучат от холода и страха ее зубы.

Она стояли на незнакомом берегу, оглядываясь по сторонам в поисках опасности.

Над их головами без остановки продолжали кружить семяптицы. Наклоняясь то в одну сторону, то в другую, семяптицы меняли направление полета без единого взмаха крыльев. Семяптицы парили высоко в небе над океаном, но даже с берега было слышно, как, подобно надутым ветром парусам, скрипят под напором набегающего ветра их деревянные крылья.

Услышав над своей головой эти звуки, Грин и Яттмур взглянули наверх. То, что семяптицы здесь, означило, что Лес где-то близко. Летучие растения начали замедлять свой полет и опускаться, их круги делались все уже и уже.

– Они заметили нас? – спросила Яттмур.

Нужно было быстро выбирать себе укрытие. Можно было попытаться спрятаться под лодкой или быстро нырнуть в кусты, с которых начинались здесь джунгли, полосой окружающие отлогий берег. Лодка останется на виду и даже если семяптицы не смогут под нее пробраться, людям будет оттуда некуда деться; не раздумывая больше, Яттмур и Грин бросились под прикрытие кустов.

Теперь семяптица уже отвесно пикировала к берегу. Размах ее крыльев при этом так и не изменился. По-прежнему широко раскинутые в стороны, крылья семяптицы гудели и вибрировали от набегающего все сильнее и сильнее потока воздуха.

Имея совершенно растительную суть, семяптица отчасти напоминала собой тех истинных пернатых, что некогда наполняли собой небо Земли. Последние настоящие птицы исчезли много тысячелетий назад, вскоре после того, как солнце, приближаясь к заключительной фазе своего существования, начало испускать дополнительную энергию. Со всей небрежностью господствующего класса, семяптица копировала форму тела и повадки теплокровных птиц, при этом сохраняя все преимущества ныне главенствующих растений. Вибрирующий звук трепещущих крыльев птицы разносился по сторонам, наполняя собой небеса.

– Неужели она заметила нас? – спросила Яттмур, выглядывая из зарослей. В тени нависающего над их головами утеса царил полумрак и холод.

Вместо ответа Грин просто крепко сжал ее руку, не отрывая от неба взгляда прищуренных глаз. Он был испуган и испытывал гнев и потому не решался говорить наверняка. В его голове замолчал даже сморчок, лишив его привычных советов, устранившись и дожидаясь развития событий.

Еще через несколько мгновений стало ясно, что неуклюжая птица не сумеет вовремя изменить направление своего полета и наверняка врежется в землю. Растительное крылатое стрелой неслось вниз, тень его тела скользнула по кустарнику, на ближайшем дереве, мимо которого промчалась птица, зашумела листва – после чего мгновенно наступила тишина. Никакого удара не последовало, сколько люди не прислушивались, несмотря на то, что птица должна была врезаться в землю не более чем в пятидесяти футах от них.

– Живые тени! – воскликнул Грин. – Неужели что-то проглотило птицу прямо налету?

Он попытался представить себе нечто настолько огромное и обладающее пастью настолько широкой, что туда способна была вместиться вся семяптица целиком, и содрогнулся при мысли об этом.


Глава семнадцатая

Замерев, они стояли и ждали, но ничего не нарушало тишину.

– Птица исчезла, словно призрак! – воскликнул Грин. – Давай пойдем и посмотрим, что там с ней случилось.

Вцепившись в руку Грина, Яттмур не позволила ему двинуться с места.

– Мы совсем не знаем эту землю, здесь нас может ожидать столько опасностей, – сказала она. – Беды сами найдут нас, так что давай не будем пока искать их на свою голову. Мы еще ничего не знаем о том, куда мы попали. Сначала нам нужно узнать, что это за остров и сможем ли мы тут жить.

– Я предпочитаю идти навстречу опасности, чем дожидаться, когда опасность сама найдет меня, – ответил Грин. – Но, возможно, ты права, Яттмур. Что-то внутри меня говорит, что это место недоброе. Интересно, куда подевались глупые толстобрюхие рыболовы?

Выбравшись обратно на берег, они медленно двинулись вдоль океана, все время оглядываясь по сторонам, высматривая опасность и следы своих незадачливых спутников. С одной стороны от них расстилалась гладь океана, с другой поднимался крутой склон горы.

Следы людей живот-деревьев обнаружились довольно скоро.

– Они были здесь, – крикнул Грин, бросаясь к полосе зелени.

Разнообразные следы на песке и кучки кала отмечали, где прошли толстобрюхие рыболовы. Следы тянулись в одну сторону, хотя многие цепочки следов сворачивали туда и сюда, пересекаясь друг с другом; нередко попадались также и отпечатки рук, что означало, что рыболовы спотыкались друг о друга и падали, потом поднимались, опираясь о песок. По следам отлично было видно, как неуверенно и боязливо вели себя рыболовы, как медленно и нерешительно они продвигались вперед. Проследовав недолго вдоль берега, рыболовы углубились в заросли небольшой рощи деревьев со скудной и жесткой, почти кожистой листвой, растущих между песчаной прибрежной полосой и утесом. По их следам Грин и Яттмур тоже свернули в рощицу, но, заслышав глухие звуки, остановились. Откуда-то неподалеку доносились стенания.

Вытащив нож, Грин заговорил:

– Кто бы ты ни был, вылезай, пока я не вытащил тебя оттуда силой, – сказал он, глядя на кусты, произрастающие на песчаном пятачке, откуда им с трудом удавалось вытягивать питательные соки.

Стоны усилились, превратившись в надсадный и жалобный плач, в котором уже можно было разобрать отдельные слова.

– Это толстобрюхие! – воскликнула Яттмур. – Или один из них! Наверно, это один из раненных, так что не кричи на него и не пугай.

Глаза Яттмур уже привыкли к тени и, забравшись в кусты с жесткими листьями, она опустилась там на колени посреди травы-осоки.

Под кустами, прижавшись друг к другу, лежали четверо рыболовов, один из которых не переставал стонать. При виде неожиданно появившейся Яттмур ближайший к ней рыболов в испуге отпрянул, перекатившись на другой бок.

– Не бойся, я ничего тебе не сделаю, – проговорила Яттмур. – Вы ушли из лодки, мы потеряли вас и вот теперь ищем.

– Слишком поздно, потому что наши сердца разбиты от того, что вы не приходили прежде, – запричитал рыболов, и слезы покатились по его щекам. Одно из его плеч было покрыто подтеками засыхающей крови, вытекшей из длинных порезов причиненных материнским живот-деревом, но осмотрев рану, Яттмур убедилась, что порезы неглубокие.

– Хорошо, что мы нашли вас, – сказала она. – Теперь с вами ничего не случится. Вы можете подняться и вернуться в лодку.

От этих слов толстобрюхий рыболов разразился новыми жалобами; его товарищи присоединились к нему дружным хором, все вместе причитая в своем многословном малопонятном стиле.

– О, великие пастухи, вид ваш только приносит нам новые беды. Но мы так рады видеть вас вновь, хоть и знаем, что вы пришли с тем, чтобы убить нас, бедных беспомощных и милых толстобрюхих.

– Да, убить нас, и нам радостно то, что мы можем любить вас, хоть вы не любите нас, ибо мы лишь жалкая ничтожная грязь у ваших ног, а вы, жестокие убийцы, которые всегда жестоки к жалким и ничтожным.

– И вы убьете нас, хоть мы и так умираем! О, как мы любим вас храбрых, вы умнейшие бесхвостые герои!

– Прекратите свою глупую болтовню, – приказал Грин. – Мы не убийцы и никогда не хотели причинять вам боль, тем более убивать.

– Как умен ты, господин наш, когда притворяешься, что, отрезав наши излюбленные хвосты, ты не причинял нам боль! О, в лодке, когда водяной мир обратился вдруг сушей, мы думали, что ты и твоя нижняя госпожа умерли и вы больше не станете играть друг на дружке в игры, и в греющем наши души горе мы поднялись и ушли прочь своими ногами, потому что храп твой был слишком громким. И вот теперь ты снова поймал нас и теперь, когда ты не храпишь, мы знаем, что ты убьешь нас!

С размаху Грин влепил ближайшему рыболову пощечину, от чего тот моментально взвыл и повалился на песок, где принялся корчиться словно в предсмертной агонии.

– Замолчите, вы, пустоголовые болтуны! Если вы будете слушаться нас, мы не причиним вам боль. А теперь поднимитесь на ноги и скажите нам, где скрываются остальные ваши соплеменники?

Слова его приказа вызвали лишь только новые приступ стенаний и жалоб.

– О, пастух, ты же видишь, как мы страдаем теперь и умираем от смерти, которая приходит ко всем зеленым и кровяным тварям, и ты говоришь нам подняться, потому что, стоя на ногах, мы тут же умрем в муках от смерти, для того, чтобы как только мы упадем на землю, ты смог бы бить нас своими храбрыми ногами, чтобы души наши вышли все без остатка и мы бы умерли и не говорили больше ничего нашими добрыми ртами. О, великий пастух, мы падаем на землю от такой глупой затеи, хоть и без того уже лежим плашмя.

Приговаривая все это, рыболовы слепо тыкались в ноги Яттмур и Грина, стараясь поцеловать их ступни, и люди тщетно отступали от них, пытаясь избежать унизительных объятий.

– Эти толстобрюхие просто невозможно глупы, ведь их раны очень легкие, – заметила Яттмур, которая во время бесконечных жалоб и стенаний тщательно осмотрела тела рыболовов. – Несколько синяков и царапин и только, и ничего более опасного.

– Сейчас я их вылечу, – ответил на это Грин.

Одному из рыболовов удалось схватить его за колено; он с силой ударил толстобрюхого в мясистое лицо, после чего, уже не сдерживая в себе ярость и отвращение, схватил одного из толстобрюхих за ноги и вытащил его, кричащего и упирающегося, из-под кустов.

– Как восхитительно силен ты, о господин, – причитало существо, пытаясь одновременно поцеловать и укусить руку Грина. – Твои мускулы и твоя жестокость слишком велики для таких несчастных жалких щепок, как мы, кровь внутри которых течет уже плохо из-за того, что с нами стряслись, увы, и одни беды и другие беды!

– Я затолкаю твои зубы тебе в глотку, если ты сейчас же не замолчишь! – грозно пообещал Грин.

С помощью Яттмур ему удалось поставить трех остальных толстобрюхих рыболовов на ноги; как Яттмур и говорила, их раны были совершенно незначительны и ничего серьезного, кроме приступа неизбывной жалости к самим себе, с ними не случилось. Заставив рыболовов наконец замолчать, она спросила, куда подевались остальные их шестнадцать товарищей.

– О, прекрасные бесхвостые, пощадите нас четверых и убейте тех, которых больше, которых целых шестнадцать. Да будет тогда ваша жертва чудесной жертвой! Мы рады будем необычайной радостью сказать вам в какую сторону ушли наши шестнадцать быстрых и горестных собратьев, дабы вы пощадили нас и оставили жить и радоваться вашим крикам и жестокому битью, которому вы подвергаете наши нежные носы на наших милых нам лицах. Шестнадцать оставили нас лежать и умирать тут с миром, потом бежали в ту сторону, где вы конечно же поймаете их и с радостью убьете.

После чего один из рыболовов указал рукой вдоль берега.

– Оставайтесь здесь и сидите тихо, – приказал Грин. – Мы вернемся сюда за вами, как только разыщем остальных ваших собратьев. Не уходите отсюда никуда, иначе что-нибудь съест вас.

– Мы будем дожидаться вас в страхе, даже если смерть придет к нам первой.

– Смотрите, делайте так, как я сказал вам.

После этого Грин и Яттмур двинулись вдоль берега дальше. Вокруг царила тишина; даже океан, казалось, притих и лишь с бормотанием вяло лизал землю; постепенно в их душах снова поселился глубокий страх и беспокойство, словно бы они чувствовали, как миллионы глаз продолжают следить за ними.

Продвигаясь вдоль берега, Грин и Яттмур оглядывались по сторонам. Коренные обитатели джунглей, они не могли представить себе нечто более враждебное, чем океан; и тем не менее здешняя суша выглядела еще более враждебной, чем вода. И дело тут было не только в том, что деревья вокруг – с кожистыми листьями, приспособленными для холодного климата – были неизвестной им разновидности; и не в том, что за деревьями поднимались крутые склоны утеса, настолько крутые, настолько серые и невзрачные, изрытые отверстиями и возносящиеся над их головами в такую невероятную высь, что подавляли собой все что было возможно вокруг и погружая своей тенью весь пейзаж во мрак.

Кроме этих странностей, которые все же можно было увидеть глазом, имелось также и нечто еще, чему они не могли дать название и что стало особенно чувствоваться после их встречи и непродолжительного, но бурного разговора с толстобрюхими рыболовами. Висящая над берегом тишина, прерываемая лишь тихим ропотом океана, только усиливала их беспокойство.

То и дело в испуге оглядываясь через плечо, Яттмур окидывала взглядом высящийся над ними конический утес. Из-за несущихся по небу облаков ей стало казаться, что утес вот-вот обрушится на них и погребет под огромной массой камней.

Опустив вниз голову, Яттмур крепко закрыла глаза.

– Этот огромный утес шатается и вот-вот упадет на нас! – тихо, едва шевеля от страха языком, сказала она, нащупывая руку Грина.

Он взглянул вверх; иллюзия того, что утес вот-вот обрушится на них, ледяной волной пронеслась и через его душу: не пройдет и мгновения, как эта величественная и огромная каменная башня с величавой медлительностью падет на их головы! Он дернул Яттмур вниз, и они поспешили спрятаться, втиснув свои мягкие тела в расселину меж жестких камней на берегу, где попытались найти спасение, крепко прижав лица к мокрому шершавому песку. Они вышли из джунглей жаркого растительного мира; здесь же, в холодной части света, на берегу бескрайнего океана их окружало столько совершенно непривычных и враждебных вещей, что страх в их душах не мог успокоиться.

Грин инстинктивно обратился за советом к сморчку, который покрывал собой его шею и часть головы.

– Сморчок, спаси нас! Мы доверились тебе, и ты привел нас в это ужасное место. Теперь мы должны спастись и выбраться отсюда, как можно скорей, пока утес не обрушился на нас.

– Если ты умрешь, то умру и я, – ответил сморчок, голос которого разнесся в голове Грина звоном пыльной арфы. После чего гриб продолжил, уже более жизнерадостным тоном: – Но сейчас вы оба можете подняться. Никакой утес на вас не упадет – это просто движутся облака.

Прошло несколько мгновений – в течение которых они ожидали неминуемой гибели, в тишине прислушиваясь к шелесту океана – прежде чем Грин решился поднять голову, чтобы убедиться в истинности услышанных слов. Убедившись, что никаких камней, грозящих раздавить собой его беззащитное тело, сверху не падает, он поднял голову еще выше. Почувствовав, что рядом с ней задвигался Грин, Яттмур застонала.

И снова Грину показалось, что утес грозит обрушиться на него. Крепко сжав в кулаки руки, он заставил себя не отводить от утеса глаз.

Переживая отчетливое ощущение того, что утес рушится на него с небес, он старательно убеждал себя в том, что на самом деле это не так. Наконец отвернувшись от изрытого язвинами склона утеса, он обнял несчастную Яттмур.

– Этот утес ничем не грозит нам, – проговорил он. – Мы можем идти дальше. Это облака движутся, а не утес падает.

Его спутница подняла осунувшееся от пережитого потрясения лицо, одна щека которого, с той стороны, где она крепко прижималась ею к песку, покраснела. На красной щеке все еще висело несколько песчинок и мелких камешков.

– Этот утес – он волшебный. Он все время хочет упасть на берег и никогда не падает, – наконец проговорила она, после нескольких попыток присмотревшись к скале. – Но мне он все равно не нравится. На его склонах глаза, которые смотрят на нас.

После того как они поднялись на ноги, Яттмур несколько раз обеспокоенно поднимала вверх лицо и разглядывала утес. На небе появилось еще больше облаков, их тени двигались к берегу со стороны моря.

Они двинулись дальше вдоль полосы прибоя, изгибающейся перед ними бесконечной лентой, при этом берег становился то песчаным, то каменистым, и в этих местах джунгли вплотную подходили к океану и проход становился очень узким. В таких местах идти было трудно, и они старались производить как можно меньше шума, ступая почти беззвучно.

– Мне кажется, что скоро мы доберемся до того места, откуда мы начали свой путь, – проговорил Грин, оглянувшись назад и увидев, что лодка наконец исчезла за выступом центрального островного утеса.

– Совершенно верно, – прозвенел сморчок. – Мы ведь находимся на очень небольшом острове, Грин.

– Мы не можем остаться тут жить, сморчок!

– Я тоже так думаю.

– Но как нам выбраться отсюда?

– Точно так же, как мы прибыли сюда – на лодке. Из самых широких листьев, что растут здесь на деревьях, мы сможем сделать паруса.

– Мне и Яттмур ненавистен водный мир, мы больше не ступим в лодку.

– Но вам придется войти в лодку и снова отправиться в плавание, потому что это лучше смерти, что ожидает нас здесь. Чем мы будем жить здесь, Грин? Остров состоит из центральной круглой скалы, которую окружает полоска песчаного берега, и больше здесь ничего нет.

Ничего не сказав Яттмур о своем разговоре со сморчком, Грин погрузился в тревожные мысли. В конце концов он решил, что самым мудрым будет отложить принятие решения до тех пор, пока они не разыщут остальных толстопузых рыболовов.

Неожиданно он заметил, что Яттмур все чаще и чаще оглядывается через плечо на высящуюся сбоку высокую каменную гору. Наконец, не утерпев, еле сдерживаясь, он проговорил:

– Что такое с тобой случилось? На что ты там все время смотришь? Гляди себе под ноги куда идешь или ты сломаешь себе шею.

Яттмур взяла Грина за руку.

– Тихо! А то они услышат нас, – прошептала девушка. – Эта страшная гора с бессчетным количеством глаз слушает нас и все время следит за нами.

Он начал поворачиваться к горе, но Яттмур схватила его за подбородок и отвернула лицо, потом потянула за руку, чтобы укрыться за большим валуном.

– Нельзя показывать им, что мы знаем, – прошептала она. – Отсюда ты можешь посмотреть, но только осторожно.

Чувствуя, что его рот пересох, Грин так и сделал и осторожно рассмотрел из укрытия серую поверхность скалы. Солнце скрылось за облаками, отчего погрузившаяся в тень скала приняла еще более пугающие, чем прежде, очертания. В очередной раз он отметил огромное количество мелких пещер, имеющихся на склонах горы; теперь же он понял, насколько равномерно были расположены эти мелкие отверстия на склонах горы, до чего напоминают они глазницы и до чего зловеще их выражение, глядящих на них сверху вниз со склона горы.

– Вот видишь! – горячо зашептала Яттмур. – Что за кошмары гнездятся в глазницах этой горы? Здесь обитают призраки, я точно говорю, Грин! Ты заметил, с тех пор как вышли на берег, мы почти не видели здесь жизни. На деревьях ничего не движется, на пляже нет ничего живого, по скалам хоть бы что-нибудь ползало. Только эта семяптица, помнишь? И ту что-то проглотило. Из живого здесь только мы с тобой , но как долго это продлиться?

Как раз в то время, как Яттмур говорила, на склонах центральной горы что-то пошевелилось. Пустые прозрачные глаза – теперь в том, что в этих глазницах имеются глаза, не было никакого сомнения – и эти глаза двигались; огромное количество глаз переместилось одновременно, в унисон разом повернувшись в сторону океана, чтобы глянуть на что-то появившееся там.

Завороженные пристальностью этого каменного взгляда, Грин и Яттмур тоже повернулись к океану. Из их укрытия за валуном можно было разглядеть только небольшой залив, с обоих сторон обрамленный скальными выступами, разрезающими берег. Но даже этого узкого пространства для них было достаточно, чтобы увидеть, как в серой воде, в пене и вздымая волны, к острову торопится крупное водоплавающее животное.

– О, тени! Это существо движется к нам! Может, нам лучше бежать обратно к лодке? – спросила Яттмур.

– Давай сидеть тихо. Это существо не заметит нас среди скал.

– Эта волшебная гора с глазами призвала его из воды, чтобы он пожрал нас!

– Глупости, – ответил Грин, хотя чувствовал, что страх потихоньку прокрадывается и в его душу.

Словно загипнотизированные, они следили за приближением морского чудовища. Из-за поднятых им брызг точно разглядеть форму его тела было сложно. Видны были только пара мощных плавников, бьющих воду подобно лопастям огромного корабельного колеса и появляющихся через равные интервалы. Время от времени им казалось, что они видят высунувшуюся из-под воды голову, напряженно вглядывающуюся в сторону острова; но из-за брызг и это было сложно разобрать.

Простор океана затянула серая мгла. Из нависших покрывалом над головой тяжелых туч брызнул дождь, и за пеленой холодного колющего кожу дождевого тумана морское животное почти совершенно скрылось из вида.

Повинуясь общему порыву, Грин и Яттмур кинулись под деревья, чтобы хоть как-то укрыться там под редкой кроной. Дождь усилился и разделился на отдельные крупные капли. В течение некоторого времени океан для них превратился в белесую слегка изломанную полосу, отмечающую кромку берега, то место, где волны набегали на камень.

Из дождевой пелены внезапно пришел высокий трубный зов, предупреждающий клич, словно бы остерегающий мир от опасности дальнейшего продвижения. Это морское животное подавало берегу сигнал. Почти сразу же вслед за этим с берега донесся ответный клич. Сам остров, вернее высящаяся в центре его скала, так же трубно кричала в ответ.

Совершенно ровная и разрывающая душу нота словно бы испускалась недрами острова. Нельзя было сказать, что звук был очень громкий; но он заполнял собой все находящееся вокруг, опускаясь на сушу и воду подобно дождевой пелене, в которой каждая частица его ноты являла собой будто бы отдельную каплю, ведущую себя с осознанием полной индивидуальности. Потрясенная чужеродным кличем до глубины своего естества, Яттмур вскрикнула и, разрыдавшись, прижалась к Грину.

Перекрывая ее рыдания, перекрывая шум дождя, плеск моря и даже отдающийся во всем и вся эхом клич островной горы, раздался другой, полный откровенного ужаса крик, и тут же стих. Услыхав в этом крике знакомую смесь жалости к себе, испуга и желания излиться в стенаниях, Грин немедленно узнал его:

– Это наши рыболовы, которых мы искали! – воскликнул он. – Они где-то рядом.

Он без особой надежды оглянулся по сторонам, стирая с лица и глаз струи дождя. Сверху с утеса лилась вода, широкие кожистые листья тоже то и дело обрушивали вниз могучие потоки, резко распрямляясь и избавляясь от груза воды. Вокруг не было видно ничего, кроме деревьев, утопающих под льющимися сверху потоками вод. Грин не двинулся с места; рыболовам придется подождать, пока дождь не прекратится. Обняв Яттмур, он стоял под деревом, не собираясь выходить под ливень.

Они не сводили глаз с моря, и постепенно серая пелена перед ними начала изменяться под аккомпанемент грохота волн.

– О, живые тени, чудовище выходит из моря, чтобы напасть на нас, – выдохнула Яттмур.

Огромное водяное животное наконец выбралось на мелководье и постепенно выходило на сушу. Они уже могли различить струи воды, льющиеся из огромных каверн на угловатой и плоской голове животного. Рот создания, узкий и темный, словно могила, раскрылся, треснув от края и до края словно провал в земле. Не выдержав, Яттмур вырвалась из объятий Грина и, испуская испуганные крики, бросилась бежать вдоль берега прочь, в том направлении, откуда они только что пришли.

– Яттмур! – первым порывом Грина было устремиться за ней вслед, но висящий на нем гриб остановил его, парализовав мышцы. Грин застыл пригнувшись, в позе бегуна, приготовившегося к старту. Затем, потеряв равновесие, упал на бок лицом в мокрый песок.

– Оставайся на месте, – прозвенел сморчок. – Этот зверь пришел сюда не за нами, и ты можешь спокойно оставаться здесь и смотреть, что случится дальше. Если ты будешь стоять тихо и не высовываться, зверь не тронет тебя.

– Но Яттмур…

– Пусть глупая девчонка бежит. Позже мы разыщем ее.

Сквозь шум дождя донесся глухой срывающийся рев. Добираясь до берега, чудовище исчерпало остатки сил. С огромным трудом оно выбралось на каменистый берег, проделав это всего в нескольких ярдах от того места, где за камнями лежал Грин. Дождь скользил с боков зверя серой пеленой, и вышедшее из воды существо, тяжко перебираясь через камни, мучительно дыша и болезненно переставляя плавники в окружении чужеродной среды, олицетворяло собой уродливый символ боли, который может привидеться разве что только в кошмарном сне.

Постепенно передняя часть чудовища, его голова, оказались скрытыми от Грина за деревьями. Теперь он мог наблюдать только за телом, передвигающимся резкими толчками широких плохо приспособленных к такому занятию плавников, но потом и задняя часть туши пропала. По камням пляжа протащился хвост; потом и хвост скрылся в джунглях.

– Пойди и посмотри, куда направилось это существо, – приказал сморчок.

– Нет, – резко отозвался Грин. Он опустился на колени, обхватив руками бока, там, где дождь и грязь смешались в коричневую жижу.

– Делай так, как я сказал тебе, – прозвенел сморчок.

Всегда и во всем в сознании гриба теплились настойчивые врожденные планы, призывающие его размножаться всеми возможными способами. Несмотря на то, что человек, с его разумом и послушанием, казался сморчку хорошим носителем, все же он не во всем оправдал его ожидания; грубая и бездумная сила, сосредоточенная в проползшем мимо монстре, стоила того, чтобы уделить ему внимание и подвергнуть исследованию. Сморчок подтолкнул ноги Грина вперед.

Добравшись до окраины леса, он увидел следы морского чудовища. Пробираясь по пляжу в Лес, чудовище прорыло в песке и гальке канаву глубиной не менее человеческого роста.

Слыша, как стучит в висках кровь, Грин упал на четвереньки. Морской зверь не мог уползти далеко; в воздухе отчетливо был слышен тяжелый запах водяной гнили. Остановившись у прохода между деревьями, куда уползло чудовище, он принялся пристально вглядываться в завесу дождя.

В этом месте деревья странным образом расступались, чтобы снова через несколько метров сомкнуть свои ряды. Песок, устилающий просеку, тянулся вплоть до самой конической горы – туда, где у подножия горы открывалась пещера. Сквозь струи дождя можно было видеть, как след чудовища уходит в пещеру. Можно было даже различить размеры пещеры – пространство ее было достаточно большим, чтобы вместить в себя огромного морского зверя, но не более того – пещера была пустой и в ней царила тишина, она казалась пастью, зияющей в камне скалы.

Пораженный увиденным, забыв о своем страхе, Грин вышел из-под деревьев, чтобы лучше видеть, и в тот же момент заметил шестнадцать пропавших рыболовов.

Столпившись в кучу, они стояли у самых крайних деревьев, окаймляющих песчаную просеку, прижавшись спинами к скале возле входа в пещеру. Странно, но они выбрали себе убежище под выступом скалы, с которого теперь на их головы сверху лились потоки дождевой воды. С шерстью, облепившей их тела, они казались вдвойне мокрыми и испуганными. При появлении Грина рыболовы испустили крики паники, в страхе хватаясь за свои гениталии.

– Эй, вы, идите-ка сюда! – закричал им Грин, продолжая оглядываться по сторонам в надежде выяснить, куда же девалось морское чудовище.

Стоящие под потоками воды рыболовы были полностью деморализованы; Грин вспомнил их крик ужаса, когда они заметили выбирающееся из воды чудовище. Теперь вид у них был такой, словно они вот-вот пустятся наутек от него, но при этом они топтались на месте и бегали кругами, словно испуганные овцы, издавая полные страха неразборчивые крики. При виде подобной глупости ярость наполнила душу Грина. Он поднял с земли тяжелый камень.

– Быстро идите все сюда, вы, пустоголовые толстопузые! – закричал он. – Быстро, пока чудовище не заметило вас!

– О, ужас! О, господин! Весь мир не любит милых толстопузых! – запричитали рыболовы, натыкаясь друг на друга и поворачивая к нему толстые спины.

Грин со злостью метнул в их сторону камень. Камень точно попал в жирную спину одного из рыболовов, что закончилось плохо. От боли рыболов пронзительно закричал и выскочил на песок просеки, где завертелся волчком, потом бросился бежать прочь от Грина, прямо в пещеру. Подхватив крик своего соплеменника, остальные рыболовы, толкаясь, тоже устремились за ним, прикрывая руками зады.

– Эй, вернитесь! – крикнул им Грин, бросившись следом прямо по глубокому следу морского чудовища. – Не смейте входить в эту пещеру!

Рыболовы не обратили на его предупреждающие крики никакого внимания. Вскрикивая, словно насмерть перепуганные мелкие зверьки, они один за другим исчезали в пещере, где их вопли гулким эхом отражались от стен. Грин бросился за ними следом.

Возле пещеры гнилостный дух чудовища ощущался особенно сильно.

– Не вздумай туда входить и прикажи рыболовам выбираться наружу как можно быстрее, – посоветовал Грину сморчок, тревожный звон которого заполнил собой все его тело.

Со стен и потолка пещеры свисали остроконечные каменные выросты, остриями направленные в сторону глазниц, точно таких же, какими были усыпаны наружные стены горы. Эти глазницы тоже были зрячими; как только рыболовы оказались в пещере, створки-веки глазниц отворились и глаза уставились на них, поворачиваясь один за другим, все больше и больше увеличиваясь в своем числе.

Понимая, что в пещере они оказались в ловушке, рыболовы падали на песок и ползли в сторону Грина, что есть сил причитая и хором вымаливая у него пощаду.

– О, могучий господин-убийца с крепким телом, о господин, преследующий нас и гонящий, зри, как послушно мы бежим к тебе, когда мы видим тебя рядом с собой! Как рады мы тому, что ты одарил нас честью своего господского взгляда. Мы бежим прямо к тебе, хоть наши бедные ноги и не слушаются нас и заплетаются и иной раз посылают нас в неправильном пути, вместо того чтобы сразу счастливо избрать путь верный, ведь это дождь заливает нам глаза.

Внутри пещеры глаза все продолжали открываться и открываться, останавливая свой неподвижный взгляд на рыболовах и Грине. Схватив одного рыболова за шкирку, Грин вытащил его из пещеры и рывком вздернул на ноги; при виде этого остальные затихли, обрадовавшись, что на мгновение их, может быть, пощадят.

– Все слушайте меня, – крикнул Грин, крепко сжав от ярости кулаки. Этих незадачливых существ он теперь ненавидел всей силой своей души, потому что их жалкий вид вызывал в нем только одно презрение. – Я не собираюсь бить вас и тем более убивать, я столько раз уже повторял вам это. Но сейчас вы должны будете все вместе послушно выйти из пещеры. Внутри пещеры таится неизвестная мне опасность. Нужно поскорей выбраться обратно на берег!

– Ты забросаешь нас там камнями…

– Какая разница, что я там с вами сделаю! Делайте так, как я вам говорю. Шевелитесь!

С этими словами он схватил другого рыболова и рывком вышвырнул его из пещеры под дождь.

Сразу же после этого началось то, что после Грин называл миражом.

На стенах пещеры открылось еще несколько глаз, и количество их, видимо, достигло своего критического значения.

Время остановилось. Весь мир обратился в зелень. Рыболов, выбегающий из пещеры, так и застыл на выходе в неудобной позе с одной поднятой ногой и медленно начал наливаться зеленым светом. Пелена дождя позади него тоже налилась зеленью. Все замерло и сделалось зеленым.

Потом мир начал ужиматься. И становиться карликовым. Сжиматься и обращаться в свое миниатюрное подобие. Превращаясь в каплю дождя, вечно падающую из глаза небес на греховную землю. И в мельчайшую песчинку, вечно катящуюся по плоскому стеклу бесконечного времени. И в быстролетный протон, безустанно несущийся по своей привычной крохотной орбите, рассекая сжатый до молекулы космос. Чтобы наконец достигнуть бесконечной малости того, что именуется «ничто»… полное всеми мыслимыми смыслами небытие… обращающееся в самое Бога… становящееся мелким пятнышком на кончике рога или хвоста своего собственного исчадия…

…призывая неисчислимые миллиарды миров, с ревом проносящихся за единую секунду вдоль зеленой цепи событий… или летящих сквозь небывалые волокна несуществующей зеленой материи, дожидающейся в течение многих веков в кунсткамере древностей своего часа, чтобы выйти на свет.

Ведь и он тоже летел, верно? Среди всех этих радующих душу звуков вокруг него (кто их издавал?), из которых теперь состояло бытие, которым был он, а также и что-то иное, что-то иное из другой плоскости памяти, некогда именующееся толстопузым рыболовом. И если это на самом деле был полет, тогда полет этот происходил в невероятной величины зеленом мире исполненном наслаждения, наполненным чем-то иным, отличным от обыкновенного воздуха, протяженность чего измерялась в иных единицах, отличающихся от обычного качества времени. Они летели в пространстве, наполненном светом, и сами испускали от своих тел свет.

И в этом мире они были не одни.

Вместе с ними здесь было все и вся. Жизнь замещала собой время, потому что происходящее можно было назвать именно так; смерть ушла и суть ее исчезла, и часы времени отмерялись тут только током жизненных соков. И пространство и время, и то и другое стало одним…

В том пространстве сути иного существования – или, если это так можно было назвать, в одном сне внутри другого – существование соединяло собой песок пляжа и висящий в воздухе серый дождь (серый? в этом мире не могло быть ничего, кроме зелени, ведь нет никакого иного оттенка, который был бы настолько похож на зелень) и в этом бытии существовали и парящая некогда в небе огромная птица и морское чудовище… пробирающееся сквозь… мираж и все пребывающее в том же самом сладостном наслаждении чувством общего бесконечного довольства. Все окружающее их было полно уверенности, что мир существует в покое и счастье и что повсюду будет полно места для того, чтобы жизнь произрастала и развивалась спокойно и без противоречий, двигаясь так вечно и безгранично, сколько будет тому угодно, и толстопузые рыболовы, и семяптица, и морское чудище, все вместе и рядом.

И еще он знал, что все, кроме него, покорно и с готовностью направляются в сторону этого миража. Но не об этом здесь была его печаль, потому что именно там была заключена сладость и сок жизни, без усилий растягивающихся в бесконечность полета/танца/пения, без мыслей о токе времени, без прошлого и будущего, без горя и печали.

Исполненные лишь зеленым светом и довольством.

При том, что он каким-то образом двигался далеко позади от остальных! Его первой мыслью было, что он умирает. Здесь было также и горе, даже посреди океана этого довольства, и протяженность в пространстве, имеющая смысл так же и здесь, в результате чего он определенно и совершенно ясно двигался позади всех остальных.

Они даже не оглянулись на него, веселые и устремленные, семяптица, морское чудище и толстопузые рыболовы, все. Споры и семена, счастливые растения, они не замедляют ход, отчего расстояние между ними все увеличивалось. Он не сможет лететь вслед за ними, и от этого слезы наворачивались ему на глаза, он никогда не сможет затеряться в этом счастливом свете… О, ему предстоит потерять это внезапно ставшее для него таким родным и дорогим место, исполненное такой невероятной и доброй силы.

Никогда снова ему не придется изведать страх, или последнюю безнадежность попытки вновь обрести рай, это очарование захватывающего все его существо зеленого света, охватывающего его сознание головокружения, и взгляд этих глаз, этих бесчисленных миллионов глаз, всех разом говорящих ему: «Нет, тебе сюда нельзя», и силой отворачивающих его обратно, к тому месту, которому он спокон века принадлежал…


Он снова находился в пещере, растянувшись на песке в позе, отдаленно напоминающей положение тела бегуна. В пещере он был один. По сторонам его окружали миллионы закрытых каменных глаз, отвернувшихся от него в пренебрежении, в то время как в его голове затихала зеленая музыка. Теперь он был одинок вдвойне, потому что даже островная гора – и та ушла из пещеры.

Дождь по-прежнему лил с небес. Задумавшись, он понял, что момент, в течение которого он находился вне стен этого помещения, длился лишь крохотное мгновение. Лишь частицу времени… чем бы то ни было… возможно, оно было лишь субъективным феноменом, механизмом в кровеносной системе человека, страдания от присутствия которого не были известны растениям.

Почувствовав, что подобные мысли наполняют его голову ужасом, Грин поднялся и сел.

– Сморчок! – прошептал он.

– Я здесь…

Наступила долгая тишина.

Потом, внезапно, сморчок снова заговорил.

– Ты обладаешь сознанием, Грин, – прозвенел он. – Поэтому башня не приняла тебя – она не приняла нас. Рыболовы почти настолько же глупы и безмятежны, как морское чудовище или семяптица; они были приняты. То, что для нас было миражом, теперь для них реальность. Они были приняты.

Снова тишина.

– Приняты чем? – спросил Грин. – Это было так прекрасно…

Сморчок не ответил ему напрямую.

– Время, в которое мы живем, эти тысячелетия растительной жизни, – так начал он свой ответ. – Растения покрыли собой всю землю, насадили на ней свое господство, укоренились повсюду и процветают в полном покое и безмыслии. Растительность приняла все возможное и невозможное разнообразие форм, населивших все, что только возможно, среды обитания, с тем чтобы каждый экологически доступный для растительной жизни уголок обитания был занят.

Земля сейчас перенаселена настолько, как это не случалось никогда за все прошедшие века. Растения сейчас находятся всюду… они бездумно наслаждаются своим могуществом, сеют семена и размножаются, усиливая уже и без того насущную проблему скученности, в результате чего самой важной задачей текущего момента становится вопрос, каким образом на одном клочке почвы могут уместиться одновременно две травинки и обе одновременно благополучно там расти.

В свое время, когда твой далекий предок, человек, правил этим миром, он знал способы борьбы с перенаселенностью в своем саду. Лишние растения переносились им на свободное место или полностью выпалывались. И вот теперь, неким непонятным образом, природа тоже изобрела своего собственного садовника. Камень скалы изменился, превратившись в средство пересылки материи. Возможно, что подобные станции передачи, вроде острова, на который мы попали, имеются вокруг всего побережья… станции передачи, которые могут принять в себя любое существо, лишенное или практически лишенное сознания, и переслать его в некое иное место… переместить любое попавшее в него растение…

– Переслать его куда ? – спросил Грин. – Где находится это место?

Где-то на задворках его сознания разнесся звук, отдаленно напоминающий вздох.

– Разве ты не понимаешь, Грин, что все мои слова, это только догадки? Объединив с тобой свои силы, я тоже частично превратился в человека. Кто может представить себе миры, предназначенные для проживания иных форм жизни? Для тебя и для простого цветка наше общее солнце – это два различных понятия. Для нас океан понятие враждебное; для этого же огромного животного, которое ты недавно видел вылезающим из воды… В нашем языке нет ни слов, ни понятий, чтобы описать то, куда мы двигались и что мы увидели; как нам понять, каким образом может существовать то, чье существование определяется процессами… лишенными привычной логики…

Поднявшись на ноги, Грин пошатнулся.

– Меня тошнит, – простонал он.

Держась за живот, на заплетающихся ногах он вышел из пещеры.

– …чтобы осознать и понять другие измерения, иные способы существования… – продолжал вещать сморчок.

– Ради моей души, заткнись! – закричал Грин. – Какое мне дело до того, где находятся все эти места – состояния – которые я не могу понять… не могу принять. Я просто не могу этого допустить, только и всего. То, что случилось с нами, был всего-навсего чудовищный мираж, поэтому оставь меня в покое. Меня сейчас вырвет.

Дождь понемногу утих. Капли дождя нежно стучали по спине Грина, когда он лег под деревом перевести дух. В его голове пульсировала боль, из глаз катились слезы, в животе бурлило.

Им нужно сделать паруса из самых больших листьев, которые они смогут разыскать здесь, потом они все вместе уплывут на лодке, он и Яттмур и четверо уцелевших толстопузых рыболовов. Они должны это сделать, у них просто нет другого выхода. Если в океане они станут замерзать, то смогут укрыться теми же листьями, которых наберут с собой впрок. Водный мир конечно не рай, но в определенном смысле он достаточно сносен.

Его все еще рвало, когда он вдруг услышал, как среди деревьев его зовет и разыскивает Яттмур.

Он поднял голову и слабо улыбнулся. Яттмур бежала к нему со стороны каменистого берега.


Глава восемнадцатая

Они стояли и держали друг друга за руки, и, запинаясь, он в волнении пытался рассказать ей о том, что случилось с ним в пещере.

– Я рада, что тебе удалось вернуться, – нежно сказала ему она.

Он покачал все еще гудящей головой, вспоминая о том, до чего прекрасным и удивительным было то, что довелось ему испытать. Все его тело наполняла усталость. Мысль о том, что скоро им снова придется пуститься в плавание, страшила его, но на острове оставаться они не могли ни при каких обстоятельствах.

– Давай, шевелись, – прозвенел в его голове сморчок. – А то ты становишься таким же медлительным, как толстопузые.

Не отпуская руки Яттмур, вместе со своей подругой он зашагал по берегу обратно к лодке. Дул холодный ветер, принося с собой из океана морось. Все четверо толстопузых стояли, обнявшись, на том месте, где Грин приказал им его ждать. Увидев Грина и Яттмур, рыболовы все разом упали на землю, приняв позы покорности и унижения.

– Можете бросить валять дурака и подняться, – спокойно сказал им Грин. – Впереди у нас много работы, и вам тоже придется попотеть.

Хлопая рыболовов по жирным спинам, он погнал их вперед в сторону лодки.


Ветер, дующий над океаном, был пронзителен и остер, словно осколки стекла.

С точки зрения редких странников, проплывающих в небе, лодка с шестью пассажирами на борту казалась всего лишь качающимся на волнах куском дерева. Остров с высокой центральной скалой правильной формы теперь остался далеко за кормой.

На импровизированной мачте были укреплены сшитые грубыми стежками листья; под резкими порывами ветра листья эти давно уже истрепались и паруса потеряли смысл. В результате всякая возможность хоть как-то управлять ходом лодки была забыта, и теперь они продвигались на восток, несомые сильным теплым течением.

Люди наблюдали за окружающим их водным простором, по которому плыла лодка, кто с апатией, кто с вниманием, в зависимости от своего настроения. С тех пор как лодка отчалила от острова с высоким центральным коническим утесом, они несколько раз ели и много спали.

Когда кому-то из них приходило желание смотреть по сторонам, увидеть вокруг по сути дела можно было совсем немногое. Слева по борту тянулся берег, издалека кажущийся сплошной полосой Леса, вырастающей из горной гряды. Часы уходили за часами, а пейзаж оставался прежним; с прошествием времени со стороны берега стали все чаще появляться холмы, так же, как и скалистая гряда, покрытые лесом.

Между береговой полосой и проплывающей вдоль нее лодкой время от времени возникали островки. На островках разрастались разнообразные виды зелени, отсутствующие на материке, где-то удивительные разновидности деревьев, где-то поразительной формы соцветия, где-то царили лишайники, облепившие своим покрывалом каменистые россыпи. Иногда казалось, что лодка вот-вот готова столкнуться с рифами, порой соседствующими с островками, однако в последний момент лодку всегда разворачивало течением и счастливо проносило мимо острых водяных скал.

Справа по борту уходила в бесконечную даль горизонта гладь океана. Эта бесконечность иной раз пятналась зловещей тенью, о подлинной природе которой Грин и Яттмур могли только догадываться.

Беспомощность их положения, а также полнейшая безысходность и отсутствие зримых перспектив, действовали на людей деморализующе, однако на борту лодки мало-помалу установился определенный порядок и устав. Через некоторое время ко всем их бедам поднялся туман, плотно скопившийся вокруг лодки и скрывший от них полоску земли.

– Такого густого тумана я в жизни не видела, – проговорила Яттмур, стоя рядом со своим мужчиной и пытаясь разглядеть в молочной завесе хоть что-то поодаль от борта лодки.

– Холодом от тумана веет тоже необыкновенным, – отозвался Грин. – Ты заметила, что происходит с солнцем?

В густом тумане невозможно было ничего разглядеть, кроме водной глади в нескольких ярдах за бортом, да красного солнечного круга, низко висящего над водой в том направлении, откуда они приплыли, и отбрасывающего на воду длинную, словно лезвие ножа, полосу красного света.

Яттмур прижалась к Грину еще крепче.

– Раньше солнце стояло в небе гораздо выше, – сказала она. – А теперь водный мир вознамерился проглотить его.

– Сморчок, что происходит с солнцем? – спросил Грин. – Куда оно спускается?

– Солнце опускается к горизонту и скоро наступит полная темнота, – прозвенел в ответ сморчок, прибавив с мягкой иронией: – О чем вы могли бы и сами догадаться. Мы входим в страну вечного заката, и течение уносит нас все глубже и глубже в эти края.

Хотя сморчок старался говорить спокойно, в его голосе слышалась дрожь волнения и страха перед неизвестным будущим, отчего по спине Грина пробежал холодок. Он привлек к себе Яттмур и, не отводя глаз, они принялись смотреть на красный круг солнца, сквозь наполненный влагой воздух кажущийся тусклым и странно распухшим. Внезапно прямо у них на глазах из тумана по правому борту появилась великая тень, такая же, какие они уже видели раньше, моментально откусившая от солнца приличный кусок. В тот же самый миг туман сгустился и солнце пропало из вида совсем.

– Оххх!

Исчезновение солнца сопроводилось стоном ужаса и бессилия, донесшегося со стороны толстопузых. Сидя на корме, они прижимались от холода друг к другу и кутались в просторные сухие листья. Теперь же, увидев, что солнце исчезло, они вскочили на ноги и бросились, ища спасения, к Грину и Яттмур, ловя и целуя их руки.

– О, великий и могучий господин и его нижняя госпожа! – заголосили они. – По бесконечному водному миру мы плывем навстречу великой беде, огромной беде, потому что в плавании своем мы уже потеряли даже вид твердой земли. Мы лишись мира, потому что плыли не в ту сторону, и теперь мир нужно вернуть и поплыть в нужную сторону.

Длинная редкая шерсть рыболовов блестела от осевшей на них влаги, их глаза закатывались под лоб от страха. Они тряслись и прыгали вверх и вниз, твердя свои причитания словно молитву.

– Этот зверь съел солнце, о великие пастухи!

– Прекратите ваше глупое нытье, – прикрикнула на рыболовов Яттмур. – Мы так же испуганы, как и вы.

– Нет, мы никого не боимся, – гневно воскликнул Грин, отталкивая от своего тела мягкие руки толстобрюхих. – В мире нет никого, кто мог бы бояться так, как боятся они, потому что они всегда испуганы. Отойдите от нас, вы, пустоголовые толстобрюхие! Как только поднимется туман, солнце снова выйдет на небо!

– О, вы, храбрые жестокие пастухи! – воскликнул один из рыболовов. – Это вы спрятали солнце, чтобы испугать нас, потому что вы больше не любите нас, а ведь мы были так счастливы выносить ваши милые шлепки и вежливые приятные плохие слова! Вы…

Размахнувшись, Грин влепил рыболову затрещину, довольный тем, что может излить свое напряжение в действии. С визгом несчастный рыболов повалился на спину. Его товарищи мигом набросились на него, журя за то, что тот не радуется могучему удару, которым почтил его господин. С искаженным от злобы лицом, Грин расшвырял рыболовов по сторонам лодки.

Когда Яттмур помогала ему наводить порядок, лодку сотряс удар, сбивший всех их с ног. Лодка резко наклонилась, и все они покатились на одну сторону, вшестером свалившись в кучу. Осколки какого-то прозрачного вещества осыпали их с головы до ног.

Яттмур, которой досталось меньше других, взяла с палубы один из меньших осколков и рассмотрела его. На ее глазах твердое на вид вещество начало изменяться, уменьшилось в размере и исчезло, оставив на ее ладони только несколько капель воды. С удивлением она взирала на это превращение. Прямо перед носом лодки, нависая над ней, возвышалась стена из того же самого полупрозрачного твердого материала.

– Ох! – глухо выдохнула она, понимая, что лодка их налетела на одну из тех призрачных теней, которые они замечали проплывающими мимо них в океане. – Это туманная гора врезалась в нас.

Не слыша громких криков ужаса толстопузых, Грин вскочил на ноги. В носовой части лодки зияла приличных размеров пробоина, сквозь которую в лодку уже начала протекать вода. Поднявшись на ноги, Грин оглянулся по сторонам.

Поток теплого течения вынес их прямо на огромную гору из стеклянистого полупрозрачного материала, которая словно бы вырастала из воды. На уровне воды гора была изъедена и имела обширные каверны; на берег одной из таких каверн они и налетели, и сейчас их лодка возвышалась над водой, задрав нос.

– Мы не утонем, – сказал Грин Яттмур, – потому что наша лодка опирается на край этой водяной горы. Но плыть дальше в нашей лодке мы больше не сможем: стоит только столкнуть лодку с этого берега в воду, как она быстро наполнится водой и пойдет ко дну.

И без того лодка уже медленно, но верно наполнялась водой, подтверждением чему были вой и крики толстобрюхих.

– Что нам теперь делать? – спросила Яттмур. – Быть может, нам лучше выйти на берег, подняться повыше и посмотреть, что творится вокруг?

Грин с сомнением оглянулся по сторонам. Остроконечные сосульки, напоминающие собой ряды длинных зубов, нависали над лодкой, словно бы готовые сомкнуться и перекусить ее пополам. С кончиков зубов стекали и капали на палубу и на спину и головы людей капли слюны. Неужели они и в самом деле угодили прямо в разверстую пасть чудовища, такого странного, состоящего из стеклянистой массы?

Со всех сторон неподалеку можно было различить неясные очертания продолжения берега, где виделись пятна и полосы синего и зеленого света, а местами – выделяющимися тусклой убийственной красотой – горящими оранжевым пламенем, под лучами солнца, по-прежнему скрытого от них.

– Этот ледяной зверь хочет сожрать нас! – выкрикивали толстопузые, в беспорядке бегая по палубе. – О, о, миг нашей смерти близок, все мы погибнем в одночасье в этих холодных и жестоких клыках!

– Лед! – охнула Яттмур. – Вот именно! Как странно – эту глупые толстопузые догадались обо всем раньше нас. Грин, это прозрачное вещество называется лед. В укромных местах, в тех краях, где обитают толстопузые, тут и там течении Длинной Воды замедляется, и в этих тихих заводях растут маленькие цветы, зовущиеся холодниками. Когда приходит пора созревания, холодники, растущие в воде в тени, образуют вокруг своих стеблей лед, к которому прикрепляют свои семена. Когда я была девочкой, я специально отыскивала холодники и сосала скапливающиеся вокруг их стеблей кусочки льда.

– Теперь этот большой кусок льда готов дочиста высосать нас, – ответил Грин, по лицу которого стекали капли ледяной воды, льющейся сверху с потолка из тающих льдин. – Что нам теперь делать, сморчок?

– Здесь вам нельзя оставаться, так что первым делом нужно подняться наверх и осмотреться, – прозвенел в ответ сморчок. – Если лодку столкнуть в воду, то все погибнут, кроме тебя, потому что лодка утонет, а кроме тебя, здесь больше никто не умеет плавать. Сейчас же выбирайтесь из лодки и выходите на берег и забирайте с собой толстопузых.

– Хорошо! Яттмур, дорогая, выбирайся на лед, а я подниму на ноги этих четырех лентяев.

Четверо лентяев не испытывали никакого желания выходить из лодки на берег, несмотря на то, что половина лодки уже ушла под воду. Как только Грин принялся кричать на них, они вскочили на ноги и отодвинулись от него подальше и потом, стоило только ему подойти поближе, пытаясь схватить их, они с пронзительными криками отскакивали, уворачиваясь от его рук.

– Спасите нас! Пощади нас, о пастух! Что натворили мы, четыре грязных несчастных куска перегноя, что хочешь ты бросить нас на съедение этому ледяному чудовищу? Помогите, помогите! Что такого натворили мы, милые, плохого, что ты решил так жестоко покарать нас?

Быстро бросившись вперед, Грин за волосы на загривке ловко поймал ближайшего к нему рыболова, пронзительно заверещавшего в его руках и забившегося, колыша вверх и вниз своим пузом.

– Только не меня, о могучий жестокий господин, звериный дух! Убей вот тех троих, которые вовсе не любят тебя, но пощади меня, который любит тебя что есть сил…

С этими словами рыболов попытался вырваться от Грина, но тот ловко перехватил его и покрепче стиснул в руках. Рухнув лицом вперед, рыболов забился от страха, его речь превратилась в один неразборчивый визг, поднявшийся до невыносимой ноты после того, как его голова оказалась в ледяной воде. Грин покрепче схватил его за плечи; они сражались в ледяной воде до тех пор, пока Грин, за руки, за ноги, а то и просто за растущие на загривке редкие волосы, перетащил упирающегося рыболова через борт и выволок его на ледяной берег, где и бросил. Единым толчком он опрокинул плачущего толстопузого в мелкую воду к ногам Яттмур.

Очевидно, впечатленные зрелищем такой расправы и демонстрации силы, три других рыболова сами робко выбрались из лодки на берег, где застыли, дрожа и стуча зубами от страха, видимо, воображая себя в самой пасти ледяного чудовища. Грин мрачно их оглядел. Потом вшестером они несколько мгновений глядели в самую дальнюю сторону ледяной пещеры, где открывался проход, по меньшей мере четверым из них представляющийся огромной жадной глоткой. Неожиданно раздавшийся за спиной у них звенящий звук заставил всех обернуться. Один из ледяных клыков, свисающих с потолка пещеры позади них, треснул и, оторвавшись, рухнул вниз. Падая вертикально, ледяной конус словно кинжал острием вонзился в дерево лодки и разлетелся на куски, осыпавшимися вокруг в воду. Словно бы только и дожидаясь этого сигнала, из-под лодки донесся ответный, еще более громкий звук. Целый кусок берега, на котором лежала лодка, разом откололся и начал опрокидываться. В течение буквально нескольких ударов сердца большой пласт берега, похожий на вытянутый язык, сполз в воду и исчез. Когда кусок льда снова появился над водой, лодки на нем уже не было, она плыла рядом, медленно поворачиваясь над черной глубиной. На глазах у людей лодка быстро заполнилась водой и утонула.

Некоторое время они могли видеть, как лодка опускается под воду и исчезает; туман немного рассеялся и солнце снова отбрасывало длинные лучи холодного огня на гладь океана.

Отвернувшись от невеселого зрелища, Грин и Яттмур мрачно взглянули друг на друга. Они оказались выброшенными без лодки на берег айсберга. Молча повернувшись, они двинулись по единственно возможному пути, ведущему прочь от берега, вверх по цилиндрическому ледяному тоннелю. Четверо рыболовов покорно засеменили следом.

Шлепая ногами по лужицам холодной воды, они продвигались в ледяной толще, будучи заключенными внутри нее подобно насекомым в куске янтаря, слыша, как их шаги и каждый звук отдается звонким эхом от стен тоннеля. С каждым шагом тоннель сужался и звуки шагов делались все громче и громче.

– О, духи, до чего мне ненавистно это место! Ну почему мы не погибли вместе с лодкой. Сколько еще нам идти? – спрашивала Яттмур, видя, что Грин остановился.

Свисающие почти до самого пола несколько толстых ледяных глыб-сталактитов перегораживали им проход подобно толстой решетке. За решеткой возвышалась гладкая ледяная стена, в которую упирался тоннель.

– Везде и всюду нас преследует беда, всегда со всех сторон окружают неприятности, стоит преодолеть одну проблему, как на смену ей приходит другая! – застонал Грин. – Человек появился в этом мире по ошибке, иначе бы мир был к нему более благосклонен!

– Я уже говорил тебе о том, что разновидность, к которой принадлежишь ты и твои собратья, получила разум и поднялась над всеми остальными существами лишь благодаря чистой случайности, – прозвенел в голове Грина сморчок.

– Мы жили счастливо до тех пор, пока в нашу судьбу не вмешался ты, – резко отозвался Грин.

– Конечно, ведь до тех пор вы были просто растениями!

Охваченный от этих слов яростью, Грин схватился за одну из преграждающих его путь льдин и что есть силы дернул ее на себя. Вертикальный ледяной столб треснул где-то у него над головой и отломился. Схватив льдину словно копье, Грин с силой метнул ее в ледяную стену, высящуюся перед ними.

Вся стена целиком треснула, а затем рухнула от удара ледяного копья, и болезненно-пронзительный звенящий звук разнесся под сводами тоннеля. По мере того как только казавшаяся цельной и невероятно прочной ледяная стена разваливалась на куски, лед сыпался вниз, дробился, его глыбы проносились мимо них и катились в дальний конец тоннеля. Пригнувшись, люди в ужасе прикрывали головы руками, ожидая неминуемой гибели, потому что им казалось, что весь айсберг вокруг них рушится.

Когда грохот льда наконец утих, они взглянули вперед, чтобы сквозь пролом в ледяной стене вдруг увидеть ожидающий их впереди яркий новый мир. Как оказалось, айсберг, принесенный течением к берегу одного из островов, угодил там в излучину небольшой бухточки, где, остановившись на вечный прикол, теперь медленно таял и разваливался на мелкие куски, вновь превращаясь в воду, из которой вышел.

Выглянув наружу, люди с облегчением увидели перед собой землю, хотя и имеющую далеко негостеприимный вид, однако же манящую зеленью и радующую глаз приметами жизни, в виде распустившихся цветов и семенных стручков, свешивающихся со стеблей высоких растений. Наконец они могли насладиться ощущением пребывания на поверхности, которая не качалась беспрерывно под ногами.

Ободрились все, даже вечно плачущие толстопузые. С криками радости они бросились вниз вслед за Грином и Яттмур, обогнув последние кромки льда, стремясь быстрее добраться до цветов. Ни словом не выразив свой протест, рыболовы перепрыгнули пролив с глубокой синей водой, оказавшись на противоположной стороне, на берегу среди россыпи камней, скал и первых мелких цветков.

Островок был невелик и далек от того, что можно было бы назвать раем. Камни и зазубренные скальные выступы покрывали его почти сплошь. Однако небольшой размер островка являлся также и его преимуществом: небольшой клочок суши не давал достаточно места для того, чтобы на нем могли бы произрастать материковые представители растительного мира, достаточно крупные для того, чтобы представлять собой опасность для Грина, Яттмур и четверых спутников. К великому разочарованию толстопузых рыболовов, на острове не нашлось ни одного живот-дерева, с которым они могли бы воссоединиться. К разочарованию сморчка, на острове также не нашлось ни одного гриба его разновидности: планируя взять так же под свой контроль Яттмур и рыболовов, он не мог пока что это сделать, потому что масса его тела была еще слишком мала для достижения подобной цели и в этот момент только сородичи могли помочь ему. К разочарованию Грина и Яттмур, на острове нигде не было видно и следа человеческого поселения, и они, мечтающие наконец примкнуть к людям, снова были вынуждены распрощаться с осуществлением своей мечты.

Словно бы в компенсацию за все разочарования, среди камней журчал ручей чистейшей родниковой воды, петляющий среди разбросанных в беспорядке валунов, покрывающих своей массой большую часть острова. Сначала, лишь только уловив плеск воды, им показалось, что они заслышали музыку. Маленький поток водопадом изливался на полоску пляжа и далее наполнял собою океан. В одном едином порыве, они бросились по песку к водопаду, где напились, не в силах дождаться, когда окажутся у более спокойного русла, протекающего к берегу выше над утесом.

Словно дети, они позабыли о своих бедах. Обпившись сладкой воды и удовлетворенно рыгая, они вошли в воду ручья, чтобы омыть свои тела, хотя в ледяной воде и непросто было долго устоять. Наконец-то они почувствовали себя как дома.

Некоторое время они жили на острове в полном покое и довольстве. В этом мире вечного заката воздух был прохладен. Они изготовили себе более прочную и надежную одежду из листьев и ползучего мха, примотав им листья к ногам и рукам. Туманы время от времени накрывали их своим одеялом; потом солнце на небе начинало сиять снова, хотя и висело низко над гладью океана. Они спали, лежали на нагретых солнцем камнях, лениво жуя фрукты и прислушиваясь к тому, как скрежещут проплывающие мимо острова айсберги.

Четверо толстопузых рыболовов выстроили себе хижину в отдалении от жилища Грина и Яттмур. Однажды ночью, когда толстопузые спали, хижина обрушилась и завалила их. После этого рыболовы спали уже только на открытом месте, укрываясь листьями и устраиваясь к своим господам так близко, насколько это позволял им сделать Грин.

Они снова вспомнили, что такое покой и довольство. Когда Яттмур и Грин занимались любовью, толстопузые скакали вокруг них и от восторга обнимались, славя ту живость, с которой играли в свою игру друг на дружке их умный и ловкий господин и его нижняя госпожа.

Над головой у них созревали и стучали семенами огромные стручки. Под ногами бегали растительные создания, чрезвычайно напоминающие ящериц. В воздухе порхали сердцевидные бабочки с огромными разноцветными крыльями, живущие фотосинтезом. Жизнь продолжалась безостановочно, не замирая на ночь, ибо солнце светило вечно. Лень правила здесь бал; всюду царил вечный и бесконечный покой.

Раз влившись в покой местного существования, люди так и остались бы в русле его течения на неизвестно сколько времени, если бы не сморчок.

– Мы не можем оставаться здесь, Грин, – как-то раз сказал он, когда Грин и Яттмур пробудились от сладкого спокойного сна. – Вы уже достаточно отдохнули и прекрасно освежились. Теперь настало время снова пуститься в путь, для того чтобы разыскать племена других людей и установить свое царствие во всем мире.

– Ты говоришь глупости, сморчок. Мы потеряли лодку. Нам так и придется остаться на этом острове. Здесь, может быть, не слишком жарко, но мы уже побывали и в гораздо более плохих местах. Позволь нам поселиться здесь и жить наконец в мире и покое.

После этого он и Яттмур отправились к вершине островка, чтобы в волю поплескаться обнаженными в естественных бассейнах, образованных квадратными каменными плитами сланца. Жизнь проистекала со сладчайшей медлительностью и ленью, Яттмур танцевала, поднимая свои прекрасные ножки, и пела мелодичные песенки пастухов: Грин был готов слушать звуки этого милого его сердцу голоса вечно днями и ночами. Вместе с этим в нем росла ненависть к зловещему звону сморчка, звучащему внутри его головы. Все более и более в этом голосе сосредотачивалось все, что было ему ненавистно.

Разговор со сморчком был прерван пронзительным криком Яттмур.

Нечто вроде руки о шести пальцах схватило ее за ногу. Бросившись в воду, Грин без труда вырвал ногу подруги из вялой растительной хватки. Подняв над водой свою шевелящуюся добычу, он рассмотрел существо.

– Я такая глупая, что сразу начала кричать, – извиняющимся тоном сказала ему Яттмур. – Это всего-навсего одно из тех созданий, которых толстопузые называют ползучими клешнями. Они выбираются из океана и ползают по пляжу. Толстопузые рыболовы охотятся на них, ловят, разбивают их мягкую скорлупу и едят мясо. Их мясо жесткое, но на вкус приятное.

Серые пальцы ползучей клешни были испещрены складками-морщинами, суставы были раздуты и на ощупь невероятно холодны. В руках у Грина рука-клешня медленно сжалась. В конце концов он выбросил клешню на пляж, где та поспешно уползла в ближайшие кусты.

– Ползучие клешни выбираются из океана и закапываются в песок на острове. Я сама это видела, – сообщила ему Яттмур. Грин ничего не ответил.

– Тебя что-то тревожит? – спросила тогда она его.

– Нет, – ровным голосом ответил он, не желая посвящать Яттмур в планы сморчка, который настаивал на том, чтобы они поскорее снова двинулись в путь.

Опустившись на землю, он по-стариковски подпер руками подбородок. Тоже испытывая волнение, Яттмур подавила в себе волну чувств и вернулась к купальням. Однако с того времени она стала замечать, как отдаляется от нее Грин и как замыкается он в своих мыслях; она догадывалась, что причиной этому является сморчок.


Грин проснулся рядом с Яттмур от голоса неугомонного сморчка в своей голове.

– Ты уже погряз в лени, Грин. Тебе просто необходимо чем-нибудь заняться .

– Здесь нам спокойно живется, – сонно возразил Грин. – А кроме того, как я уже говорил, у нас больше нет лодки, на которой мы могли бы добраться до материка.

– Не только в лодке можно перебраться через океан, – возразил ему сморчок.

– Сморчок, довольно тебе демонстрировать свой ум, ведь ты едва не убил нас своими выдумками. Оставь нас в покое. Нам хорошо тут живется.

– Вам хорошо живется, это так! Скоро, если все так и будет продолжаться, вы пустите здесь корни и на руках у вас вырастут листья. Грин, ты еще не познал жизнь как следует! Уверяю тебя, что все прелести знания и власти откроются тебе, стоит только немного напрячь силы и двинуться им навстречу.

– Замолчи! Я знаю, к чему ты клонишь!

Вскочив на ноги, он пустился бежать, как будто от сморчка было возможно скрыться. Потом, крепко схватив нарост гриба на своей шее, он сильно дернул его, пытаясь вырвать с корнем. Напрягая силы, он мысленно ненавидел сморчка всей душой – безо всякой пользы, потому что голосок гриба продолжал звенеть в его голове.

– Если окажется, что по каким-то причинам ты не в силах стать моим равноправным партнером, тебе придется страдать, потому что в таком случае я сделаю тебя своим рабом. Дух познания и открытия нового мертв в тебе; вероятно, ты лучше будешь реагировать на простые приказы, чем действовать, принимая самостоятельные решения.

– Я не знаю и не понимаю, о чем ты говоришь! – он выкрикнул эти слова вслух, разбудив Яттмур, поднявшуюся на ложе и севшую, молча глядя на него.

– Ты ленив и неповоротлив, – объяснил сморчок. – Ты пренебрегаешь познанием нового. А я способен видеть окружающий мир только через посредство твоих органов чувств, при том что я беру на себя заботы о том, чтобы понять, что кроется за ними, и проанализировать их смысл. Ты сам не можешь вынести ничего из того, что видишь и осязаешь, в то время как для меня эти сведения представляются бесценными. Мой путь – это путь к повсеместному могуществу. Еще раз оглянись по сторонам! Посмотри на эти камни, на которые ты так пренебрежительно ступаешь ногой.

– Убирайся прочь из моей головы! – снова закричал Грин. В один единственный миг ярость в нем удвоилась. Яттмур обняла его, прижала к себе его голову и принялась гладить по волосам. Потом подняла его лицо и заглянула в глаза. Толстопузые рыболовы молча подошли и встали вокруг.

– Это волшебный гриб говорит в тебе, да? – спросила пастушка у своего спутника.

Грин тупо кивнул. Призрачный огонь разлился по нервным окончаниям его тела, и он изогнулся от боли, пронизавшей его единой высокой и неистовой нотой. И пока длилась эта нота, он едва мог двинуть рукой или ногой. Прошло несколько мгновений, и боль отступила.

Повернув голову, он едва слышно проговорил:

– Нам придется помочь сморчку. Он хочет, чтобы мы обошли остров и тщательно осмотрели скалы.

Дрожа всем телом, Грин поднялся на ноги, для того чтобы сделать то, что требовалось от него. Яттмур стояла рядом с ним, сочувственно прикасаясь к его руке.

– Мы пойдем и осмотрим остров, а потом наловим в пресных прудах рыбы и съедим ее с фруктами, – проговорила она с женским умением принести в душу мужчины успокоение, когда он в этом нуждается.

Грин коротко и с благодарностью взглянул на подругу.

Кубические скалы, а точнее большие камни, являлись привычной частью островного ландшафта. Ручей, стекающий в океан, петлял среди этих камней, прорыв себе русло среди земли и мелкой гальки. Камни поросли мхом и травой, во многих местах их занесло землей, на которой разросся кустарник. В частности, на этих огромных камнях произрастали высокие, похожие на злаки стручковые с большими цветками, которые люди первыми заметили при выходе из нутра айсберга; из-за схожести с высокими и тощими людьми, Яттмур назвала эти стручковые растения ходульниками, даже не представляя, насколько точным в будущем окажется это название.

Корневища ходульников-шагальников, выбираясь из-под земли, бежали по поверхности камней, петляя и напоминая собой длинных змей с могучим телом.

– До чего мне надоели эти корни! – проворчала Яттмур. – Они растут везде – то и дело спотыкаешься о них.

– Интересно то, что эти корни уходят не только в землю, но и соединяют несколько ходульников между собой, – проговорил Грин, оглядываясь оп сторонам. Он сидел у разветвления одного из корней, правая ветвь которого бежала к одному растению, а левая к другому. После места соединения корневище огибало огромный каменный валун и сквозь извилистую щель опускалось в недра земли.

– Я хочу, чтобы ты спустился в эту щель, Грин, – проговорил сморчок. – Ты сможешь пробраться туда без труда, спустишься вниз, увидишь все, что сможешь разглядеть там, и опять поднимешься наверх к свету.

Легчайший, но несомненный намек на недавнюю болезненную нервную судорогу опять пронесся через тело Грина.

Без малейшего желания он принялся спускаться в щель, опираясь руками и ногами о выступы ее стены, при всей своей неохоте ловкий и гибкий словно ящерица. Действуя со всей возможной осторожностью, он опустился на дно расселины, ступенчатым склоном уходящей еще ниже. Между ступеньками имелась щель, и, осторожно изогнувшись, он сумел протиснуться еще глубже, рискованно проникнув в таящийся там холод.

Следом за ним в расселину спустилась Яттмур, из-под ног которой на его плечи и голову посыпался поток мелких камешков.

Миновав в такой же последовательности еще пять уступов, Грин наконец добрался до самого нижнего уровня. Вслед за ним туда протиснулась и Яттмур. На нижнем уровне стало возможно двигаться горизонтально, хотя и пробираться там приходилось боком, в узкой вертикальной щели между двумя стенами. Внезапно впереди перед ними тьма начала расступаться, и они с готовностью подались в ту сторону, в то же время чувствуя, как раздвигаются на расстояние вытянутых рук стены.

– Здесь пахнет жутким холодом и тьмой, – прошептала Яттмур. – Я чую их своими ноздрями, и страх не отпускает меня. Зачем мы спустились сюда? Неужели это твой сморчок заставил тебя это сделать? Откуда он узнал, что здесь имеется проход?

– Просто он очень любопытен, – коротко ответил Грин. – И сейчас он в восторге.

Ему не хотелось признаваться, что все, что он сделал, было указано ему сморчком.

Постепенно в полумраке они стали различать окружающее. Источником света было солнце, потому что каменные уступы над их головами чуть расступились и теперь между ними могли проникать редкие отраженные и рассеянные солнечные лучи. Присмотревшись, они заметили между камнями смятые и изогнутые металлические конструкции, а впереди ровный проход. Когда-то давным-давно здесь произошел обвал, но проход сохранился почти полностью. Теперь единственной формой жизни здесь были корневища ходульников-шагальников, извивающиеся вдоль стен и углубляющиеся в землю наподобие ползучих гадов.

Повинуясь указаниям сморчка, Грин поскреб пальцами ноги почву, на которой стоял. Под ногами у него был камень, но кроме того и металл, а также и кирпичи, по большей части сохранившиеся в неприкосновенности в виде кладки. Расчистив руками грязь, он поднял с пола несколько металлических предметов, каких-то изогнутых трубок. Из щели в стене выступала длинная металлическая полоса, по длине почти с его рост. Один конец полосы был скручен; вдоль другого шли друг за другом аккуратно выбитые значки:


OWRINGHEE


– Это буквы, – взволнованно прозвенел в его голове сморчок. – Письменные или печатные знаки, при помощи которых много столетий назад люди прошлого выражали свои мысли, в которых была заключена вся их сила и власть. Сейчас мы ступили на тропу, что приведет нас в сокровищницу человеческой мудрости и силы. Эти опускающиеся вниз каменные уступы, должно быть, одно из построенных людьми зданий, точнее то, что от него осталось. Теперь, Грин, тебе нужно будет пробраться в этот темный проход, для того чтобы увидеть все, что там находится.

– Но там темно! Я ничего не увижу!

– Иди вперед. Я скажу тебе, что делать.

На полу в проходе блестели куски разбитого стекла. Чтобы проверить, что творится по сторонам от него, Грин широко расставил руки, и со стен посыпалась труха – остатки давно сгнившего дерева. По мере того, как он продвигался вперед, сверху на его голову сыпалась штукатурка. С правой стороны сразу же после прохода вниз обрывалась бездонная пропасть; осторожно перебравшись через груду щебня, Грин наконец оказался в комнате, по пути все же порезавшись о стекло.

Оставшаяся позади в темноте у прохода Яттмур предупреждающе вскрикнула. Он тихо отозвался, чтобы успокоить ее и сказать, что с ним ничего не случилось, сам при этом прижал к груди руку, чтобы умерить биение сердца. Осторожно и внимательно он оглянулся по сторонам, пытаясь различить хоть что-то в полной тьме. Вокруг ничего не двигалось. Всюду царила небывалая тишина прошедших веков, густая и оглушающая, спускающаяся слоями с потолка, живущая здесь, гораздо более могучая, чем любой звук, много более ужасающая, чем страх.

Завороженный, он стоял неподвижно до тех пор, пока сморчок не подтолкнул его вперед.

Потолок частично обрушился. Из-за торчащих в разные стороны металлических балок и груд битого кирпича в комнате царил жуткий беспорядок. С точки зрения непривычного к чему-то подобному Грина, ничего особо примечательного в комнате не было. От духа древности, царящего здесь, он едва не задыхался.

– Посмотри в углу. Вон там, высокий прямоугольный предмет. Иди вперед, – приказал ему сморчок, едва не поворачивая в нужном направлении голову Грина.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Грин осторожно обогнул угол помещения. Что-то выскочило из-под его ноги и уползло туда, откуда он только вышел; он разглядел шесть толстых пальцев и узнал клешню, схватившую в бассейне Яттмур за ногу. Он остановился перед высоким прямоугольным шкафом, в три раза выше его ростом, на передней панели которого имелись три металлические полукруглые скобы. Протянув вверх руку, он сумел достать только нижнюю скобу, называющуюся, по словам сморчка, ручкой. Повинуясь приказу сморчка, Грин послушно потянул эту ручку на себя.

Ящик в шкафу немного выдвинулся, потом застрял.

– Тяни же, тяни сильнее! – зазвенел что есть силы сморчок.

Чувствуя, что в нем поднимается злость, Грин потянул очень сильно и ящик выдвинулся еще дальше и снова застрял. Сморчок по-прежнему приказывал ему тянуть, но ящик не выдвигался, а вместо того начал сильно раскачиваться сам шкаф, что закончилось тем, что наверху шкафа что-то задвигалось и вниз свалился продолговатый предмет, едва не задев Грина по голове. Он успел пригнуться, и продолговатый предмет упал позади него, подняв с пола облако пыли и праха.

– Грин? Ты цел? Что ты там делаешь? Скорей выбирайся оттуда!

– Да, да, я выхожу! – крикнул он в ответ. – Сморчок, мне ни за что не удастся открыть этот глупый ящик!

– Что это за предмет, который упал сверху и едва не ударил нас? Осмотри его не торопясь, чтобы я смог подробно изучить. Может быть, это какой-то вид оружия. Если бы только нам удалось найти что-нибудь, что бы помогло нам…

Предмет, свалившийся сверху, был нешироким, вытянутым в длину и утолщенным с одного конца, что делало его похожим на сплющенное семя огнелинза. Предмет был изготовлен из мягкого и податливого на поверхности материала, хотя на ощупь внутри был твердым. Сморчок назвал этот предмет контейнером. Когда выяснилось, что Грин может поднять контейнер с относительной легкостью, гриб пришел в восторг.

– Ты должен будешь вынести контейнер наружу на поверхность, – сказал он. – Между камнями пронести контейнер будет несложно и если что, Яттмур поможет тебе. На поверхности мы откроем контейнер и увидим, что находится внутри него.

– Но какой нам толк от этой штуки? Чем она может быть нам полезна? Она поможет нам добраться до материка?

– Не думаю, что там находится лодка. Но разве тебе не интересно посмотреть? Это символ могущества человека. Так что давай, пошли! Иначе я решу, что ты такой же глупый, как толстопузые!

Устыдившись обидных слов сморчка, с контейнером на плече, Грин осторожно перебрался через завалы щебня обратно к Яттмур. Она немедленно схватила его за локти, но не прикоснулась к предмету с поверхностью из мягкого желтого материала, который он держал на плече. На несколько мгновений они прижались друг к другу бедрами и гениталиями, чтобы укрепить свою уверенность и успокоение, при этом она шептала ему ласковые слова, а он отвечал ей; после этого они начали обратный подъем с одного уровня осыпавшегося кирпича на другой, выбираясь обратно к поверхности, толкая и вытягивая с собой контейнер.

– Фуух! До чего же приятно снова оказаться снаружи и видеть солнце! – пробормотал Грин, без сил усаживаясь на камень рядом с извилистой расселиной, послужившей им входом. Наружу они выбрались все в синяках и порезах и едва не задохнулись от густого и напоенного запахами свежего воздуха, а оглянувшись, увидели, что к ним вперевалку бегут взволнованные толстобрюхие, вывалив наружу языки. Устроив вокруг своих господ импровизированный танец, подвывая, рыболовы жаловались на свою судьбу и описывали тревожные минуты своего испуганного ожидания, которые им пришлось пережить, после того как могучие пастухи скрылись под землей.

– В другой раз, о могучие повелители, убейте нас перед тем, как соберетесь снова спрыгнуть в разверстый зев земли! Заколите нас, сразите своим могучим жестоким убийством, прежде чем бросите нас здесь одних, в одиночку сражаться с неведомыми врагами!

– Мы не могли взять вас с собой, потому что ваши животы слишком велики для того, чтобы протиснуться в узкие каменные щели, через которые вниз уводит проход, – ответил им Грин, морщась и рассматривая свои царапины. – Если вы на самом деле так рады нас видеть, тогда почему бы вам не принести нам поесть?

Омыв свои раны в ближайшем ручье, вместе с Яттмур они вернулись к контейнеру, чтобы наконец им заняться. Осторожно присев перед контейнером на корточки, Грин несколько раз его перевернул и осмотрел со всех сторон. Во всем внешнем облике контейнера, в его небывалой симметричности имелось нечто такое, что тревожило его. Очевидно, толстобрюхие ощутили ту же самую тревогу.

– Что за странная плохая вещь, которую так странно и плохо трогать, потому что вид у нее странный и плохой, – проговорил с подвываниями один из рыболовов, переступая при этом с ноги на ногу. – Прошу тебя, о господин, прикоснись к плохой странной вещи только лишь за тем, чтобы выбросить ее в плескучий водный мир.

Сказав это, рыболов вцепился в своих товарищей и все вместе они замерли, с тупым страхом глядя на контейнер.

– Мне кажется, что к его совету стоит прислушаться, – заметила Яттмур, но в голове Грина звенел не утихая сморчок и, присев, он прижал прочно контейнер к земле ногой и принялся ощупывать его поверхность руками. Проводя пальцами по поверхности контейнера, Грин чувствовал, как все его ощущения, зрительные и осязательные, немедленно подхватываются и впитываются сморчком, стоит только ощущениям достигнуть мозга; вдоль его позвоночного столба то и дело пробегала внутренняя дрожь.

Вдоль одной стороны контейнера шел четкий рисунок, который сморчок назвал надписью. Надпись эта имела следующий вид:


HECKLER


Внизу надписи имелось несколько строк из более мелких букв, также, очевидно, составляющих надпись.

Рассмотрев контейнер со всех сторон, Грин принялся нажимать на него и тянуть всеми способами. Но контейнер не открывался. Видя, что ничего не происходит, толстопузые рыболовы быстро потеряли к контейнеру интерес и разбрелись кто куда. Будь на то его собственная воля, Грин тоже давно бросил бы бесполезный контейнер, но сделать это ему сейчас не давал сморчок, настойчиво заставляющий его продолжать попытки. Внезапно, после того как Грин провел пальцами вдоль одного из торцов контейнера, его крышка отворилась. Пораженно переглянувшись, сидя на корточках в грязи, Грин и Яттмур в благоговейном ужасе уставились на предмет, который находился внутри контейнера и наконец оказался доступен для рассмотрения.

Предмет внутри контейнера был изготовлен из того же желтого мягкого на ощупь материала, каким была покрыта поверхность контейнера. Повинуясь приказу сморчка, Грин достал предмет из контейнера и положил на камни у своих ног. Будучи изъятым из контейнера, предмет начал сам собой раскрываться, очевидно под действием внутренней пружины; изначально, с тем, чтобы уместиться внутри узкого контейнера, будучи сложенным с виде узкого клина, предмет неожиданно раскрылся, распахнув в стороны желтые крылья. В таком виде предмет замер перед ними, на вид теплый, полный древнего непонятного значения, загадочный. Толстопузые, наблюдая, что происходит, быстро приблизились и испуганно остановились, глядя во все глаза.

– Он похож на птицу, – прошептал Грин. – Неужели эта вещь была сделана руками такого же человека, как мы, а не выросла сама?

– Он такой гладкий… – с этими словами Яттмур протянула к предмету руку, чтобы прикоснуться к его поверхности. – Мы назовем его Красавчик.

Прошедшие тысячелетия наложили свой отпечаток на поверхность контейнера; внутри же контейнера предмет остался как новый. Стоило только руке девушки прикоснуться к поверхности предмета, как на нем откинулась маленькая крышка, открыв внутренность. Ужасно перепуганные толстопузые нырнули в ближайшие кусты. Изготовленная из странных материалов, из тонких металлических проволок и пластика, внутренность похожего на птицу предмета была подобна чуду. Видны были крохотные колесики, ряды кнопок, блестящие цепи электроники, переплетения устройств совсем уже непонятного предназначения. Сгорая от любопытства, Грин и Яттмур наклонились вперед, желая прикоснуться к внутренностям устройства. Не зная с чего начать, они провели пальцами по начинке предмета – тем же четырем пальцам с отстоящим пятым, какими были вооружены их предки – желая насладиться прикосновением к рукояткам и кнопкам сложнейшего и исполненного мудростью механизма.

Колесики регулировки можно было крутить, а на подающиеся с легким приятным щелчком кнопки нажимать.

Неожиданно раздался приглушенный бормочущий звук, и Красавчик оторвался от земли, поднялся в воздух и закружил над их головами. Они вскрикнули от восторга, Яттмур отступила назад, чтобы лучше его разглядеть, попутно наступив и раздавив желтый контейнер. Красавчик не обратил на это никакого внимания. Прекрасный в своем свободном полете, порождение рук древних людей, он закладывал над их головами широкие круги, ярко сверкая на солнце.

Набрав достаточную высоту, предмет заговорил:

– «Сделаем мир безопасным для демократии!» – громко провозгласил он. Голос летающего предмета был негромок, но отчетлив.

– О, он говорит! – воскликнула Яттмур, с восторгом глядя на блестящие крылья.

К Грину и Яттмур на вершину горы снова взобрались толстопузые, чтобы присоединиться к общему восторгу, и принялись валиться назад на спину, ликуя каждый раз, когда Красавчик пролетал над их головами, потом вскакивать и долго стоять, задрав головы и провожая взглядами закладывающее новый круг создание.

– «Кто затеял опасную забастовку в 31-ом доке?» – риторически потребовал ответа Красавчик. – «Тот же самый человек, который вдевает сегодня в ваши носы свое кольцо. Думайте о себе и судьбах своих близких, друзья, и голосуйте за ЭсЭрЭйч – голосуйте за свободу!»

– Что он такое говорит, сморчок? – спросил Грин.

– Он говорит о людях, которые носили кольца в носу, – ответил сморчок, который был поражен увиденным и услышанным не меньше Грина. – Очевидно, во времена цивилизации люди носили кольца в носу. Слушай, что говорит этот летающий предмет, и постарайся понять его слова.

Покружив над одним из самых высоких ходульников-шагальников, Красавчик полетел закладывать круги дальше, негромко гудя и периодически выкликая лозунги. Люди, с ощущением того, что у них появился новый друг, заметно приободрились; довольно долго они стояли, задрав к небу головы, глядя и слушая. Толстопузые били себя кулаками в животы, простодушно радуясь блеску и громким крикам, доносящимся из поднебесья.

– Давай снова спустимся вниз и разыщем там себе еще одну игрушку, – предложила Яттмур.

Немного помолчав, Грин ответил:

– Сморчок сказал «нет». Он хотел, чтобы мы спустились вниз, когда мы не желали этого делать; а теперь, когда мы сами хотим спуститься, он возражает. Я не понимаю его.

– Значит, ты полный кретин, – раздраженно прозвенел сморчок. – Этот летающий Красавчик не сможет доставить нас на берег материка. Поэтому теперь я должен подумать, что нам делать дальше. Мы должны помочь себе сами; я хочу внимательно осмотреть эти растения-ходульники. Поэтому пока помолчите и не беспокойте меня.

Довольно долгое время сморчок не подавал голоса и не разговаривал с Грином. Воспользовавшись паузой, Грин и Яттмур отправились к прудам посреди острова, чтобы смыть грязь подземелий со своих тел и волос, сопровождаемые толстопузыми рыболовами, которые все время крутились неподалеку, изредка принимаясь жаловаться, но по преимуществу, словно загипнотизированные, не сводя глаз с желтой птицы, что, крича, кружила безустанно над их головами. После омовения они отправились на берег острова, чтобы добыть себе пищу, по пути далеко обойдя скопление странных кубических скал, во внутренности которых им случилось побывать. Красавчик летел за ними следом, время от времени выкрикивая: «ЭсЭрЭйч и двухдневная рабочая неделя!»


Глава девятнадцатая

Думая о том, что сказал ему сморчок, Грин теперь внимательней присматривался к ходульникам-шагальникам. Несмотря на очень мощную и разветвленную корневую систему, цветы ходульников были весьма примитивны. Будучи повернутыми все время к солнцу, соцветия привлекали к себе сердцевидных бабочек. Снизу пяти ярких и простых лепестков росли непропорционально крупные семенные стручки, шестигранные, на каждой грани которых имелись клейкие и бахромчатые наросты, формой напоминающие морских анемон.

Все это не произвело на Грина никакого впечатления. Однако то, что происходило с цветами в процессе опыления, было гораздо более захватывающим. Яттмур как раз проходила мимо одного из ходульников, когда с жужжанием подлетевшая к цветку древесная пчела уселась на бутон и принялась пробираться к пестикам. Реакция растения на попытку проникновения была невероятно бурная. С характерным резким звуком цветок и семена взлетели вверх, увлекаемые пружинистым гибким стеблем, вырвавшимся из внутренности стручка.

От испуга Яттмур немедленно бросилась в ближайшие кусты, а следом за ней и Грин. Осторожно они выглянули наружу, чтобы посмотреть, что случится дальше; они увидели, что стебель-пружина продолжает распрямляться, на этот раз более медленно. Пружина распрямилась полностью, и прогретая солнцем, отвердела, превратившись в прочный стебель. Шестигранный стручок теперь раскачивался высоко над их головами, кивая оттуда светилу.

Привычных к неожиданностям людей растительный мир мало чем мог удивить. Ко всему, что не представляло для них опасность, они немедленно теряли интерес. Им уже несколько раз доводилось видеть ходульник-шагальник, точно так же распрямляющийся на солнце.

– «Статистика утверждает, что в подавляющем большинстве вы лучше своих хозяев», – провозгласил Красавчик, облетев по кругу нового ходульника и возвратившись к людям. – «Пусть то, что случилось с Бомбейским Профсоюзом межпланетных грузоперевозчиков, послужит вам уроком! Отстаивайте свои права, пока права ваши еще в ваших руках!»

Всего в нескольких метрах от них другой ходульник-шагальник с шелестом развернулся и поднялся в воздух, его стебель выпрямился и быстро отвердел.

– Давай вернемся к прудам, – предложил Грин. – И еще раз искупаемся.

Стоило только ему сказать это, как в голове его пробудился сморчок. Без слов он поразил Грина, который попытался было воспротивиться, но зашатался и, корчась от боли, рухнул в кусты.

– Грин! Грин! Что с тобой? – охнула Яттмур, подбегая к нему и хватая за плечи.

– Я… я… я… – его рот отказывался произносить слова. Его губы поджались и посинели. Его руки и ноги вытянулись и затвердели. Сидящий в голове сморчок наказывал его за неповиновение, парализуя нервные центры.

– Я был слишком мягок с тобой, Грин. Потому что ты всего лишь растение. Я предупреждал тебя. В будущем я не стану терпеть и сразу же приму командование на себя, с тем чтобы ты повиновался мне без промедления. Я не ожидаю от тебя ценных мыслительных умозаключений, ты должен будешь только наблюдать, предоставив мне возможность размышлять и делать выводы. Сию минуту мы очень близки к тому, чтобы найти полезное применение этим растениям, а ты позволяешь себе глупо отворачивать с пути. Неужели ты хочешь так всю жизнь гнить среди этих голых скал? Теперь я приказываю тебе лечь на землю и спокойно наблюдать, иначе я награжу тебя новыми судорогами, например, вот такими !

Сам не свой от боли, Грин перекатился на грудь, зарываясь лицом в траву и грязь. Яттмур подняла его голову, плача, повторяя его имя и сама не своя от вида его мучений.

– Этот волшебный гриб, что он с тобой делает! – причитала она, с отвращением глядя на жесткий блестящий воротник, кольцом окружающий шею Грина. В ее глазах блестели слезы. – Грин, любовь моя, уйдем отсюда. С океана снова надвигается туман. Мы должны уйти от берега, как это сделали толстопузые.

Грин только отрицательно потряс головой. Его тело снова оказалось в его распоряжении – по крайней мере на текущий момент – судороги и спазмы стихли, но после мучений руки и ноги были слабыми, словно состоящими из желе.

– Сморчок хочет, чтобы я оставался здесь, – горько проговорил он. Бессильные слезы стояли в его глазах. – Уходи к остальным.

Дрожа от волнения, Яттмур вскочила на ноги. В ярости от собственной беспомощности, она ломала руки.

– Я скоро вернусь, – сказала она.

За толстопузыми нужно присматривать. Они были настолько глупы, что без должного надзора могут наесться всякой отравы. Пробираясь к своей с Грином хижине, она шепотом молилась по пути:

– О духи солнца, покарайте этого сморчка со всей своей жестокостью и силой, пока он не убил моего дорогого возлюбленного.

К несчастью, духи солнца на этом острове были слабы, как слабо было само светило. Со стороны океана поднялся холодный ветер, принесший с собой туман, который и вовсе закрыл солнце. Поблизости от острова проплывал айсберг; скрип и треск его льдин можно было слышать даже после того, как он, подобно призраку, исчез в тумане.

Частично укрытый кустами, Грин послушно оставался лежать на своем месте, наблюдая за тем, как в небе над его головой парит Красавчик, голос которого, приглушенный туманом, продолжал через равные промежутки времени выкликать слоганы.

Третий за прошедшее время ходульник со скрипом распрямился и закачался в воздухе. Грин отметил, что теперь, когда солнце ушло, ходульник распрямляется гораздо медленней. Материк полностью скрылся из вида. Порхающие вокруг цветков ходульников бабочки тоже пропали, последняя из них пролетела мимо него и скрылась; он остался один в призрачном мире, лежа на земле словно бы под поверхностью холодного океана сгустевшего воздуха.

В отдалении сталкивались друг с другом айсберги, и скрежещущий грохот их столкновений эхом разносился над океаном. Он был совершенно один, все возможные контакты с подругой или спутниками теперь были запрещены для него сморчком. Было время, когда близость гриба наполняла его сознание мыслями о борьбе и возможности победы, теперь же сморчок вызывал в нем только тошноту. Он представить себе не мог, каким образом возможно было избавиться от гриба.

– Смотри, ходульники снова распрямляются, – раздался в его голове звон сморчка, бесцеремонно вторгшегося в ток мыслей Грина. Среди ближних скал один за другим распрямились четыре ходульника. Стручки раскачивались над ними, похожие в густом мутном тумане на полуотрубленные головы. Под порывами ветра ходульники бились друг о друга, и их стручки со стуком соударялись. Но стоило клейким выростам на стручках встретиться друг с другом, как стручки замирали, приклеившись, продолжая тихо покачиваться, но уже на паре своих стеблей.

– Ха! – воскликнул сморчок. – Не своди с них глаз, приятель, и забудь про обиду. Эти растения растут не по-одиночке. Например, эти шесть стеблей со стручками выросли из одной корневой системы, так что, по сути дела, их можно назвать одним растением. Семенем, из которого вырастают ходульники, является шестиконечная самодвижущаяся трубчатая система, эта шестипалая ползучая клешня, которую мы тоже уже видели. Продолжай наблюдение, и вскоре ты увидишь, как осеменятся и распрямятся остальные два ростка из этой группы.

Сморчок был в полном восторге от своих наблюдений, и часть возбуждения гриба передалась Грину, согрев его тело, сжавшееся меж холодных камней; глядя во все глаза на ходульников, потому что ничего другого ему не оставалось, он пролежал так, ему казалось, целую вечность. К нему вернулась Яттмур и укрыла его циновкой, сплетенной толстопузыми рыболовами, потом, не спрашивая ни о чем, прилегла рядом.

Осеменился и с шорохом распрямился пятый ходульник-шагальник, закачавшись на ветру. Постояв немного один, пятый стручок приклеился выпуклым наростом к своему соседу; потом эта пара, покачавшись на ветру, соединилась с ближней парой, образовав прочную связку, и все пять стеблей застыли теперь перед людьми, прочно опираясь на землю.

– Что это означает? – прошептала Яттмур.

– Подожди, – шепотом ответил Грин. До тех пор, пока не распрямился шестой осемененный собрат семьи ходульника, он почти не проронил ни слова. Качаясь сам по себе, тот словно бы дожидался порыва ветра, прилетающего из океана; наконец порыв ветра пришел; почти моментально и беззвучно шестой стручок присоединился к прочной связке своих товарищей. В тумане связка казалась парящим в воздухе существом.

– Теперь мы можем уйти? – спросила Яттмур.

Грин только молча дрожал.

– Скажи девушке, чтобы принесла тебе какой-нибудь еды, – нетерпеливо прозвенел сморчок. – Пока что ты должен остаться на месте и наблюдать.

– Он хочет, чтобы ты век тут пролежал? – возмутилась Яттмур, после того как Грин передал ей приказ сморчка.

В ответ Грин покачал головой. Он уже не знал, что ждать. Дрожа от раздражения, Яттмур вскочила и скрылась в тумане. Через некоторое время она вернулась, и как раз к ее возвращению ходульник достиг следующей стадии своего развития.

Туман немного рассеялся. Лучи солнца, падающие почти горизонтально, осветили стебли ходульника-шагальника, которые заблестели в их свете подобно бронзе. Словно бы возрожденный к жизни солнечным теплом, ходульник переступил всеми своими шестью ногами и подался вперед. Стебли по-очереди оторвались от своей корневой системы, превратившись в подобие ног. Это казалось невероятным, но несомненным – помедлив немного, ходульник, эти шесть стручков на длинных стеблях, уверенно пошел вперед, Освобожденное растение в движении каждый раз переставляло противоположную пару ног, шагая вниз по склону холма, медленно, но упорно продвигалось к океану.

– Вставай и иди за ним, – приказал сморчок.

С трудом поднявшись, Грин двинулся следом за ходульником, шагая на затекших негнущихся ногах и в движении немного напоминая маячащее впереди растение. Яттмур молча шла рядом с ним. Над их головами кружила и продолжала выкрикивать лозунги желтая машина.

Очевидно, что тропа, по которой ходульник-шагальник двигался к пляжу, была для него обычным и давно уже натоптанным его собратьями путем исхода. Заметив вышагивающее среди скал странное создание, толстопузые рыболовы с визгом бросились спасаться в кусты. Не обращая ни на что внимания, гордо выпрямившись, ходульник продолжал двигаться вперед, на ходу аккуратно обогнув хижину Яттмур и Грина, переступив через лежку толстопузых и отправившись дальше по песку.

Добравшись до воды, растение не стало останавливаться. Таким же ровным и мерным шагом оно вошло в воду, погрузившись почти полностью, за исключением верхних склеенных стручков, из которых и состояло теперь его тело. Взяв курс на далекий берег, состоящее из шести долей тело ходульника постепенно исчезло в тумане. Красавчик устремился было за ним следом, выкрикивая свои обычные слоганы, но скоро в молчании вернулся обратно.

– Теперь ты видишь! – воскликнул сморчок, да так неожиданно и громко, что голова Грина едва не лопнула от внезапного звука. – Вот так и мы выберемся отсюда, Грин! Ходульники растут на острове, потому что здесь для них есть много свободного места и они могут развиваться на приволье, а потом возвращаются на материк, чтобы высеять там свои семена. И если эти растения-мигранты могут добраться до берега, то это же самое вместе с ними сможем сделать и мы!


Казалось, что ходульник немного осел на своих шести ногах. Неловко, словно бы его длинные конечности были скованы ревматизмом, растение двинулось вперед на своем шестиножнике, переставляя ноги парами с медлительностью, типичной для всех растений.

Самым трудным для Грина оказалось заставить толстобрюхих занять должную позицию. Для них остров казался милым прибежищем и ничего, даже пинки и кулаки сильного и жестокого хозяина, не могло заставить их примириться с мыслью о том, что им придется по собственной воле покинуть этот благодатный безопасный уголок, променяв его на неизвестные и, скорее всего, опасные перспективы будущего.

– Мы не можем остаться здесь надолго; еды, скорее всего, на всех не хватит, – говорил Грин павшим перед ним ниц рыболовам.

– О, великий пастух, мы были бы рады повиноваться тебе и кричать что есть силы «да». Как только вся еда на милом острове закончится, мы, конечно же, сразу же повинуемся тебе и с радостью уйдем из этого милого места, оседлав ходульников-шагальников, как ты нам это указываешь, и отправимся верхом на них в водный мир на свою погибель. Но пока что мы можем есть здесь милую нашим животам еду своими многими зубами и не уйдем отсюда до тех пор, пока вся еда не закончится.

– Тогда уже будет слишком поздно. Нужно уходить сейчас, пока не все ходульники еще ушли.

Эти его слова вызвали новую волну протестов, вызвавшую в ответ шлепки и пинки, которые Грин отвешивал по мягким задам толстопузых.

– Никогда прежде мы не видели, чтобы кто-то уезжал с острова верхом на ходульниках, уходящих в водяной мир. Откуда мы можем знать, куда деваются уехавшие на них люди, если мы не видели ни одного, который бы уезжал верхом на ходульнике? Ужасный пастух и его нижняя госпожа, отчего вам, одним среди нас без хвостов, вздумалось предаться такой страшной игре? Нам, милым щепкам, вовсе не весело играть в эту игру. Нам не хочется даже смотреть на то, как ходят-шагают эти ходульники-шагальники.

Грин не стал утруждать себя долгими словесными уговорами; стоило ему только взяться за палку, как толстопузые быстро дали себя уговорить и признали все его аргументы и двинулись туда, куда было приказано. Сопящих и причитающих, их пригнали к стоящим друг подле друга шести цветкам ходульника, бутоны которого только что раскрылись. Цветы росли прямо над утесом, с которого открывался вид на океан.

Наставляемые сморчком, Яттмур и Грин провели некоторое время занимаясь сбором еды, которую завернули в листья и навесили на стручки ходульника. Таким образом, по прошествии времени, все было готово к началу путешествия.

Четверых толстопузых силой заставили забраться на четыре стручка. Приказав им держаться покрепче, Грин обошел их всех одного за другим, самолично надавив рукой в полный пыльцы центр каждого соцветия. Один за другим стручки взлетели в воздух, под аккомпанемент пронзительных криков сидящих на них пассажиров, перепуганных не на жизнь, а на смерть.

С тремя стручками все обошлось хорошо, но четвертому ходульнику не повезло. Когда его пружинистый стебель начал разворачиваться, из-за добавочного веса стручок поднялся не вверх, а в сторону. Так он и остался, похожий на страуса со сломанной шеей, и повисший на нем вверх ногами толстопузый орал от страха и бил ногами в воздухе.

– Ой, мамочка! Ой, мамочка! Помоги своему милому толстопузому сыну! – выкликал он, но никто не мог прийти ему на помощь. Потом его руки, уставшие держаться за стебель, разжались. Вместе со всей провизией, продолжая кричать и жаловаться, толстопузый, этот неловкий Икар, кубарем полетел в воду. Сильное течение подхватило его и унесло в открытый океан. Оставшиеся на берегу видели, как несколько раз среди волн мелькнула его голова, а потом навсегда скрылась под быстрой водой.

Освободившись от своего груза, четвертый стручок выпрямился, как и должен был, ударился о другие, уже стоящие в положении готовности стручки, и все вместе семенные коробки замерли, образовав собой прочную сцепку.

– Теперь наша очередь! – сказал Грин Яттмур.

Яттмур не могла оторвать глаз от океана, в котором пропал толстопузый. Схватив свою подругу за руку, Грин утащил ее к паре еще не опыленных соцветий. Со злостью на лице обернувшись к нему, она вырвала из его руки свою руку.

– Мне что же, придется загонять туда тебя палкой, как толстопузых? – спросил ее Грин.

Яттмур даже не улыбнулась. В руке Грин действительно держал палку.

Увидев, что его слова не были восприняты как шутка, Грин крепче сжал палку в своей руке. Увидев это, Яттмур, послушно взобралась на зеленый стручок ходульника.

Крепко схватившись за отростки на стебле растения, они одновременно ударили ладонями по пестикам соцветий. В следующее мгновение распрямившиеся стебли подняли их в воздух. Красавчик продолжал парить над ними в небе, умоляя не забывать о личной выгоде и собственных интересах.

Яттмур была перепугана насмерть. Она упала лицом вперед прямо в полную пыльцы полость соцветия, едва способная дышать из-за сильного цветочного духа, не решаясь двинуть ни рукой, ни ногой. У нее сильно кружилась голова.

Мягкая дружеская рука тронула ее плечо.

– Если от страха ты проголодалась, то не ешь от злого цветка ходульника, а отведай лучше милой рыбы без ходульных ног, которую мы, умные люди-щепки, наловили для тебя в пруду.

Она взглянула вверх на толстопузого, рот которого от пережитого потрясения кривился, а глаза, огромные и добродушные, смотрели на нее, и волосы на голове от пыльцы сделались седыми, словно присыпанные мукой. У толстопузого не было никакого достоинства в поведении. Одной рукой он тер собственную промежность, другой протягивал ей рыбу.

Из глаз Яттмур брызнули слезы.

Озадаченный толстопузый растерянно придвинулся к ней, положив на ее плечо свою покрытую волосами руку.

– Не лей столько мокрых слез на рыбу, потому что рыба не сделает тебе никакого зла, – проговорил он.

– Не в этом дело, – ответила она. – Просто мне обидно, что мы причинили вам, несчастным, столько горя…

– О, мы пропали, бедные несчастные толстопузые щепки! – начал причитать рыболов, и моментально оба его товарища присоединились к его плачу. – Ты говоришь истину, о нижняя госпожа, потому что вы принесли нам много бед.

Грин оглядывал вблизи центральное тело из шести стручков, ненадежно сцепившихся вместе. Потом он взглянул вниз и как раз вовремя, чтобы заметить первое движение, которое совершил ходульник, вырывающий свои ноги из ослабевшей корневой системы. Нестройный хор голосов жалобщиков заставил его оторвать взгляд от корневищ ходульника и повернуть голову к толстопузым.

Взлетев, его палка мгновенно обрушилась на толстые покатые плечи. Толстопузый, который утешал Яттмур, в страхе отпрянул от нее. Его товарищи сжались от ужаса.

– Оставьте ее в покое! – с дикими видом выкрикнул Грин, приподнимаясь на колене. – Вы, грязные волосатые хвостатые тупицы, если вы еще раз посмеете к ней прикоснуться, я сброшу вас вниз, на скалы!

Яттмур горящими глазами взглянула на него, ее зубы были оскалены. Но она не сказала ничего.

Все сидели молча и не проронили ни одного слова до тех пор, пока ходульник не начал выворачивать из земли ноги, собираясь идти.

В момент, когда растение-шестиножник сделало свой первый шаг, Грин почувствовал, как затрепетал от восторга и триумфа победы в его голове разум сморчка. Одна за другой шесть ног пришли в движение. Растение остановилось, чтобы восстановить равновесие. Потом снова шагнуло вперед. И еще раз остановилось. Затем зашагало снова, на этот раз держа равновесие и почти не шатаясь. Медленно, ходульник шел мимо камней и утесов, по песку и гальке пляжа, вниз к прибрежной полосе прибоя, в ту же сторону, куда ушли его сородичи, в то место, где океанское течение было наименее сильным. Вслед за ними летел Красавчик, кружа над их головами.

Не останавливаясь ни на мгновение, ходульник ступил в воду. Вскоре его ноги почти полностью исчезли под водой и со всех сторон от них закачались волны.

– Здорово! – воскликнул Грин. – Наконец-то мы выбрались с этого ненавистного острова.

– На острове нам было хорошо. У нас тут не было никаких врагов, – отозвалась Яттмур. – Ты сам говорил, что хотел бы там остаться.

– Мы не могли оставаться там навсегда.

Сам презирая себя, он понимал, что может повторить Яттмур только то, что уже говорил толстопузым.

– Твой волшебный гриб слишком хитер. Он думает только о том, как ему использовать то, что попадается ему на пути – толстопузых, тебя и меня, ходульников. Но ходульники растут на острове не для его забав. Они появились на этом острове не для того, чтобы он усадил нас на их спины. Ходульники росли на острове прежде, чем там появились мы. Они росли там всегда, Грин. И теперь ходульник идет к земле не для того, чтобы вынести туда нас, а просто сам по себе. Мы оседлали его и едем на нем и воображаем себя очень умными. Но на самом деле, разве мы такие уж умные? Эти несчастные толстопузые зовут себя умными, но мы видим, что глупее их нет ничего на свете. Что если и мы тоже такие же глупые, как они?

Никогда раньше Грин не слышал от Яттмур таких слов. Он внимательно посмотрел на нее, не зная что ответить, пока поднявшееся в нем злость и раздражение не пришли ему на помощь.

– Ты ненавидишь меня, Яттмур, иначе бы ты не стала так говорить со мной. Разве я обидел чем-то тебя? Разве я не защищал и не оберегал тебя, разве я не любил тебя? Мы знаем, что толстопузые глупы, и мы знаем, что отличаемся от них, и потому мы не можем быть глупыми. Ты говоришь мне очень обидные вещи.

Яттмур тряхнула головой, пропустив мимо ушей все эти обвинения.

– Мы оседлали этого ходульника, но не знаем даже, куда он теперь направляется, – мрачно продолжила она, будто бы и не слышала слов Грина. – У него свои планы, а мы глупо полагаем, что эти планы совпадут с нашими.

– Ходульник, я уверен, идет к берегу, – раздраженно отозвался Грин.

– Ты так думаешь? Тогда оглянись по сторонам.

Жестом руки она обвела вокруг себя, и Грин присмотрелся внимательней.

Неподалеку уже можно было разглядеть берег материка. Вначале они действительно продвигались в сторону большой земли, куда ходульник уверенно нес их. Но потом, войдя в поток течения, ходульник повернул и двинулся вверх по течению, устремившись параллельно берегу, Довольно долго, удостоверяясь еще и еще раз, Грин следил за продвижением растения и в груди его закипало невероятное раздражение.

– Что ж, можешь смеяться! – прошипел он наконец.

Яттмур ничего не ответила. Наклонившись вперед, она окунула в воду руку и быстро вытащила. Теплое течение принесло их к острову. Течение, в котором они оказались теперь и вверх по которому брел ходульник, было холодным, и впереди них находился источник этого течения. Сердце ее похолодело, словно бы в него пробрался холод этого океанского течения.

Часть третья

Глава двадцатая

Вокруг них плескались холодные воды, в которых образовали свою страну подвижных гор айсберги. Ходульник не сворачивал со своего курса, твердо придерживаясь намеченной цели, и продолжал шагать параллельно берегу. Один раз тело растения почти полностью погрузилось в воду и его седоки вымокли до нитки; но даже при этом его шаг не замедлился.

Ходульник шел не один. Сошедшие с других островов другие ходульники двигались рядом с ним, все следуя в одном и том же направлении. Была пора миграции, во время которой ходульники несли свои семенные стручки к неведомым землям, где должен был свершиться посев. Некоторые ходульники оступались, падали в воду и тонули, других подминали под себя айсберги, остальные продолжали упорно стремиться вперед.

Время от времени к людям, сидящим на своем похожем на плот насесте, присоединялись ползучие клешни, подобные тем, что они уже встречали на острове. Посеревшие от холода, трубчатые персты выбирались из воды и ползли вверх по слепившимся стручкам, в поисках теплого места, откуда их прогоняли люди, после чего клешни падали в воду, но снова выбирались, чтобы забраться в какой-нибудь другой теплый уголок. Одна из клешней даже залезла на плечо спящему Грину. С брезгливостью он сбросил существо в воду.

Что касается толстопузых, то те почти не жаловались на своих холодных визитеров, выбирающихся из океанских недр и ползающих по ним. Как только стало ясно, что до берега так скоро, как на это рассчитывали, не добраться, Грин урезал рацион, отчего толстопузые впали в полную апатию. Становящийся все сильнее и сильнее холод тоже не улучшал их положения. Казалось, что солнце медленно погружается в море. Ледяной ветер дул почти не переставая. Однажды из сумрачного темного неба на них посыпался обильный град, едва не содравший с них заживо кожу, потому что защититься от градин было практически нечем.

Даже для лишенных всякой фантазии толстопузых цель их путешествия представлялась самой ужасной из всего вообразимого. Это странствие уносило их в никуда. Частые в этих местах туманы, клубы которых прокатывались вокруг, только усугубляли это ощущение; после того, как туман поднимался, они видели, как сгущается на линии далекого горизонта полоса тьмы, все вырастающая и занимающая собой полнеба, угрожающая им и не собирающаяся никуда пропадать. Но пришло время, и их ходульник наконец отвернул со своего неумолимого курса.

Спящие обнявшись в центре семенного стручка, Грин и Яттмур проснулись от оживленной болтовни троицы толстопузых.

– От водяной влаги водного мира мы, толстопузые, мерзнем и мокнем, сидя на длинных мокрых ходульных ногах! Мы поем счастливые громкие песни, потому что мы должны просохнуть или умереть. Во всем мире нет ничего более милого, чем теплая и сухая толстопузая щепка, а теплый и сухой мир наконец-то идет навстречу нам!

Раздраженно открыв глаза, Грин увидел, чем вызвано такое возбужденное ликование толстопузых рыболовов.

Первое, что ему бросилось в глаза, была истинная правда, подтверждающая слова рыболовов – ноги ходульника снова были видны. Отвернув наконец от потока холодного течения, растение шествовало к берегу, ни на мгновение не снижая своего раз взятого темпа. Берег, густо поросший великим Лесом, был уже совсем близко от них.

– Яттмур! Мы спасены! Скоро мы окажемся на суше!

Это были первые слова, произнесенные им подруге за долгое время.

Яттмур подняла голову. Толстопузые тоже вскочили. Все впятером они, снова ощутив взаимную симпатию, дружески принялись хлопать друг друга по плечам. Летящий над ними Красавчик кричал: «Помните, что случилось с Лигой Полного Неповиновения в 45-м году! Отстаивайте свои права! Не слушайте то, что вам твердят другие – все это ложь и пропаганда. Не дайте себе попасть в тиски между бюрократами Дели и коммунистическими интриганами. Голосуйте за Бана Манки!»

– Скоро мы будем счастливыми сухими щепками! – кричали толстопузые.

– Как только доберемся до берега, сразу же разведем костер, – пообещал Грин.

Яттмур была рада видеть мужа в хорошем расположении духа, однако внезапное сомнение заставило ее спросить:

– А как мы слезем с ходульника?

Он резко повернулся к ней, и снова злоба загорелась в его глазах, злость от того, что кто-то посмел омрачить его радость. Он ответил ей не сразу, и она догадалась, что прежде он решил посовещаться со сморчком.

– Ходульник остановится тогда, когда доберется до места, где его собратья обычно высеивают свои семена, – наконец объяснил ей он. – Как только он доберется туда, так ляжет на землю сам. Тогда мы и слезем, не причинив себе никакого вреда. Ни о чем не волнуйся, Яттмур; я знаю, что делаю.

В голосе Грина звенела непоколебимая уверенность и твердость духа, непонятные ей.

– Ты не знаешь, что делаешь, Грин. Нас несет ходульник, и куда он пойдет, там мы и окажемся, а во всем остальном мы беспомощны, потому что не можем его остановить. Мне не по себе, Грин.

– Тебе не по себе от того, что ты глупа, – ответил ей он.

Его ответ причинил ей сильную боль, но она сдержалась, решив, что в данной ситуации не стоит ссориться, а нужно попытаться успокоиться и взять себя в руки.

– Как только мы окажемся на берегу, ты перестанешь волноваться. И тогда, может быть, ты будешь поласковей со мной.

Берег, на котором они в конце концов оказались, встретил их негостеприимно, не торопясь открыть им свои теплые объятия. Пока они с надеждой рассматривали берег вокруг, с деревьев недалекого Леса снялись две черные птицы и, расправив широкие крылья, стали планировать вниз, держа курс на ходульник.

– Прячьтесь! – крикнул Грин. – Или хотя бы замрите!

– «Бойкотируйте суррогатные продукты!» – кричал Красавчик. – «Не допускайте рабочих обезьян на свои фабрики. Поддержите анти-трехпартийную схему Имброглио!»

Ходульник уже брел по мели у самого берега.

Создания с черными крыльями, лишь отчасти похожие на птиц, с шумом пронеслись над ходульником, обдав сидящих на нем запахом падали. В следующий миг Красавчика схватили, прервав его мирное кружение, и в могучих когтях понесли по направлению к берегу. Уносимый, он еще продолжал смело выкрикивать: «Отстаивайте сегодня, чтобы спасти завтра! Сделаем мир безопасным для демократии!» Потом птицы снова опустились на ветви деревьев, и Красавчик исчез.

Обсыхая всем узловатым телом, ходульник теперь продвигался по берегу. В отдалении можно было заметить других ходульников, пятерых или шестерых, шагающих в том же направлении. Их подвижность, их почти разумная человекоподобная устремленность к однажды выбранной цели словно бы возвышала их над все более усугубляющимся кошмаром окружающей действительности. Бурное существование растительной и отчасти животной жизни, свойственное тому региону, из которого Яттмур и Грин начали свое путешествие, здесь почти полностью отсутствовало. Только тень осталась от известного им растительного бурления тропиков. Здесь, в этом мире с низко висящим над горизонтом солнцем, похожим на налитой кровью и болезненный глаз на стебельке, царили вечные сумерки. В небе впереди них сгущалась кромешная тьма.

В океане жизнь тоже словно бы вымерла. Вдоль берега не было заметно ни гигантской хищной травы, ни водорослей, на мели невозможно было заметить ни одной рыбы. Это запустение только подчеркивалось вызывающим удивление спокойствием океанской глади, ибо ходульники – руководимые инстинктом – выбирали для момента своей миграции время затишья штормов.

Было видно, что в глубине материка царит подобное же затишье. Лес и здесь не отступил, однако это был Лес завороженный холодом и тенями, Лес только отчасти живой, окрашенный в цвета вечного вечера, глубокой синевы и серо-зеленого. Продвигаясь мимо застывших древесных стволов, люди видели, что на листьях разрастается плесень. И лишь только в одном месте им в глаза бросилось яркое желтое пятно. «Голосуйте за ЭсЭрЭйч сегодня, отстаивайте путь демократии!» – прокричал им знакомый голос. Рекламная машина лежала, похожая на изломанную игрушку, там, где черные летучие существа бросили ее, с оторванным одним крылом, теперь качающимся на вершине дерева; продвигаясь вглубь материка, они еще долго слышали крики Красавчика, и стихли они только тогда, когда люди оказались за пределами слышимости.

– Когда же мы, наконец, остановимся? – прошептала Яттмур.

Грин ничего не ответил; да она и не ждала от него ответа. Его лицо было холодным и сосредоточенным; он даже не взглянул в ее сторону. Чтобы сдержать свой гнев, она крепко стиснула кулаки, так что ногти впились в ладони, сознавая, что не он виноват в том, что происходит с ними.

Осторожно выбирая себе дорогу, ходульник шел через Лес, листья которого с шелестом задевали за его ноги, а иногда касались и людей. Выбрав новое направление, теперь ходульник шел, строго поворачиваясь спиной к солнцу, которое уже и без того почти скрыла за собой редкая в этом Лесу листва. Все это время они продвигались навстречу тьме, отмечающей конец светлого мира. Однажды с ближнего дерева снялась целая стая черных растительных птиц и с громким хлопаньем крыльев полетела обратно к солнцу, но ходульник своего шага не замедлил.

Умерив свое возбуждение и все больше осознавая ожидающую впереди опасность, люди постепенно все больше и больше сокращали свой рацион. Большую часть времени они спали, прижавшись друг к другу в центре шестидольного стручкового тела. Грин все это время почти не разговаривал.

Они спали, а когда просыпались, то возвращались к действительности очень неохотно, потому что окружающий мир теперь был связан в их головах только с холодом, а также с переменами в видениях окружающего мира – и постоянно не в лучшую сторону.

Ходульник спустился в небольшую низину. Тьма распростерла над ними свои крылья и только один луч солнца освещал тело растения, верхом на котором они ехали. Вокруг них по-прежнему тянулся нескончаемый Лес, искривленный Лес-калека, похожий на слепого, спотыкаясь, бредущего вперед, вытянув руки и растопырив пальцы, в каждой черте которого застыл испуг. Листва почти совсем пропала, лишь изредка на ветвях можно было заметить отдельный лист, имеющий болезненный буро-коричневый цвет, голые же ветви перекрещивались меж собой, принимая совсем уже гротескные формы, навязанные им единым общим прародителем-древом, разросшимся своими джунглями туда, где ничто расти не должно было.

Троица толстопузых жалась друг к другу и дрожала от страха и невыносимости ожидания. Ни один из них не решался взглянуть вниз, все они смотрели только вперед.

– О пуза и хвосты! Навстречу нам движется голодное место холода и вечной ночи, которое пожрет нас! Ну почему мы не умерли счастливо давным-давно, когда жили все вместе и так приятно давным-давно потели жарким потом все вместе.

– Эй, вы, кучка жалких нытиков, а ну-ка замолчите! – крикнул им Грин, хватаясь за палку. Его голос стал пустым и невыразительным, хотя и звучал громко и разносился по низине, отражаясь от деревьев эхом.

– О великий маленький бесхвостый пастух, ты должен был проявить к нам милость и убить нас своей жестокостью давным-давно, в те времена, когда у всех нас еще росли наши счастливые милые хвосты, когда мы еще могли радостно потеть все вместе. А теперь мы движемся в самую пасть черного старого и холодного мира, который вот-вот схватит нас, бедных милых бесхвостых щепок, своими зубами. О, бедные мы!

Ничто уже не могло остановить плач толстопузых. Впереди них лежала страна тьмы, слои которой нарастали друг на друга.

Посреди видимого пространства этой пятнистой тьмы высился единственный холм. Держа груз ночи на своих изломанных плечах, этот холм возвышался перед людьми непоколебимым призывом. Солнце золотило своими лучами его вершину, олицетворяющую последнее противление светлого мира окружающей тьме. Вокруг холма мир был скрыт во мраке неизвестности. Первые густые безвозвратные тени уже сгущались вокруг них. Ходульник начал подниматься вверх, выбираясь из низины снова на свет; оглянувшись по сторонам, люди увидели в низине еще пятерых ходульников, растянувшихся в цепь – одно из растений шло совсем близко к ним, четверо других едва можно было различить во мраке в отдалении.

Подъем давался ходульнику с трудом. И тем не менее он выбрался на свет и продолжил свой путь без какой-либо остановки.

Лесу тоже удалось перебраться через низину теней. Чтобы пробраться через мрак низины, Лесу пришлось многим пожертвовать: дабы разрастись на последних метрах освещенной солнцем земли, Лес сбросил свои последние листья. Здесь, на склонах глядящих в сторону вечно уходящего за горизонт солнца, еще можно было заметить Его последние потуги выглядеть так же величественно и достойно, как в жаркий краях.

– Как ты думаешь, Грин, может быть ходульник остановится здесь? – спросила Яттмур. – Как ты полагаешь?

– Откуда мне знать. Что ты спрашиваешь меня?

– Он должен здесь остановиться. Куда и зачем ему идти дальше, там же нет ничего?

– Я не знаю. Я же сказал тебе. Я ничего не знаю.

– А твой сморчок?

– Он тоже ничего про это не знает. Оставь меня в покое. Давай спокойно подождем, что будет.

После этого замолчали все, даже толстопузые рыболовы и те затихли, неподвижно сидя среди шестидольного тела ходульника и с выражением отчаяния, надежды и страха глядя по сторонам на разворачивающийся жутковатый пейзаж.

Ничем не намекнув на то, что момент остановки скоро наступит, ходульник подошел вплотную к склону холма и медленно, но упорно принялся взбираться вверх. Длинные ноги растения продолжали выискивать и нащупывать самые безопасные места среди чахлой растительности и рытвин на склонах холма, и сидящие на нем поняли, что целью длинноногого странника является никак не освещенный умирающим солнцем склон холма, последнее прибежище света и тепла среди преисподней тьмы, а нечто находящееся еще дальше впереди. Ходульник продолжал свой путь, достиг вершины холма и, перевалив через нее, тем же мерным шагом начал спускаться, проделывая все это с размеренностью растительного автомата, которого его седоки внезапно возненавидели всей душой.

– Нужно спрыгнуть! – воскликнул Грин, поднимаясь. – Я прыгаю первым.

Яттмур, заметив, какими дикими сделались глаза ее мужа, попыталась угадать, кому на самом деле принадлежали эти слова, сморчку или самому Грину. Обхватив себя в отчаянии руками за грудь, она закричала, чтобы Грин не смел этого делать, что он разобьется. Грин замахнулся палкой, чтобы ударить Яттмур, но рука его застыла в воздухе – в то время как ходульник, не останавливаясь ни на мгновение, наконец спустился с холма к самому его подножию.

Последний луч солнца упал на них. Последний раз они взглянули на мир, осиянный золотистым солнечным светом, пронизывающим мутноватый здешний воздух, на Лес, с коричневой редкой листвой или совсем без листвы, на другого ходульника, появившегося сбоку неподалеку от них. Потом вершина холма поднялась над ними, и они окунулись в мир вечной тьмы. В один голос с их уст сорвался крик ужаса, крик, разнесшийся по бесплодным пустошам, теперь окружившим их, отразившийся эхом и затихший в отдалении.

С точки зрения Яттмур, исход их пути теперь мог быть только один. Они ступили в мир неминуемой гибели, и очень скоро смерть придет за ними.

Совершенно уже не в силах о чем-либо думать, она потерянно спрятала лицо в мягких волосах на толстой спине ближайшего к ней толстопузого и просидела так неизвестно сколько времени, пока продолжающееся мерное покачивание ходульника не убедило ее, что путь их продолжается прежним порядком и ничего ужасного пока не происходит.

– Наш мир стоит на месте, навечно повернувшись к солнцу одной стороной, – проговорил Грин, повторяя слова сморчка. – …сейчас мы входим на ночную половину нашего мира, перебираемся через пограничную сумеречную зону… впереди нас лежит вечная тьма…

Его зубы стучали от страха. Услышав, как дрожит от ужаса голос Грина, Яттмур открыла глаза и повернулась к нему, чтобы бросить первый за долгое время взгляд на его лицо.

Во тьме бледное лицо ее спутника глядело на нее мутным белесым пятном, являя облик призрака, но все же вселяло в нее покой и уверенность. Грин протянул одну руку и обнял девушку, после чего они прижались друг к другу, соприкоснувшись щеками. Близость со своим мужчиной согрела ее и придала достаточно храбрости для того, чтобы поднять голову и оглянуться по сторонам.

С содроганием она увидела вокруг только совершенное запустение и отсутствие жизни, отчего ей вообразилось, что они угодили во впадину какой-то невероятно огромной морской раковины, выброшенной морем космоса на колдовской пляж небес. Действительность вокруг была маловыразительна и вместе с тем вселяла в душу небывалый страх. Прямо над головами у них умирало последнее воспоминание о солнечном свете, освещая своими остатками долину, по которой они шествовали. Тусклый свет застилала собой чернильная тень, которая все более и более покрывала своими крылами небо, исходя из дальней точки горизонта, в сторону которой упорно продвигался их ходульник.

Неожиданно они вошли в место низкого гудящего звука. Взглянув вниз, Яттмур обнаружила, что ходульник продвигается через поле белесых извивающихся червей. Черви цеплялись и терлись своими телами о тонкие длинные ноги ходульника, которые растение теперь начало переставлять с преувеличенной осторожностью, с тем чтобы не потерять от напора земных тварей равновесие. Отливая желтоватым воском в остатках небесного свечения, черви кишели, колыхались и в ярости цеплялись за ноги ходульника, отказываясь выпускать его из своей хватки. Некоторые из червей были длинны настолько, что почти дотягивались до шестидольного вместилища, в котором сидели, замерев от страха, люди, и когда головы нескольких червей мелькнули перед Яттмур, та с содроганием заметила жадно разверстые и направленные в их сторону чаши рецепторов. Чем являлись эти рецепторы, органами чувств, ртами или глазами, а может быть особыми органами, улавливающими изливающиеся с небес остатки тепла, она не могла сказать. Но стон ужаса, который издала Яттмур, наконец вывел Грина из его транса; почти обрадовавшись тому, что он может хотя бы на время отвлечься от неведомых ему кошмаров, которые мельтешили в его голове, он принялся отражать палкой атаки восковых червей, которые, вырываясь снизу из густого мрака, все норовили дотянуться до теплых человеческих тел.

Другому ходульнику слева и чуть позади от них тоже приходилось нелегко. И хоть земля внизу была едва видна, они смогли разобрать, что в одном месте шестиногое создание ступило в самое логово червей, где те шевелились сплошной огромной кучей, достигая невероятной длины. Выделяясь почти ясным силуэтом на фоне ярко освещенного сравнительно с окружающей тьмой склона холма вдали, второй ходульник застыл, удерживаемый шевелящейся под его длинными ногами массой червей, целым лесом бескостных пальцев, что кишели вокруг него. Ходульник пошатнулся. Потом, не издав ни единого звука, он упал, и конец его долго пути был отмечен кишением бесчисленных червей вокруг его повергнутого тела.

Ничем не отреагировав на происшедшую неподалеку трагедию, ходульник, на котором ехали люди, продолжал шагать вперед.

Самый опасный участок, где червей было особенно много и где они были особенно сильны, остался позади. Черви, корневая система которых приковывала их к земле, не могли ползти за ними следом. Червей стало заметно меньше, они сделались короче, потом поле червей осталось позади них, а чуть позже ужасные твари стали попадаться лишь только отдельными кучками, которые ходульник с легкостью обходил стороной или перешагивал.

Немного успокоившись, Грин воспользовался передышкой, чтобы повнимательней оглядеться по сторонам и понять, куда они забрели. Яттмур в страхе прятала свое лицо у него на плече; в животе у нее поднималась тошнота и она ничего больше не хотела и не могла видеть.


Глава двадцать первая

Крупные и мелкие камни густо были рассыпаны по равнине, которую сейчас пересекал ходульник. Все эти камни были принесены сюда течением реки, давно уже пересохшей и ушедшей в небытие; в древности река эта пересекала дно долины; перебравшись через пересохшее русло, они начали подниматься вверх, по склону совершенно голому и лишенному хотя бы каких-то признаков растительности.

– Мы, жалкие пузатые, хотим умереть! – стонали рыболовы. – Слишком страшно оставаться живыми в этой стране смерти. Отпусти нас из этого мира, о, великий пастух, удостой нас чести удара твоего милого и жестокого малого резуна-ножа, зарежь нас, и дело с концом. Доставь маленьким пузатым щепкам радость, ударь каждого из них по разу своим ножом, чтобы прекратить наконец это долгое умирание в стране бесконечной смерти! О, о, о, холод сжигает нас, аййй, долгий холод, холод!

В один голос они продолжали завывать, повторяя свой плач словно молитву.

Отвернувшись от них, Грин старался не слышать их стоны. Наконец, когда от криков и стонов толстопузых у него кончилось терпение, он схватил палку и несколько раз крепко ударил их. Яттмур пыталась ему помешать.

– Неужели ты не разрешишь им даже плакать? – спросила она. – Я тоже готова плакать с ними вместе, и бить этих несчастных несправедливо, потому что очень скоро мы все вместе здесь умрем. Мы уже вышли за пределы любой жизни, Грин. Здесь мы не встретим ничего, кроме смерти.

– Быть может мы не в силах сейчас что-то предпринять, но ходульник имеет цель и к ней идет. Это растение не стало бы продолжать свой путь, если бы впереди его ожидала смерть. Или, может быть, ты тоже превратилась в толстопузую, женщина?

На мгновение она замолчала и задумалась.

– Мне плохо, Грин, что-то творится со мной, что-то неправильное. В моем животе поднимается тошнота, которая ворочается там словно смерть.

Она говорила так, потому что не знала, что тошнота в ее животе означает новую жизнь, но никак не смерть.

Грин ничего не ответил.

Ходульник продолжал отмерять своими ногами пяди бесплодной земли. Наконец, убаюканная заунывными подвываниями толстопузых, Яттмур задремала. Потом проснулась от холода. Нытье толстопузых затихло, они и Грин спали. В следующий раз, когда она проснулась, ее разбудили рыдания Грина; но тяжелый сон снова смежил ее веки, и она опять без сил провалилась в забытье, полное тревожных сновидений.

Когда она вынырнула из сна в следующий раз, то открыла глаза и, вздрогнув, очнулась мгновенно. Мрачный сумрак впереди освещался бесформенным красным пятном, некой горящей массой, словно бы висящей в воздухе. Задыхаясь от страха и, одновременно, надежды, она принялась трясти за плечо Грина.

– Грин, посмотри туда, – воскликнула она, указывая рукой вперед. – Там что-то горит! Что это такое? Неужели мы туда идем?

Ходульник наконец замедлил свой шаг, словно бы почуяв близость конца пути.


Открывающееся впереди них в почти полной тьме видение поражало. Прежде чем они поняли, что это такое перед ними, прошло немало времени. Поперек пути ходульника протянулся невысокий длинный холм-гряда, на которую растение начало взбираться; как только ходульник поднялся к вершине гребня, они наконец смогли начать разбирать то, что скрывалось впереди. Неподалеку за гребнем холма высилась большая гора с разбитой на три пика вершиной. Именно эти три вершины и горели перед ними красным огнем.

Ходульник наконец грузно ступил на гребень гряды, и они увидели гору с трехзубой вершиной в полной ее красе.

И не было в их памяти видения, которому они бы более возрадовались.

Вокруг них повсюду царила дремучая ночь или ее бледные сумеречные собратья. Все оставалось недвижимым; лишь только легкий холодный бриз, словно чужестранец в полночь в разрушенном незнакомом городе, украдкой мел по дну долины, которое с высоты шестиножника оставалось практически неразличимым для глаз. Если они и не вышли за пределы мироздания, то наверняка оказались за пределами мира растительной жизни. Под ногами ходульника полная пустота заслонялась полнейшей же тьмой, усиливающей каждый их шепот до силы громкого крика.

Посреди этой пустоты восставала из небытия гора, высокая и прекрасная; ее подножие утопало во тьме; ее вершина вздымалась достаточно высоко, чтобы указывать своими тремя перстами на солнце, от ее окрашенных в пурпур склонов исходило клубящееся тепло и свет, благодатно отражающийся на жадном до него окружающем бесплодии и теряющийся во мраке и неизвестности вокруг.

Взяв руку Яттмур, Грин молча указал вперед. Из тьмы позади них выходили другие ходульники, которым, как и им, повезло добраться до своего предназначения; всего ходульников было три, и они уверенно спускались со склона гряды. Уже одни эти странные и нелепые тощие фигуры делали мир вокруг них менее запустелым и почти сносным.

Яттмур разбудила толстопузых, чтобы показать им, что появилось впереди. Трое толстых рыболовов, обнявшись, долго смотрели на яркое красное пятно горы, горящее перед ними.

– О, глаза наши наконец-то увидели добрый знак! – вздохнули потом они.

– Очень добрый знак, – отозвалась Яттмур.

– О, очень добрый, нижняя госпожа! Этот яркий красный кусок дня вырос для нас, милых щепок, на горе в этом мире ночи и смерти. Частица милого солнца упала для нас с неба, чтобы в нем мы счастливо зажили в своем добром новом доме.

– Может быть и так, – согласилась Яттмур, хотя, наученная горьким опытом, она не надеялась на то, что их дальнейшая судьба окажется совсем гладкой.

Ходульник начал взбираться на гору. Вокруг мало-помалу становилось светлее. Наконец они вышли из тени и ступили на свет. Свет благословенного солнца снова коснулся их тел. Повернувшись к светилу, они наслаждались его видом, пока глаза их не заслезились и долина внизу не зашлась в круговороте зеленых и красных пятен. Сжатое, похожее по форме на лимон и оранжевое из-за толщи атмосферы, солнце светило им над зазубренной грядой мира, разгоняя своими лучами столько теней вокруг, сколько это было возможно в этом мертвом покое. Разбиваемые неравномерно трезубцем горных пиков, вздымающихся во тьме, нижние слои солнечного света наливались радующим глаз оттенком золота.

Не тронутый прелестью зрелища, ходульник невозмутимо продолжал подниматься, скрипя ногами при каждом шаге. Внизу время от времени пробегали мимо клешни-ползуны, направляющиеся вниз к темной долине и так же не обращающие внимания на бредущее вверх их собственное материнское создание. Наконец ходульник поднялся настолько, что оказался в ложбине между двумя вздымающимися вверх вершинами, составляющими трезубец. Там растение наконец остановилось.

– Духов ради! – воскликнул Грин. – Похоже, что ходульник дальше нас не понесет.

Толстопузые радостно завопили от восторга, но Яттмур оглянулась по сторонам с великим сомнением.

– Как же мы спустимся вниз, если ходульник так и останется тут стоять? – спросила она. – Что об этом думает сморчок?

– Тогда нам придется слезать вниз самим, – ответил Грин, немного подумав и отметив, что ходульник остается в полной неподвижности.

– Хотелось бы мне посмотреть, как ты будешь спускаться вниз. От холода и долгого сидения в неподвижности мои ноги затекли и стали как палки – я не чувствую их.

Разгневанно посмотрев на нее, Грин поднялся и потянулся. Потом тщательно изучил положение, в котором они оказались. У них не было веревки, по которой они могли бы спуститься вниз. Поверхность гондолы из шести стручков, в которой они сидели, была гладкой и не давала возможности добраться до ног ходульника, находящихся под стручком. Постояв немного, Грин уселся на прежнее место, с видом самым что ни на есть хмурым.

– Сморчок советует нам не торопиться и подождать, – проговорил он. Потом положил руку на плечо Яттмур, не находя себе места от смущения.

Они принялись ждать. Потом съели еще немного из остатков своих припасов, которые уже начали покрываться плесенью. После еды их сморил сон и они заснули; после того как они проснулись, сцена вокруг них практически не изменилась, за исключением того, что теперь по сторонам от них, справа и слева неподвижно стояли другие ходульники, а по небу тянулись тяжелые облака.

Беспомощные что-то предпринять, люди оставались лежать в полной неподвижности, позволяя природе, подобной огромной машине, в которой они были теперь самыми малоподвижными винтиками, проделывать с ними все, что ей пожелается.

Из-за горы одна за другой выворачивали низкие и темные тучи. Проносясь через ложбину между пиками вершин, тучи, подсвеченные солнцем, становились похожими на сметану. Время от времени тучи почти полностью заслоняли собой солнце. Потом туч стало так много, что в их густоте исчезла вся гора. Повалил мокрый снег, прикосновение каждой снежинки которого напоминало холодный болезненный поцелуй.

Люди собрались вместе и улеглись, отвернувшись к снегопаду спинами. Под их телами задрожал ходульник.

Потом мелкая дрожь растения обратилась мерным покачиванием. На почве под ходульником скопилась влага и его ноги немного просели в грязь; потом намокший от снега шестиножник понемногу начал сдавать и подгибаться. Постепенно прямые ноги ходульника превратились в дуги. В скопившемся в ложбинах между вершинами тумане с остальными ходульниками – на спинах которых не было дополнительного веса – происходило то же самое, хотя и гораздо медленней. Ноги шестиножников дрожали и расходились и выгибались все шире и шире; тело ходульника опускалось при этом вниз.

Внезапно, ослабевшие после бесчисленных миль пути и размокшие от влаги, ноги ходульника, на котором сидели люди, достигли предела своей прочности и подломились. Половинки ног растения разошлись в стороны, а его состоящее из стручков тело с плеском упало в жидкую грязь. От удара все шесть стручков лопнули и развалились, разбросав во все стороны увесистые семена.

Это внезапное, но очевидно неизбежное крушение посреди снегопада, было концом путешествия ходульника и началом нового круговорота его жизненного цикла. Подобно всем растениям поставленный перед проблемой ужасной перенаселенности мира, ходульник решил эту проблему, выбрав для высевания своих семян холод во тьме за пределами сумеречной зоны, куда не могли добраться джунгли. На склоне этой и некоторых других гор в пределах сумеречной зоны ходульники разыгрывали заключительную сцену из бесконечного круговорота своей жизни. Разбросанным по сторонам семенам предстояло прорасти в тепле и просторе и развиться в ловких маленьких клешней-ползунов; малая часть клешней, избегнув на пути своем тысячи опасностей, постепенно доберется до мира тепла и света, где укоренится и расцветет соцветиями, чтобы продолжить бесконечный растительный цикл существования.


От взрыва семенных стручков людей разбросало в грязи. Кряхтя от боли, они поднялись на ноги, с трудом разминая похрустывающие суставы. По сторонам от них клубился облачный туман и снег такой густоты, что они едва могли разглядеть в нем друг друга: их фигуры быстро превратились в белые статуи, приобретя вид совершенно иллюзорный.

Яттмур поспешила собрать вместе троицу толстопузых, прежде чем кто-то из них потеряется. Внезапно, заметив в круговороте снега и сумеречного света темную фигуру, она бросилась вперед и схватила существо за плечо. С рычанием к ней повернулось лицо незнакомца, оскалившего желтые зубы и блеснувшего горящими глазами ей в лицо. Она вскинула руки, чтобы защитить себя, но существо прыжком исчезло в снегопаде.

Так они узнали, что на склонах горы они не одни.

– Яттмур! – крикнул Грин. – Толстопузые все здесь! Где ты?

Повернувшись, она бросилась бежать к нему, от страха забыв про осторожность и гордость.

– Здесь есть кто-то еще! – закричала она. – Белое чудовище, все покрытое шерстью, дикое, с огромными зубами и глазами!

Грин закрутил в стороны головой, высматривая врагов, а троица толстопузых начала кричать о духах смерти и тьмы.

– В этой мути невозможно что-нибудь разглядеть, – сказал наконец Грин, стирая с лица снег.

Они встали с Яттмур спиной к спине, вытащив ножи и приготовившись. Неожиданно снег прекратился и обратился в дождь, а потом и дождь перестал. Сквозь пелену последних дождевых капель они увидели дюжину покрытых белой шерстью созданий, медленно спускающихся по склону горы по направлению к границе тьмы по другую ее сторону. За собой неизвестные тащили волокушу, в которой лежали мешки, из одного из которых сыпались крупные семена ходульника.

Луч солнца наконец упал с неба, осветив невзрачные склоны горы. Со страхом люди взирали вслед белошерстым созданиям, пока те не спустились с горы и не исчезли из виду.

Потом Грин и Яттмур переглянулись.

– Кто это были – люди? – спросил Грин.

Яттмур пожала плечами. Она ничего не могла сказать. Она даже не знала, как отличить людей от нелюдей. Вот толстопузые, лежащие теперь в грязи и глухо стонущие: они люди? И сам Грин, так изменившийся теперь, после того как сморчок подчинил полностью его волю и такой непонятный: может он все еще называться человеком?

Так много вокруг было непонятного, такого, что она и не могла выразить словами, тем более объяснить… Однако солнце снова согрело ее тело. Последние облака бежали в сторону света, подсвеченные золотом и пурпуром. Над ними в склоне горы имелась пещера. Они могут забраться туда и разжечь там костер. Там они будут в безопасности и смогут выспаться в тепле…

Она отвела с лица грязные волосы и стала медленно подниматься к пещере. Движения давались ей с трудом, во всем теле она чувствовала какую-то тяжесть, а на душе – странное беспокойство, но одно она знала точно – остальные тоже пойдут за ней.


Глава двадцать вторая

Жизнь на склоне горы была вполне сносной, а иногда доставляла радость и отдохновение, ибо человеческих дух тем и силен, что способен создать свой счастливый мир даже на склоне горы, стоящей одиноким островком в океане тьмы.

Посреди этого темного и непостижимого огромного мира люди чувствовали себя лилипутами, чья судьба была сведена к состоянию полной незначительности. Растительная судьба Земли и раздирающие ее противоречия проходили мимо них, не задевая ни их сознания, ни души. Меж склоном горы и облаками, меж снегом и грязью, они влачили свое жалкое существование.

Поскольку смена времен дня и ночи полностью прекратилась, не было ничего, по признакам чего они могли бы отмечать ток уходящего времени. Когда температура падала и погода портилась, приходили бураны; дождь, льющийся с небес, был холоден словно лед; но иногда поднималась такая жара, что им приходилось с криками бежать в пещеру, чтобы не изжариться на солнце.

Грин, чью волю сморчок подчинил себе совершенно и без остатка, сделался мрачным и нелюдимым. Сам гриб, раздраженный тем, до чего довела их всех его вечная погоня за новым, пребывал в злобной задумчивости; побуждаемый внутренним стремлением к размножению, он старался полностью обезопасить себя и отрезать Грина от его спутников, погрузив его в полное одиночество.

Прошло время и новое событие нарушило ничем не примечательный ток времени. Во время одной из бурь Яттмур родила сына.

Ребенок стал причиной для продолжения ее существования. Она назвала мальчика Ларен, и в душе ее поселился покой.


На склоне горы, высящейся в океане тьмы у самой границы теневого полушария Земли, Яттмур, качая на руках спящего сына, тихо напевала ему.

В то время как вершина горы была освещена еще не угасшим солнцем, ее подножие было погружено в тень. Пейзаж во все стороны выглядел подобно бескрайнему простору ночи, с редкими рубиновыми звездами горных вершин, которые, подобно каменной имитации живых созданий, тянулись к солнечному свету и теплу.

Но даже там, где тьма казалась особенно густой, ночь все же не была абсолютной. Точно так же, как не была абсолютной и смерть – химические элементы разложения служили строительным материалом для созидания новой жизни – так и ночь казалась просто приглушенным до самого нижнего предела светом, миром, в котором двигались и сновали существа, волею судьбы изгнанные из более светлых и населенных областей.


Среди подобных тварей была, например, пара кожекрылов, весело кувыркающихся сейчас в воздухе над головой матери, держащей на коленях ребенка, то стремительно, сложив крылья, пикирующих вниз, то снова взмывающих вверх, наслаждаясь парением в теплом восходящем потоке воздуха. Ребенок проснулся, мать принялась показывать ему летающих над ними созданий.

– Смотри, Ларен, как быстро падают они – буух! – прямо в долину и вот – оп! – взлетают вверх, так ловко! – снова поднимаются к солнцу, снова летят к свету.

Мальчик морщил носик, слушая мать. Кожекрылы продолжали свои акробатические упражнения, пикировали вниз и переворачивались, то ярко освещенные солнцем, то снова утопающие в мире теней, только для того чтобы снова вырваться из него, словно из бескрайнего моря, к свету, взлетев почти до редких плывущих по небу облаков. Подбрюшья облаков были подсвечены бронзой; они казались такой же неотъемлемой частью ландшафта, как рубиновые горы, отражающие свой свет на темный мир внизу почти ощутимым потоком, нисходящим на пустынный пейзаж цветами старого золота и выцветающей осенней желтизны.

Посреди этого перекрестия света и теней парили кожекрылы, кормящиеся спорами, извергаемыми из себя растительными машинами размножения, покрывающими солнечную сторону планеты, и густыми облаками приносимыми оттуда ветрами. Малыш Ларен гукал от удовольствия, вытягивая ручки к небу; мать Яттмур тоже гукала ему в ответ, испытывая при виде каждого движения своего малыша беспредельную радость.

Внезапно падение одного из кожекрылов затянулось. С удивлением Яттмур следила за тем, как отвесно несется вниз птица, как потерял ее ловкий прежде полет контроль. Второй кожекрыл тоже нырнул вниз, стремясь догнать своего партнера. Еще мгновение ей казалось, что падающий первым кожекрыл вот-вот выровняется: но потом его тело ударилось о каменистый склон горы с отчетливым густым звуком!

Яттмур поднялась на ноги. Мертвое летучее создание неподвижно лежало на камнях, а его партнер кружил над ним в безысходном горе.

Не только она была свидетельницей падения кожекрыла. Один из троицы толстопузых уже бежал в упавшему крылатому, крича на бегу двум своим товарищам. Она даже слышала его крик: «Идите за мной, чтобы видеть глазами упавшую крылатую птицу!» – отчетливо разносящийся в прозрачном воздухе, под аккомпанемент звучного топота его ног, торопливо стучащих по склону горы. Она стояла и по-матерински обеспокоено следила за толстопузым, прижимая к себе Ларена и сожалея о том, что мир и покой ее существования внезапно оказался так грубо нарушен.

Ибо не только толстопузый торопился добраться до упавшей птицы. Яттмур с испугом заметила дальше на склоне холма группу сутулых фигур, проворно вывернувших из-за укрытия за камнями и устремившихся в сторону мертвого кожекрыла. Всего она насчитала восемь покрытых белесым мехом существ, с острыми торчащими носами и большими ушами, силуэты которых четко выделялись на фоне темно-синего сумрака, укрывающего позади них долину.

Они и Грин называли эти существа горными людьми и все время с тревогой ожидали их появления, потому что эти создания были быстры и хорошо вооружены, хотя до сих пор ни один из них не пытался причинить вред людям.

На мгновение картина словно застыла – троица толстопузых спускается вниз по склону холма, в то время как восемь горных людей поднимаются торопливо вверх, а над всем этим наверху кружит одинокая птица, не зная что ей делать, опуститься ли, чтобы оплакать гибель своего партнера, или же скорее улетать и спасать свою жизнь. В руках у горных людей были луки и стрелы и на бегу они поднимали свое оружие, такое маленькое на расстоянии, но безусловно грозное, и внезапно Яттмур почувствовала тревогу за судьбы глупых добродушных увальней, которые проделали вместе с ней такое далекое и опасное путешествие.

Прижав Ларена покрепче к груди, она закричала им, пытаясь предупредить:

– Эй, толстопузые! Быстро возвращайтесь назад!

В тот же самый миг, как раздался ее крик, один из покрытых мехом горных людей выпустил стрелу. Стрела полетела быстро и очень точно – и кружащая над местом гибели своего партнера птица с кожистыми крыльями по спирали упала вниз. Заметив, что случилось в небе и что подбитая птица падает прямо на него, бегущий впереди толстопузый взвизгнул и присел. Подстреленная птица, крылья которой еще слабо трепетали, упав, ударила его по плечу. От удара толстопузый пошатнулся и тоже упал, а птица, широко раскинув крылья, накрыла его, продолжая слабо биться.

Сразу же после этого толстопузые и горные люди увидели друг друга.

Яттмур повернулась и бросилась бежать к закопченной пещере, где обитали она, ребенок и Грин.

– Грин! Пожалуйста, иди скорее! Толстопузых сейчас убьют! Их поймали эти ужасные ушастые горные люди. Что нам делать?

Сложив руки на животе, Грин лежал у костра, опершись спиной о груду камней. Услышав ворвавшуюся в пещеру Яттмур, он взглянул на нее пустыми и мертвыми глазами, потом снова смежил веки. Его лицо было бледно, и на фоне этой бледности особенно четко выделялся коричневый воротник, которым были окружена его шея, и так же коричневый гребень, спускающийся у него по плечам, разросшись там тяжелыми складками.

– Да сделай же, наконец, что-нибудь ! – закричала на него она. – Что с тобой творится?

– От толстопузых все равно нет никакого толку, – проговорил Грин. Однако, медленно и словно неуверенно, он поднялся на ноги. Она подала мужу руку, за которую тот машинально ухватился, и вытащила его из пещеры.

– Я не могу бросить этих несчастных – они такие глупые, а я так привыкла к ним, – проговорила Яттмур, больше обращаясь к самой себе.

Остановившись на склоне, они удивленно уставились вниз, на маячащие на фоне туманной синевы долины неясные фигуры.

Все трое толстопузых, совершенно целые, поднимались обратно к пещере, волоча за собой одного из кожекрылов. Позади них толпой семенили горные люди, буксируя за собой волокушу, в которую был нагружен другой подстреленный кожекрыл. И те и другие держались друг с другом весьма дружелюбно и болтали, сопровождая свои слова быстрой жестикуляцией, в чем особенно отличались толстопузые рыболовы.

– Ну и что ты на это скажешь? – воскликнула Яттмур.

Вид у процессии был весьма странный. В профиль лица горных людей были заострены словно собачьи морды, их продвижение отличалось нерегулярностью и время от времени то один, то другой из них опускались на четвереньки и бежал так некоторое время вверх по склону. Прислушавшись, Яттмур различила их говор, состоящий из коротких и отрывистых слов, похожих на лай, хотя расстояние было еще слишком велико, чтобы понять смысл сказанного – невозможно было даже понять, были ли эти звуки осмысленными или нет.

– Что происходит, Грин? – спросила она у своего мужчины.

Он ничего не ответил, не сводя глаз с группы созданий, очевидно направляющихся к другой пещере, указанной им для обитания толстопузым. Когда все вместе, толстопузые и горные люди, спустились в ложбину ходульников, он увидел, как и те и другие оборачиваются к нему и Яттмур и смеются чему-то. Он даже бровью не повел на это.

Взглянув на Грина, Яттмур внезапно ощутила острую жалость к нему, который так изменился в последние дни.

– Ты плохо выглядишь, любимый, и ты все время молчишь. Мы оказались заброшенными в такую даль, только ты и я и наша любовь, но теперь ты видимо решил покинуть меня совсем. В моем сердце бьется любовь к тебе, с губ моих слетают только добрые и ласковые слова. Но ни любовь, ни ласковые слова более не трогают тебя, Грин, о, мой дорогой Грин!

Свободной рукой она обняла Грина за шею, но он тут же отстранился от нее. Он заговорил, и слова, слетающие с его губ, были холодны словно снег:

– Помоги мне, Яттмур. Тебе нужно потерпеть. Я болен.

В душе у нее снова вспыхнуло беспокойство.

– Ты выздоровеешь, любимый. Но для чего пришли сюда эти дикие горные люди? Может быть дик только их вид, а на самом деле они вполне дружелюбны?

– Если хочешь, можешь сходить туда и посмотреть сама, – ответил Грин, голос которого по-прежнему был холодным и безжизненным.

Убрав от нее свою руку, он вошел обратно в пещеру и улегся на свое место возле костра, опершись на груду камней и сложив, как и раньше, руки на животе. В нерешительности Яттмур присела с ребенком на руках возле входа в пещеру. Горные люди и толстопузые скрылись в другой пещере. Наверху начали собираться облака, и женщина не знала, куда ей деваться. Пошел дождь, который обещал перейти в снег. Ларен расплакался, и она дала ему грудь.

Постепенно убаюканные монотонным дождем, ее мысли обратились ко времени, прошедшему и текущему вокруг нее. Перед ней в сумраке начали восставать призрачные неясные картины, картины, которые вопреки отсутствию в них логики, отображали собой путь ее мыслей. Вольные дни жизни в племени пастухов представлялись ей крохотными горящими алыми цветками, которые кроме того, при небольшом изменении настроения, могли также стать и ею самой: теперь она не отличала себя, как явление, от явлений окружающих ее. Вспоминая себя в прошедшие дни, она могла видеть себя только девушкой в толпе соплеменников, или кружащейся на празднестве в танце, или той, чья очередь наступила идти за водой к Длинной Воде.

Но те дни алых цветков миновали, оставив единственный бутон, прижавшийся к ее груди. Толпы соплеменников отошли на задний план памяти и скрылись в желтоватой дымке забвения, напоминающей теплый солнечный свет. О свет и тепло солнца! Горячее солнце светит прямо в макушку, отчего голове становится очень жарко, но припекает приятно, ее тело еще полно невинности, счастья, в котором она пока не ведает себя другой – и всюду вокруг нее тянутся эти желтые полосы отрадного теплого света. В глубине памяти она видела себя, отворачивающуюся от своего теплого счастья, чтобы пуститься в путь вместе с бродягой-чужаком, приглянувшимся ей только лишь тем, что он был ей непонятен, и который и сам не знал цели и предела своего пути.

Как непонятен и неизвестен был большой иссохшийся лист, на котором кто-то жалостливо свернулся в клубок. Она шла за этим листом – в ее воображении собственная крохотная фигурка была особенно неловкой и ненужной – а за ее спиной ветры времен уносили в бесконечность желтый свет и алые цветы детства и счастья. Она повзрослела и сделалась больше, ее фигура увеличилась в размерах, теперь она продвигалась сквозь край густонаселенный, полный сладкого млека и исполненных медом лон. Но тут больше не было счастливой музыки, только звуки сладострастно бьющейся друг о друга мокрой от пота плоти тел и шелест просторного листа.

Но даже и это затихло. Навстречу ей приближалась гора. Гора, против которой еще стояли несколько алых цветков. Гора закрывала собой все небо, у ее крутого склона не было ни вершины, ни подножия, потому что пик скрывался в темных туманных облаках, а подножие – в море тьмы внизу. И куда бы она ни взглянула, землю и небеса застилали темные облака и туманная мгла, олицетворяющие длиннорукое зло с коротким и жестоким умом; через несколько мгновений, после очередного витка воображения, склон горы стал уже и не частью ее жизни, а символом всей жизни и всем ее существованием. В ее сознании, не признающем парадоксов, существовал только текущий миг; а в этот миг она находилась на склоне горы, и все, и алые цветы, и желтые теплые лучи, и плоть, все исчезло и ушло прочь, словно бы и не было ничего и никогда.

Гром бури, разразившейся над подлинной горой, вывел Яттмур из забытья, мгновенно развалив на части картины ее грез.

Она оглянулась внутрь пещеры, туда, где лежал Грин. Он как был, так и оставался лежать неподвижно. Его глаза были закрыты, он не смотрел в ее сторону. Неожиданное видение принесло с собой ясность в мыслях, и она сказала себе: «Все беды, которые случились с нами, все они от волшебного сморчка. И я и Ларен стали его жертвами, а также и бедный Грин. Сморчок не дает ему покоя и он страдает от боли. Сморчок гложет его тело и душу. Как – не знаю, но я должна найти способ, чтобы избавиться от ненавистного гриба».

Однако понимание не принесло с собой успокоения. Покрепче перехватив на руках ребенка, она отняла у него грудь и поднялась.

– Я ухожу в пещеру толстопузых, – сказала она, почти не ожидая услышать от Грина ответ.

Но Грин ответил ей.

– Ты не можешь идти туда, потому что Ларен вымокнет под холодным дождем. Отдай его мне, я о нем позабочусь.

Медленно она прошла к Грину через пещеру. В скудном свете, проникающем в пещеру, Яттмур вдруг увидела, каким необычно темным стал гриб, разросшийся у Грина среди волос и на шее. Гриб заметно вырос и спускался Грину на лоб, чего раньше не было. Внезапно испытав отвращение, она, уже начав протягивать ему ребенка, остановилась.

Он взглянул на нее из-под нависшего козырьком над его глазами гриба таким взглядом, какого она раньше никогда не видела; в глазах Грина кипели смешанные фатальное отупение и хитроумие, всегда скрывающиеся на дне всего самого злого на свете. Инстинктивно она отшатнулась от него, прижав ребенка к себе.

– Отдай его мне. Я не сделаю ему ничего плохого, – сказал ей Грин. – Он так мал, и мне его нужно многому научить.

Неожиданно он быстро вскочил на ноги, причем все движения его, хотя и были проворными, были лишены человеческого и казалось, что он пребывает словно бы во сне. Воспламенившись от страха и злости, она отскочила от него и, зашипев словно кошка, выхватила из-за пояса нож, дрожа всем телом. Как зверь, она оскалила на него зубы.

– Не подходи ко мне.

На руках у нее, захлебываясь, заплакал Ларен.

– Отдай мне моего ребенка, – снова сказал Грин.

– Это говоришь не ты. Я боюсь тебя, Грин. Сядь обратно на свое место. Держись от меня подальше! Не подходи!

Но словно не слыша ее слов, он продолжал идти к ней, причем его движения отличались странной дерганностью, как если бы его телу приходилось реагировать на приказы от сразу двух центров жизненного контроля. Она угрожающе вскинула свой нож, но он не обратил на оружие никакого внимания. Его глаза были подернуты пеленой слепоты.

В последний момент Яттмур не выдержала. Бросив нож, она повернулась и опрометью выбежала из пещеры, крепко прижимая к себе ребенка.

В лицо ей ударила буря – ветер со снегом и дождем дул из ложбины между вершинами. В небе сверкали молнии, освещая одинокую сеть великого странника, протянувшуюся откуда-то неподалеку до самых облаков. Внезапно сеть загорелась и пламя плясало на ней, пока его не погасил дождь. Пригнув голову и прижав к груди ребенка, Яттмур побежала и не останавливалась до тех пор, пока не добралась до пещеры толстопузых. Она не смела оглянуться назад.

Только добравшись до пещеры рыболовов, она поняла, как опрометчиво поступила. Но к тому времени было уже поздно что-либо изменить. Когда она вбежала из-под дождя в пещеру, толстопузые рыболовы и горные люди выскочили ей на встречу.


Глава двадцать третья

Грин упал на колени на острые камни у самого выхода из пещеры.

Снаружи творился ужасающий хаос и там невозможно было разобрать ничего, а кроме того, его сознание заслоняла собой пелена. Колышущиеся словно миражи картины поднимались перед его глазами, извиваясь на экране его сознания. Он видел стены из крохотных ячеек, наполненных липким веществом и похожих на соты, вырастающие вокруг него. У него была тысяча рук, но он не мог толкнуть и разрушить эту стену; его руки тонули в вязком сиропе, сковывающем движения. Ячеистая стена разрасталась, смыкаясь над его головой, оставляя видимым только один единственный просвет. Неотрывно глядя в этот просвет, он различил где-то далеко, словно за много миль, крохотные фигурки. Это была Яттмур, она стояла на коленях и рыдала и вздымала руки от того, что он не мог прийти к ней. Другие фигурки, что стояли рядом с ней, были толстопузые. Кроме того, он увидел там Лили-Йо, старого вождя их племени. В последней фигурке – сгорбленной и несчастной! – он узнал себя самого, выброшенного из своего убежища.

Видение-мираж заколебалось и исчезло.

В отчаянии он упал на бок и, с трудом поднявшись, сел, привалившись спиной к ячеистой стене, немедленно отреагировавшей на его близость и открывшейся словно утроба, извергнув из своих ячеек ядовитых созданий.

Ядовитые создания обратились ртами, плотоядными коричневыми ртами, испускающими из себя потоки слов. Окружив со всех сторон, они донимали его голосами сморчка. Рты окружили его так плотно, что на мгновение он оглох от их невнятного бормотания, различая только гул голосов, но не улавливая смысла сказанного. Он открыл рот и хрипло вскрикнул, а потом понял, что сморчок говорит с ним не грубо, а в голосе его слышится жалость и сочувствие; постепенно успокоившись, он попытался взять себя в руки и умерить дрожь, чтобы лучше услышать то, что ему говорилось.

– В зарослях Безлюдья, где обитают мои сородичи, никогда не водилось созданий, подобных тебе, Грин, – говорил ему сморчок. – Все, что мы могли там, это подчинять себе примитивные растения. Растения существуют в бессмыслии. На время их мозгом становились мы. Но с тобой все было иначе. В удивительных и древних наслоениях глубин твоего подсознания я нашел очень много интересного для себя и решил остаться с тобой. Наше совместное пребывание затянулось слишком надолго.

Я увидел в тебе столько ценного и захватывающего, поразившего меня до глубины естества, что забыл о том, зачем я соединился с тобой, Грин. Ты захватил меня в свои сети, точно так же, как захватил тебя в свои сети я.

Но настало время, а оно должно было настать, когда я, наконец, вспомнил о своем истинном предназначении. Я живу за счет твоей жизни для того, чтобы продолжить дальше свою; таков мой путь, таково мое предназначение. И теперь я достиг предела, кризисной точки, потому как я созрел .

– Я не понимаю тебя, – тупо прошептал Грин.

– Передо мной лежит необходимость принятия решения. Очень скоро я должен буду разделиться и произвести на свет потомство; таков способ, посредством которого репродуцируется мой вид, и я не в силах как-то контролировать его. И разделиться мне придется именно здесь, на голом склоне этой горы, среди снега и дождя, и я надеюсь, что мой потомок сумеет тут выжить. Или же… в том случае, если дальше дело будет идти так же неважно, я попытаюсь найти для себя нового носителя.

– Только не моего ребенка.

– А почему бы и нет, Грин? Ларен – это единственный шанс, который здесь мне предоставила судьба. Он молод и свеж; управлять им будет гораздо проще, чем тобой. Само собой, что он пока слаб, но Яттмур и ты, вы вместе будете присматривать за ним и заботиться о нем до тех пор, пока он не сможет позаботиться о себе сам.

– Если это означает так же и заботу о тебе, сморчок, то я не согласен.

Прежде чем Грин успел закончить свою фразу, в его голове вспыхнул свет и сознание его получило такой сильнейший удар, что он упал на каменный пол и мучительно содрогнулся в конвульсиях.

– Ни ты, ни Яттмур, не при каких обстоятельствах не бросите ребенка. Ты это знаешь, потому что твои мысли видны мне очень ясно. Как знаешь ты и то, что при малейшей же возможности ты уйдешь с этой безжизненной горы в места богатые жизнью, светом и теплом. Это совпадает с моими планами. Времени остается все меньше, мой друг; мне нужно идти дальше, потому иначе нельзя.

Я познал каждую клеточку твоего тела, и боль, которую испытываешь ты, вызывает у меня жалость – но я остаюсь равнодушным к твоей боли, если оказывается, что твое поведение идет вразрез с моими планами и моей природой. Сейчас мне необходим сильный и энергичный носитель, который послушно и быстро доставит меня назад в мир тепла и света, с тем, чтобы я спокойно мог там размножаться. Для этой цели я выбираю Ларена. Согласись, что в данных обстоятельствах подобное решение будет наилучшим.

– Я умираю, – простонал Грин.

– Пока еще нет, – ответил сморчок.


Яттмур сидела у самой дальней стены в пещере рыболовов, находясь между сном и явью. Духота и вонь, царящие в пещере, глухой гул голосов, шум дождя снаружи, все это притупило болезненную обостренность ее чувств. Уложив Ларена на кучу сухой листвы рядом с собой, она задремала. Перед этим все они отведали мяса кожекрыла, куски которого были частью изжарены, частью сожжены над разведенным в пещере костром. Ребенок тоже съел несколько маленьких кусочков, самых мягких, которые выбрала ему мать.

Когда она появилась перед входом в пещеру, толстопузые тут же с радостью пригласили ее войти внутрь, приветствовав криками:

– Входи, входи, милая нижняя госпожа, в нашу пещеру прочь от дождливой сырости, которая падает сверху из облаков. Входи к нам, чтобы отдохнуть и обсохнуть у огня без сырости.

– Кто такие эти люди, что находятся тут с вами? – спросила она, с испугом глядя на восьмерых горных обитателей, которые тоже вскочили на ноги и теперь в улыбках скалили ей зубы и энергично подпрыгивали на месте, демонстрируя ей свою радость.

При близком рассмотрении их облик вызывал отвращение: на голову выше среднего человека, они имели широкую грудную клетку и хорошо развитые плечи, густой мех на которых свисал длинным воротником. Поначалу они сгрудились все вместе позади толстопузых, но потом окружили Яттмур, весело скаля на нее зубы и перекликаясь друг с другом на странном лающем языке, лишь отдаленно напоминающем человеческую речь.

Их лица представляли собой самые устрашающие маски из когда-либо виденных Яттмур. Удлиненные челюстные кости, низко нависшие надбровные дуги, вывернутые ноздри, из-за которых их носы напоминали рыло, короткие желтоватые бороды и торчащие подобно сырому мясу из белесого густого меха широкие оттопыренные уши. Быстрые и резкие в движениях, горные люди постоянно морщили и кривили лица, а когда они принялись вылаивать ей вопросы, за их серыми губами быстро то появлялись, то исчезали длинные и желтоватые, словно из слоновой кости, клыки.

– Ты, аф, ты жить здесь? Ты на Большом склоне, ты, аффа-аффа, жить здесь? С толстопузыми, с толстопузыми, ты жить здесь? И с ними жить вместе, аффа-аф, спать кучей, жить и любить вместе, жить на Большом Склоне?

Все эти вопросы пролаял в лицо Яттмур самый крупный из горных людей, подпрыгивая перед ней и корча при этом в гримасах лицо. Его голос был настолько хриплым и гортанным, а слова, которые он произносил, настолько напоминали лай, что с первого раза она вообще ничего не поняла.

– Аффа-аф, ты вправду жить на Большом Склоне?

– Да, я живу на этой горе, – ответила она, стараясь взять себя в руки и ответить достойно. – А откуда пришли вы? Где вы живете? Кто такие вы, люди?

Вместо ответа горный человек вытаращил на нее свои козьи глаза, раскрыв их до того, что вокруг век появился красный ободок. После этого он крепко зажмурил глаза, вместо этого раскрыв рот и испустив высокий, напоминающий кашляющее сопрано, аккорд смеха.

– Эти меховые люди – боги, наши милые быстрые острозубые боги, нижняя госпожа, – объяснил один из толстопузых, которые так же прыгали вместе с горными людьми вокруг нее, отталкивая друг друга в стремлении первым излить перед ней свою душу. – Эти острозубые горные люди называют себя острозубыми. Они теперь наши боги, госпожа, потому что они поднялись бегом по склону Большого Склона, чтобы стать милыми богами для добрых старых толстопузых щепок. Она боги, да боги, они большие могучие боги, нижняя госпожа. У них есть хвосты !

Это последнее толстопузый выкрикнул в восторге. После чего вся свора принялась носиться по пещере, пронзительно выкрикивая и улюлюкая. У острозубых действительно имелись хвосты, продолжения позвоночника, отстоящие от спины под небольшим углом. Толстопузые гонялись за хвостами острозубых, пытаясь поймать и поцеловать их. Яттмур отпрянула от всеобщей суматохи и прижалась спиной к стене, в то время как Ларен, который некоторое время расширенными от страха глазами взирал на происходящее, вдруг принялся голосить во всю мощь своих легких. Острозубые и толстопузые стали передразнивать его, в свою очередь так же крича и воя.

– Дьявол танцует на Большом Склоне, на Большом Склоне. Острозубые многозубы, жующие-кусающие-рвущие, днем и ночью живут на Большом Склоне. Толстопузые щепки поют о милых хвостах своих хвостатых острозубых богов. На Большом Склоне столько есть всего плохого, о чем можно петь и петь. Есть и кусать и пить, когда вода течет-хлещет с неба дождем. Ай, ай, яй.

Внезапно, проносясь галопом мимо, один из острозубых выхватил из рук Яттмур Ларена. Она испустила пронзительный крик – ее сына уносили прочь, на его крохотном красном личике застыло испуганное выражение. Раскрыв зубастые пасти, покрытые густым белесым мехом, горные люди принялись перебрасывать Ларена с рук на руки, сначала по-верху, потом внизу, то едва не задевая потолок, то чуть не роняя на пол, взлаивая от смеха и радости от своей игры.

Охваченная огненной яростью Яттмур набросилась на ближайшего к ней острозубого. Вырвав из него несколько клоков меха, она ощутила под кожей существа бугры сильных мускулов, напрягшихся после того, как оно повернулось к ней лицом. Лишенная шерсти рука, покрытая коричневой кожей, метнулась вперед, пара растопыренных пальцев впилась ей в ноздри и дернула вверх. Резкая боль пронзила ее поперек лба, словно тело разрезали ножницами. Яттмур опрокинулась на спину, ее руки метнулись к лицу, она потеряла равновесие и растянулась на полу пещеры. Бросившись к ней, в единый миг острозубый навалился на нее сверху. Мгновенно все остальные устроили на ней кучу-малу.

Это и спасло Яттмур. Острозубые принялись драться между собой и позабыли про нее. Она выползла из-под груды тел, чтобы схватить на руки Ларена, лежащего на полу, совершенно невредимого, с вытаращенными от небывалого удивления глазами. Всхлипывая от облегчения, она прижала сына к груди. В тот же миг Ларен тоже залился плачем – Яттмур в испуге оглянулась, но острозубые уже позабыли и о ней и о своей драке, собираясь заняться приготовлением на костре новой порции кожекрыла.

– О, у тебя идет дождь из глаз, наша милая нижняя госпожа, – проговорили толстопузые, собираясь вокруг нее в кружок, нежно похлопывая ее по плечам своими мягкими руками и пытаясь погладить по волосам. Грина рядом с ней не было, и такая странная фамильярность толстопузых испугала ее, но она нашла в себе силы спросить хриплым голосом:

– Вы так всегда боялись меня и Грина, почему сейчас вы не боитесь этих ужасных покрытых мехом созданий с острыми зубами? Разве вы не видите, что это кровожадные хищники, сколько таится в них опасности?

– А разве ты, нижняя госпожа, не видишь, что у этих острозубых богов есть настоящие хвосты? Только люди с растущими хвостами могут стать нашими богами, богами несчастных милых толстопузых щепок.

– Они убьют вас и съедят.

– Они наши боги и для нас счастье быть убитыми богами с хвостами. Да, у наших богов острые зубы и хвосты! Да, со своими острыми зубами и хвостами они зовутся острозубыми!

– Вы как дети – ведь они очень опасны, разве вы не видите?

– Ай-яй, у наших острозубых богов во ртах полно страшных острых зубов. Но эти зубы не зовут нас плохими именами, как делаешь ты, нижняя госпожа, и умная голова Грин. Так что лучше уж нам будет умереть радостно, госпожа!

Прислушиваясь к ответам толстопузых, Яттмур смотрела поверх их голов на группу острозубых. Некоторое время восемь меховых существ оставались на месте, увлеченные тем, что разрывали на части тушу кожекрыла и запихивали в рот мясо. Пищу они запивали содержимым большой кожаной фляги, которую передавали из рук в руки; по-очереди, булькая и захлебываясь, они тянули из фляги. Яттмур заметила, что между собой острозубые разговаривают на грубом наречии того языка, на котором изъяснялись толстопузые.

– И сколько они уже здесь находятся? – спросила она толстопузых.

– О, в этой пещере они находятся часто, потому что они любят нас в этой пещере, – ответил один из толстопузых, поглаживая ее плечо.

– Значит, они уже не в первый раз к вам приходят?

Круглые лица улыбнулись ей в ответ.

– Острозубые приходят к нам снова, и снова, и еще раз снова, потому что они любят милых толстопузых щепок. Раньше ты, нижняя госпожа и охотник Грин не любили милых толстопузых, и мы, толстопузые, плакали на Большом Склоне. Острозубые обещали забрать нас с собой, чтобы отвести нас к милому мать-дереву. Ведь острозубые заберут нас, правда?

– Вы хотите уйти от нас?

– Мы хотим уйти от вас, уйти от холода и ненастной тьмы Большого Склона, туда, где очень пусто и темно, потому что острозубые обещают отвести нас к теплу и свету, где может расти милое мать-дерево.

От жара и вони, царящих в пещере, со спящим Лареном на руках, она тоже мало-помалу погружалась в дремоту. Смысл сказанного толстопузыми не сразу дошел до нее и она заставила повторить их все еще раз, что они с готовностью исполнили.

Грин уже давно не скрывал своей ненависти к толстопузым. Острозубые охотники, эти опасные создания, грозились увести толстопузых с горы, причем обещали доставить их в места с обильной растительностью, где произрастали толстые деревья с мясистой листвой, породившие и поработившие толстопузых людей. Инстинктивно Яттмур понимала, что покрытым мехом горным людям нельзя доверять, но как объяснить это толстопузым, она не знала. С содроганием она представляла, как останется одна с ребенком на руках и наедине с Грином на склоне горы.

Не выдержав такого множества переживаний, она разрыдалась.

Толстопузые продолжали толпиться рядом, дыша ей в лицо, пытаясь неуклюже утешить ее, поглаживая ее груди, щипая и уминая ее тело, корча рожи ребенку. Она была слишком растеряна, чтобы им противиться.

– Ты пойдешь с нами к зеленому миру, милая нижняя госпожа, чтобы жить далеко от Большого Склона вместе с милыми щепками, – бормотали толстопузые. – Мы зовем тебя приятно спать в тепле с нами милыми.

Получив уверенность при виде ее апатии, толстопузые принялись изучать ее тело, добираясь до самых укромных и интимных мест. Яттмур не стала сопротивляться, и как только простейшая похоть толстопузых была удовлетворена, они оставили ее в покое в ее углу. Один из толстопузых позже вернулся к ней и принес ей порцию мяса кожекрыла, которое она съела.

Пережевывая мясо, она думала: «Если я и Ларен останемся тут наедине с Грином, то он убьет Ларена своим грибом. Поэтому, ради сына, я должна попытать счастье и отправиться вместе с толстопузыми и острозубыми». Приняв решение, она почувствовала в себе уверенность и, успокоившись, заснула.

Она проснулась от криков Ларена. Принявшись укачивать малыша, Яттмур поднялась на ноги и выглянула наружу. Снаружи царила небывалая тьма, доселе невиданная ею. Дождь на время прекратился; теперь вокруг грохотал гром, прокатываясь меж облаками и землей, словно бы ища выход. Толстопузые и острозубы, которые спали все вместе, сгрудившись в кучу, тоже проснулись от раскатов грозы. Голова Яттмур раскалывалась от боли и она подумала: «Я никогда не смогу заснуть под этот грохот». Но через мгновение она снова улеглась и, устроив Ларена, закрыла глаза и уснула.

В следующий раз, когда она проснулась, ее разбудили острозубые. Собирая свои пожитки и готовясь выбираться из пещеры, они возбужденно перелаивались.

Ларен еще спал. Оставив сына лежать на куче сухой листвы, Яттмур подошла к выходу из пещеры, чтобы увидеть что происходит. Выглянув наружу, она тут же отпрянула назад, так как почти в упор уставилась на ужасную маску на голове одного из острозубых. Для того чтобы защитить свои головы от дождя, который уже снова лил изо всех сил, острозубые облачились в шлемы, вырезанные из того же сорта наростов на камнях горы, из которых Яттмур смастерила горшки для приготовления пищи и мытья.

Из круглого нароста была удалена сердцевина, прорезаны дыры для глаз, носа и пасти. Однако наросты были слишком велики для покрытых мехом голов; при каждом движении острозубых их шлемы перекатывались из стороны в сторону, отчего острозубые становились похожими на сломанные куклы. Это, а также и то, что шлемы на головах острозубых были грубо размалеваны красками разных цветов, придавало им ужасно уродливый и даже устрашающий вид.

Как только Яттмур выскочила под дождь, острозубый прыжком преградил ей дорогу, как болванчик мотая своей деревянной головой.

– Аваффа-воу, тебе оставаться и спать в пещере для спанья, госпожа-мать. Сюда идут, ваф-авафа, из тьмы плохие, дурные, злые, которых мы, друзья, не любим. Мы будем кусаться и рвать и кусаться. Рррр, вафф, лучше тебе, аваффа-ваф, держаться подальше от глаз, ваффа, наших.

Выслушав рычание и взлаивания острозубого, смешанные с барабанной дробью дождя по его шлему, Яттмур рванулась из его цепкой руки.

– Почему я не могу остаться снаружи? – спросила она. – Неужели вы боитесь меня? Что тут происходит?

– Бери-тащи идут, авафф, сюда, чтобы схватить тебя! Гррр, пусть тогда поймают и схватят тебя!

Толкнув Яттмур, острозубый снова метнулся к своим товарищам. Со стуком сталкиваясь шлемами, рычащие существа метались вокруг своей волокуши, распределяя меж собой стрелы и луки. Рядом с ними стояло трио толстопузых, обнимая друг друга и утешая, и указывая руками вниз по склону.

Причиной волнения толстопузых была группа фигур, медленно бредущих в сторону пещеры. Поначалу, прищурив глаза и приглядевшись, сквозь струи дождя, она сумела разглядеть фигуры только в общих чертах; потом группа приблизилась и всего она насчитала три фигуры – кажущиеся ей странными, но что за странность в них она, она не могла бы объяснить ни за что в жизни. Острозубые, очевидно, знали, что им ожидать.

– Это бери-тащи, бери-тащи! Смертоносные бери-тащи! – кричали они, постепенно разъяряясь все больше и больше. Однако даже с точки зрения Яттмур бредущее под дождем странное трио имело вид совсем не зловещий. Тем не менее острозубые уже подпрыгивали от возбуждения; один или двое из них натягивали луки, выбирая цели сквозь колеблющуюся пелену льющегося дождя.

– Постойте! Не стреляйте в них! – закричала Яттмур. – Они не причинят нам зла!

– Это бери-тащи! Ты, ты, ваф, лучше молчи, госпожа, и тогда тебе точно никто не причинит зла! – ответствовали ей острозубые, и слова их было тяжело разобрать из-за возбуждения, в котором они пребывали. Один из острозубых, склонив голову в своем устрашающем шлеме, бросился на нее и сбил с ног, ударив шлемом в плечо. В страхе она вскочила на ноги и пустилась бежать, сперва не разбирая дороги, потом опомнившись и выбрав направление.

В одиночку она одна не могла совладать с острозубыми; но, возможно, это окажется по силам Грину и сморчку.

Вскрикивая и разбрызгивая из-под своих ног воду и грязь, она бежала обратно к пещере, где оставила Грина. Без раздумий она вбежала в пещеру.


Грин стоял вблизи входа в пещеру, прижавшись спиной к стене и наполовину скрытый в тени. Яттмур пробежала мимо него и прежде чем она заметила мужа во тьме, он начал надвигаться на нее.

Беспомощная от потрясения, она кричала не переставая, раскрыв широко рот и вытаращив при виде Грина глаза.

Поверхность сморчка потемнела и покрылась наростами, а кроме того, гриб разросся и сполз вниз, закрыв собой почти все лицо Грина. Когда Грин бросился на нее, его глаза маслянисто блеснули сквозь щели в плоти сморчка.

Яттмур упала на колени. От вида болезненных наростов на голове и плечах Грина у нее на мгновение сделалась совершенно пустой голова, и она ничего не смогла в этот момент предпринять, для того чтобы увернуться от рук Грина.

– О, Грин! – только и смогла слабо прохрипеть она.

Наклонившись, Грин неторопливо и уверенно взял рукой ее за волосы. Физическая боль вывела Яттмур из мгновенного ступора; все ее тело дрожало подобно склону горы под катящейся лавиной, однако способность мыслить вернулась к ней.

– Грин, этот сморчок хочет убить тебя? – прошептала она.

– Где ребенок? – глухим голосом потребовал ответа Грин. Приглушенный, голос Грина при этом приобрел и странную гулкость, как бы звон, от чего Яттмур сделалось еще более не по себе. – Что ты сделала с ребенком, Яттмур?

Пригнувшись и пытаясь вырваться, она ответила:

– Твой голос изменился, Грин. Это говоришь не ты, а сморчок. Что случилось с тобой? Ты знаешь, что я люблю тебя – скажи мне, что случилось, чтобы я смогла понять.

– Почему ты не принесла с собой ребенка?

– Ты больше не Грин. Сморчок каким-то образом сумел полностью овладеть тобой. Ты говоришь его голосом.

– Яттмур – мне нужен ребенок .

Она опять попыталась вырваться и подняться на ноги, но Грин не отпускал ее волосы, тогда она проговорила, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойней.

– Скажи мне, для чего тебе нужен Ларен?

– Ребенок принадлежит мне, и я хочу, чтобы он был со мной. Куда ты его дела?

Яттмур указала рукой в темную глубину пещеры.

– Не будь глупцом, Грин. Ларен лежит вон там, позади тебя, у дальней стены пещеры. Он спит.

Стоило Грину оглянуться, его внимание отвлеклось, и Яттмур вырвалась из его руки, нырнула под его локоть и бросилась бежать. Вскрикивая от страха, она выскочила под дождь.


И снова дождь бил ей в лицо, пытаясь загнать обратно в мир, из которого она только что бежала – вместе с тем устрашающий образ Грина, в лицо которому она смотрела лишь мгновение назад, так и не исчез из ее памяти, запечатлевшись там навеки. Оттуда, где она находилась, склон холма скрывал тройку странных пришельцев, которых острозубые назвали бери-тащи, но сами острозубые и трио толстопузых были отлично ей видны. И те и другие в неподвижности стояли рядом со своей волокушей, повернувшись к ней лицом, отвлеченные от своих дел ее криками.

Изо всех сил она бросилась бежать к острозубым, вопреки всякой логике довольная тем, что снова сможет быть с ними. Только оказавшись рядом с острозубыми и толстопузыми, она решилась оглянуться назад.

Появившись в проеме пещеры, Грин стоял и смотрел ей вслед. Постояв так немного, словно в нерешительности, он повернулся и скрылся в пещере. Острозубые тихо переговаривались меж собой, видимо приведенные в благоговейный трепет тем, что им довелось узреть. Моментально почувствовав, что из сложившегося положения можно извлечь выгоду, Яттмур указала на пещеру Грина и прокричала:

– Если вы не станете повиноваться мне, этот страшный человек с лицом из гриба выйдет оттуда и пожрет вас всех. Я хочу, чтобы мы с вами дождались, когда эти безобидные с виду люди подойдут сюда и вы не смели причинять им вред до тех пор, пока они не нападут первыми.

– Бери-тащи, в аффа-ваф, плохие! – хором ответили ей острозубые.

– Разве я не сказала вам, что человек-гриб придет и сожрет вас, уши, и хвосты, и мех и все-все!

Три фигуры, вышедшие из мрака и направляющиеся к горе, уже преодолели половину склона и были совсем близко. Идущие первыми были похожи на обыкновенных людей, только очень изможденных, хотя в колеблющемся свете, льющемся из туч, различить какие-то детали и сказать что-то с определенностью было невозможно. Самой необычной Яттмур показалась фигура, бредущая последней. Существо это, ступающее на двух ногах, выглядело выше ростом своих спутников и словно бы имело огромную голову. Некоторое время Яттмур казалось, что великан имеет две, одну под другой, головы, и хвост, и что руки его подняты вверх и сложены на верхней голове в замок. Но различить все это и сказать точно из-за мерцающего гало дождевых капель вокруг бредущих фигур пока было невозможно.

К величайшему разочарованию Яттмур, тройка незнакомцев внезапно остановилась. Она даже крикнула им, чтобы они не боялись ее и шли смело, но они не обратили на ее крики никакого внимания. Они застыли в неподвижности на склоне холма, с которого катили потоки воды – и неожиданно края одной из человеческих фигур сделались расплывчатыми, потом фигура стала прозрачной и исчезла совсем!

И острозубые и толстопузые, на которых угроза Яттмур, очевидно, произвела впечатление, стояли молча. Увидев как исчезла одна из фигур, они разом приглушенно загомонили, при этом казалось, что острозубые почти совсем не удивились.

– Что там случилось? – спросила Яттмур одного из толстопузых.

– Очень странная вещь сотворилась, милая нижняя госпожа! Несколько странных вещей! Сквозь хмарную сырость к нам идут две женщины-духа и страшный бери-тащи, на спине которого сидит под хмарной сыростью третий дух. Наши острозубые боги плачут от страшных мыслей, которые не дают им покоя в их головах!

Сказанное мало что прояснило для Яттмур. Внезапно, сильно разозлившись на толстопузых, она крикнула им:

– Скажите острозубым, чтобы они замолчали и вернулись обратно в пещеру. Я хочу встретить этих трех незнакомцев и поговорить с ними.

– Наши милые острозубые боги не станут делать то, что говоришь им ты, бесхвостая, – отозвался один из толстопузых, но Яттмур не обратила на него внимания.

Раскинув в стороны руки и раскрыв ладони, с тем чтобы продемонстрировать свои добрые намерения, она начала спускаться навстречу троице незнакомцев. Пока она спускалась вниз, дождь перешел в морось и закончился, хотя раскаты грома еще продолжали грохотать над ближними холмами. Теперь она могла разглядеть двух стоящих впереди нее созданий гораздо яснее – внезапно рядом с ними вновь появилось третье существо. Появившийся сначала расплывчатый образ медленно принял очертания, материализовавшись в худую женщину, повернувшуюся в сторону Яттмур с тем же выражением внимательного ожидания на лице, с которым смотрели на нее двое других ее спутников.

Испуганная этим появлением, происшедшим совсем близко от нее, Яттмур остановилась. В тот же миг массивная фигура двинулась к ней навстречу, подталкиваемая вперед двумя худощавыми женщинами.

– Создание, вышедшее из вечнозеленого мира, Содал-Йе из племени бери-тащи приветствует тебя словами истины. Ого, да ты достаточно разумна, чтобы понять, что тебе говорят!

Голос массивного существа, производимый могучей глоткой и обширными легкими, был богат по тембру и раскатист. Продвигаясь вперед под прикрытием могучего тела своего спутника, следом за великаном семенили две худые женщины. Приглядевшись, когда женщины подошли ближе, Яттмур отметила, что формой своего тела они полностью подтверждают свою принадлежность в роду человеческому, хотя и кажутся весьма недоразвитыми, поскольку выражение их лиц было лишено какого-либо признака мысли и шли они под дождем совершенно нагие, лишь богатая татуировка сплошь покрывала их тела.

Понимая, что от нее ждут какого-то ответа, Яттмур поклонилась и проговорила:

– Если ты пришел с миром, добро пожаловать на нашу гору.

Массивная фигура издала рев нечеловеческого торжества, триумфа и презрения.

– Эта гора никогда не была и не будет твоей, женщина! Эта гора, называющаяся среди местных дикарей Большой Склон, это куча грязи, камня и булыжников, она владеет тобой, а не ты ей! Земля не может принадлежать ни одному созданию, разумному или нет: все мы дети Земли!

– Ты неправильно понял то, что я сказала, – растерянно проговорила Яттмур. – Кто вы такие?

– У всего сказанного устами бывает два или более смыслов! – таков был дан ей ответ, но Яттмур больше не слушала бери-тащи; внезапный рев великана привел к тому, что за ее спиной началась какая-то возня. Оглянувшись, она увидела, что острозубые приготовляются выступить в путь, перекрикиваются друг с другом и толкаются, тащат вперед свою волокушу и устанавливают ее так, чтобы ее нос был направлен вниз со склона горы.

– Унесите нас с собой или позвольте нам весело бежать рядом с вашей милой волокушей! – кричали толстопузые, бросаясь то в одну, то в другую сторону и даже принимаясь кататься в грязи перед своими жестокими и жуткими богами. – Или, молим вас, убейте нас милой смертью, но только не бросайте здесь одних, а возьмите с собой бежать и ехать вместе прочь от этого Большого Склона. Заберите нас с этого Большого Склона от людей, которые так любят играть друг на дружке, и этих страшных бери-тащи! Заберите нас, заберите нас с собой, милые жестокие острозубые боги!

– Нет, нет и нет! Авва-гуф, уходите прочь, ползучие люди! Мы, острозубые, уходим одни, и скоро вернемся обратно, когда наступят тихие и спокойные времена! – кричали острозубые, подпрыгивая на месте.

Все пришло в движение. Прошло немного времени и, несмотря на их хаотические действия, волокуша наконец стронулась вниз с холма в нужном направлении, а вслед за волокушей бросились и сами острозубые, бегом спускаясь рядом и позади своих саней, подталкивая их при надобности и лаем и воем подбадривая себя и своих товарищей, вскакивая наверх волокуши, лихо перепрыгивая через нее, пронзительно крича, гортанно переговариваясь, снимая с головы и подбрасывая вверх свои вырезанные из дерева шлемы, переезжая на скорости рытвины и колдобины, все время держа направление к темной долине внизу.

Залившись цветистыми причитаниями о своем несчастье, брошенная на горе троица толстопузых развернулась и отправилась обратно к пещере, потеряв всякий интерес в пришельцам. Как только крики и гиканье острозубых затихли в отдалении, Яттмур услышала, что в ее пещере исходится плачем Ларен. Забыв обо всем, она побежала к сыну, схватила Ларена на руки и укачивала его до тех пор, пока тот не успокоился и не стал улыбаться, после чего снова вышла на свет, чтобы опять говорить с великаном-пришельцем.

Как только Яттмур появилась снаружи, великан сразу же с охотой заговорил с ней.

– Эти поросшие мехом острозубые бросились от меня наутек. В голове у них только гнилая листва, они полные идиоты – просто животные, с лягушками вместо мозгов. Сейчас они не хотят слушать меня, но придет время и им придется прислушаться к моим словам. Иначе их племя будет сметено временем, словно придорожная пыль.

Слушая, о чем говорит великан, Яттмур внимательно его рассмотрела, чувствуя, как в груди ее поднимается изумление. Устройство тела этого странного создания она никак не могла понять, потому что его огромная рыбья голова, с широкой нижней губой, опускающейся так низко, что почти полностью скрывала собой отсутствие подбородка, не состояла ни в какой пропорции с остальной частью его тела. Ноги существа, хоть и изогнутые, были вполне человеческими, его руки были недвижимо подняты вверх к голове, из поросшей шерстью груди существа словно бы выпирал большой вырост. Время от времени Яттмур замечала большой рыбий же хвост, которым за своей спиной помахивал великан.

Рядом с великаном с рыбьей головой застыли в неподвижности две покрытых татуировками женщины, глаза которых были устремлены в никуда – казалось, эти нагие дикарки вообще никогда ни о чем не думают и не говорят и избегают всякого движения, за исключением самого необходимого – вздымания груди для вдыхания воздуха.

Завершив свою фразу, массивная фигура замолчала, вскинув голову и глядя на темные густые облака, плывущие по небу и закрывающие собой солнце.

– Я хочу сесть, – проговорила голова великана. – Снимите меня, женщины, и положите на удобный камень. Скоро небо должно очиститься и тогда мы увидим то, что сможем увидеть.

Сказанное великаном адресовалось отнюдь не Яттмур или толстопузым, толпящимся у входа в свою пещеру и исподлобья поглядывающим на пришельцев, а к спутницам великана, к паре покрытых густой сетью татуировок женщин. Они повернулись к рыбоголовому великану, переступившему вперед, и пустыми глазами смотрели на него.

Камней вокруг них было сколько угодно. Крупный и удобный камень с плоским основанием лежал совсем неподалеку. Удивительное трио остановилось у камня – после чего массивное тело великана разделилось на две половины, из которых татуированные женщины взяли на руки верхнюю и возложили ее на камень! Рыбья половина великана, его голова и хвост, теперь лежали на камне, а другая половина, ноги, руки и торс, стояли отдельно, низко пригнувшись.

Внезапно Яттмур все поняла, что было совсем несложно, ибо истина дошла даже до глупых толстопузых, заверещавших от отвращения и один за другим скрывшиеся в пещере. Бери-тащи, как называли это создание острозубые, состоял из двух отдельных существ! Огромную рыбу, более всего похожую на дельфина, которых Яттмур видела во множестве во время плавания по просторам океана, несло на себе человеческого вида существо, сгорбленное самым невероятным образом.

– Так вы оба – люди? – пораженно воскликнула она.

– Само собой, я не человек – разве ты не видишь этого? – раздраженно спросил со своего камня дельфин. – Я известен под именем Содал-Йе, самый великий из всех дельфинов из племени бери-тащи, Пророк Гор Ночной Стороны, единственный способный вывести тебя к миру света и тепла. Ты наделена разумом, женщина?

Рядом с человеком, определенно мужчиной, который еще недавно держал на своих плечах и нес дельфина, теперь суетились две татуированные женщины. По сути, никаких полезных действий они не совершали. Не говоря ни слова, они размахивали вокруг него руками. Одна из женщин глухо рычала. Что же до мужчины, то своим делом, переноской дельфина, занимался он, видимо, не один сезон созревания фруктов. И хоть ношу сняли с его плеч, этот человек так и остался стоять сгорбленным почти вдвое, словно бы груз по-прежнему покоился на его плечах, напоминая собой статую несчастья с закинутыми над головой сведенными в кольцо руками, с согнутой колесом спиной, с устремленным тупо в землю перед собой взглядом. Время от времени носильщик переступал с ноги на ногу; в остальном он оставался неподвижным.

– Я спросил тебя, женщина, наделена ли ты разумом, – повторила свой вопрос рыба, назвавшая себя Содал-Йе, голосом полным и звучным, словно раскат грома. – Говори, если способна говорить.

Оторвав взгляд от ужасной картины сгорбленной фигуры, Яттмур ответила:

– Зачем ты пришел сюда? Ты пришел, чтобы помочь нам?

– Ты говоришь бестолково, как все человеческие женщины!

– Твои женщины вообще ничего не говорят!

– Они – не люди! Тебе давно следовало понять, что они не способны говорить. Разве не встречала ты раньше ни одного пашника, созданий из племени татуированных? Как бы там ни было, почему ты просишь Содал-Йе о помощи? Я пророк, а не слуга тебе. Ты попала в беду?

– В ужасную беду. Мой муж…

Содал-Йе всплеснул одним из плавников.

– Прекрати. Я больше не хочу слушать твою пустую болтовню. У Содал-Йе есть гораздо более важные дела, которыми ему нужно заняться – например, понаблюдать за могучим небом – этим морем, в котором плавают маленькие семена, эти крохотные земли. А кроме того, Содал-Йе проголодался. Накорми меня, и тогда я помогу тебе, чем смогу. Моя голова самый могучий мыслительный инструмент на всей этой планете.

Не обращая внимания на сказанное дельфином, Яттмур проговорила, указав на его разрисованных спутниц и носильщика:

– А эти твои сопровождающие – наверное они тоже голодны?

– О них можешь не беспокоиться, женщина; они будут довольны, если им повезет съесть те крохи, что останутся после Содал-Йе.

– Если ты обещаешь помочь мне, то я накормлю тебя.

Повернувшись, Яттмур быстро вбежала в пещеру толстопузых, не обращая внимания на речи, в которые пустился дельфин. Интуитивно она уже чувствовала, что, в отличие от острозубых, с этим существом ей удастся поладить; это болтливое и, очевидно, неглупое создание было чрезвычайно уязвимо, и чтобы оставить его в полной беспомощности, достаточно убить его безмолвного и очевидно безмозглого носильщика – что она и сделает, если это будет необходимо. Встретить на своем пути кого-то, с кем она могла говорить с позиции силы, было подобно хорошей порции бодрящего средства; однако до сих пор она не испытывала к дельфину неприязни.

Толстопузые возились с Лареном, к которому относились с нежностью, словно матери. Она оставила сына под присмотром толстопузых, играющих с ним, а сама принялась собирать для своих удивительных гостей еду. С ее мокрых волос стекала вода, промокшая одежда начала высыхать от тепла ее тела, но она не обращала на это внимания.

Собрав то, что осталось от кожекрыла, она сложила куски жареного мяса в деревянный горшок, прибавив к этому и прочее съестное, заготовленное впрок толстопузыми: побеги ростков ходульника, орехи, жареные грибы, ягоды и сочные плоды, созревающие на древесных скальных наростах. В другом долбленом горшке она собирала воду, капавшую из крохотного источника, открывающегося в потолке пещеры. Все это она отнесла на воздух дельфину.

Содал-Йе продолжал лежать на своем валуне. Нежась в лучах тусклого солнца, он задрал голову вверх, не сводя со светила глаз. Поставив рядом с дельфином еду, Яттмур тоже обратила лицо к солнцу.

Облака только что расступились. Красное солнце висело над изрезанным лощинами и темным океаном долины. Солнце изменило свою форму. Искривленное в разреженной атмосфере, оно стало похожим на овал: но никакое искривление атмосферы не могло породить огромные красно-белые крылья, которые распустились по сторонам от светила, не уступая размером солнечному телу.

– О, горе нам! – запричитала Яттмур. – Благословенный свет распустил крылья, чтобы навсегда улететь от нас и оставить без тепла!

– Утешься, женщина, потому что ничего не случится, – спокойно заметил Содал-Йе. – Так я пророчествую. Не печалься и ничего не бойся. Ты принесла мне еду и не могла сделать ничего лучше. После я еще расскажу тебе об огне, который уже готов пожрать наш мир, что, надеюсь, ты сумеешь понять, но прежде, чем я начну свою речь, я должен отведать твоего угощения.

Странное явление в небе приковало к себе ее взгляд. Центр бури сместился в небе из области вечных сумерек и тьмы в область произрастания Великого Баньяна. Цвет висящих на Лесом облаков из кремового сделался пурпурным; то и дело меж облаками мелькали могучие молнии, перерыва чему не ожидалось. В центре всего этого висело сплющенное солнце.

Снова услышав рядом с собой голос Содал-Йе, Яттмур гостеприимно подвинула к нему еду.

В тот же самый миг одна из изможденных женщин неожиданно начала исчезать, словно бы испаряясь в воздухе. Яттмур едва не выронила из рук посуду с едой, с выражением великого удивления глядя на происходящее. Некоторое время, довольно короткое, равное нескольким ударам сердца, женщина существовала только в виде полупрозрачного облачка. От нее оставались висеть в воздухе бессмысленными начертаниями только линии татуировок. Но потом растаяло и облачко и пропали даже татуировки.

В течение нескольких ударов сердца женщины просто не существовало. Потом медленно в воздухе снова проступили татуировки. Вслед за татуировками мало помалу материализовалось и само тело женщины, все так же стоящей с тусклым и ничего не выражающим взглядом. Окончательно проявившись, она произвела в сторону своей подруги знак руками. Вторая женщина повернулась к дельфину и промычала несколько неразборчивых слов, две или три фразы.

– Отлично! – воскликнул дельфин, довольно ударив своим широким хвостом по камню. – Ты не отравила мою еду, женщина-мать, что говорит о твоей мудрости, поэтому я потороплюсь подкрепить свои силы.

Женщина, способная к подобию речи, шагнула вперед и поставила перед дельфином горшок с едой. Черпая из горшка пригоршни еды, изможденная женщина принялась кормить дельфина, закладывая пищу в его широкую пасть. Дельфин вкушал с шумом и удовольствием, остановившись только раз, чтобы хлебнуть немного воды.

– Кто вы такие? Что вы за существа? Откуда вы пришли? Почему исчезает эта женщина? – спросила дельфина Яттмур.

С чавканьем пережевывая пищу, дельфин Содал-Йе ответствовал:

– Я могу ответить на твои вопросы, мать, но не на все. Пока что я могу только сказать тебе, что только эта немая действительно умеет «исчезать», как ты это назвала. А пока позволь мне спокойно поесть. Стой тихо.

Наконец дельфин насытился.

На дне горшка он оставил немного еды, которую разделили между собой трое его несчастных изможденных спутников, для вкушения пищи при этом в болезненном смущении отвернувшись от Яттмур и Содал-Йе. Женщины накормили своего сутулого спутника, руки которого не могли опускаться и все время, словно парализованные, торчали у него над головой.

– Теперь я сыт и готов услышать твою историю, – объявил дельфин, – и если увижу, что могу чем-то помочь тебе, то обязательно помогу, потому что ты была добра ко мне. А пока что знай, что я происхожу из самой мудрой расы на всей Земле. Сегодня мое племя обитает почти во всех морях нашей планеты и во всех наиболее примечательных уголках ее суши. Я, пророк, Дельфин Высочайшего Знания, и я снизойду то того, чтобы помочь тебе, если мне покажется, что твой рассказ и ты сама достаточно интересны, чтобы тратить на тебя свои силы.

– Ты необыкновенно высоко себя ценишь, – отозвалась Яттмур.

– Пфаф, что за толк в гордости, если Земля стоит на пороге гибели? Если тебе есть что сказать мне, мать, то начинай свой скучный рассказ, иначе мне надоест тебя ждать.


Глава двадцать четвертая

Яттмур собиралась посвятить дельфина в ту беду, которая стряслась с Грином, на голове которого поселился гриб. Но ввиду того, что таланта рассказчицы у нее никогда не было и она не знала, как строить повествование и выбирать самые важные детали, она попыталась изложить дельфину всю историю своей жизни с самого ее начала, до теперешнего положения от самых времен детства, когда она обитала вместе с пастухами на опушке Леса у подножия Черного Зева. Далее она постепенно добралась до появления Грина с его тогдашней подругой Поили, потом рассказ добрался до гибели Поили, вслед за чем она, как могла, описала их мучения и странствия и все это до той поры, пока тяжкая судьба, подобная океанским валам, не выбросила их на брега Большого Склона. Она рассказала о том, как у нее родился здесь сын, Ларен, и что, по ее мнению, с ее сыном задумал сотворить сморчок.

В течение всего ее рассказа дельфин молча возлежал на своем валуне, имея вид подчеркнуто безразличный и отсутствующий, свесив вниз длинную нижнюю губу, обнажив оранжевый полукруг своих зубов. Неподалеку от дельфина отдыхали лежа на траве бок о бок со стоящим, словно высеченная из камня статуя, сутулым носильщиком, по-прежнему держащим над головой пару неподвижных рук, две татуированные женщины, не обращающие на происходящее никакого внимания. Дельфин ни разу даже не взглянул ни на одного из своих спутников; в течение всего рассказа Яттмур его взгляд блуждал по небесам.

Когда Яттмур наконец завершила свое повествование и смолкла, Содал-Йе сказал так:

– Ты сумела заинтересовать меня, женщина-мать. Твоя история жизни показалась мне самой любопытной из всего, что я слышал до сих пор, а я, поверь, многое слышал на своем веку. Складывая вместе истории жизни всех встреченных мной созданий – обобщая и сплавляя их в горниле моего могучего разума – я создаю истинный образ окружающего нас мира, находящегося в последней стадии своего существования.

В ярости Яттмур вскочила на ноги.

– Сейчас я сброшу тебя с твоего дурацкого насеста, наглая рыба! – воскликнула она. – Это все, что ты собирался мне сказать, когда прежде предлагал помощь?

– А вот и нет, потому что я могу сказать тебе гораздо больше интересных вещей, глупая маленькая самка человека. Я говорю так, потому что твоя беда, на мой взгляд, настолько невелика, что для меня как будто бы и не существует вовсе. В своих странствиях мне уже доводилось встречать на своем пути такого рода созданий, разумных сморчков, и хотя они необыкновенно умны, у них все же есть несколько уязвимых мест, которые мой разум сразу же смог обнаружить.

– Прошу тебя, Содал, быстрее говори, что можно сделать.

– Тебе я могу посоветовать только одно: если твой муж Грин требует, чтобы ты отдала ему вашего сына, ты должна ему повиноваться.

– Но я не могу это сделать!

– Ха, но ты все-таки должна поступить так. Другого пути нет. Подойди поближе ко мне, и я объясню тебе, почему ты должна так поступить.


План дельфина Яттмур совсем не понравился. Однако за высокопарностью, заносчивостью и помпезностью рыбы лежала непоколебимая уверенность в своих силах; уже сам тот небрежный вид, с которым он выцеживал слова своего плана, словно пережевывая их, уже одно это делало их неопровержимыми; поэтому Яттмур прижала к себе Ларена изо всех сил и, наконец, согласилась.

– Но я не могу пойти в пещеру и сама отдать ему ребенка, – заявила она.

– Тогда прикажи своим толстопузым привести сюда твоего мужа, – предложил дельфин. – И поторопись. Я странствую под звездой моей Судьбы, планам которой очень мало дела до творящихся с тобой столь незначительных бед.

Над горой разнесся глухой удар грома, словно бы некое верховное и могущественное существо поставило точку, согласившись со словами дельфина. Яттмур в волнении подняла лицо к солнцу, вокруг которого все еще трепетали огненные крылья, потом повернулась и двинулась переговорить с толстопузыми.

Толстопузые нежились в мягкой грязи, обнявшись и болтая. Когда Яттмур появилась во входе в пещеру, один из толстопузых взял в руку пригоршню земли и камешков и бросил в нее.

– Раньше бывало, ты не ходила к нам в пещеру, никогда не входила в пещеру, или не хотела входить в пещеру, а теперь ты ходишь к нам, жестокая нижняя леди, но теперь уже слишком поздно! Тот странный человек из племени бери-тащи теперь у тебя в друзьях, но он плохой и мы не хотим с ним знаться. Бедные толстопузые щепки не хотят, чтобы ты к нам сюда ходила – или они попросят милых острозубых богов разорвать тебя острыми зубами на куски.

Яттмур остановилась на пороге пещеры. Злоба, разочарование, непонимание, все разом поднялось в ней.

– Если вы думаете, что со мной можно так говорить, то ваши беды только начались. Знаете, а я ведь хотела быть вам другом.

– Ты виновата во всех наших бедах, во всем, что случились с нами! Быстро, уходи от нас прочь!

Яттмур попятилась, потом повернулась и зашагала к пещере, в которой лежал Грин, слыша, как за ее спиной кричат ей что-то вслед толстопузые. О чем они кричали и каким был их тон, оскорбительным или извиняющимся, она так и не разобрала. В небе блеснула молния, отбросив на камни ее быструю тень. На ее руках завозился ребенок.

– Лежи тихо! – быстро приказала она, укладывая его у подножия валуна дельфина. – Он тебя не обидит.

Грин лежал у задней стены пещеры, там же, где Яттмур последний раз видела его. Отблеск молнии пробегал по коричневой маске, в которую было заключено его лицо и в расселинах которой блестели его глаза. Она видела, что Грин смотрит на нее, хотя при ее появлении он даже не двинулся с места.

– Грин!

Он ничем не показал, что слышит ее слова, не пошевелил ни рукой, ни ногой.

Дрожа от напряжения, разрываясь между ненавистью и любовью к своему мужу, в нерешительности она наклонилась к нему. Когда у входа в пещеру блеснула молния, она взмахнула рукой перед глазами, словно бы для того, чтобы отогнать молнию прочь.

– Грин, я принесла тебе ребенка. Ты можешь взять его, если хочешь.

Голова Грина пошевелилась.

– Выйди на свет – я оставила Ларена снаружи; здесь, в пещере, слишком темно.

С этими словами, Яттмур распрямилась и повернувшись, вышла из пещеры наружу. В ее груди поднялась тошнота, когда она представила себе, насколько жалкой и ничтожной является в руках злого гения человеческая жизнь. Как тяжки переживания этой жизни. Внизу, на близких к долине сумрачных склонах горы, играли отблески света, от которых у нее только еще больше кружилась голова. Бери-тащи все еще лежал на своем валуне; в отбрасываемой им тени стояли горшки, теперь уже без еды и воды; в отдалении застыл словно статуя носильщик дельфина, с задранными к небу руками, с опущенным долу взглядом. Яттмур тяжело опустилась на землю возле дельфина и горшков, опершись спиной о крупный камень, положив себе на колени Ларена.

Вскоре из пещеры появился Грин.

Медленно и неуверенно, на подгибающихся ногах, он направился к ней.

По ее лбу стекал пот, но что было причиной влаги на ее лбу, волнение или жара, она не могла сказать. Страшась взглянуть на коричневую бугристую маску, покрывающую лицо ее мужа, Яттмур закрыла глаза, снова приоткрыв их после того, когда почувствовала, что Грин уже стоит рядом, и уже неотрывно глядела на него, склонившегося над ней и Лареном. Довольно гукая, Ларен протянул к отцу ручки, ничем не выдавая своего страха.

– Какой умный мальчик! – проговорил Грин чужим голосом. – Скоро ты станешь выдающимся ребенком, ребенком-чудом, и я никогда не покину тебя.

Руки и тело Яттмур задрожали так сильно, что она не могла удерживать Ларена. Грин низко нагнулся к ней, опустившись на колени и приблизив к ней свою голову настолько, что она услышала кисловатый запах, исходящий от него. Она прикрыла от ужаса глаза и сквозь частокол длинных ресниц вдруг увидела, как сморчок на лице Грина вдруг начал двигаться.

Гриб повис над тельцем Ларена, собираясь в одну большую каплю, готовую упасть на голову ребенка. Удерживая в поле зрения сморчок, пористая поверхность которого была полна коричневых спор, она видела также и пустые горшки. Собственное дыхание казалось ей короткими и быстрыми всхрипами, которые испугали Ларена и тот начал плакать – в тот же миг субстанция на лице Грина скользнула вниз с ленивой неохотой густой каши.

– Пора! – выкрикнул за ее спиной Содал-Йе, голосом внезапным и резким, от которого ее руки сразу же пришли в движение.

Схватив один из пустых горшков, Яттмур выставила его перед собой, прямо над ребенком. Упав в горшок, сморчок остался лежать там в полной беспомощности, и, таким образом, план, изобретенный дельфином, увенчался полным успехом. Грин вздрогнул и с тихим стоном осел набок, с лицом перекрученным от боли и страданий, словно веревка. Яттмур вздрогнула, впервые за много дней увидев подлинный облик своего мужа. Свет в небе мигал и плыл, быстрый, словно биение крови, она слышала, как кто-то пронзительно кричит, и не могла понять, что слышит свой собственный крик до тех пор, пока не потеряла сознание.

Две горы с грохотом столкнулись друг с другом и погребли меж собой подобие уменьшенной версии Ларена. Снова придя в чувство, Яттмур быстро выпрямилась и села, и ужасное видение исчезло из ее глаз.

– Вот и все. Никто не умер, – мрачно проговорил дельфин из племени бери-тащи. – А теперь, мать, будь добра, поднимись и утешь своего ребенка, потому что мои женщины слишком глупы, чтобы сделать это.

Очнувшись, она не поверила, что все, что случилось с ней перед обмороком, так и осталось без изменения, ибо так глубоко окутала ночь ее разум. Сморчок лежал в горшке, неподвижный, беспомощный и теперь совершенно безопасный, рядом с горшком лицом вниз на земле лежал Грин. Содал-Йе по-прежнему покоился на своем валуне. Две татуированные женщины дельфина безуспешно пытались успокоить Ларена, прижимая его к своим обвисшим грудям, да все без толка.

Поднявшись на ноги, Яттмур приняла из рук женщин Ларена и вложила в его рот сосок одной из своих набухших грудей, которую тот сразу же с жадностью принялся сосать, но тут же прекратил. Чувствуя, что сын с ней и находится в безопасности, Яттмур быстро успокоилась и престала дрожать.

Потом она наклонилась над Грином.

Когда она дотронулась до его плеча, он перевернулся на спину и обратил к ней свое лицо.

– Яттмур, – прошептал он.

Горячие слезы стояли в его глазах. По его плечам, среди его волос и по лицу змеились красные полосы с частыми белыми отметинами в тех местах, где щупальца сморчка проникали в его плоть для того, чтобы добыть оттуда себе пропитание.

– Сморчка больше нет? – спросил он, и Яттмур улыбнулась, слыша, что голос Грина снова звучит так же, как раньше.

– Вот он, твой сморчок – смотри, – сказала она мужу и наклонила к нему горшок, показав лежащий на дне гриб.

Грин долго рассматривал лежащий на дне горшка все еще живой гриб, теперь беспомощный и неподвижный, похожий на экскременты. По глазам Грина было видно, что он вспоминает пережитое – но больше с изумлением, чем со страхом – вспоминая тот миг, когда малая часть того, что превратилось теперь в огромный гриб, впервые в зарослях Безлюдья упало на его голову, после чего его жизнь превратилась словно бы в сон, в котором он путешествовал через сушу и океаны, совершая то, что и теперь было выше его понимания, и тем более превосходило все, что когда-то было доступно его свободному и неискушенному разуму.

Вспоминая все это, он прекрасно осознавал, что все, что случилось с ним, не могло случиться иначе как с помощью гриба-сморчка, который сейчас не более опасен, чем кусок горелого мяса на дне горшка; совершенно равнодушно он отдавал себе отчет в собственной ошибке, случившейся с ним, когда он впервые с такой готовностью и радостью принял помощь сморчка, объяснившего ему способы, с которыми Грин мог одолеть ограниченность собственного разума. И только лишь когда требования сморчка стали расходиться с собственными привычными запросами Грина, союз с грибом обратился в зло, он стал в буквальном смысле сам не свой и, действуя под полным контролем гриба, покусился на свою собственную кровь и плоть.

Но теперь все было кончено. Паразит побежден. Никогда больше он не услышит в своей голове зловещий звон сморчка.

Однако чувство одиночества, гораздо более сильное, чем триумф победы, затопило теперь его. С дикой поспешностью оглядывая коридоры и закоулки своей памяти, Грин говорил себе: «Он оставил мне и кое-что полезное: я могу теперь развиваться, я знаю как упорядочить свои знания и разум, я способен вспомнить то, чему Он научил меня – а Он знал так много».

Теперь, после всего прошедшего, Грину представлялось, что когда-то сморчок, проникнув в его разум, нашел тот в виде маленького заросшего пруда, а теперь, уйдя, оставил плещущее волнами озеро – и глядя на своего мучителя, лежащего на дне горшка, он заплакал.

– Успокойся, Грин, – услышал он над собой голос Яттмур. – Мы избавились от сморчка и теперь в полной безопасности. Ты поправишься.

Он тихо рассмеялся.

– Я поправлюсь, – согласно кивнул он. Его истерзанное шрамами лицо растянулось в улыбку, и он потер щеки ладонями. – Теперь у нас все будет хорошо.

Потом к нему пришла реакция на произошедшее. Опрокинувшись в обмороке на спину, он мгновенно уснул.


Когда Грин проснулся, Яттмур была занята тем, что купала в горном ручье Ларена, вскрикивающего от удовольствия. Татуированные женщины тоже трудились – из ручья они носили в горшках воду, выливая ее раз за разом на спину дельфина, покоящегося на своем валуне, в то время как великан-носильщик все еще стоял рядом в обычной неподвижности, вскинув вверх руки в привычном жесте готовности к служению. Толстопузые куда-то запропастились, их нигде не было видно.

Грин осторожно поднялся и сел. Его лицо опухло, но голова была удивительно ясной; однако что-то толкнуло его и разбудило, выдернув из сна. Краем глаза он заметил движение и, повернувшись в ту сторону, увидел как в ложбину скатился небольшой камень. Новый толчок и новые камни скатились со склона горы.

– Это землетрясение, – гулким голосом объяснил Содал-Йе. – Я переговорил с твоей подругой Яттмур и мы решили, что волноваться нечего, потому что никакой беды не предвидится. Конец мира приближается, как я того и ожидаю, но случится это еще не скоро.

– У тебя громкий и отчетливый голос, создание с рыбьим лицом, – сказал Грин, поднимаясь на ноги. – Что ты такое?

– Я тот, кто избавил тебя от жестокого гриба, маленький человек, и зовусь я Содал, Пророк Гор Ночной Стороны, где даже горы прислушиваются к моим словам.

Грин все еще обдумывал сказанное дельфином, когда к ним подошла Яттмур и проговорила:

– После того, как ты избавился от сморчка, ты очень долго спал, дорогой. Мы все тоже выспались и отдохнули и теперь должны подготовиться выступить в путь.

– Мы собираемся уйти с горы? И куда же мы отправимся?

– Я уже объяснял это твоей женщине и теперь объясню и тебе, – отозвался дельфин, вздрагивая всем телом от того, что его татуированная прислужница опрокинула на него горшок с водой. – Я посвятил свою жизнь странствованию между горами Ночной Стороны, оставив Светлый Мир Дневной Половины. Но пришло время, и должен вернуться к Щедрым Водам, где обитает мое племя, с тем, чтобы поделиться там накопленным знанием и получить новые инструкции. Щедрые Воды находятся на самой границе Ночной и Дневной половин Земли, в Сумеречной зоне; я отведу вас туда, а дальше вы сами сможете без труда добраться до вечнозеленого Леса, откуда вы происходите. Я буду вашим проводником, за что вы должны согласиться всячески помогать мне в пути.

Видя, как замешкался Грин, Яттмур подала голос:

– Ты понимаешь, что мы не можем надолго оставаться тут, на Большом Склоне. Мы не хотели тут оказаться, сюда нас принесли ходульники, на которые мы забрались по приказу сморчка. И теперь, когда у нас появилась возможность уйти, мы не должны ее упускать.

– Если ты так считаешь, то я тоже не возражаю, хоть я и устал от скитаний.

Земля снова содрогнулась. Невольно пошутив, Яттмур сказала:

– Мы должны уйти от этой горы, пока гора сама не ушла от нас, – после чего добавила: – А еще мы должны забрать с собой толстопузых, и если те не захотят идти с нами, нам придется гнать их силой. Если эти несчастные останутся здесь, то наверняка погибнут, либо от руки острозубых, либо от голода.

– О, нет, – вздохнул Грин. – От них слишком много беспокойства. Пускай эти несчастные создания остаются здесь на горе. Я не хочу брать их с собой.

– Сами они вряд ли согласятся идти с нами, поэтому вопрос считаем закрытым, – подытожил дельфин, ударив хвостом по валуну. – А теперь, давайте выступим в путь, потому что мне уже надоело ждать.

Пожитков, которые они могли бы взять с собой, почти не было, поскольку жили они тем, что могла дать им природа. Приготовление в дорогу свелось к тому, что они проверили свое оружие, собрали немного еды, да в последний раз оглянулись на пещеры, которые были их домом с тех пор, когда Ларена еще не было на свете. Заметив стоящий рядом с валуном горшок, Грин спросил:

– Что будем делать с содержимым этого горшка?

– Отставим его здесь на забаву хищникам, – сказала Яттмур.

– Мы заберем сморчка с собой. Одна из моих женщин понесет его, – сказал дельфин.

Татуированные женщины, напрягая свои силы, уже поднимали дельфина с валуна и укладывали его на спину великана-носильщика, при этом от усилий полоски на их телах перепутывались с морщинами и складками кожи. Между собой женщины общались только посредством рычания, хотя одна из них умела односложно выражаться, подкрепляя свои слова жестами, когда Содал-Йе обращался к ней, говоря на языке, которого Грин не понимал. С удивлением он следил за тем, как поднимают дельфина и водружают на место на спине сгорбленного носильщика, руки которого привычным кольцом обхватили туловище своего хозяина.

– И сколько еще этот несчастный калека должен будет носить тебя по свету? – спросил у дельфина Грин.

– Предназначение его расы – счастливое предназначение, которым можно гордится – служить племени бери-тащи. С самого детства он обучался этому служению. Он не знает, да и не хочет знать другой жизни.

Так они отправились в путь, принявшись спускаться с горы в сторону темной долины, возглавляемые парой татуированных рабынь. Яттмур оглянулась и увидела, как жалобно смотрит им вслед от своей пещеры троица толстопузых. Она подняла руку, помахала им, крикнула и позвала с собой. Рыболовы медленно поднялись и двинулись за ними, натыкаясь друг на друга и едва не падая в своих попытках удержаться как можно ближе вместе.

– Идите сюда! – ободряюще крикнула им она. – Идите с нами, и мы поможем вам и присмотрим за вами.

– У нас и без них хватает неприятностей, – проворчал Грин. Быстро наклонившись, он поднял с земли несколько камней и запустил их в сторону толстопузых.

Ему удалось попасть – одному он угодил в промежность, другому досталось в плечо, отчего те быстро повернулись и припустились наутек обратно в пещеру, громко крича о том, что никто на свете их, несчастных, не любит.

– Напрасно ты так жесток к ним, Грин. Мы бросаем их здесь на милость острозубых.

– Говорю тебе, что я уже достаточно натерпелся от этих толстопузых. Нам будет лучше и легче, если мы пойдем дальше одни.

Он погладил Яттмур по плечу, но та не захотела соглашаться с ним.

Когда они подошли уже к долине, крики толстопузых позади них стихли. Никогда больше Грин и Яттмур не слышали плача рыболовов живот-дерева.


Глава двадцать пятая

Преодолевая завалы камней и расселины, они спустились вниз по Большому Склону, видя, как мрак долины поднимается им навстречу. В темноту они входили постепенно – был, например, момент, когда они погрузились во тьму по колени; после этого тьма начала подниматься быстрее, поглощая их, по мере того как приплюснутый диск солнца скрывался за зазубренным краем цепочки холмов впереди.

Океан тьмы, в который они вошли и по которому им теперь предстояло в течение некоторого времени путешествовать, был не абсолютным. И хотя в небе не было облаков, чьи освещенные солнцем подбрюшья могли бы отбрасывать на их путь отраженный свет, вокруг них по сторонам достаточно часто вспыхивали молнии.

Ручьи, стекающие с Большого Склона, собирались здесь, наконец-то, в один общий поток, доходящий до размеров небольшой речки и вырывший в почве для себя русло, что на некоторое время определило их путь, заставив продвигаться вдоль высокого берега, цепочкой по краю крутого утеса. Идти приходилось осторожно, отчего их продвижение замедлялось. С трудом они огибали крупные камни, скатившиеся с горы в результате недавнего землетрясения. За исключением их шагов, единственный звук, не считая шума воды, был регулярный мучительный хрип, который издавал с каждых вдохом несущий дельфина раб.

Вскоре появившийся впереди них грохот и рев воды объявил о том, что они приближаются к водопаду. Всмотревшись во тьму, они увидели впереди себя свет, исходящий из места, которое, как они смогли догадаться, было краем утеса. Их процессия остановилась, в нерешительности они столпились, держась поближе друг к другу.

– Что там такое? – спросил Грин. – Что за создания могут обитать в этой жалкой дыре?

Никто не ответил ему.

Содал-Йе прохрипел что-то способной произносить несколько фраз татуированной женщине, которая обернулась к своей немой напарнице. Немая там где стояла, немедленно начала исчезать, вся обратившись внутрь себя, замерев и напрягшись.

Яттмур дотронулась до руки Грина. Он первый раз был свидетелем акта исчезновения. Нависающие над ними тени придавали происходящему еще более зловещий вид, особенно в тот момент, когда сквозь сделавшееся полупрозрачным тело женщины стал виден изрезанный край утеса. В течение нескольких мгновений линии татуировок женщины висели во мраке неподвижным сложным узором. Напрягая зрение, Грин пытался разглядеть, что же будет дальше. Татуированная немая исчезла, и это было так же бесспорно, как и доносящийся до них грохот низвергающегося неподалеку водопада.

Ни один из них не сошел с места до тех пор, пока женщина не появилась перед ними вновь.

Окончательно материализовавшись, женщина произвела несколько жестов, смысл которых при помощи мычания ее подруга передала дельфину. Содал-Йе приказал носильщику двигаться вперед, хлопнув своим хвостом того несколько раз по спине, при этом проговорив, обращаясь к остальным:

– Опасности для нас там нет. За скалой сидят двое или трое острозубых, может быть они стерегут мост, но очень скоро все они должны будут оттуда уйти.

– Откуда ты знаешь? – спросил Грин.

– Они уйдут, потому что при своем приближении мы произведем шум, – объяснил Содал-Йе, словно бы не услышав вопроса Грина. Сразу же после своих слов дельфин испустил неожиданно громкий подвывающий крик, испугавший Яттмур и Грина, оторвавший их от тревожных мыслей и заставивший расплакаться ребенка.

Они двинулись вперед и довольно скоро край утеса скрыл собой мерцающий свет, который мигнул и погас. Добравшись до места, где недавно то ли горел факел, то ли был разожжен костер, они осмотрелись. В свете молний они заметили неподалеку шестерых или восьмерых покрытых шерстью существ, вприпрыжку спускающихся в ущелье, одно из которых несло в руках грубо сделанный факел. Время от времени кто-то из острозубых взлаивая от страха, оглядывался на бегу назад.

– Откуда ты узнал, что острозубые уйдут? – спросил Грин.

– Ты слишком много говоришь – помолчи. Здесь нужно идти с особой осторожностью.

Они добрались до природного подобия моста: часть утеса обрушилась и теперь лежала цельным куском над пропастью, по дну которой змеилась речушка, в скором времени низвергающаяся в другую, расположенную ниже расселину; отколовшийся кусок скалы лежал над пропастью, образовав над ней подобие арки. Переход через пропасть казался опасным и ненадежным, а кроме того, по сторонам стояла густая тьма, только увеличивающая опасность, и потому, прежде чем ступить на мост, они на несколько мгновений задержались. Когда обе рабыни первыми взошли на мост, из-под их ног в воздух испуганно поднялась и заметалась вокруг целая стая крохотных светящихся существ.

Воздух немедленно наполнился жизнью.

С дикими от испуга глазами, Грин рванулся вперед, чувствуя, что вокруг него проносятся крохотные летающие тела. Наконец все создания взлетели. Задрав голову, он увидел, как стая существ кружит, ныряет и мечется в воздухе над их головами.

– Это всего лишь летучие мыши, – небрежно бросил ему Содал-Йе. – Успокойтесь, и давайте перебираться на ту сторону. Вы, люди, всегда так медлительны, а нам нельзя нигде надолго останавливаться.

Гуськом они перебрались через мост. И снова, блеснув над их головами, молния обратила весь мир в мгновенно застывший пейзаж. Чуть ниже под их ногами, начинаясь от моста, вырастали и уходили вниз в воду сети никогда не виданной доселе ни Грином, ни Яттмур паутины, опускающейся в реку наподобие прядей широкой бороды.

Взволнованно указав на паутину, Яттмур громко сказала о том, что их ожидает здесь опасность, на что дельфин насмешливо отозвался:

– Вы, люди, никогда не видите дальше своего носа. Да и откуда вам, обитателям суши, иметь сильный и логический разум – ведь подобные качества всегда происходили из морей. Мы, дельфины, единственные хранители того, что можно назвать мудростью этого мира.

– Ты не умрешь от скромности, – тихо проговорил Грин, помогая Яттмур с ребенком на руках перебраться через мост.

– Летучие мыши и пауки являются старейшими обитателями Темной Стороны, как повелось еще много веков назад, – продолжал вещать дельфин. – И тех и других загнало сюда быстрое развитие растительного мира, заставившее их искать не только новую среду обитания, но и новые способы охоты и поиска пропитания. Бешеная конкуренция в конце концов изгнала их во тьму, где, собственно, летучим мышам и предназначалось всегда жить. Здесь, на Темной Стороне, эти две разновидности существ объединились, сделавшись союзниками.

Так дельфин продолжал вещать, гладко выговаривая фразы с талантом настоящего проповедника, в то время как его носильщик, ведомый парой татуированных женщин, издавая мерный хрип, напрягая последние силы и шатаясь, нес его на другую сторону моста на твердую землю. Голос дельфина разносился во тьме со всей уверенностью, гулкий и бархатистый, словно сама ночь.

– Для того чтобы вывести из яиц паучат, паучихам нужно тепло, тепла больше, чем здесь можно добыть обычными средствами. Для того чтобы из яиц вывелись паучата, самка паука, отложив яйца, укладывает их в специальный мешочек, который летучие мыши уносят на Большой Склон или на любую другую гору, с тем, чтобы там яйца грелись на солнце. Как только паучата проклюнутся из яиц, летучие мыши приносят их обратно. Но трудятся мыши не за просто так.

Взрослые пауки плетут два ряда паутины: один обычный, а другой наполовину висящий в воздухе, наполовину погруженный под воду. В погруженную в воду паутину попадается мелкая рыба или другие живые существа, которых пауки вытягивают на воздух с тем, чтобы ими питались летучие мыши. И это не единственный пример такого странного союзничества. Повсюду на Темной Стороне происходят такие странные вещи, о которых, вы, обитатели суши, и понятия не имеете.

Их путь теперь лежал по отлогому склону, опускающемуся вниз в темноту долины. Выбравшись, наконец, полностью из-под нависающей над ними горы, они смогли получше разглядеть местность вокруг них. Из плоти тьмы, окружающей их со всех сторон, то тут, то там вздымалось алая вершина горы или холма, достаточно высокого для того, чтобы пробиться наверх к свету. Летящие по небу облака отбрасывали на поверхность темной земли свой отраженный свет, отчего картина по сторонам менялась от минуты к минуте. Приметы ландшафта справа и слева от них то появлялись, то снова прятались в покрывалах этих движущихся теней. Постепенно собравшись на небе, облака закрыли собой солнце, отчего им пришлось продолжать свой путь вперед с преувеличенной осторожностью, ибо ступать приходилось теперь почти в полной тьме.

Слева от них снова появился колеблющийся свет. Это было свечение того самого факела, который они видели уносимым в расселину острозубыми, теперь, очевидно, следившими за ними. Сияние огня напомнило Грину о заданном им недавно вопросе.

– Каким образом исчезает эта женщина, дельфин? – спросил он.

– Пока мы доберемся до Щедрых Вод, у нас будет долгий путь, – заговорил дельфин. – Возможно, что за время нашего совместного пребывания в этом пути тебе удастся заинтересовать меня своей персоной настолько, что у меня появится желание ответить на твой вопрос полно, поскольку ты представляешься мне несколько более разумным, чем обычные представители твоего рода-племени.

История края, через который мы держим путь, никогда не была полностью подвластна ничьему пониманию, потому что жившие некогда здесь существа не оставляли после себя никаких записей, за исключением многочисленных хладных и никому не нужных костей. Однако после них все же остаются легенды. Мы, народ бери-тащи, великие путешественники; мы странствуем по всему свету, и так длится уже в течение многих поколений; в пути мы собираем эти легенды.

Таким образом мы узнали о Крае Вечных Сумерек, который, при своей вопиющей пустоте, все-таки предоставил убежище не одному племени существ и созданий. И все эти племена пришли туда по одному пути.

Всегда эти племена приходили из светлых зеленых стран, над которыми день и ночь горит солнце. И всегда перед ними лежало либо полное вымирание, либо Темная Сторона вечной ночи – что, обычно, означало одно и тоже.

Каждая новая волна пришельцев оставалась в Сумеречной Зоне на несколько поколений. Но всякий раз идущие вслед за ними вытесняли их все дальше и дальше прочь от света.

Было время, когда в этих краях процветали стайные люди, получившие свое имя от того, что они охотились стаями – точно так же, как острозубые в наиболее тяжелые для выживания моменты, но гораздо более организованно. Так же как и острозубые, стайные люди были остры зубами и рожали живых детей, однако передвигались они только на четвереньках.

Стайные люди не относились к человеческому роду и среди них процветал матриархат. Подобные разграничения малопонятны мне, потому как проводить разграничения и выявлять разницу не является моим прямым делом, однако, насколько я это знаю, стайные люди известны вам, обычным людям, как волки, так мне кажется.

Вслед за стайными людьми в Сумеречную Зону проникли обычные люди, которые привели с собой четвероногих животных, от которых они получали еду и одежду и с которыми спаривались.

– Но такое невозможно! – воскликнул Грин.

– Я ничего не утверждаю, просто пересказываю тебе суть старинной легенды. Возможно это или нет, меня не касается. Как бы там ни было, этих людей называли овчарниками. Они вытеснили из этих краев стайных людей и в конце концов сами ушли под натиском воющих, которые, как утверждает легенда, являлись потомством, происшедшим на свет от овчарных людей и их четвероногих животных. Небольшое количество воющих живет в Сумеречной Зоне до сих пор, но большей частью они были уничтожены во время следующего нашествия, когда здесь появились грузовые люди.

Грузовые люди были дикарями – я несколько раз встречал их на своем пути, но каждый раз убеждался в том, что они грубы и дики. Вслед за грузовыми людьми пришли другие люди, пашники, раса с небольшими зачатками способностей к земледелию, но тоже весьма дикая.

Однако пашников тоже потеснили в сторону тьмы, потому что вслед за ними пришли острозубые, или бабуины, как они в ту пору назывались.

В течение последних десятков лет бамбуны обитают в этих краях и чувствуют себя здесь полновластными хозяевами. Судя по легенде, острозубые не сами изобрели способ приготовления пищи, а умыкнули его у одного из племен пашников, свои волокуши они подсмотрели у грузовых людей, потом научились речи у овчарников и тому подобное. Насколько все это соответствует истине, я не знаю. Однако факт остается фактом, и острозубые сегодня заполонили всю Сумеречную Зону.

Острозубые очень вспыльчивы и им нельзя доверять. Иногда они соглашаются повиноваться мне, иногда категорически не идут на это. По счастью, страх перед силой разума моей расы укоренился в них очень глубоко за долгие века.

Я ничуть не удивлюсь тому, если вы, обитатели деревьев, или люди, играющие в игры друг на дружке, как о вас говорили толстопузые, окажетесь предвестниками следующей волны нашествия. Вас об этом спрашивать сейчас, конечно же, бесполезно, поскольку сами вы можете этого еще не сознавать…

Большая часть этого монолога прошла мимо ушей Грина и Яттмур, поскольку их внимание было отвлечено на разворачивающийся перед ними темный и мрачный пейзаж, а также на то, чтобы во тьме не оступиться и не провалиться в какую-нибудь расселину.

– Кто такие эти люди, которых ты ведешь с собой словно рабов? – спросил дельфина Грин, указывая на двух татуированных женщин и носильщика.

– Если ты внимательно прислушивался к моим словам, то наверняка уловил в них название племени пашников. Если бы мы не взяли их под свое покровительство, эти люди все давно бы умерли.

Пашники, как ты можешь понять это, Грин, обладают способностью дальнейшего развития и находятся сейчас в стадии перехода от одного состояния к другому. В чем заключена суть этого состояния, я объясню вам как-нибудь в другой раз. Переход пашников происходит в весьма серьезной сфере. Со временем они превратятся в растения, если к тому сроку не вымрут от полного бесплодия. Уже очень много лет назад они забыли о том, что такое речь. Они потеряли это свое умение, что я бы мог расценить и как достижение, поскольку это прибавило им способности к выживанию, приблизив их к растительному состоянию, отбросив с пути перехода огромный кусок имеющегося в них человеческого.

Подобные перемены совсем не удивительны для теперешнего состояния мира, однако поразительно то, что они параллельно повлекли за собой эти трансформации. Пашники лишены понятия о проистекающем вокруг них времени; вероятно, смысл этого понятия в нашем мире, где более нет ничего, что могло бы отмерять ток суток или времени года, постепенно теряется для всех рас, однако пашники в их теперешнем состоянии вообще позабыли о том, что подразумевает собой понятие обычной протяженности времени. Для них существование означает собой лишь период круговорота жизни. Это было и это есть единственная мера тока времени, которую они еще способны худо-бедно осознать: периоды бытия и небытия.

Таким образом пашники развили в себе способность жить свободной от тока времени жизнью и, ничем не ограниченные, могут перемещать себя вдоль периода своего бытия в любую сторону.

Яттмур и Грин непонимающе переглянулись друг с другом сквозь висящую меж ними тьму.

– Не хочешь ли ты, дельфин, сказать, что эта женщина способна передвигаться вперед или назад во времени? – спросила Яттмур.

– Я хотел сказать не совсем это; да и сами пашники выражают свое умение в несколько иных понятиях. Их разум совсем не похож на ваш или мой, но, к примеру, в то мгновение, когда мы подошли к мосту, который стерегли острозубые с факелом, я приказал одной из женщин переместиться вперед по линии тока ее жизненного цикла и убедиться в том, что мы перебрались через мост без всякого вреда.

Возвратившись, она подтвердила, что перебраться через мост нам удалось вполне успешно. Таким образом мы смело пустились вперед и оказались на другой стороне моста, что подтвердило то, что слова ее, как обычно, оказались верными.

Сами пашники прибегают к подобному только при грозящей им неминуемой опасности; для них перемещение вдоль линии тока жизненного цикла есть одна из форм самозащиты. Так, скажем, когда Яттмур впервые принесла нам еду, я приказал женщине умеющей перемещаться, отправиться вперед с тем, чтобы узреть, не отравлена ли наша еда. Когда она вернулась и объявила, что в будущем мы по-прежнему живы и здоровы, я понял, что еда совершенно безопасна и ее смело можно употреблять в пищу.

Точно так же, когда я впервые увидел тебя, Яттмур, вместе с острозубыми и (как вы их называете?) толстопузыми, я послал мою женщину проверить, собираются ли нападать на нас эти дикари или нет. Как видите, даже такие ничтожные и глупые существа, как пашники, могут приносить пользу, если уметь ими правильно управлять!

Спустившись с гряды, теперь они медленно продвигались среди долины, петляя меж подножиями холмов, погруженных в зеленоватый сумрак, подсвечиваемый отраженным от небесных облаков солнечным светом. Раз за разом слева от себя они замечали передвигающееся пятно света: острозубые шли за холмами параллельно им, очевидно, запалив от первого еще несколько факелов.

Слушая дельфина, Грин смотрел все с более возрастающим любопытством на спины татуированных женщин, шагающих по главе их процессии.

Так как женщины эти были совершенно обнажены, он видел, до чего слабо были развиты их половые признаки. Волосы у них росли только на голове, отсутствуя под мышками и на лобках. Их бедра были узкими, их груди – плоскими и отвислыми, хотя, судя по виду, лет им было не так много.

Татуированные пашницы двигались вперед, не выказывая особого энтузиазма, но и не замедляя своего шага. Одна из женщин несла на голове горшок с содержащимся внутри сморчком.

Пытаясь представить себе, насколько отличным от людского должно было быть понимание мира этими женщинами, Грин испытывал благоговейный ужас; о чем могли они думать, шагая, что представляла собой их жизнь, что являл собой ток мысли тех, чей цикл жизнеоборота представлял не цепочку последовательности событий, а уже раз определенную и уже готовую нить переходов от возникновения к бытию и уходу.

– Эти пашницы, они счастливы? – спросил он Содал-Йе.

Бери-тащи гортанно рассмеялся.

– Мне никогда в голову не приходило спрашивать их об этом.

– Так спроси сейчас.

Раздраженно хлопнув по спине носильщика своим широким хвостом, дельфин ответствовал:

– Любопытство является проклятием вас, людей, и подобных вам существ. Этот опасный порок, эта сладостная, но безжизненная приманка приведет вас в результате в никуда. Для чего мне говорить с этими ничтожными существами – только лишь для того, чтобы удовлетворить ваше алчное любопытство?

А кроме того, для того, чтобы перемещаться вдоль тоннеля жизненного цикла, этим пашникам разум совершенно не требуется; для того, чтобы потерять способность отличать прошлое, настоящее и будущее, им пришлось достигнуть крайней точки невежества, даже сконцентрироваться на изгнании из себя всякого разума. Пашники напрочь забыли о том, что у них существовал когда-то язык; стоит только попытаться обучить их самой идее изложения своих мыслей при помощи звуков, как их крылья оказываются подрезанными и они лишаются своей прекрасной способности зреть будущее. Как только пашник начинает говорить, будущее становится закрытым для него. Если мы хотим, чтобы они могли отправляться в будущее, то ни о каком разговоре нельзя и вспоминать.

Вот почему я всегда вожу всюду с собой пару женщин-пашниц – причем женщины тут именно предпочтительны, поскольку разума в них меньше, чем в мужчинах. Одну из женщин я учу нескольким командам и словам, чтобы общаться с ней; эта женщина обращается при помощи жестов к своей подруге, которая, в случае грозящей опасности, отправляется проверить будущее. Подобная система довольно неудобна и груба, однако при помощи нее на своем пути я избежал многих опасностей.

– А этот несчастный, что несет тебя на своих плечах? – спросила Яттмур.

Содал-Йе издал низкий вибрирующий презрительный рык.

– Просто ленивый тупица, лодырь, не более того! Он носит меня с тех пор, как был молодым парнем, и уже исчерпал свои силы до конца. Хоп-хо, ленивое чудовище! Быстрее переставляй свои ноги, а то мы никогда не доберемся до места.


Рассказ Содал-Йе на этом не закончился. Он рассказал Яттмур и Грину также и многое другое, и что-то в его рассказе пробудило в них ярость, но чему-то они остались совершенно равнодушными. Раз начав разглагольствовать, дельфин уже не мог остановиться, и постепенно его гулкий голос стал для них просто еще одним обстоятельством окружающей действительности, как, например, мрак, молния или раскат грома.

Они шли и шли, не останавливаясь даже после того, как полил сильный дождь и равнина покрылась жидкой грязью. Облака окрасились в зеленый мертвенный цвет; однако, при всех своих неудобствах, они безусловно чувствовали, что воздух становится теплее. Дождь лил не переставая. Нигде ничего не было видно, под чем можно было бы укрыться, им приходилось идти вперед, петляя и выбирая наиболее проходимые места. Впечатление было такое, словно бы им приходилось брести в разлитом на мелкой тарелке густом супе.

К тому времени как утих дождь, их дорога снова пошла на подъем. Яттмур настояла на краткой остановке, ради ребенка. Дельфин, который получал удовольствие от льющегося на его спину дождя, неохотно согласился. Укрывшись под выступом берега реки, после долгих мучений им удалось наконец разложить маленький дымный костер из сухой травы. Яттмур покормила ребенка. Все немного поели.

– Мы уже почти вышли к Щедрым Водам, – объявил Содал-Йе. – После того как мы поднимемся на следующую гряду, бухту уже можно будет увидеть, широкий простор ее милой моему сердцу темной и соленой воды, освещаемой единственным долгим лучом солнца, падающим с небес. О, как приятно будет снова оказаться в океане. Вам, сухопутным обитателям, просто повезло, что в нас так сильна тяга к знаниям, иначе бы мы никогда не покинули свой водный мир, для того чтобы пуститься в долгий и полный трудностей путь по суше. Но пророчество – это наша тяжкая ноша, и мы должны стойко нести ее на своих плечах…

Сказав это, дельфин обратился к женщинам, приказав им шевелиться и быстрее собрать еще хвороста, корней и травы для костра. Свой костер они разложили на берегу реки. Несчастный носильщик дельфина по-прежнему стоял почти склонившись над самым костром, пытаясь хоть немного согреть свое тело, вскинув вверх руки, и густой удушливый дым вился вокруг его лица.

Заметив, что внимание Содал-Йе отвлеклось на женщин, Грин торопливо подошел к рабу-носильщику. Встав рядом, он положил руку ему на плечо.

– Ты понимаешь, что я говорю тебе, друг? – спросил он раба. – Ты понимаешь человеческий язык?

Носильщик не поднял головы. Его голова продолжала низко висеть на груди, словно бы его шея была перебита, но вдруг его губы разделились и он что-то невнятно пробормотал и его голова слегка покачнулась. В следующий миг вспышка молнии залила мир своим пронзительным светом, и Грин заметил протянувшийся поперек спины раба сразу же под его затылком шрам. Увидев этот шрам, Грин все сразу же понял – раб-носильщик специально искалечен для того, чтобы никогда больше не смог поднять голову.

Тогда, опустившись на одно колено, Грин заглянул в лицо носильщика снизу вверх и увидел перекрученный болью рот и горящие словно раскаленные угли глаза.

– Насколько я могу доверять этому бери-тащи, друг? – спросил он раба.

Губы на лице раба слабо зашевелились, в попытках произносить слова, от чего они отвыкли на годы долгого молчания. Слова, которые срывались с этих губ, были тяжелы словно камни.

– Плохо… – с трудом прохрипел раб. – Мне плохо… сломаюсь, упаду. Умру в грязи… видишь, мне конец… еще один подъем и все… Йе ничего не хочет знать – дальше Йе понесешь ты… у тебя сильная спина… ты понесешь Йе… он так задумал… мне – лицом в грязь…

Капля горячей влаги упала на руку Грина, и он поспешно отстранился назад; что это было, слеза или слюна, он не мог сказать.

– Благодарю тебя, друг, за то что открыл мне глаза, – проговорил он. Присев рядом с Яттмур, которая занималась с Лареном, он сказал ей:

– С самого начала я чувствовал, что этой болтливой рыбе нельзя доверять. Он решил воспользоваться мной, сделать из меня нового раба-носильщика, после того как его нынешний носильщик умрет – так сказал мне сам раб, а уж он-то должен был узнать повадки бери-тащи лучше всех.

Прежде чем Яттмур успела ответить, раздался громкий рев Содал-Йе:

– Кто-то идет сюда к нам! – крикнул он. – Женщины, быстро поднимите и уложите меня на спину этого лентяя. Яттмур, погаси костер. Грин, поднимись наверх и расскажи мне, что ты видишь.

Взобравшись на кручу берега, Грин принялся вглядываться во мрак, пока за его спиной женщины водружали дельфина на спину раба-носильщика. Даже сквозь хриплое дыхание рабынь, Грин уже слышал те звуки, которые, видимо, обеспокоили Содал-Йе: отдаленный и настойчивый лай и вой, то поднимающийся, то стихающий в яростном ритме. От этих звуков от его лица отлила кровь.

Кроме того он увидел цепочку не менее чем из десяти огненных точек, растянувшуюся в отдалении посреди равнины, но эти огни приближались к ним совсем не с той стороны, откуда доносились пугающие звуки. Потом он заметил движущиеся силуэты; с бьющимся сердцем он напряг зрение, чтобы лучше разглядеть их.

– Я вижу их, – доложил он дельфину. – Они светятся в темноте.

– Значит, это точно воющие – люди-звери, о которых я вам рассказывал. Они движутся к нам?

– Похоже на то. Что мне делать?

– Спускайся сюда к Яттмур и стой тихо. Воющие похожи на острозубых; если их разозлить, то пощады не жди. Я сейчас прикажу моей женщине отправиться вперед и посмотреть, что нас ждет.

Последовали краткие пантомимы обмена жестами, сопровождающиеся рычанием: одна перед тем, как женщина исчезла, другая – после того, как она появилась. Все это время вой и взлаивания приближались к ним, становясь