Book: Повседневная жизнь американской семьи




Повседневная жизнь американской семьи

Ада Баскина

Повседневная жизнь американской семьи

Предисловие

Последние десять лет я была в Америке десять раз. Работала приглашенным преподавателем в трех крупных университетах и еще во многих других читала отдельные лекции. Однажды своим студентам в Северо-Западном университете (Чикаго) я дала задание написать на тему: «Как бы вы себя вели, если бы родились и жили в России?» Мне хотелось понять, как они восприняли те знания, которые я им давала по программе курса «Америка и Россия: разница двух культур. Традиции, нравы, обычаи». Одна девочка написала сочинение на тему: «Если бы я была русской хозяйкой». Я попросила ее зачитать свое сочинение вслух. Она начала так:

— Если бы я была настоящей русской хозяйкой, я бы подавала к ужину суп каждый день.

— А что бы ты для этого делала? — спросила я.

— Я бы пошла в хороший супермаркет, купила бы там кен (сап — жестяная банка) с супом-пюре. Дома разогрела бы его в микроволновой печке. Разлила бы по болам (bawl — фарфоровая мисочка, наподобие пиалы) и подала бы его с крекером.

В Москве я рассказала эту забавную историю своим студентам МГУ, где я читаю аналогичный курс. Они веселились от души. А тогда, в Чикаго, мне пришлось объяснять моей старательной студентке, что она поняла правильно лишь одно: хозяйки в России подают суп действительно каждый день. Но не к ужину, а к обеду. И не из жестяной банки, а из кастрюли, в которой его варят раз в день, ну, может, раз в два дня. И не суп-пюре, а жидкий суп. И разливают его не в боллы, а в глубокие тарелки. И подают к нему не крекер, а хлеб. Боллы же, которые у нас появились недавно, используют как салатницы. А крекер, тоже недавнее новшество, едят на десерт — с чаем и кофе.

Этот случай заставил меня задуматься, как же часто мы, изучая чужую культуру (образ жизни и ментальность), рисуем в своем воображении картины, очень далекие от реальности. Казалось бы, и слова известные, и понятия, которые за ними стоят. Но ... разный опыт. Все услышанное или прочитанное ложится на то, что нам хорошо знакомо с детства. На то, что было принято у нас в доме, в школе, в общении с соседями и друзьями. Но вся эта обыденная жизнь имела десятки, сотни признаков, отличающих ее от жизни в другой стране.

И тогда я решилась на очень рискованный шаг — написать эту книгу. Об Америке ведь сказано так много, особенно в конце прошлого века — начале этого. Такой поток самых разных специалистов хлынул в эту страну. И командировочных, и эмигрантов. И столько появилось статей, книг, теле— и радиовыступлений. И все-таки я отважилась.

За десять последних лет я побывала в семнадцати штатах, сорока семи городах и студенческих городках. Довольно часто я останавливалась не в гостиницах, а в так называемых host-homes. Так называются дома, где американцы ненадолго размещают гостей-иностранцев.

Личные наблюдения я существенно обогатила беседами и интервью с моими американскими друзьями. Перечислю имена лишь некоторых из них: Чарльз Гринлив, вице-президент Мичиганского госуниверситета; Ирвин Уайл, профессор (Северо-Западный университет, Чикаго); Мерилин Флинн, декан Колледжа социальных наук (Университет Южной Калифорнии); Харос Шелдон, бизнесмен; Арлин Дениэлз, социолог; Арлин Эскинсон, социолог; Мел Залмен, журналист; Бриджит МакДана, директор Театра музыкальной комедии; Боб МакДана, бизнесмен; Чарльз Каролек, летчик; Розалинда Каролек, его жена; Гвендолен Хенри, мэр города Уитон (штат Иллинойс); Чет Хенри, ее муж; Микки Липсон, бизнесвумен; Шерон Волчик, профессор (Университет имени Джорджа Вашингтона); Джон Волчик, юрист; Ада Финифтер, главный редактор журнала «Вопросы социологии»; Дик Шауермен, учитель средней школы; Айвон Фасе, социолог; Джойс Фасе, его жена; Стюарт Майкл, бизнесмен; Карла Майкл, учительница музыки; Алекс Танн, декан факультета журналистики (Вашингтонский госуниверситет); Джойс Лейденсен, директор Программы исследований женских проблем (Мичиганский госуниверситет); Кэролл Адамс, профессор (Университет Центральной Флориды); Барбара Уэйтс, профессор (Международный университет Флориды); Марк Кэй, адвокат; Джульетт Джонсон, политолог; Джулия Мостов, директор Гуманитарного центра (Университет Пенсильвании).

Прошу прощения у всех неназванных, возможно их имена появятся дальше в тексте. Кроме того, у меня было два консультанта, которые даже и не подозревают об этом. Некоторые свои впечатления, особенно те, что казались мне сомнительными, я проверяла по книгам видных американских культурологов — Макса Лернера «Развитие цивилизации в Америке» и Йела Ричмонда «От „нет“ до „да“, или Как правильно понимать русских». Я никогда не видела этих авторов, но очень благодарна им за ориентиры, которые мне помогли в понимании некоторых сторон современной жизни Америки.

Глава I

ОНИ И МЫ

Два таможенника

В аэропорте имени Дж. Кеннеди я жадно разглядывала пассажиров-американцев. Даром, что ли, летела в самолете двенадцать часов, пересекла несколько стран и целый океан? Но чем больше вглядывалась, тем больше ощущала смутное недовольство. Разочарование, что ли? Вот за три года до того я была в Индии. Лёту в два раза меньше, а экзотики — через край. Другой цвет кожи, другие одежды, и эти смуглые лица, и огромные черные глаза.

А тут... Ну, конечно, одеты американцы чуть лучше (особенно тогда, в начале 90-х). Держатся более уверенно. Конечно, в их жестах, походке заметна большая свобода, раскованность. Но в целом они, кажется, не так уж сильно отличаются от нас.

Вот, например, сидит таможенник, невысокий, плотный, с пшеничной шевелюрой. Ну чем не кузен такого же крепыша с блондинистым чубом, который проверял мой багаж в Шереметьево? Я напряглась в ожидании неприятной процедуры. Собственно, сама процедура возражений не вызывала: тот, в Москве, задавал необходимые вопросы, я честно отвечала. Неприятным был тон — холодный, подозрительный, на грани безразличия и неприязни.

— Простите, мэм, вы о чем-то задумались? — услышала я голос его американского коллеги. На меня смотрели такие же светлые глаза, но — улыбающиеся. Он улыбался все время, пока выполнял те же обязанности, что и его московский «кузен». Но одновременно, ни на минуту не прерывая работы, вел со мной веселый диалог.

— Вы впервые в Америке? Очень хорошо. Надеюсь, вам понравится. А куда вы теперь? В Чикаго? Тогда вам нужен местный терминал, сейчас я попрошу кого-нибудь помочь, — он нажал на кнопку. — Вам повезло: в Чикаго сейчас отличная погода, я вчера только говорил по телефону с другом. Впрочем, про Чикаго говорят, что если вам не нравится погода, подождите немного. Она действительно часто меняется. Счастливого вам пути, мэм!

Я стояла за стойкой в ожидании помощника и пыталась понять, откуда это неожиданное расположение. Потому что я впервые в Америке? Потому что я из России (шел 1991 год, год острейшего интереса к перестройке, Горбачеву)? Между тем мое место у стойки заняли новые пассажиры. Пара американцев-новобрачных только что вернулась из свадебного путешествия по Европе. Таможенник работал так же быстро. И лицо его сияло той же улыбкой.

— А в Париже вы были? О, это моя мечта! Нам с женой так хотелось туда поехать, но пока не удалось. Что вы успели посмотреть? Ах, как интересно! А теперь в Лос-Анджелес, домой? Нет? Вы туда тоже впервые? Я, правда, не знаю, какая там сегодня погода, но это неважно. Там практически круглый год светит солнце. Приятно вам завершить ваш медовый месяц!

Я поняла, что это не личное отношение, а деловой стиль общения. Кроме общего доброжелательства он предполагает и как бы некоторую долю личного участия.

Улыбка

Этот стиль поведения — приветливость и дружелюбие — я потом наблюдала чуть ли не на каждом шагу. У работников сервиса и торговли, у коллег по работе, у малознакомых людей и просто пешеходов на улице. Американская улыбка меня покоряла, создавала радостную атмосферу, поднимала настроение. Своим восхищением я поделилась с коллегой, приглашенной из Франции, преподавателем социологии Андре Мишель.

— Как это все-таки приятно, если тебе всегда улыбаются, правда?

Она помолчала, потом спросила:

— А что значит «тебе всегда улыбаются»?

— Это значит, что тебе рады, — недоуменно ответила я.

— А так бывает, что тебе все и всегда рады? — прищурилась она.

— Ты хочешь сказать, что это не всегда искренне? Пусть так, но это все равно приятней, чем хмурые лица или грубость.

— Зачем ты берешь крайности? И то и другое плохо — и лицемерная приветливость, и искреннее хамство.

— А что хорошо?

— Адекватность, — коротко ответила француженка. — Я предпочитаю знать точно, как человек ко мне относится. Если с симпатией — я буду рада. Тогда пусть улыбается. Или целуется, знаешь, как это у них принято — едва касаясь губами. Но если особой симпатии я не вызываю, а тем более если не нравлюсь — я ведь живой человек, кого-то люблю, кого-то нет, и ко мне так же по-разному относятся люди, — тогда я предпочитаю об этом знать, а не видеть ту же распрекрасную улыбку.

— И что, все французы такие максималисты? — съехидничала я.

— Ладно-ладно, встретимся через полгода — поговорим, — пообещала она.

Значительно раньше, чем Андре обещала, я убедилась, что в чем-то коллега была права. Как часто эта покоряющая американская улыбка вводила меня в заблуждение. Как скоро я поняла, что она по большей части не означает ничего. Но очень легко при этом сбивает с толку. И когда узнаешь, что сослуживица, так лучезарно улыбавшаяся, только что донесла на тебя начальству испытываешь шок. Ну пусть донесла, если сочла нужным, но улыбаться-то было зачем? Да, я узнала цену американской улыбки, я перестала ей доверять. Я усвоила, что улыбчивость — это всего лишь политес, вежливость. Мне стало легче: теперь я лучше понимала истинное отношение ко мне людей. И все-таки... все-таки я продолжаю ценить эту американскую привычку — быть улыбчивыми и приветливыми.

В метро я неловко задела зонтом какого-то работягу, смутилась, извинилась. Он в свою очередь улыбнулся, тоже извинился и добавил: «Извините, мэм. Никаких проблем, мэм». Извиняется не только тот, кто доставил случайное неудобство, но и «жертва» — просто для того, чтобы вы не чувствовали себя неловко.

Хотя, конечно, с друзьями, коллегами, знакомыми я бы предпочла большую искренность. И чтобы они мне улыбались с выражением сердечной симпатии только тогда, когда они ее, эту симпатию, действительно сердечно испытывают.

Юмор

В аэропорте имени Дж. Кеннеди, теперь уже на местном терминале, то есть для рейсов внутренних авиалиний, со мной случилась неприятность: я потеряла билет в Чикаго. В большом замешательстве я оглянулась вокруг и совсем скисла: тут не было ни одного уголка, напоминавшего привычную картину аэропорта Шереметьево. Широченные коридоры с веселой рекламой. Яркие картины по стенам. Мягкие кресла в нишах для ожидания. От растерянности я забыла надеть очки. Правда, ношу я их редко, только когда нужно что-то рассмотреть вдали. Но тут эти две с половиной диоптрии сыграли со мной забавную шутку.

Я увидела впереди стойку обслуживания пассажиров, а за ней девушку в форме. Впрочем, и то и другое довольно расплывчато. Крепко прижимая локтем сумочку с документами, я волокла тяжелую дорожную сумку к стойке обслуживания. Подошла, подняла глаза, хотела обратиться к девушке и... так и застыла. Передо мной стояла вовсе и не девушка. Это был молодой человек с франтовато закрученными черными усами и румяными щеками!

Ни сил, ни времени анализировать увиденное у меня не было. Я просто приказала себе не думать. Быстро повернулась и пошла в обратную сторону. Там, как мне показалось, стоял парень. Я потащилась к этой стойке со своей сумочкой под мышкой, тяжелой сумкой и еще более тяжелой думой о пропавшем билете, протянула документы... И увидела, что это вовсе не парень, а настоящий черт. Над его лбом торчали рога, а сзади висел хвост.

...Когда я рассказываю эту историю своим американским студентам, в этом месте обычно кто-то уже догадывается и спрашивает: «Какого числа это было?» — «Тридцать первого октября», — отвечаю. И мы все понимающе хохочем. Однако даже сейчас, когда мы в России знаем о многих американских праздниках, я не уверена, что дата эта известна каждому читателю. А уж десять лет назад о Хеллоуине, этом веселом празднике нечисти, я и слыхом не слыхивала. Но даже если бы и слышала, могла ли я подумать, что в огромном аэропорте имени Дж. Кеннеди, на своих рабочих местах серьезные люди будут обслуживать пассажиров в маскарадных костюмах!

И это вовсе не исключительный эпизод. Американцы стараются веселиться везде, где это только возможно. Костюмированные балы устраиваются не только на Хеллоуин, но и на Рождество, и на Новый год, и в День благодарения. Любой праздник может быть предлогом. Элементы театрализации часто привносятся в самые неожиданные для этого собрания.

На научной конференции в Трайтон-колледже (штат Иллинойс) во время серьезнейшего обсуждения одной сугубо научной проблемы молодой преподаватель вышел на сцену с электробритвой в руке. Включив ее, он не торопясь побрил одну щеку и сказал: «Посмотрите на меня слева, вы видите: я чисто выбрит. Теперь посмотрите справа, я не брит. Так и эта проблема. Все зависит от того, как вы на нее смотрите».

Однако американский юмор довольно сильно отличается от русского и вообще от европейского. Это можно заметить даже по тем программам, которые покупают у американцев российские телеканалы. В подавляющем большинстве шутки ведущих не вызывают у наших зрителей улыбок. Шутки кажутся нам примитивными и грубыми. С большим удивлением, например, увидела я шоу «Чудаки», которое и в Америке-то уже сошло с телеэкранов. Человека сбрасывают в канализационный сток, его рвет прямо в камеру, это показывают крупным планом... Нет, все-таки при всем кризисе юмористического жанра на отечественном ТВ и тенденции к оглуплению зрителя до такого идиотизма мы еще не дошли.

Можно, конечно, решить, что это рассчитано на определенную аудиторию, которой такой физиологический (вернее сказать фекальный) юмор нравится. Но я много раз убеждалась в этой разнице вкусов у нас и у американцев, даже если это люди одного социального уровня.

Вот выдержка из статьи в студенческой многотиражке. Она сделана в форме юмористического диалога, беседуют абстрактные Он и Она. Не важно, о чем статья. Важнее ее лексика. Она: «Я просто описалась, когда услышала то, что ты утверждаешь». Он: «А я три раза пукнул на эти твои слова». В кафетерии, в библиотеке, в университетских коридорах я видела, как читали статью студенты: улыбались, посмеивались. Никого это не смущало.

А вот поздравление с днем рождения, которое я сняла со стены профессорской. Написано оно к сорокалетию преподавательницы Синди Строубер. Оно состоит из двух плакатиков; на каждом по портрету Синди, отретушированному под... Смерть — кости вместо рук, провалившиеся нос, рот и глаза. На одном написано: «С днем рождения, Синди. Не забывай, что я жду тебя за углом». На другом: «Торопитесь поздравить Синди, пока я не добралась до нее».

Сама Синди, моложавая, спортивная, стриженная почти наголо, была явно довольна. Я спросила: «Вам не кажется немного обидным такое поздравление?» Она ответила: «Нет, ведь это же очень остроумно».

Теперь возьмем еще один социальный уровень. В одном маркете двое продавцов обменивались приветствиями: «Здорово, как живешь?» — «Спасибо, хожу в туалет регулярно» (в том смысле, что желудок работает хорошо). Конечно, и у наших ребят этого круга не самые изысканные шутки. Одну из них, довольно распространенную, кстати, я услышала от молодых продавцов в мясном магазине: «Как живешь?» — «Спасибо, регулярно». Тоже, конечно, грубовато. Но все-таки на тему сексуальную, пикантную, а не фекальную.

Ну а что касается любимой шутки — бросаться тортами, норовя попасть прямо в лицо, об этой американской традиции наши зрители знают уже по многим фильмам. Я видела, как смеялись над этими эпизодами вполне солидные американцы. Их это не коробило.

Впрочем, коробит американцев другое. Недавно газета «Уолл-стрит джорнэл» написала: «Вдрызг пьяный герой не сходит с российских экранов. Почему-то у русских это считается смешным». Да и вообще весь наш алкогольный юмор в Америке воспринимают с большим недоумением — над чем же тут смеяться, если человек теряет контроль над своим телом и разумом?

Разумеется, я не забыла о Марке Твене, об О. Генри, о Курте Воннегуте. Разумеется, и сегодня у Лено, Лейтермана, О'Жоннора, известных ведущих юмористических телешоу, есть примеры остроумного юмора, одинаково смешного и для русского, и для американца. Великолепны острые шутки телевизионных звезд, сатириков Рассела Байкера, Майка Ройко. Но я хотела обратить внимание именно на отличия, которые проявляются на уровне массового общения. И отнюдь не для того, чтобы им удивляться или возмущаться. Чужую культуру надо принимать такой, какая она есть. Но «принимать» отнюдь не означает «перенимать».



К сожалению, я с грустью наблюдаю, как наша молодежь заимствует у американцев далеко не самое лучшее. В том числе и глуповатые, грубоватые шутки. Чему, к сожалению, усиленно способствует телевидение. Скажем, сериал о двух подростках-идиотах Бивисе и Баттхеде, который почему-то демонстрировался у нас то на одном канале, то на другом, то на третьем. И зритель-подросток, у которого только начинает формироваться вкус, воспитывается именно на таких образцах дебильного юмора.

Оптимизм

Американцы привыкли смотреть на жизнь with positive, то есть положительно. Сформулировать эту психологическую установку — я бы назвала ее философией оптимизма — можно так: все хорошо, а должно быть еще лучше. Это правильно. А то, что не хорошо — так это исключение, это неправильно и подлежит немедленному исправлению.

У моей подруги Бриджит МакДана, директора Театра музыкальной комедии в Чикаго, случилась беда: муж ушел к другой. Для Бриджит наступили черные дни. Она страдала безмерно, хотя и старалась всячески это скрывать. Однажды, утешая ее, я сказала: «Дорогая, но это все пройдет. Ты же знаешь, жизнь — она в полоску...» — «Как это?» — с неожиданным интересом вынырнула она из своей тоски. Я немного растерялась. Фраза эта была настолько банальна, что я даже не знала, что тут может быть непонятно. «Ну, знаешь, такие полосочки, как у зебры, — светлая и темная, потом опять светлая, а за ней снова темная. Так и жизнь. Если в ней был период света и покоя, то его сменит период неприятностей и печалей. Но зато потом — опять свет. И то и другое естественно». Она помолчала, потом спросила: «Это у русских такая концепция жизни?» — «Да это вроде бы у всех народов». — «Нет, у американцев не так. Мы считаем, что радость — это норма, а горе — патология. Его стыдятся. С ним борются. Стараются быстрее преодолеть и забыть. Неприятности — это как болезнь. Причем болезнь, которой нужно стыдиться».

Спросите любого американца: «How are you?» — как, мол, жизнь? Он обязательно ответит: «fine», «wonderful», «great», то есть прекрасно, замечательно, великолепно. Это, конечно, принятые клише, но они отражают четкую психологическую установку: все хорошо, потому что все должно быть хорошо. Сначала меня это раздражало, отдавало какой-то тотальной хронической фальшью. Но потом я поняла, что это своеобразная защита от неприятностей: не предаваться печали, не погружаться в тоску — в этом, по-видимому, есть некий энергетический импульс. Большой драйв. Он дает силы для сопротивления жизненным невзгодам в самых тяжелых обстоятельствах.

Преподаватель психологии в Вирджиния-колледже, сорокапятилетняя Шерон Коллинз сильно меня удивила. Разговор у нас шел о некоторых социально-психологических особенностях американцев. И она вдруг говорит: «Вообще я считаю, что большинство граждан Америки счастливы». Сама Шерон производила впечатление определенно счастливого человека, но как же можно собственное состояние переносить на всех остальных сограждан? Как можно заявлять, что большинство членов общества, любого общества, счастливы? Не в Эльдорадо же живем. Я уж не говорю о сотнях тысяч бездомных, безработных (многих из них я сама видела на улицах и в приютах). Но куда же подевались обычные житейские несчастья — болезни, одиночество, ссоры детей и родителей, неразделенная любовь?.. Да мало ли неприятностей у любого человека в любой стране. Вот что делает личная удачливость, подумала я: несчастья других просто перестаешь замечать. Я попросила Шерон подробней рассказать о себе.

— Я рано вышла замуж. Брак был неудачным, — начала она. — Муж тиранил меня придирками, ревновал к учебе, к работе. В доме не стихали скандалы. Дети стали нервными, перестали улыбаться, у них намечалась хроническая депрессия.

Я не могла взять в толк, где же здесь место для счастья. Шерон заметила мое недоумение, понятливо кивнула.

— И тогда я решилась на развод. Процедура эта шла долго. Муж отобрал у нас дом, мы остались почти без средств. Но мы сняли небольшую квартиру. Я отвела детей к психотерапевту, они вскоре пришли в себя, обрели душевный покой, повеселели, к ним вернулась радость жизни. И мы были очень счастливы. Потом я взяла в банке деньги в кредит, и мы начали строить свой дом. Это было трудно. Но нам помогали друзья. Когда дом был готов, мы почувствовали, что по-настоящему счастливы. Старший мальчик сейчас учится в колледже. Хорошо учится. Недавно, правда, его ограбили, отняли деньги и немножко побили, он даже пробыл несколько дней в госпитале. Но теперь он уже здоров, не осталось никаких следов. Он очень счастливо отделался.

Да, безоблачной эту жизнь не назовешь. Но хорошо хоть, что все беды позади. Для порядка я спросила еще о дочке.

— О, дочка была два года очень счастлива. Ее бой-френд — отличный парень. Это была такая любовь! Но его отец, протестантский священник, не знал, что мы — католики. Собственно, мы не очень религиозны, в костеле бываем редко. Но все равно для него это был удар, он не хотел, чтобы сын женился на католичке. И Пол — так звали молодого человека — в конце концов подчинился воле отца, уехал к себе домой, на западное побережье. А недавно мы узнали, что он женился.

— Ну и как себя чувствует ваша дочь? — спрашиваю осторожно. Картина, нарисованная моим воображением, стремительно разрушается.

— О, она очень переживала. Но теперь, через полгода, она уже справилась с этой проблемой. Теперь она больше общается со сверстниками, обрела новых друзей, недавно познакомилась с парнем, может, он станет ее новым бойфрендом. И она уже почти счастлива.

И тут я подумала, что если такое отношение к жизни свойственно большинству американцев, то они и в самом деле... ну если не счастливы, то как бы это сказать поточнее, устремлены к счастью. Они стараются найти хорошее во всем, что только может дать им это ощущение успеха, удачливости. И по возможности забыть или хотя бы умалить тяготы, беды, несчастья. Хорошо ли это? Я бы не рискнула дать однозначный ответ. Это ведь очень утомительно — жить со счастливым выражением лица, не давать себе расслабиться, погоревать, погрустить. Но вместе с тем это все-таки лучше, чем постоянное уныние, жалобы на жизнь и угрюмость, зачастую свойственные моим соотечественникам.

«Ты сегодня хорошо выглядишь», — говорю я моей московской сослуживице. «Ой, что ты, — пугается она. — Этого не может быть. Я вчера стирала допоздна, не выспалась, волосы в разные стороны, синяки под глазами...» Американка же в подобных обстоятельствах почти наверняка отреагирует так: «О, спасибо большое! Я очень рада». И, конечно, обязательно улыбнется.

Self-esteem

Слово это можно перевести как высокая самооценка, уверенность в себе, но точнее всего — самоуважение. Можно еще поставить эквивалентом словосочетание «чувство собственного достоинства». Для американца же, впрочем, никакого объяснения здесь не требуется. Слово «self-esteem» очень часто встречается и в газетах, и по телевидению, в любом ток-шоу.

Воспитывают это с детства. Барни, огромная кукла-динозавр, ведет одноименное детское ток-шоу, где часто говорит о необходимости человека уважать самого себя. Однако говорит не прямолинейно, никакой дидактики в детских шоу здесь нет, а в форме игры. Например, так. У одного из друзей Барни, а это реальные мальчики и девочки, день рождения. Барни передает ребенку коробку и говорит, что если он взглянет на подарок, то увидит нечто уникальное. Очень ценное, неповторимое. Чего ни у кого больше нет в целом свете. Мальчик открывает коробку и обнаруживает там... зеркало. А в нем, естественно, отражение собственного лица, того самого — «уникального, ценного, неповторимого», чего ни у кого больше нет. Это и есть воспитание уважения к себе.

Другая картинка. Детский сад. Все уже позавтракали, одна девочка еще дожевывает, сидя за столом. Молодая воспитательница говорит: «Что же ты медлишь, Келли? Дети спешат на прогулку, ты их задерживаешь». Мимо проходит директриса и случайно слышит эту реплику. Она просит воспитателя зайти к ней в кабинет. «Вы побеспокоились о тех детях, которым не терпится погулять, — говорит она. — Но не подумали о Келли: каково ей — мало того, что она одна осталась за столом, так еще испытывает и комплекс вины перед остальными».

А мне, поскольку я оказалась свидетелем этого разговора, заведующая объясняет, что ребенка ни в коем случае нельзя воспитывать на чувстве вины. Иначе он может привыкнуть, что он хуже других. Вот так и вырастают неудачники.

Третья сценка. Дом для обиженных женщин (Abused women's shelter). Сюда приходят жертвы домашнего насилия. Жены, которых оскорбляют, а иногда и бьют их мужья. Первым несчастную встречает психолог. Смысл беседы с пациенткой — убедить ее в том, что она достойный, уважаемый человек. И никто — слышите, никто! — не должен даже помыслить, что ее можно обидеть, а тем более поднять на нее руку. Таких бесед будет еще много. И не только бесед. Целая система профессиональных тренингов, юридических консультаций и других мер направлена на то, чтобы научить обиженную и униженную женщину поверить в себя, свою значимость, свою ценность.

— Ну и что, — спрашиваю я сотрудницу Дома. — Предположим, она обрела эту уверенность в себе. А муж-то остался прежним. Он-то видит в ней все того же человека, которого он привык обижать.

— Нет, другого! Каждый из нас прекрасно чувствует, кого можно безнаказанно оскорблять, а кого — нет.

Толерантность

Пришло это слово к нам недавно, но замелькало в прессе и на научных симпозиумах довольно часто. Правительство РФ даже приняло в 2000 году специальную гуманитарную программу «Воспитание толерантности». Это вызвало много дискуссий: тех, кто «за», оказалось меньше тех, кто «против».

В Америке никаких дискуссий по этому поводу давно уже нет. Толерантность — это готовность принять все иное, непривычное в данной среде, нестандартное, нетрадиционное. Это уважение к иной расе, этнической группе. К другой религии, к другому социальному статусу (богатых к бедным и наоборот).

В Мичиганский госуниверситет, где я в то время работала, приехала из Киева педагог-стажер Марина со своей десятилетней дочерью Олесей. Девочка общительная, хорошенькая да к тому же с неплохим английским без проблем вошла в новый коллектив. Это, однако, понравилось не всем: две девочки, признанные до того безусловными фаворитками класса, решили без боя не сдаваться. Они начали, так сказать, обрабатывать общественное мнение. Посмеивались над тем, что отличало Олесю от других. Над котлетами вместо привычных сандвичей или тунцового салата, которые американские школьники приносят из дому в металлических коробочках. Над славянским акцентом в ее английском. И потешались над тем, что однажды она пришла в джинсовой юбочке — абсолютно экзотичном наряде среди сплошных джинсов. Вскоре Олеся почувствовала охлаждение класса и, естественно, сильно огорчилась. Мама Марина зашла к директору школы, чтобы выяснить, что делать дочке в этой непривычной для нее ситуации. Что было дальше, Марина рассказывала мне с большим удивлением.

— Такую реакцию я совершенно не ожидала. Директриса побледнела, потом покраснела. А потом пришла в чрезвычайное волнение и наконец произнесла: «Мне очень стыдно, что такое произошло в моей школе. Вашей дочери делать, разумеется, ничего не надо. Это наша вина, мы ее и будем исправлять».

Неизвестно, о чем беседовала директриса с юными завистницами. Только одна из них вскоре пригласила Олесю к себе на домашнюю вечеринку, а другая предложила ближайший уик-энд провести у нее в гостях: мама и папа будут очень рады. На этом дело не кончилось. Учительница домоводства на ближайшем занятии поменяла тему: вместо полагающегося по программе лукового супа она предложила научиться варить украинский борщ. И, разумеется, Олеся стала главным консультантом. На очередном танцевальном вечере в школе был объявлен конкурс национальных костюмов. И Олеся привлекала всеобщее внимание холщовой рубахой с яркой вышивкой, венком с разноцветными лентами и изящными красными сапожками.

Не стану утверждать, что подобное торжество толерантности существует в Америке повсеместно. Школа, о которой я рассказала, находится вблизи университетского городка, там учится много детей сотрудников университета. И если бы стало широко известно о проявлении недружелюбия учеников к ребенку другой национальной культуры, это бросило бы тень на престиж учебного заведения. Не думаю, что подобная щепетильность свойственна всем американским учителям и школьным директорам. Но знаю, что идеологи американского образования к этому стремятся. И в десятках университетов разрабатываются методики воспитания толерантности, а в сотнях школ учителя уже применяют их на практике.

И еще немного о терпимости к непривычному, о приятии иного. У американцев в последние годы вошло в моду усыновлять детей другой расы или этнической группы. Ирвин Уайл, профессор Северо-Западного университета в Чикаго, очень грустил, что у него нет внуков. Более того, eмy стало известно, что невестка, тоже профессор, родить ребенка не может. Но однажды на двери кабинета Уайла я увидела фотографию очаровательной крошечной китаяночки. Внизу была подпись: «Принимаю поздравления с внучкой. Дедушка Ирвин».

Оказалось, сын с невесткой решили усыновить ребенка и предпочли такую вот не похожую на них, белых американцев, раскосенькую, желтолицую малютку. Когда она подросла, приемные родители повезли ее в Китай. Все трое поселились в семье, где хорошо сохранились национальные обычаи. И девочка училась петь китайские песни, танцевать, носить одежду и играть в игры, чтобы не забыть о своих этнических корнях.

Мне известно немало подобных случаев. Конечно, это скорее мода среди «продвинутых» американцев. Тот же Ирвин Уайл объяснил мне: «Мы должны показать пример толерантного отношения к другим расам и этническим группам. Америка очень нуждается в таком воспитании».

«Нуждается» — значит еще не может похвастать такой всеобщей терпимостью. Там до сих пор очень сложно развиваются отношения между белыми и черными американцами. Причем сегодня, когда уже считается совершенно неприемлемым (американец бы сказал «неполиткорректным») недружелюбно отзываться о неграх.

Проблема, тем не менее, стоит все еще довольно остро. Я не стану писать о ней именно поэтому: бегло и поверхностно говорить о расовых конфликтах не считаю возможным. А глубокий анализ — тема не для этой книжки.

Америка думает об этой проблеме. Здесь уже очень много сделано для воспитания расовой терпимости. И многочисленные частные фонды в поддержку толерантности, и федеральные программы, и журналы, один из которых так и называется «Толерантность».

Гражданин и государство

К своему выступлению в Rotary Club я готовлюсь тщательно. Чет Хенри, бизнесмен, в доме которого я живу — это с его подачи меня пригласил Клуб, — сообщает мне важные сведения и дает советы. Члены Ротари — уважаемые люди бизнеса, а также топ-менеджеры крупнейших фирм. Время от времени они приглашают на свои заседания заезжих лекторов с любопытной для них информацией (меня — с темой «Америка глазами иностранца»). Но в основном они обсуждают свои, связанные с бизнесом проблемы. Однако Чет обращает мое особое внимание на то, что стиль всех выступлений легкий, шутливый. Всяческое занудство, даже в сообщениях об очень серьезных вещах, — он прикладывает согнутую ладонь ко лбу, имитируя роденовского Мыслителя, — категорически отвергается. Так что я заранее стараюсь настроиться на смешливый лад.

...Первое, что я вижу, входя в холл клуба, — государственный флаг Соединенных Штатов Америки. Он стоит недалеко от двери, на блестящем древке, а полотнище сверху слегка закреплено на стене. Я хорошо могу разглядеть и все его пятьдесят звезд, по числу штатов, и все тринадцать красных полос — столько было первых колоний в Америке. Холл заполняют импозантные мужчины в прекрасно сшитых костюмах, гладко выбритые, пахнущие легким парфюмом. Женщин почти нет — из ста пятидесяти, может, три или пять. Но и это прогресс. Ротари еще до недавнего времени был клубом чисто мужским.

Из холла дверь ведет в зал с накрытыми столиками. Сев за стол с Четом, я, однако, не смотрю ни на публику, ни на закуски, которые уже начали разносить официанты. Все мое внимание сосредоточено на сцене: там, в самом центре, на заднем плане я вижу ... еще один флаг США, во всю высоту стены от пола до потолка.

На сцену выходит председатель. Шум стихает, а в тишине вдруг раздается государственный гимн. Все встают, кладут руку на левую половину груди и так стоят до самых последних слов: «И пусть всегда развевается звездно-полосатое знамя над землей свободных и домом отважных». Да, веселенькое вступленьице к дружескому клубному застолью. И зачем же я готовила свое ироничное выступление? Зачем вспоминала забавные истории, анекдотические случаи из тех, что происходили со мной в Америке? Невозможно же говорить в легком стиле после такого «тяжелого», такого формального начала! И я бормочу что-то Чету, что, может, я не буду выступать, я не совсем готова.



Однако, к счастью, выступаю я не первая. А те, которые выходят на сцену передо мной, все эти респектабельные мужи, несмотря на свой солидный вид, несмотря на торжественный гимн и флаг, говорят именно в той легкой неформальной манере, которую мне обещал Чет. Свои выступления они пересыпают шутками из телерекламы и местного фольклора, подтрунивают друг над другом, хохочут. Большую часть этого юмора я не понимаю, тем более что в ходу много сленга. Но смех в зале возникает непрестанно. Так что я постепенно успокаиваюсь.

Позже я рассказываю Чету, как удивилась и даже испугалась этой церемонии — флаги, гимн. Ведь это же все-таки встреча членов неформального объединения, а не заседание сената.

— Что тебя смущает? — удивляется Чет. — Это же просто традиция.

Меня не смущает, меня скорее изумляет вот именно это традиционно уважительное отношение к символам государственной атрибутики. Признаки этого уважения я замечала потом не раз.

Многие хозяева домов выставляют флаги США на улицы, прямо с внешней стороны двери. В праздники это еще понятно. Но в будни?!

То же самое происходит и в дни национальных бедствий. После бомбардировок Торгового центра в Нью-Йорке 11 сентября в залах некоторых американских магазинов появились большие очереди. Вообще-то эти залы обычно полупустые, а продавцы льстиво-заинтересованно заглядывают в глаза покупателям. Но тут покупателей оказалось больше, чем товара, а товар этот был, как вы уже догадались, звездно-полосатые знамена. В те дни весь мир мог видеть флаги в руках пешеходов на улицах американских городов, на капотах машин, маленькие — на лацканах свитеров и пиджаков. Огромным дефицитом стали значки с символом государственности. И мы знаем, что тогда всплеск патриотизма и объединения вокруг правительства Буша достиг своей высшей точки.

Впрочем, «всплеск патриотизма» не совсем точное выражение. Гордость от принадлежности к своей стране присутствует у большинства американцев постоянно. Это не значит, что здесь нет критики, что всех устраивает существующий порядок вещей. Отнюдь. Афро-американцы (негры) считают, что и по сей день они дискриминированы, им труднее получать образование, хорошую работу, престижную должность. Их белые сограждане ворчат, что в результате правительственной политики, дающей преимущества расовым меньшинствам, женщинам и инвалидам, дискриминированными оказываются молодые белые мужчины. (Любимый анекдот в белой Америке: «Что нужно, чтобы тебя приняли в солидную фирму на высокую позицию? Нужно быть женщиной-негритянкой с одной ногой». Конечно, это только анекдот. В действительности все не совсем так. Но это уже тема для другого разговора.) Работающие женщины возмущены тем, что их оплата в среднем по стране ниже мужской. Неработающие матери требуют, чтобы им выплачивали деньги за их общественно-полезный труд — воспитание детей. Многие американцы недовольны уровнем школьного образования. Еще больше — дорогой системой здравоохранения... Словом, недовольных достаточно. Но попробуйте вы, иностранец, поддержать американца и присоединиться к этой критике, он тут же прекратит разговор.

Один мой знакомый, учитель истории, много путешествующий по миру, посетовал на американский этноцентризм: «Ни в одной из развитых стран не встречал я такого пренебрежительного отношения к изучению иностранных языков. Моих соотечественников вообще мало интересуют другие народы. Они уверены, что все равно нет страны лучше, чем США, а зачем изучать чужие языки, если весь мир и так все равно говорит по-английски». Я его поддержала: «Да, я много раз встречалась с этой убежденностью: американец считает, что ему чрезвычайно повезло родиться на этой земле». На это он отреагировал мгновенно и почти автоматически, не успев себя проконтролировать: «Разумеется, повезло».

Чем же так гордятся американцы? Я не буду ссылаться на социологические данные, хотя они у меня есть. Поделюсь лучше своими ощущениями от личных бесед. Мне показалось, что больше всего граждане США ценят, во-первых, свой высокий уровень жизни и, во-вторых, демократические принципы. Именно в таком порядке.

Не могу ничего возразить против материального благополучия и высокого качества жизни большинства. Отдадим дань и американской демократии (хотя в последнее время в связи с войной в Ираке и она дала брешь). Владимир Познер, ведущий программы «Времена» на канале ОРТ, большую часть своей жизни прожил в США. Недавно в своем телеинтервью он сказал буквально следующее: «Сегодня мне в России проще критиковать Путина и его политику в Чечне, чем моим коллегам в США критиковать политику Буша». Так он отреагировал на увольнение своего давнего друга, успешного телеведущего Фила Донахью. Уволили журналиста как раз после его критики правительства США в отношении Ирака.

Тем не менее большинство американцев уверены, что именно в их стране демократические принципы достигли наивысшего торжества. И тут совершенно не важно, правы они или нет. Я готова согласиться, что американская демократия во многом может служить образцом для подражания. Важно то, каким именно способом правительство США считает нужным «влиять» на недемократические режимы других стран. Я взяла слово «влиять» в кавычки, потому что военное вторжение — это весьма своеобразный и сомнительный способ «влияния». И вот этот-то способ большинство американцев полностью поддерживает. Я не раз слышала разговоры о «бедных курдах», и о «бедных косовских албанцах», и о «несчастных иракцах», которых следует немедленно освободить от тиранических тоталитарных режимов. Ключевое слово в этих настроениях — «немедленно». В нем с чисто американской прямолинейностью выражена готовность разом покончить с проблемой. С любой проблемой. А уж тем более с такой «простенькой», как создать в далекой стране — с чужими традициями, религией, обычаями, с непонятным для американцев менталитетом — в точности такую же модель демократических отношений, которая существует в Северной Америке. И вот ради этой «благой» идеи они готовы поддержать правительство, которое посылает за тысячи миль авианосцы, крейсеры, а главное — своих солдат. Около 70% американцев накануне второй войны в Ираке голосовали за эту войну.

При этом служба в армии считается занятием весьма почетным. Старший сын Чета Хенри — а Чет человек вполне состоятельный — пошел служить во флот. Пошел, разумеется, добровольно: в Америке обязательного призыва нет. Пошел, как он мне объяснил, по четырем причинам. В армии платят неплохие деньги — это раз. После службы можно поступить бесплатно в хороший университет — это два. Третье: служба закаляет, дисциплинирует, словом, делает из юноши настоящего мужчину. Но главная причина — «служить — это почетно». Между прочим, когда Билл Клинтон развернул свою первую президентскую кампанию в 1991 году, он чуть не проиграл из-за «компромата», который на него собрали его соперники. В СМИ появилась шокирующая информация о том, что во время войны во Вьетнаме Билл увернулся от армии, пользуясь современным сленгом, «откосил». Беднягу-кандидата облили презрением, заклеймили позором. Ему пришлось долго объяснять, почему двадцать лет назад он не смог быть солдатом армии США (между прочим, не армии-победительницы, а проигравшей ту войну).

Но это все — до инаугурации, то есть во время выборной кампании. Тогда можно ругать кандидата как угодно. Тогда Билла Клинтона можно громко обзывать «красавчиком», «кокетливой барышней», «плейбоем», «врунишкой», «дезертиром» (это — республиканцы). А Джорджа Буша-младшего — «техасским увальнем», «пустой башкой», «деревенщиной», «тупоголовым» (это, конечно, демократы).

Но вот кандидат стал президентом, и теперь он на четыре года лидер великой державы. Символ государственности. Не уважать его, конечно, ты можешь, сколько хочешь, но — не публично. Даже антиправительственные демонстрации направлены против политики правительства, но не против личности президента.

Вспомнила одно интервью, которое вел известный американский телеведущий Ларри Кинг. Он беседовал с отцом Моники Левински. По поводу отношений Билла Клинтона и его сотрудницы в это время шли бурные дебаты. Оба долго скрывали свой роман. Журналисты выбивались из сил, интервьюируя друзей Моники, ее сослуживцев, ее мать, а Ларри Кинг решил побеседовать с тем, кому Моника доверяла больше других, — с ее отцом. Человек очень уважаемый в Лос-Анджелесе, известный хирург-онколог держался с большим достоинством. Он говорил, что не знает ничего об этих отношениях, поскольку дочь взрослый человек, она сама отвечает за свои поступки. Следующий вопрос Ларри был таким:

— А как вы думаете, мог Билл Клинтон соблазнить вашу дочь или не мог?

Ответ последовал сразу:

— Речь идет о президенте моей страны. Его избрал народ. Я не могу и не хочу обсуждать его поведение, тем более его личную жизнь.

— А за кого вы голосовали?

— Это не имеет сейчас никакого значения.

Еще раз повторю, отношение к президенту может быть разным, но он — символ государственности. Такой же, как флаг или гимн.

Но вернемся к патриотизму. Недавно в еженедельнике «Аргументы и факты» я прочла интервью Сергея Капицы, известного физика и телеведущего популярной передачи «Очевидное — невероятное». Он много раз бывал в Америке и поделился вот таким наблюдением:

— Американец, даже самый нищий, уверен в превосходстве своей страны. Он даже в пьяном виде не станет говорить про самого себя гадости, как мы... Наш гиперкритицизм — это же безумство!

Могу подтвердить этот тезис личными наблюдениями.

...В Русском клубе Университета Чикаго выступал лектор из России. Он рассказывал о том, что наша страна — родина лентяев, болтунов и пустых мечтателей. Я присмотрелась и вспомнила, что этого человека (тогда он был лектором ЦК КПСС) я уже видела. Он выступал в начале восьмидесятых в Центральном Доме журналистов. Речь шла об Америке, откуда он только что вернулся. Лектор упоенно рассказывал о стране загнивающего капитализма, где человек человеку — волк, а толпы безработных ходят по улицам и просят подаяния.

Впрочем, разговор не о лекторе, а об американцах. По окончании лекции они еще с минуту сидели молча. Потом один немолодой профессор спросил: «Не являются ли ваши слова некоторым преувеличением?» Другой, помоложе, уточнил: «Все люди — лентяи и мечтатели? Так разве бывает?» Лектор пояснил: «У нас теперь новые времена, полная демократия. Мы можем говорить всю правду. Это раньше мы занимались пропагандой: всячески приукрашивали советскую действительность. А сейчас...» — «А сейчас можно поносить свою страну?» — выкрикнула бойкая студентка. «Безумный гиперкритицизм» русских не вызывает у американцев симпатии. Он воспринимается примерно так, как беспристрастная критика родителей, — возможно, все так и есть, но где же чувства, не позволяющие произносить все эти холодные и беспощадные слова вслух? Да еще чужим людям, в чужой стране.

А вот эпизод, который произвел на меня сильное впечатление.

Группа ребят из Университета Джорджии побывала в Москве и Петербурге. Вернувшись, они восторженно делились своими впечатлениями. Оказывается, в России полно еды, а в американских газетах пишут, что там все еще продуктовый дефицит. В этих же газетах печатают фотографии бедных людей, нищих старух, но на улицах этих городов они видели в основном хорошо одетую публику. Их поразило число посетителей в музеях и зрителей в театрах.

Несмотря на удовольствие от этих признаний, я все-таки спросила: а что, ничего плохого они так-таки и не обнаружили? На что они ответили, что, конечно, обнаружили. Аэропорт Шереметьево неудобен и некрасив. Продавщица в продуктовом магазине была очень груба. Хотя это ведь нонсенс: продавец зависит от покупателя, а не наоборот. В пирожковой на окраине города они застали пьяную драку. Однако хорошего и интересного намного больше. Старая московская и питерская архитектура — это amazing (изумительно); дворцы в Коломенском, Архангельском, Петергофе — это просто magnificent (великолепно). Но, конечно, главное — люди, их сверстники. Они охотно приглашают в гости. Обильно угощают. И с ними очень-очень интересно беседовать. Вообще российская молодежь живет очень интересной и turbulent (бурной, подвижной) жизнью. «We became full of that high energy» («мы напитались этой сильной энергетикой»).

Тут я должна сказать, что группа эта была в России не вся. У кого-то оказались другие планы на каникулы. Кому-то не хватило на поездку денег. А этот молодой человек не поехал по другой причине. «Там же нет ничего хорошего», — сказал он. И я сразу уловила знакомый акцент. Стив Негородофф — так его звали — при ближайшем рассмотрении оказался Степаном Негородовым, из города Ростова. Приехал он сюда с родителями в пятилетнем возрасте, еще до перестройки. За это время он ни разу не был на родине, но главное — и не хочет. «Там нет ничего хорошего. И никогда не будет. Бабушка, правда, переживает, хотела даже вернуться. Но папа и мама сердятся, когда она тепло вспоминает Ростов. И не любят, когда она варит щи или лепит пельмени». — «А пельмени вкусные?» — спросила я. «Да, очень». — «Ну вот, видишь, значит, все-таки что-то хорошее в России есть», — насмешливо заметила я. Он насмешки не понял и с пафосом ответил явно не своими словами: «Но там нет политических свобод». — «Значит, ты по родине не скучаешь?» — спросила я. «Россия мне не родина», — отрезал он. «Значит, твоя родина — Америка?» Он задумался. «Да нет, пожалуй». — «Где же твоя родина?» И вот тут он спокойно так сказал: «А у меня вообще родины нет. Нигде».

Ребята-американцы сидели в шоке. Для них это прозвучало примерно так, как если бы кто-то признался, что матери у него нет и никогда не было. Они смотрели на него с жалостью и испугом. Как на больного. На убогого. На глубоко несчастного человека. «Я тебе советую — поезжай в Россию, — посоветовала, наконец, одна девочка с большим сочувствием. — Она тебе понравится...» Она не договорила, но явно хотела добавить: «И тогда ты все-таки обретешь свою родину».

Дружба

На одной из домашних party (вечеринок), куда я приглашена, ко мне устремляется симпатичный седовласый джентльмен. Лучезарно улыбаясь, он приобнимает меня за плечи и обращается к гостям:

— Вы еще не знакомы? Это наша гостья из России. Мой друг Ада.

Я польщена и немного удивлена. С одной стороны, мне приятно, что такой уважаемый человек, чиновник высокого ранга, считает себя моим другом. С другой — это немного странно. Мы познакомились с ним накануне, на другой вечеринке, и, пока сидели рядом, болтали о том о сем и ни о чем не больше двадцати минут. Пожалуй, маловато для установления дружеских отношений. Представив меня гостям, милый человек дает мне свою визитку и со словами: «Звоните в любое время. Не стесняйтесь — как это принято между друзьями» исчезает.

Недели через две у меня возникает идея, одинаково привлекательная, как мне кажется, для нас обоих — для меня и моего нового друга. Я набираю номер с визитки.

— Как вас представить? — слышу мелодичный голос секретарши. Она два-три раза переспрашивает и затем довольно правильно повторяет мое имя по телефону своему боссу. После паузы она очень любезно просит меня объяснить, кто я такая и по какому поводу звоню. Затем я снова слышу ее приглушенный голос: «Это русская, из Москвы, она говорит, что вы знакомы». Опять пауза, потом совсем уже медовый голосок сообщает мне, что ее начальник будет рад мне помочь, только я должна изложить суть просьбы вначале ей, она передаст ему, а потом она же мне непременно перезвонит. Я благодарю и — отказываюсь. История эта закончилась благополучно. Общий приятель, в доме которого мы познакомились, устроил нам еще одну встречу, мы все обсудили и положили начало новому проекту.

Однако неприятное чувство от легкости, с которой солидный человек воспользовался словом — нет, не просто словом, а понятием — друг, дружба, долго меня не оставляло. Потом-то я к этому привыкла. Едва ли не каждый новый знакомый после второй-третьей встречи называл меня своим другом, и я поняла, что, очевидно, современное употребление слова не совсем соответствует его традиционному значению.

Дело, однако, оказалось сложнее. Чтобы не заниматься самодеятельностью, я предоставлю слово авторитетным американским культурологам Максу Лернеру («Развитие цивилизации в Америке») и Йелу Ричмонду («От „нет“ до „да“, или как правильно понимать русских»). Прошу читателя простить меня за количество цитат и их длинноты. Но без этого непосвященному может показаться маловероятным такое утверждение: дружба в представлении американцев нечто весьма своеобразное.

Начну, однако, не с Америки, а с России. Йел Ричмонд пишет: «Для русских дружба — это широкое понятие, оно предполагает особые отношения... Друг — это человек, которому ты доверяешь, с которым готов пойти на откровенность, который подчас воспринимается как член семьи». А вот как ностальгически описывает дружбу по-русски знаменитый танцовщик Михаил Барышников (цитирую по тому же Йелу Ричмонду): «В России вы делитесь своими проблемами с друзьями. Это узкий круг людей, которым вы доверяете. И от которых получаете то же отношение. Беседа с друзьями становится вашей второй натурой. Потребностью. Скажем, ваш друг может прийти к вам в дом рано утром, без звонка, и вы встаете и ставите на огонь чайник...»И, наконец, уже от самого Ричмонда: «Дружба с русским не может быть легковесной».

Позвольте, но разве у американцев это не так? Нет, не так. А как? «Понятие „друг“ для большинства американцев — это всего лишь тот, кто не враг... — продолжает Ричмонд. — Один американец описывал мне русскую дружбу как нечто всеохватное. Она предполагает полную отдачу. Русский ждет от своего друга времени и внимания в таком объеме, который американец счел бы чрезмерностью, близкой к эксплуатации...» Макс Лернер не просто подтверждает это суждение, он дает его анализ: «В традициях американской жизни избегать ненужных сложностей и не ставить себя в уязвимое положение. Отсутствие сильных дружеских привязанностей — печальная черта американского характера». Далее он еще подробнее описывает этот самый «среднеамериканский характер» и находит в нем социально-психологическую подоплеку для неглубокого отношения к понятию «дружба»: «Нет ничего позорнее, чем дать себя „надуть“, а среди главных добродетелей числится твердость и отсутствие иллюзий. Человек не должен попасть в западню приятельских отношений, поэтому ему приходится отказываться от всего, что привязывает его к другому человеку».

И, наконец, прямым текстом делается вывод, подтверждающий мои впечатления, отметающий все сомнения в американской специфике понимания одного из важнейших видов человеческих отношений: «Дружба в Америке совсем не такое глубокое чувство, как в других странах. Особенно это относится к мужской дружбе, ибо считается, что в преданной и нескрываемой дружбе есть что-то дамское». Это писалось в начале восьмидесятых. Сегодня к этому надо добавить, что любая пара мужчин, гуляющих по парку, или вечером сидящих за столиком кафе вдвоем, или тем более живущих в одном доме вместе, воспринимается, как пара, имеющая сексуальную связь.

Но вернемся к содержанию этого понятия. Однажды я попросила студентов из моей группы ответить на вопрос: «Зачем нужен друг?» Ответы оказались на удивление похожими: «чтобы вместе отдыхать»; «чтобы посещать дискотеку, ездить за город, ходить в походы»; «чтобы вместе ходить в компьютерный зал, в библиотеку»; «чтобы было кого позвать на вечеринку».

— А к кому вы идете, когда у вас появляются личные проблемы?

— К шринку, — хором ответили студенты.

Shrink — это психотерапевт, то есть профессиональный «слушатель» клиента, решающий вместе с ним его проблемы. А как же поплакать в жилетку другу, быстрее набрав хорошо знакомый номер, раскрыть душу, услышать утешение, сочувствие? Всего этого дружба по-американски совершенно не предполагает. «Американец чрезвычайно неохотно вовлекается в личные проблемы других людей. Друг, конечно, познается в беде (у Ричмонда: „A friend in need is a friend indeed“), однако американец скорее предпочтет направить друга с его бедой к профессиональному психологу, чем изъявит готовность самому вникнуть в его личные проблемы».

Впрочем, это касается именно личных проблем. Если же речь идет о проблемах деловых, тут все с точностью до наоборот. Тебе помогут — и советом, и позвонят нужному человеку, и не поленятся послать кому-то письмо — по почте, простой или электронной. И не пожалеют времени, чтобы встретиться с кем-то, от кого зависит решение вопроса. Я лично сталкивалась с этой готовностью оказать реальную помощь несчетное количество раз. Об этом свидетельствует и тот список, размером в страницу, который я привела в своем предисловии. Другое дело, что и среди этих очень добрых моих друзей не так уж много было тех, которым я готова была бы раскрыть душу и получить взамен то же самое.

Одиночество

Со стороны кажется, что американцы врожденные коллективисты. Они общительны, открыты и контактны. Они состоят в сотнях клубов, ассоциаций, сестринств и братств. Охотно объединяются во всевозможные общества, радикальные, консервативные, либеральные, реакционные. Каждая из трех главных религиозных общин — протестантская, католическая, еврейская — имеет собственные клубы, занимается благотворительностью, ведет общественную работу, устраивает развлекательные мероприятия. Кажется, что коллективная жизнь кипит и человек глубоко в нее погружен.

Но если глянуть попристальней, выяснится, что при этом главная душевная драма американца — одиночество. Макс Лернер считает это противоречие между внешней коммуникабельностью и душевным одиночеством едва ли не самым главным парадоксом американского характера. Он пишет: "В гуще постоянных перемен и кипения, посреди массового общения американец чувствует себя одиноким. Он делает этот вывод на основании многих опросов и наблюдений американцев. Но для большей объективности обращается к оценке иностранца. Лернер вспоминает свои беседы с известным немецким психоаналитиком Керен Хорни. «Приехав в Америку из Германии, Керен вынуждена была изменить всю свою концепцию невротической личности, потому что она обнаружила, что внутренние истоки конфликтов в Америке совершенно иные, чем в Германии». Оставим в стороне Германию и немецкие комплексы. Но на чем основаны комплексы неполноценности американцев? Лернер пишет, что, по мнению Керен Хорни, главным источником психологической неустойчивости среднего жителя Америки является то, что в его жизни «слишком большую роль играет одиночество». А московский психолог Юлия Баскина, работавшая в Америке несколько лет, сформулировала свое главное впечатление так: «Это страна всеобщего одиночества».

Кто же этот демон, не выпускающий человека из застенков своего одиночества, не позволяющий ему познать то, что Антуан де Сент-Экзюпери называл роскошью человеческого общения? Почему ему малодоступна радость общения-понимания, глубокого, эмоционального? Имя этого врага — индивидуализм. «Каждый за себя, а Бог за всех нас», — вспоминает Лернер популярную речевку. И делает короткую ремарку: «В этой ключевой фразе главное — первая ее часть». И потом он еще несколько раз формулирует свой главный вывод: «американцам свойственны индивидуализм и атомизм». Этот «атомизм» мне приходилось наблюдать много раз.

...В группе, которая посещает мой семинар, вот уже третью неделю отсутствует девочка. Что с ней? Я задаю этот вопрос студентам-однокурсникам. Двадцать пять пар глаз смотрят на меня бесстрастно: никто не знает и никому не приходит в голову поинтересоваться, жива ли она вообще.

А про молодую преподавательницу, мою коллегу по кафедре, наоборот известно, что она больна. Лежит в госпитале. Кто-нибудь ее там навещал? Может, ей нужна какая-то помощь? Я обращаюсь с таким вопросом в профессорской к преподавателям, в ответ — молчание. И потом — один-единственный голос: «А при чем здесь мы? У нее же есть родные».

Впоследствии выясняется, что этот мой более чем естественный вопрос произвел сильное впечатление. Что и было зафиксировано документально. В деловую характеристику, которую обычно дают при переходе на другую работу — содержательность лекций, креативность, информативность, контактность, — мне вписывают абсолютно не подходящую по стилю фразу: «Проявила себя как очень теплый человек (very warm person)». Смешно, конечно. Но и грустно.

Так же, как грустно наблюдать студентов, направляющихся поодиночке в студенческий кафетерий, хотя только что они вместе сидели за одним столом — в лаборатории или бок о бок на лекции. Грустно видеть родителей, не старых еще людей, живущих в empty nest (пустом гнезде). Так называется семья, из которой уехали дети. А они уезжают очень рано, обычно сразу же после школы, и очень далеко — в другой город или штат. О причинах — в главе о детях.

Беседы

В самом первом моем host-home, в Миннеаполисе, ожидалась вечеринка. Собирались прийти человек сорок. При моем жадном интересе к американской жизни, при моей острой потребности узнать как можно больше и немедленно для меня этот прием значил очень много. Я ждала его со страстью гурмана, предвкушающего пиршество, в данном случае, разумеется, духовное. Разочарование, однако, меня постигло глубокое. И новых знакомств было много, и разговоров достаточно. Но при этом я не узнала почти ничего об Америке. И практически ничего, кроме справочных данных о своих собеседниках.

Андре Мишель, с которой я поделилась впечатлениями позже, ехидно усмехнулась:

— Да у них же это принятая форма общения — cocktail-style. Знаешь, это когда за ланчем собирается случайный народ, чтобы выпить бокал коктейля и поговорить с собеседником ровно столько времени, сколько уйдет на осушение этого бокала. Обо всем понемногу и ни о чем по существу.

Да, примерно то же я почувствовала и в тот вечер. Народ разбился на группки, в каждой велась оживленная беседа, а я переходила от одной группы к другой и понимала, что разговора в том смысле, как это принято у меня на родине, нигде нет. И хотя темы были разные, все они оказались для меня неинтересны и скучны. Впрочем, может быть, для иностранца и невозможна глубокая вовлеченность в чисто американский разговор? Ответ на этот вопрос я нашла у того же Макса Лернера: «В Америке беседу поддерживать не умеют. Где бы ни происходил разговор, он будет вертеться вокруг одних и тех же тем — информация о спорте и вечеринках, предложения заключить пари практически без всякого повода, профессиональное обсуждение служебных дел, женская болтовня о тряпках и покупках, обсуждение скандальных газетных сенсаций».

На той вечеринке непомерно большое место занимали разговоры о детях, но тоже чрезвычайно поверхностно — где учатся, каким видом спорта занимаются, кто заболел, кто выздоровел. И чуть меньше, но тоже много — беседы о животных: как себя чувствует ваша собачка, появились ли у нее щенки, где вы ее стрижете и т.д.

Позже я научилась сама инициировать беседы на проблемные темы — об образовании, например, или медицине, или о новых молодежных тенденциях. Собеседники мои не уклонялись, наоборот, охотно включались в обсуждение, даже немного спорили друг с другом. Говорю «даже», потому что несогласие с мнением собеседника считается, по-моему, просто дурным тоном. Если верить Максу Лернеру, «беседа у американцев отрывочна и стереотипна, всегда крутится вокруг того, что идет в кино или по телевидению. Это не столько обмен идеями, сколько способ разрядить нервы».

Перечитав последние строчки, я вдруг подумала: а чем, собственно, это плохо — просто весело поболтать, почесать языком, разрядиться? Разве лучше нагружать собеседника информацией, втягивать его в обсуждение проблем, ждать обмена серьезными идеями? И поняла — не лучше и не хуже. Речь просто идет о разных традициях. Чтобы была понятна эта разница, давайте посмотрим на беседу в России со стороны, глазами американца. Обратимся к тому же Йелу Ричмонду. «Разговор у русских, — пишет он, — легко начинается даже между абсолютно незнакомыми людьми... и никакие языковые сложности этому не помеха. Манера беседы обычно неспешная, хотя подчас весьма красноречивая, и при этом безо всякого притворства».

Добавлю от себя еще одно наблюдение. В отличие от американцев, которые даже в компании хорошо знакомых людей придерживаются поверхностного стиля, русские и с незнакомцами готовы пуститься в серьезное обсуждение проблем — экономических, политических, спортивных. Я несколько раз наблюдала, как во время беззаботной американской вечеринки где-нибудь в Нью-Йорке или в Чикаго приглашенные русские гости, никогда не видевшие до того друг друга, принимались обсуждать политическую ситуацию на родине, углублялись в историю вопроса, связывали его с глобальным положением в мире. А едва обнаружив разность воззрений, вступали в горячий спор, подчас переходящий в крик, что весьма удивляло и даже пугало американцев. И очень нравилось мне: вот это настоящий разговор — заинтересованный, страстный.

Ричмонд, конечно, эту особенность русской беседы не заметить не мог: «Каждый русский, кажется, рожден быть оратором... Они не просто обмениваются идеями, но и стараются их исследовать; разговор обычнно возникает спонтанно, но ведется весьма сосредоточенно. По собственному опыту знаю, что искусство беседы в Москве развито на более высоком уровне, чем где-либо в мире...»

Ричмонд советует: "Если вы хотите глубже узнать русских, сядьте с ними за стол. И лучше за стол на кухне. Именно во время такого кухонного разговора, за едой и водкой ведутся самые сокровенные беседы. При этом его и удивляет, и, кажется, восхищает легкость, с которой порой к беседе присоединяются внезапно, без приглашения появившиеся друзья.

Шутки, анекдоты, смех становятся все более оживленными, а настроение взлетает вверх. В результате чего все, включая гостей, чувствуют себя весело и естественно, что, по мнению Ричмонда, и является главной задачей хозяев: «Русские сделают все для того, чтобы гость, в том числе и иностранный, чувствовал себя желанным, чтобы у него было ощущение, что он не в гостях, а у себя дома, чтобы ему было уютно, свободно и комфортно».

За таким столом, пишет дальше автор, подчас решаются и строго деловые вопросы. Он вспоминает, что в 1970 году, когда США посетила правительственная делегация из СССР, самый эффективный результат переговоров был получен именно во время kitchen talk. Правда, это была американская кухня в доме одного из местных фермеров. Но велась беседа именно в русской манере: горячий разговор о проблемах сельского хозяйства затянулся далеко за полночь.

У самого Ричмонда много лет спустя тоже был подобный опыт. Тогда он работал советником по культуре американского посольства в Москве, и ему все никак не удавалось наладить книжный обмен между Америкой и Сибирью. И вот тогда он взял и прилетел в Новосибирск, явился к директору библиотеки Сибирского отделения Академии наук. Он рассчитывал на легендарное русское гостеприимство и не ошибся. Несмотря на рабочее время и рабочий кабинет, директор быстро организовал небольшое застолье. Он послал секретаршу в магазин. И через несколько минут его рабочий стол был накрыт: колбаса, буханка черного хлеба, бутылка водки и старый кухонный нож. «Беседа, подогреваемая нашими желудками, пока мы ели и пили за столом без тарелок, вилок и салфеток, перешла в интереснейший разговор о библиотечном деле и о книжном обмене». Надо ли говорить, что проблема была решена быстро, без обиняков?

Однако американцу Йелу Ричмонду далеко не всегда по душе манера, в которой русские ведут переговоры. Скажем, привычка рассматривать любую идею в историческом или философском аспекте, приятная в частной беседе, может сильно помешать в деловой. Ибо все «эти разговоры вокруг да около часто совершенно не связаны с решением, которое должно быть принято». Эту разницу в ведении бизнес-переговоров автор формулирует так: «Русские могут сидеть всю ночь, попивая чаек, дискутируя и рефлексируя, в то время как американцы потратят это время на то, чтобы подготовиться к тому, что они должны сделать завтра». И дальше: «Русские могут целый день дискутировать по поводу некой проблемы, но так и не предпринять никаких действий, в то время как американцы прежде всего проанализируют ее с практической точки зрения: детально рассмотрят, что конкретно мешает ее решить и как эти препятствия преодолеть. Русские больше расположены к созерцанию, американцы — к деловитости».

Нового, конечно, в этой реминисценции ничего нет: о деловитости американцев мы, в России, знаем давно. И, по моим личным наблюдениям, немножко даже эту деловитость преувеличиваем. Новое в другом.

Последнее время в России все больше учатся вести бизнес так, как это принято на Западе и в Америке. Учатся ценить время. Учатся не тратить лишних слов, а больше оперировать цифрами, расчетами, строгой информацией. Деловитость, рационализм, прагматизм — все это, конечно, чрезвычайно ценно и полезно в деловых контактах. Плохо только, когда этот стиль потихоньку переползает и на неделовые, приятельские отношения. Все чаще слышу я, что гости собираются не только для того, чтобы порадоваться бескорыстному общению, но и чтобы «переговорить с нужным человеком», «обсудить проект». Это, конечно, тоже нужно, но жаль, если прагматизм вытеснит нашу, очень российскую манеру вести беседу с единственной целью — духовного и душевного взаимообмена.

Вранье и доносительство

В солидном чикагском университете ДеПол случилось ЧП. Были отчислены сразу пять студентов за пользование шпаргалками на письменном экзамене. Двое — за то, что их написали, трое — за то, что ими пользовались. Все пятеро — иммигранты из России. В приказе ректора это преступление квалифицировалось как «недопустимый обман, жульничество, несовместимое с моралью университета». Сами же бедолаги-студенты объясняли свое поведение «особым менталитетом русских».

Я узнала об этом потому, что вскоре после события выступала в этом университете с лекцией «Америка и Россия: разница двух культур. Менталитет и традиции». Лекция была только для преподавателей, они-то и рассказали мне о происшествии и попросили объяснить: в чем именно состоит особая ментальность русских, которая позволила им пойти на этот cheating (обман). Я тогда, честно говоря, растерялась: «Обман, он и есть обман в любой стране, — сказала я. — Не вижу тут никакой особой ментальности».

Но вот я листаю оглавление книги Йела Ричмонда и вижу название главы: «Vranyo, the Russian Fib». В ней говорится, что русское слово «вранье» не имеет в словаре ни одного правильного эквивалента, оно непереводимо, ибо это нечто среднее между правдой и ложью, но ближе всего по значению к английскому «fib», то есть «привирать, сочинять, выдумывать». Автор приводит множество примеров, когда он сталкивался с таким полуобманом в России. Кое-какие из этих примеров мне показались некорректными. Скажем, он вспоминает, что, когда работал советником посольства, в середине 80-х, на прием к американскому послу не явился один из приглашенных гостей, сказался больным. Но Ричмонд узнал, что он был вполне здоров, просто, очевидно, «вышестоящие товарищи» не рекомендовали ему ходить в посольство США. Но разве Йел Ричмонд не знал советских порядков? Разве не понимал, что эта ложь была вынужденной?

Однако против большинства других примеров мне возразить нечего. Гид, приукрашивавший историю и современность СССР. Руководители, скрывшие катастрофу вблизи арктического поселка Осинск: нефть вырвалась из скважины и стала заливать тундру, но мир узнал об этом из сообщений радиостанции Би-би-си. Чернобыль... Да что говорить, пожалуй, и согласишься, что «вранье своего рода искусство, к которому так привыкли в России». Однако, добавляет Йел, эта привычка чужда американцам, она удивляет их и раздражает.

Если мне когда-нибудь доведется встретиться с мистером Ричмондом, я, возможно, расскажу ему пару эпизодов, чтобы он не слишком идеализировал своих соотечественников. Как-то раз, сидя у важного американского босса и лицезрея его лично, я слышала, как в соседней комнате секретарша по телефону сообщала кому-то, о ком, очевидно, была предупреждена, что ее начальника нет в городе и даже в стране. А в Лос-Анджелесе я сорок минут прождала на улице одну бизнес-леди, которая, наконец подъехав, подробно мне рассказывала, как она час простояла в пробках. И я бы обязательно поверила, если бы не звонила десять минут назад в ее офис, где мне сообщили, что она как раз сейчас выходит и направляется к машине.

Но это я так, злословлю, немножко вредничаю. На самом деле должна признать, что все это скорее исключения. В целом же американцам свойственна правдивость. Некоторые мои соотечественники, кстати, ошибочно принимают ее за наивность или простодушие. Но это просто привычка говорить все как есть.

Я вхожу в приемную и спрашиваю секретаря, здесь ли начальник. Она показывает на дверь: открыто, значит, хозяин там. Первое время эти открытые двери меня сильно смущали. У меня, предположим, конфиденциальный разговор. Я, входя, прикрываю за собой дверь. Но хозяин кабинета вскакивает и идет ее открывать, объясняя на ходу про «transparency». Это одно из тех ключевых слов, что определяет образ мыслей и поведение американцев. Переводится оно как «прозрачность», а означает, что все должно быть открыто, гласно, без секретов.

Человек, утаивший в налоговой декларации часть доходов, не только нарушает законы государства. Он нарушает законы морали общества. И очень скоро начинает чувствовать отношение к себе этого общества, где ложь — большой грех. Рассылая в поисках работы резюме-информацию о своей деловой биографии, автор не заботится о том, чтобы на нем стояли штампы, подписи. Все написанное принимается на веру. Еще важнее, чем резюме, — имя авторитетного человека, на которого вы можете сослаться. Часто этот человек предлагает вам сам: «Упомяните мое имя в вашем разговоре. Скажите, что это я дал телефон». И никаких рекомендательных писем, звонков. Просто — имя, произнесенное вслух, без всяких подтверждений. Однако при такой, казалось бы, бесконтрольности не дай вам Бог что-то в этой информации о себе приврать. Это очень сильно осложнит вашу карьеру, испортит репутацию.

Хорошая репутация — самое дорогое, что есть у делового человека, без нее он не сможет делать успешный бизнес. Многие крупные сделки совершаются устно: обе стороны берут на себя обязательства, от которых невозможно отказаться, даже если официальный договор еще не подписан. Если же кто-то нарушит эту этическую норму взаимного доверия, слух об этом тут же разнесется по бизнес-сообществу; с нарушителем вряд ли кто захочет иметь дело.

Помню, как меня удивило, что почти любой потенциальный работодатель подробно мне описывал все свои возможности, ситуацию нынешнюю и в перспективе независимо от того, собирался ли он меня взять на работу или отказать.

Трансперенси касается также и личной жизни человека, что ставило меня иногда в тупик. Сорокалетний школьный учитель Макс, недавно женившийся на русской девушке, сказал за домашним столом, где сидели малознакомые ему люди: «Ложусь завтра в клинику, в хирургию. Дело в том, что моя бывшая жена не хотела иметь еще детей, кроме наших двоих. Так что мне пришлось прооперироваться. А теперь мы с Таней решили завести ребенка, и врач сказал, что для этого нужна другая операция». Его русская жена дернула мужа за рукав и покраснела. Макс посмотрел на нее с удивлением: «Что-то не так?»

Так же свободно, не стесняясь рассказывают о своих болезнях, предстоящих операциях. Очаровательная девушка в незнакомой компании безо всякого смущения мимоходом замечает: «Когда я лечилась в Обществе анонимных алкоголиков...» Такая правдивость отсекает подозрение, что от тебя что-то скрывают. Она сильно облегчает общение.

Однако, как мы знаем, у каждого достоинства есть продолжение в виде недостатка. У трансперенси такое продолжение — доносительство. Я могла бы привести бесконечное количество примеров доносительства, не меньше, чем Йел Ричмонд — вранья в России. Доносят: ученик на ученика, водитель на другого водителя, сосед на соседа, студент на преподавателя...

На моей лекции девочка поднимает руку: «Мне звонила Морин, просила сказать, что она сегодня не придет, у нее заболела мама, — она делает небольшую паузу. — Но я встретила ее маму на улице, она шла на работу». Я смотрю на лица студентов — никакого осуждения.

Профессор Борис Покровский, русский иммигрант, считался лучшим преподавателем на кафедре славянских литератур. И очень строгим. Памятуя закалку Московского университета, где он работал до эмиграции, он выставлял отметки строго за знания, не делая исключений. Это, разумеется, нравилось не всем студентам. И вот на него поступил донос. Потом еще один. Потом третий. Его упрекали в необъективности, в фаворитизме, в любви к одним (на самом деле сильным студентам) и нелюбви к другим (конечно, слабым). Кончилось тем, что с ним не перезаключили очередной контракт. Я очень сочувствовала Борису, но все-таки слегка сомневалась: может, в доносах и была какая-то доля правды? Пока однажды похожая история не приключилась лично со мной.

Перед началом курса я предупредила студентов: поскольку курс авторский, то есть я сочинила его сама, то учебников никаких нет. Поэтому очень прошу занятия не пропускать: два раза еще прощаются, но если пропусков больше, то семестровая отметка автоматически снижается на один балл. Кто-то пропустил одно занятие, кто-то два... Джоан отсутствовала шесть раз. Я сказала, что вынуждена снизить ей оценку. Она кивнула, я решила, что в знак согласия.

Однако вечером того же дня мне позвонил заведующий кафедрой. Он сообщил, что получил по электронной почте письмо: Джоан жалуется на мое пристрастное к ней отношение, на явную недоброжелательность, поскольку только ей одной я снизила оценку на один балл. Я все объяснила, и заведующий сказал, чтобы я выбросила это из головы, он сам напишет студентке ответ.

На следующий день меня разбудил в восемь утра звонок из деканата. Секретарша сообщила, что теперь уже на имя декана пришло письмо, где слово в слово повторяется то, что было в первом. Я попросила соединить меня с деканом и теперь уже ему объяснила ситуацию. Он с минуту молчал, а потом сказал: «Видите ли, ваш курс факультативный, и если студенты вами недовольны, боюсь, нам не удастся его возобновить на будущий год». К счастью, к концу года студенты оценивали работу своих преподавателей. Почти все выставили мне высокие баллы, и курс оставили.

Но самым диким был донос одного преподавателя студентам на другого. На кафедре русского языка меня попросили прочитать короткий курс «Россия сегодня: социальный аспект». Свои лекции в Америке я читаю по-английски. Но тут мне предложили попробовать сделать это по-русски: курс четвертый, последний, студенты должны уже хорошо знать иностранный язык. Я прочла первую лекцию. В конце ее по реакции, а также по ответам на вопросы мне стало ясно, что они ничего не поняли. Кроме троих, у которых русский был приличным. Тогда я попросила не стесняться, задавать вопросы, если что неясно. Ни одного вопроса. Я их поняла: неудобно же перед самым получением диплома обнаруживать, что ты плохо знаешь язык. Ладно. Я решила, не травмируя их самолюбие, читать первую половину часа по-русски, а вторую резюмировать по-английски. А в следующий раз наоборот — сначала по-английски, потом по-русски.

Вдруг меня вызывает заведующий кафедрой и говорит, что ему на меня пожаловались трое студентов — те, которые хорошо знают язык. Они недовольны, что на моих занятиях мало слышат русскую речь. Я объясняю свою ситуацию, вызванную таким несложным психологическим эффектом: студенты недостаточно хорошо усвоили иностранный язык, но стыдятся в этом признаваться. Я, конечно, могу дальше продолжать читать по-русски, но ведь так они ничего и не поймут, и как же они тогда будут сдавать экзамен?

На следующее занятие, едва войдя в класс, я чувствую явное отчуждение всей группы. Не один-два, а все 25 человек сидят с холодными лицами. Никаких улыбок, к которым я здесь привыкла. Никаких шуток. Не действует ни одна из тех домашних заготовок — анекдотов, смешных историй, которыми я обычно снимаю напряжение аудитории. Так продолжается месяц. Наконец, один студент, очевидно, не выдерживает моих страданий и, озираясь, чтобы никто не увидел, говорит мне шепотом:

— Вы сказали доктору В., что мы только делаем вид, что знаем русский, а на самом деле вовсе его не знаем.

Взбешенная, я вбегаю в кабинет В.

— Эндрю, — едва сдерживаю себя. — Зачем вы передали студентам наш разговор? Зачем вы испортили мои с ними отношения? Разве вам было не ясно, что разговор этот строго между нами?

Он наклоняется ко мне поближе, доверительно заглядывает в глаза. И говорит как ребенку, может, и неглупому, но непросвещенному:

— Ада, дорогая, вы же в Америке, у нас здесь так принято.

Привычки

Разница у нас с американцами и в жестах, и в мимике, и в способах приветствовать друг друга. Сегодня, правда, это различие уже не так заметно. Потому что наша молодежь — а она сейчас много общается с американцами, смотрит их фильмы, ездит за границу — часто перенимает эту манеру общения. Но в начале 90-х, когда я впервые приехала в США, мне потребовалось время, чтобы научиться понимать привычки американцев.

Когда зрительный зал или стадион хочет показать свое одобрение, зрители под ободряющие крики поднимают вверх большие пальцы. Так же довольно часто делаем и мы. Но если они недовольны, они свистят, кричат «у-у-у» и опускают те же пальцы вниз. Видела я недавно такую же реакцию и на московском стадионе в Лужниках. Но это новая манера, откровенно заимствованная у американцев. Точно так же как «вау!» или «оу!» вместо привычных нам «ого!» или «ого-го!». Обыкновенное обезьянничанье. Нет, я вовсе не хочу сказать, что осуждаю такое перенимание. В эпоху глобализации это процесс естественный. Я просто прошу меня извинить, если упомяну какую-то специфическую американскую черту, а она окажется уже прочно вошедшей в наш обиход.

Итак, если американец выражает легкую досаду, он говорит «упс!» там, где мы — «ой!». «О'кей» означает согласен, договорились, хорошо, то есть нечто нейтральное. А вот «great, splendid, wonderful» — тоже согласие, но уже с эмоциональной окраской: замечательно, прекрасно, хотя это звучит и не так бурно, как по-русски.

Приветствуют американцы друг друга в основном тремя способами: good morning (afternoon, evening, night); hello и hi: доброе утро (день, вечер, ночь); здравствуйте, привет. Разница между ними в степени формальности. Студент студенту никогда не скажет good afternoon, преимущественно — hi. А увидев нового преподавателя, чаще всего не будет амикошонствовать и вместо hi скажет good afternoon или hello.

В ритуале приветствий есть некоторая особенность. Американец здоровается столько раз, сколько он тебя видит. А поскольку у нас принято желать здравия только раз в день, я первое время попадала в неловкое положение. «Хеллоу!» — воскликнул мой коллега, профессор, когда мы встретились с ним утром на лестнице. «Хай!» — отвечала я приветливо. Днем мы снова столкнулись в кафетерии. «Хай!» — снова приветствовал он меня. «Ты забыл, мы уже сегодня виделись», — улыбнулась я. Вечером, расходясь, мы увидели друг друга на разных концах длинного коридора. «Хеллоу!» — он приветственно помахал мне рукой. Я тоже помахала в знак того, что его вижу. Но вместо приветствия — не здороваться же третий раз за день — воскликнула: «Ты забывчивый. Мы уже виделись дважды». Он показался мне озабоченным. А наутро подошел ко мне с прямым вопросом: «Почему ты не хочешь со мной здороваться?» Хорошо, что быстро разобрались.

Американца и русского довольно легко различить по выражению лица. Я уже говорила, что улыбка у первого как бы естественное состояние лицевых мышц. Интересно, что довольно часто — я это наблюдала и в жизни, но чаще на телеэкране — человек продолжает улыбаться даже в состоянии горя. Хорошо помню телерепортаж о пожаре: мать, у которой погибла маленькая дочь, плакала, по лицу ее текли обильные слезы, но губы при этом улыбались. И она все время извинялась — sorry, sorry — очевидно, именно за эти слезы.

При этом в целом лица у американцев не очень выразительны. Я бы сказала, что признаком хорошего тона является некоторая неподвижность (исключая улыбку) лица. То же отмечает и Йел Ричмонд: «Русские часто жестикулируют и выражают эмоции посредством живой мимики. Американцы же считают такое поведение непривлекательным, а то и вовсе неприличным».

Это не значит, что американцы вообще не прибегают к мимике, но она специфична. На детском телешоу «Улица Сезам» к куклам был приглашен реальный мальчик.

— Что бы ты хотел передать своим друзьям? — спросил его ведущий.

Мальчик подумал и послал привет: он растянул мизинцами губы, сморщил лицо и высунул язык. Рожица была забавной, во всяком случае, привычной для американских ребятишек. Это шоу с интересом наблюдал четырехлетний Алеша, его родители недавно приехали в Чикаго из Москвы в командировку. Он целый день репетировал и вечером, когда пришел с работы папа, с удовольствием продемонстрировал ему рожицу. Если бы отец был эмигрантом, он, возможно, отнесся бы к поведению сына терпимо: чем скорее ребенок переймет американские привычки, тем лучше. Но семья приехала только на два года и приобщаться к местным нравам не собиралась. И папа крикнул сердито: «Сейчас же перестань так безобразно кривляться!» Алеша расстроился: «Американскому мальчику можно, а мне — нет?»

В Америке у меня проблема с громкостью голоса. Каждый раз, когда я сюда приезжаю, я чувствую себя орущей, словно пастух в поле. Мои американские друзья говорят на два-три тона ниже. По этому же признаку я легко могу распознать иммигранта из России или другой страны СНГ — они громко разговаривают и размахивают руками.

Еще о привычках. Американцы никогда не гладят детишек по голове. Я перестала это делать, когда поняла, что так делать не принято. Вначале же мне очень хотелось как-то выразить свою симпатию к малышам. Но едва моя рука касалась шелковистой головки, как ребенок либо начинал смотреть с недоумением, либо просто отпрыгивал в сторону.

Вообще касаться другого рукой и даже просто стоять близко считается дурным тоном. Как и многие мои соотечественники, я часто в знак доверительности кладу руку на руку собеседника, особенно если мы хорошо знакомы. Но после двух-трех удивленных взглядов мне пришлось от нее отказаться. В очередях — в банке, на станции за билетами — посетители стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Ближе — это уже неприлично. «Нарушение privacy», — объяснила мне моя подруга Бриджит МакДана. Прайвеси — это частная жизнь. Впрочем, это понятие распространяется не только на отношения с людьми, но и на информацию о зарплате или стоимости дома, квартиры. Чтобы задавать такие вопросы, нужно быть с человеком уж в очень близких отношениях.

А вот еще один пример прайвеси. Йел Ричмонд вспоминает, что видел в Москве такую картинку. Молодая мама гуляет в парке с ребенком. Малыш капризничает. И старушки, сидящие на скамейке, дают ей всевозможные советы. Бабули, по-видимому, решили, что молодая мама недостаточно заботится о ребенке. Они с осуждением заметили, что тот одет не очень тепло, что молния его курточки застегнута не до конца и что так он может скоро простудиться. Американцу это удивительно. А меня удивляет другое.

Одна моя приятельница-американка вышла из машины, где она сидела с закинутым подолом плаща. Она дошла до почты, провела там четверть часа. Потом посетила банк — провела там вдвое больше времени. А потом углубилась на час в супермаркет. Во всех трех местах было полно народу. Однако когда она вернулась к машине, подол плаща был все так же закинут на спину. Там я ее случайно встретила и сказала об этом. Она со смехом объяснила, что нигде не было зеркала, она не могла увидеть себя. «Но как же никто не сказал тебе, что одежда не в порядке?» — удивилась я. «О, это не принято, — ответила она. — Это мое прайвеси».

Особая проблема для меня — directions, то есть информация о поиске нужного адреса. Несколько поколений американцев передвигаются в основном на машинах. Они часто шутливо называют себя кентаврами, имея в виду слитность человека со средством передвижения. Ну, не с лошадью, так с машиной. В любое время суток, по любой необходимости американец заводит автомобиль.

Помню, в Чикаго в первом часу ночи, во время позднего застолья в милой семье Чака и Розалинды Каролек у меня спросили, какой сок я люблю. Я ответила, что люблю грейпфрутовый, но могу выпить любой. За беседой я забыла об этом коротком разговоре и даже не заметила, что хозяин исчез из-за стола. Через несколько минут он появился и поставил на стол коробку грейпфрутового сока, холодную, только что с морозной улицы. «Где ты был, Чак?» — удивилась я. «В супермаркете». — «Господи, да зачем же ночью? Да в такую даль?» — «Ну, какая даль — тут миль пять, не больше».

Поэтому когда американец дает вам объяснения, как добраться до нужного места, он мыслит в масштабе автомобильного времени, и только. Ему даже в голову не приходит спросить, есть ли у вас машина. У меня ее в Америке нет, передвигаюсь я общественным транспортом, если он есть, а если нет — на машинах друзей.

Однажды меня привезли в гостиницу университета Олд Доминиан, штат Вирджиния. Уезжая, мои провожатые спросили, не нужны ли мне продукты. Я поинтересовалась, а далеко ли магазин. Мне ответили: «Да нет, минут десять».

В указанном направлении я шла минут пятнадцать и обнаружила себя на узенькой боковой дорожке хайвея — широченного шоссе без светофоров с потоком мчащихся машин, по пять рядов в каждую сторону. Никакого намека на магазин не было. Я прошла вперед еще столько же. Картина не изменилась. Идти обратно мне показалось глупым, и я уныло потащилась дальше. Голодная и злая, часа через полтора я наконец приплелась в большой супермаркет. Там накупила продуктов и вызвала такси. На машине я была дома действительно через десять минут.

Я думаю, что именно из-за этой привязанности к автомобилю американцы обрели и другую привычку: они не любят гулять. Вы можете встретить множество бегущих людей — это так называемый джоггинг, бег трусцой. Можете, хотя и реже, увидеть быстро идущих спортивным шагом. Но вот чтобы просто гулять, прогуливаться по улице — это не принято. Мне всегда сложно вытянуть американского приятеля на прогулку. «Хорошо, хорошо, — обычно соглашается он. — Сейчас заведу машину». — «Какая машина? Мы же идем гулять, дышать свежим воздухом». — «Но ведь до парка надо доехать».

В последние годы мне все труднее писать об американских привычках. Только приготовишься рассказать что-нибудь специфическое — а это, оказывается, уже вошло в наш, российский, обиход. Недавно на лекции в Institute for Advanced Studies (здесь, в Москве, американские студенты углубляют свои знания о России) я спросила ребят: «Вы здесь уже целый месяц. Покажите мне, как русские прощаются, как они машут рукой». И мои слушатели изобразили так хорошо известный им жест — поднятая ладонь покачивается из стороны в сторону. «Нет, нет, — возразила я, — так прощаются у вас, в Америке. А у нас — вот так». И я помахала рукой. Американцы недоуменно переглянулись: да нет, мы это делаем одинаково. «Стали делать», — пробурчала я.

Nyekulturno

Именно так, латинскими буквами, пишет это слово «некультурно» Йел Ричмонд, с иронией описывая неприятие русскими некоторых сугубо американских привычек. Меня, признаться, тоже кое-что шокировало. Например, появление в пальто в самых престижных театральных и концертных залах. Зрители партера, где билет стоит не дешевле 200 долларов, снимают роскошные шубы непосредственно на своем месте, затем кладут их на полу у ног, являя окружающим роскошные туалеты и сверкающие драгоценности. Разве это нельзя назвать nyekulturno? Всю условность этого отношения я поняла, когда прочла у Ричмонда такую фразу: «Появление в пальто в общественных зданиях здесь считается неприличным, хотя бродить по коридорам отеля в пижамах и халатах, словно это коммунальная квартира, вполне допустимо». Метко отпасовано!

Правда, затем Ричмонд входит в раж и, на мой взгляд, совершенно зря насмешничает над тем, что русские считают неприличными некоторые привычки американцев. Ему кажется смешным, что в России на людях не принято стоять, держа руки в карманах, сидеть с широко расставленными ногами, скрещивать руки на затылке, обнимать спинку стула или сидеть развалившись в кресле — все это американцы привыкли делать у себя дома. Так же, как привыкли ради удобства класть ноги на стол. Это осуждение американских привычек он склонен объяснять недавним деревенским прошлым российских горожан, которые, как всякие неофиты, стремятся показать миру, что они усвоили правила хорошего поведения.

Я думаю, что Й. Ричмонд здесь ошибается. Во-первых, так называемые хорошие манеры пришли в российский быт от дворян, а не от крестьян. А те, скорее всего, позаимствовали их у французов. Во-вторых, все эти американские вольности, вроде укладывания ног прямо под нос собеседнику, сидящему за столом напротив, осуждают прежде всего европейцы.

Как-то мне попалась брошюрка «Как американскому бизнесмену правильно вести себя в Европе», выпущенная в Сан-Франциско. Там подробно перечислялись все манеры, которые американцы считают проявлением свободы и независимости, а европейцы «принимают за наглость и неуважение к себе». Сейчас, кстати, в Европе американцы стараются держаться более сдержанно. Да и в самой Америке, между прочим, ноги на стол кладут значительно реже, во всяком случае в присутствии иностранцев. Хотя позволяют себе другие формы релаксации.

Я, например, ужасно огорчилась, заметив, как на моей лекции студенты жуют сандвичи и посасывают кофе из бумажных стаканчиков. Я решила, что им просто неинтересна моя лекция. Меня успокоила одна студентка, сказав: «Ну что вы, мы так же едим и пьем в кино, даже во время самого увлекательного фильма».

Упомяну еще одну привычку американцев, которая показалась мне довольно неожиданной. Я имею в виду использование пола как вполне полезной поверхности, вроде, скажем, стола или лужайки. Помню, в Нью-Йорке я впервые увидела эту картинку в одном небольшом колледже: студенты лежали прямо на полу, бросив рядом сумки, куртки, — ели, читали, обнимались. В Москве я рассказала об этом своим студентам в МГУ, и они не поверили: «Вы, наверное, были в каком-нибудь захудалом колледже». На следующий год я была приглашена в Стэнфорд, в один из самых престижных университетов Америки. Как вы думаете, что я увидела, едва переступив порог длинного коридора? Прямо у моих ног лежал студент на животе, листал газету и прихлебывал чай.

Посмеивается Ричмонд и еще над одной особенностью русских — принимать участие в том, что происходит на улице с совершенно незнакомыми тебе людьми. Он вполне к месту вспоминает старый анекдот о том, как школьник объясняет учителю, почему он опоздал на урок: помогал старушке перейти через улицу. «Сколько же времени ты на это потратил?» — спрашивает учитель. «Полчаса». — «Почему же так долго?» — «Так уговаривать пришлось. Она совсем не собиралась через улицу переходить».

На это я тоже могу отпасовать Йелу Ричмонду. Как-то раз в автобусе, где все сидячие места были заняты, я заметила очень старую женщину, она стояла, прикрыв глаза, держась за поручень, и при каждом повороте с трудом удерживалась на ногах. Ей было явно плохо. Около нее сидел молодой парень с симпатичным улыбчивым лицом. Я несколько минут наблюдала за ними обоими, затем не выдержала: «Извините, сэр, вы не могли бы уступить свое место пожилой леди?» — «Да, конечно. Я бы и раньше это сделал, но она не просила», — сказал он, вставая. И дружелюбно мне улыбнулся.

Такие вот мы разные.

Глава II

ДОМ

Перед входом

В этом доме (город Уитон, штат Иллинойс) мне предстоит жить следующую неделю. Первое, что я вижу на двери снаружи, — похоронный венок. Круглый, увитый лентами и цветами. Именно такие в России кладут на гроб или к памятнику с надписью «На вечную память...». Правда, такие венки обычно перевиты черными лентами. Здесь вроде черного шелка нет. Но все равно...

— Им сейчас, наверно, не до гостей? — спрашиваю приятеля, доставившего меня сюда с вещами. — Тут ведь траур.

Приятель испуганно смотрит на меня:

— Я ничего не знал о трауре, с чего ты взяла?

Я показываю глазами на венок. Несколько секунд мы молчим, пытаемся понять друг друга.

— Но это же знак гостеприимства, — говорит он наконец.

Дверь распахивается, на пороге смеющаяся хозяйка, из комнат доносится смех детей. Нет, здесь, слава богу, все в порядке. Такие «веселенькие» (а для американцев без кавычек) венки вешают на входные двери довольно часто. В Штатах вообще любят украшать дома снаружи. Иногда это флаг, иногда скульптура, иногда разноцветные шарики или лампочки.

Я уже говорила, что государственный флаг США можно увидеть во дворе частного дома, и совсем не обязательно в праздник. Чаще всего это демонстрация того, что здесь живут истинные патриоты своего отечества. Сначала мне показалось, что патриотов в Уитоне чересчур много — флаги развевались чуть не у каждой двери. Присмотревшись, однако, я увидела, что далеко не все они звездно-полосатые. Был здесь и флаг с торговой маркой какой-то фирмы — на жилом доме ее хозяина. И флаг-слоган с призывом: «Не пить, не курить». И даже просто изображение солнца и дружелюбно протянутой руки — здесь, мол, живут люди доброжелательные и гостеприимные.

Фигурки во дворах, конечно, можно назвать скульптурой с большой натяжкой. Это могут быть глиняные зверушки, или лебеди, или деревянные человечки — солдат, ребенок, полицейский. Иногда они сделаны с юмором и вызывают улыбку, иногда — это вполне серьезное напоминание о каком-то историческом событии.

Новая мода пришла недавно в жилые дворы из крупных торговых центров. В натуральную величину ваяется человеческая фигура. Так что от живой и не отличишь. Я пару раз здоровалась с такой «читающей девушкой» или «отдыхающим стариком», вызывая довольный смех хозяев.

Любимое украшение американцев — гирлянды из крошечных лампочек, светящейся линией они обрамляют контуры домов и деревьев. Особенно нарядно смотрится такая уличная декорация в праздничные вечера, когда светящиеся контуры домов сливаются в одну сверкающую кружевную картину города, мерцающую на темном небе.

Ну и, конечно, почти у каждого дома есть lawn, газон, засеянный зеленой травой. Американцы ухаживают за своими газонами весьма вдохновенно. С первой зеленью мужчины выходят из дома с газонокосилкой и подравнивают травку с добросовестностью парикмахера, делающего стрижку «под ежика». Девственность этого зеленого поля не должна нарушаться ничем, даже цветами. Женщины высаживают их по краям газона или около деревьев, используя самые маленькие кусочки земли между выступающими корнями.

Жилье

Когда я описываю внешние украшения перед входом, я имею в виду частный дом-коттедж в одном из небольших городов или в пригороде мегаполиса. Еще лет двадцать назад именно таким был дом американской мечты. Тогда богатые жители городов мощной волной двинулись из своих мегаполисов «на волю, в пампасы», то есть на природу. Стоимость пригородных домов еще и сейчас довольно высока. Спрос на них велик и сегодня, но больше — у людей среднего и пожилого возраста. Молодежь же, работающая или учащаяся, возвращается в города. Во-первых, потому, что в часы пик — утренние да и после работы — даже на широченных американских хайвеях жуткие пробки. Во-вторых, молодые люди, как известно, любят тусоваться — в барах, ресторанчиках, на дискотеках, в спортивных клубах. Вопреки нашим устаревшим представлениям так называемый средний американец сегодня — частый посетитель театров, филармоний, библиотек.

Впрочем, даже и в городе американец со средним достатком старается жить не в самом центре, даунтауне, а поближе к окраине, там, где легче купить собственный дом, похожий на привычный загородный коттедж с его простором, уединенностью и, конечно, газоном. Что же собой представляет этот типичный дом?

...Вместе с Элли Конер, журналисткой из «Миннеаполис экспресс», мы едем к ней домой.

— У тебя в Москве большой дом? — спрашивает она.

Дом по-английски — и строение, и собственно жилье. Дело происходит в 1991 году, и это моя первая неделя в Америке.

— Да, — отвечаю я гордо. — У меня большая квартира. Три комнаты, балкон, холл...

Мы с Элли ровесницы. Обе зарабатываем на жизнь журналистским трудом. У обеих одинаковый состав семьи.

— А у тебя большая квартира? — интересуюсь я.

— У меня... м-м-м... у меня квартиры нет. Есть дом. Весьма скромный.

Мы подъезжаем, и я вижу солидное двухэтажное здание. Позже выясняется, что внизу, под землей есть еще один этаж, там спортивный зал и игровая комната для детей. Элли открывает входную дверь, мы попадаем в просторное помещение, по назначению, очевидно, холл. Прикидываю размеры: один этот холл величиной как раз с мою — ну очень большую! — московскую квартиру.

К этим огромным жилым помещениям я привыкала с трудом, и, кстати, не только я. Моя подруга француженка Андре Мишель говорит, что она чувствует себя в американском доме как в гараже. «От этих пространств исчезает понятие уюта», — убеждена она. В Париже у нее, университетского профессора, двухкомнатная квартира, маленькая прихожая, а балкона и вовсе нет.

Однако Элли Конер не кокетничает: ее дом и впрямь небольшой. Она показывает на стоящие рядом коттеджи, в два-три раза больше. Их владельцы побогаче, чем Элли. Но есть и победнее. На соседней улице я видела небольшие одноэтажные дома. Но «небольшие» они, разумеется, по американским меркам — все равно больше, чем мое московское жилье.

Собственный дом — это главный компонент американской мечты — первая цель любой семьи с того момента, как она становится на ноги и обретает приличный доход. Такое приобретение, однако, доступно даже вполне обеспеченным людям лишь в маленьких городишках, в пригородах или на окраинах больших городов. Самый же центр, даунтаун, застроен небоскребами или просто многоэтажными зданиями, цены на квартиры здесь заоблачные. Впрочем, есть и townhouses, небольшие, обычно кооперативные дома на две — четыре семьи. В более дорогих из них квартиры двух-, реже трехуровневые, в тех, что подешевле, — в один уровень.

Огромные современные здания теснят старую архитектуру, распространяются за пределы центра все шире. Старые американцы ворчат: черт бы ее побрал, эту манхэттенизацию, она уничтожает нашу историю. Манхэттен — это центр Нью-Йорка. По его образцу застраиваются даунтауны большинства других крупных городов. Так что недовольных американцев можно понять.

Но мне Манхэттен нравится. Я москвичка, горожанка, меня ничуть не пригибают высотные здания. Мне неведома тоска Вилли Токарева: «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой». Мне нравятся небоскребы Нью-Йорка.

Америка, однако, потрясла меня не только добротностью своих частных коттеджей, не только великолепием своих небоскребов, но и... трущобами. Сколько раз мы смеялись над советской пропагандой, пугавшей нас контрастами капитализма, пропастью между богатством и нищетой. Но когда из очаровавшего меня Нью-Йорка я на поезде ехала в Вашингтон, то чуть не вывалилась из окна от изумления. Я увидела нечто полуразрушенное, почерневшее от старости, тонущее в грудах мусора. Эти бараки трудно было представить себе жилищем, если бы не живые люди, снующие мимо развалин, если бы не свежевыстиранное белье на веревках. Слово «барак» всплыло в моей памяти неслучайно. Такие времянки возводились в российских городах сразу после войны на месте разрушенных немцами домов. Постепенно они исчезли из нашей жизни, правда, и сейчас я вижу по телевизору время от времени старые, требующие ремонта дома, даже в Москве. И все-таки это исключения. Но чтобы целые кварталы трущоб, протянувшиеся на десятки миль... И где? В Соединенных Штатах Америки, между добротной, ухоженной столицей Вашингтоном и богатейшим мегаполисом Нью-Йорком!

Впрочем, потом мне приходилось видеть подобные нищенские кварталы и в пределах самих городов, причем городов совсем не бедных — Филадельфии, Чикаго, Майами. Великолепные небоскребы, улицы, сверкающие рекламой и яркими фонарями. И буквально за углом — заброшенные, развалившиеся дома.

Феномен американских трущоб был мне непонятен. Я искала объяснений сложных и запутанных. А оказалось все просто. Нищенское это жилье принадлежит отнюдь не бедным хозяевам. Хозяева сдают его беднякам по дешевым ценам. Им невыгодно ремонтировать эти дома. Выгоднее доэксплуатировать их до полного разрушения, а потом забросить. Кстати, развалины тоже не будут пустовать — в них поселятся бомжи.

Интерьер

Мне приходилось жить в разных домах — в коттеджах и в городских квартирах, победнее и побогаче, на восточном побережье и на западном. Главное впечатление у меня осталось такое — все они похожи. Как бы ни разнились жилища, они напоминали мне друг друга. Так бы я и осталась при этом своем впечатлении, если бы однажды не прочла в книжке «Diary» Сьюзен Ли, американки, побывавшей в России: «Внутри все российские жилища похожи друг на друга». Серьезно? А мне-то казалось, что у нас квартиры изнутри довольно разные. Это примерно тот же феномен, когда европейцам все китайцы кажутся на одно лицо и — наоборот. Просто во внутреннем виде и убранстве американских домов так много отличий от российских, что на них в основном и обращаешь внимание.

Главное из них — планировка. Хозяева обычно не знают, сколько у них в доме квадратных метров, говорят: столько-то комнат. Однако комнатами часть этих помещений можно назвать весьма условно: они разделены не целыми стенами, а небольшими выступами или перегородками на уровне бедра. Поэтому, когда хозяйка ведет вас из гостиной в столовую, а оттуда в кухню, без ее комментариев границы можно и не заметить. То же, что у нас называется комнатой, то есть четыре стены и дверь, по-американски будет спальня — bed-room. Главное измерение дома — число спален. Расположены они обычно на верхних этажах. Хотя по назначению могут быть не обязательно местом для сна, но, скажем, кабинетом или игровой комнатой для детей. Но чаще всего эти комнаты с закрывающейся дверью именно спальни. К ним примыкает ванная — совмещенный санузел: ванна и туалет. В домах победнее таких ванных комнат может быть и меньше — например, одна на две спальни.

Нижний этаж — это кухня и примыкающая к ней столовая. А потом еще несколько так называемых «комнат», иногда не совсем понятного назначения. Ну вот, например, дом в Чикаго у моих друзей Арлин и Мела (она ученый, он журналист). Первый этаж — это большое пространство, поделенное низкими перегородочками. Посреди — плита. К ней вплотную примыкает с трех сторон столешница. По бокам висят дубовые полки и столы-шкафчики. Это, понятно, кухня. Через едва заметную перегородку метрах в трех от плиты — большой круглый стол, стулья. Это уже dining-room, столовая. А потом большие помещения — living-room, sitting-room, TV-room. Я бы их все назвала гостиными.

Если вы приглашены на обед (по-русски — ужин), то вас сразу не позовут к столу. Сначала предложат пройти в комнату для гостей (sitting-room), там угостят холодными напитками или вином. К этому подадут легкую закуску: сырный салат, густо растертый с орехами и специями, и к нему — пресный крекер или картофельные чипсы. И лишь потом поведут в другую комнату — к столу с обедом.

Бросается в глаза минимальное количество мебели. Это удивительно при таких пространствах. Но американец очень ценит именно этот простор. Поэтому шкафов здесь почти нет, разве только в старых домах. Одежда хранится в шкафах-купе.

Конечно, мебель в доме есть, и, естественно, чем богаче хозяева, тем она новее, современнее. Чаще всего это большие удобные диваны и кресла, которые ставят посередине. Почему бы и нет, комнаты-то огромные. Но «современный дизайн» может означать и совершенно противоположные вещи. Десять лет назад, когда я впервые приехала в Чикаго, моден был стиль модерн: строгие линии, легкие конструкции, неяркие цвета. Сегодня в моде так называемый prairie style — стиль прерий. У американцев, как известно, история коротенькая, всего два с небольшим века. Поэтому стиль первых поселенцев считается здесь уже древностью. Грубые столы, стулья с толстыми ножками, деревянные лавки. Но при этом вся мебель функциональна; редко встретишь шкафчик, или этажерку, или столик просто для красоты. Ничто лишнее не должно отнимать пространство.

Эта потребность в как можно большем жилье иногда доходит до чудачества. Мой коллега по университету Кен Винтер пригласил меня посмотреть его новый дом милях в сорока от Чикаго. Он очень им гордился и сказал, что это настоящий barn. Я знала только одно значение этого слова — амбар — и решила, что это какая-то шутка, которую я пока не понимаю. Подъезжая к зданию, я увидела, что оно и впрямь снаружи напоминает большое хранилище для зерна. Оказалось, старина Кен вовсе не собирался шутить. Он действительно купил настоящий амбар. Около года утеплял, оборудовал, словом, облагораживал его под нормальное человеческое жилье. И, конечно, завез сюда только необходимую мебель. «Ну и как? — ликовал Кен, видя мое удивление. — Нравится? Какой простор, а?»

В американском доме редко встретишь то, что у нас называется уютом. Картины, фотографии по стенам, иногда — полочки для безделушек, в основном памятных подарков. Почему-то в некоторых домах в качестве украшений много кукол — фабричные и самодельные. Много декоративных подушек. Традиционно американские пестрые одеяла quilt — сшитые из маленьких кусочков разных тканей. Ковровые покрытия на пол, реже — небольшие красочные ковры. Вот, пожалуй, и все убранство. Да, еще цветы. Преимущественно искусственные, но бывают и живые букеты. Их чаще всего приносят гости. У цветов в Америке две особенности: они долго не вянут, потому что стоят в маленьких горшочках с землей, и у них нет запаха. Этого феномена — почему не пахнут или почти не пахнут самые красивые цветы — мне не мог объяснить никто.

Есть, конечно, очень богатые дома, куда обычно приглашаются дорогие дизайнеры. Художники играют красками напольных покрытий, цветом стен, рисунком и фактурой покрывал. Но все равно уютом это не назовешь.

Штор в современных американских домах, как правило, нет. Разве только у пожилых людей. Но обязательно есть жалюзи.

Почти в любом доме есть basement. Впервые услышав это слово — подвал, я приготовилась увидеть холодное хранилище для овощей, солений и маринадов. И не увидела ничего подобного. Это такое же жилое помещение, как и над землей. Если семья небольшая и всем хватает места наверху, значит в бейсменте устраивают прачечную, или спортивный зал, или просто склад для вещей. Но часто здесь расположены спальни для детей или гостей, гостиная с телевизором — словом, еще один вполне комфортный жилой этаж.

Ну и, конечно, в доме всегда есть место для любимого «члена семьи» — машины. Говорю «в доме», потому что почти так оно и есть: гараж примыкает непосредственно к дому, чаще — к кухне. И когда въезжаешь в него, а дверь за тобой опускается, то чувствуешь себя как бы уже в доме: до двери кухни рукой подать. Если же учесть, что гаражные двери открываются и закрываются автоматически, нажатием пульта прямо из машины, то можно попасть в дом, не выходя на улицу. Можно, кстати, и одеваться полегче, не натягивая теплых пальто, что большинство американцев и делают.

Обязательный ритуал для гостя — сделать комплимент дому, что-нибудь вроде: «Ах, как у вас здесь просторно, добротно, какой прекрасный вид из окна!» Никто не говорит «уютно». Слово это американцы вообще почти не употребляют. Раз только моя чикагская подруга сказала, описывая дом своих друзей в Италии: «Ну, в общем, там есть то, что русские называют coziness (уют)». Только в доме русских иммигрантов можно найти нарядные шторы, яркие скатерти, красивые мягкие диваны вдоль стен — все то, что как раз и создает уют.

Рента

Английское слово «rent» (рента) имеет разные значения. Если у вас есть собственный дом, то вы выплачиваете mortgage, то есть ссуду, которую банк выдал вам на эту дорогую покупку. Если вы снимаете жилье, то отдаете арендную плату хозяину. Сдача квартир или домов в аренду может быть и основным бизнесом домовладельца. Он может быть владельцем дома или нескольких домов. Можно также стать членом кооператива или кондоминиума, то есть совладельцем дома, в котором несколько квартир, тогда опять-таки ссуду вы выплачиваете банку.

Mortgage составляет самую большую часть семейного бюджета — от трети до половины и даже 75% от месячной зарплаты. Величина ссуды зависит от срока выплаты банковской ссуды: чем он меньше, тем дороже. И от того, как давно вы погашаете долг. В первые годы значительно больше, чем к концу выплаты. Ссуда дается банком на пятнадцать, двадцать и тридцать лет; процент варьируется от 7 до 11%. Американцы легки на подъем — не только для путешествий, но и для перемены места работы, а с нею и жилья. Переезжая из штата в штат, они часто продают свой дом. Если при этом долг еще не выплачен, а так обычно и бывает, то операцию эту проделывает не хозяин дома, а банк. Он отдает бывшему владельцу полученную сумму, разумеется, за вычетом процентов, и получает эти деньги с нового покупателя. Такая ипотечная система очень широко вошла в жизнь американцев. Во всяком случае, мне еще ни разу не приходилось встречать собственника, который сразу же выложил за дом всю сумму.

Итак, основное жилье в США — частное. Но есть и небольшой государственный, а точнее муниципальный сектор. Чаще всего это дома федеральной жилищной программы. Они предназначены для бедняков, то есть людей с достатком ниже прожиточного уровня. Кварталы этих домов легко заметить и отличить от частных. Обычно это скучные однообразные здания. У них часто обшарпанные стены даже там, где дома построены недавно. Государственное оно и есть государственное, то есть ничейное. Мы-то это хорошо знаем. Впрочем, не спешите рисовать знакомые с детства картины.

Вот рассказываю я об унылых, однообразных кварталах муниципальных домов для бедных. И российский читатель, возможно, представит себе нечто убогое, не очень пригодное для жилья. Между тем по нашим отечественным меркам дома эти даже комфортны. Помещения в них просторные. Каждая квартира оснащена электрической плитой, кондиционером и холодильником. На каждом этаже (или в подвале дома) — прачечная, несколько стиральных машин с сушками. Кстати, все дома, которые мне приходилось видеть, сделаны из кирпича или из какого-то другого, но очень добротного материала. А по однообразию они ничуть не хуже, чем любые Черемушки, хоть в Москве, хоть в провинции. Во всяком случае, наши иммигранты бывают счастливы получить такую квартиру, да еще бесплатно (или за символическую плату).

Так-то оно так. Однако одно дело, если твое новое жилье лучше или не хуже, чем у твоих друзей, таких же иммигрантов. Другое — если твои знакомые американцы живут в красивом доме, на чистой улице с зеленым двором, а часто и бассейном во дворе. И уж хозяин обеспечит там и круглосуточную охрану с телекамерами, и вывоз мусора, и своевременный ремонт, и ухоженные детские площадки.

Но дело даже не только в качестве самого дома, дело в его местоположении. Твои соседи — бедные негры, индийцы, китайцы, мексиканцы — создают этому «бесплатному» кварталу определенную репутацию. Всем известно — это квартал для неудачников и иммигрантов. И если ты молод и амбициозен или, наоборот, завоевал уже престиж у себя на родине, положим, как уважаемый профессор, инженер, журналист, то уколы самолюбия ты будешь испытывать постоянно. И ты наверняка постесняешься пригласить в гости новых коллег. Кстати, американцы, при всем их разрекламированном демократизме, весьма чувствительны к месту расположения жилья, к тому, в каком комьюнити (community) оно находится.

Комьюнити — это микрорайон, соседство домов на близлежащих улицах. Вместе с тем это и сообщество людей, населяющих эти дома. У каждого такого объединения есть своя репутация, и она широко известна. Одно — богатое, спокойное, здесь селятся люди обеспеченные. Такое комьюнити легко распознать по дорогим домам, роскошным палисадникам, ухоженным улицам и машинам самых последних моделей. Другое — бедное и очень неспокойное. Вечерами на его улицах опасно появляться, здесь властвуют банды полукриминальных подростков, обкуренных наркотиками. Между этими полярными видами есть еще множество промежуточных комьюнити, их репутация часто определяется по географическому признаку.

Одна молодая дама из Чикаго, рассматривавшая варианты возможного своего повторного брака говорила мне примерно так: «Я ищу духовно близкого себе человека. Его материальное положение меня не интересует. Но, конечно, у него должен быть свой дом, пусть даже небольшой, и, конечно, в комьюнити не южнее 80-й стрит (дальше идут бедняцкие кварталы)».

Принято считать, что кривая цен американских домов все время идет вверх, это, однако, не совсем точно. Да, здания, купленные двадцать лет назад, стоят сейчас дороже, но в течение этих двух десятилетий цены то возрастали, то падали. Риэлторы, чей бизнес покупка-продажа недвижимости, зарабатывают на этой разнице большие деньги.

Тут я вернусь к любимой моей подруге Бриджит МакДана. Напомню, что по профессии она театральный менеджер, что, прожив десять лет счастливо с мужем, вынуждена была развестись. Несколько лет грустила, заводила романы и разочаровывалась, но однажды встретила Боба и вышла за него замуж.

Боб по образованию архитектор. Поработав по специальности, он задумался: как бы завести свое дело, чтобы не зависеть от начальников, но при этом зарабатывать побольше денег. В это время как раз дешевели дома. Отец дал ему в долг немного денег, недостающие он взял у банка в кредит и купил пару дешевых домов. На следующий год цены на недвижимость поползли вверх.

Боб продал оба дома и на вырученные деньги купил четыре новых. Впрочем, дома эти были отнюдь не новы, они требовали существенного ремонта, потому и стоили недорого. Обновлял их он сам и как инженер, и как прораб, привлекая дешевых строительных рабочих. А потом, когда здания уже выглядели как новенькие, он продавал их дорого.

Постепенно бизнес стал ему приносить все больший доход, Боб сделался вполне состоятельным человеком. Один большой, но порядком разрушенный дом, в центре Чикаго, он довел до такой кондиции, что стоимость его выросла до 1 млн. 230 тысяч долларов. Он все раздумывал, кому бы лучше продать — претендентов было двое или трое. Но как раз в это время он решил жениться на Бриджит и... презентовал дом ей (стоимость смотри выше) в качестве свадебного подарка.

Глава III

БЫТ

Не спешите сочувствовать

Если американка говорит вам: «Ах, я так замучилась с этим хозяйством!» — не спешите ей сочувствовать. Вернее, так: сочувствовать-то вы, конечно, можете, только не рисуйте себе мысленно картинку, знакомую вам по нашим российским реалиям. Быт у американцев несопоставимо легче, чем у нас. Во-первых, потому что в их жизнь плотно вошли новейшие приспособления, электрические и электронные приборы. Во-вторых, потому что сервис в США четко организован, предлагает самые разнообразные услуги на каждом шагу, а благодаря конкуренции вполне доступен по ценам. И, в-третьих, потому что отношение американских хозяек к быту — как бы это поточнее сказать — достаточно хладнокровное, без страсти.

Как-то я прочла список вещей в семьях бедняков, то есть тех, кто проживает за чертой бедности. Меня не столько удивили компьютеры — 7%, сколько микроволновые печи — 70%. Если хозяйке надо разогреть что-нибудь — уже готовое или полуфабрикат, она непременно сделает это в СВЧ. Готовят американки вообще нечасто и немного. Кроме праздников. В будничной же жизни на столе часто появляются полуфабрикаты в пластиковых коробочках из ближайшего магазина.

Если хозяйка решила побаловать семью, она в этот вечер по дороге домой заедет в ближайший ресторан (обычно китайский) и прихватит там готовые блюда. Услуга эта в ресторанах давно налажена, все происходит очень быстро. Словом, приготовление еды, то, на что наши хозяйки ежедневно тратят часы, в Америке предмета особой заботы не составляет, времени отнимает немного. Но даже и это кажется моим знакомым, особенно молодым хозяйкам, обременительным. «Греть, раскладывать по тарелкам, потом мыть посуду — такая скука! — сказала мне моя новая приятельница. — Я предпочитаю кафе».

Почему отсчет трудностей она начала с мытья тарелок? А где же кастрюли или сковородки, в которых эта уже готовая, но еще холодная еда греется? А их нет. Потому что в тех же магазинных коробочках еда ставится в микроволновую печку, а потом — в той же упаковке — на стол. Меня это поначалу шокировало: еда в коробках на столе — не знак ли это неуважительного отношения к гостю? Но позднее поняла — отнюдь нет. Так здесь принято. Логика, по-видимому, такая: все должно быть рационально, а какой смысл в перекладывании из одной емкости в другую? Ведь еда остается такой же.

Что же до кафе, то и тут моя молодая приятельница не была оригинальна. В ресторанах, ресторанчиках, закусочных, кафешках и кофейнях предпочитают питаться многие американцы. Особенно по выходным или праздникам, когда они приходят с детьми. И уж, конечно, если приехал гость. Угостить в ресторане — самый распространенный знак гостеприимства. Такой вид встречи предпочитают и друзья. «Давай встретимся» — означает чаще всего не «приходи в гости», а «посидим в ресторане».

Сами по себе эти, так сказать, «предприятия общественного питания» встречаются на каждом углу и по ценам могут устроить человека любого достатка. От дорогого ресторана в каком-нибудь отеле «Мариотт» до дешевого Макдональдса. Уважающий себя взрослый американец без большой нужды в макдональдс не пойдет: это заведение общедоступное, но малореспектабельное.

Любопытно поведение американцев в своих ресторанах. Когда в Макдональдсе, Бёргере-Кинге или любом другом недорогом кафе fast food клиенты уносят недоеденную (или изначально для этого купленную) еду домой, это кажется вполне естественным. Но когда в дорогущем ресторане «Гарвард-клаб» в центре Манхэттена в Нью-Йорке я увидела подобную картинку, меня передернуло. Компания за соседним с нами столиком заканчивала обед и аккуратно сгребала остатки салатов, закусок и горячего в принесенные с собой бумажные пакеты. Эта процедура не удивляла официантов, было видно, что к ней здесь привыкли. Это было десять лет назад.

Недавно я побывала в том же «Гарвард-клабе» и увидела, что сегодня этот процесс упрощен и легализован. Официант приносит вместе со счетом картонные коробочки для оставшейся еды.

Уборка

Так же беспечно, хотя мне больше нравится слово хладнокровно, относятся американские хозяйки и к чистоте, порядку. Я поставила эти слова через запятую, но для американки это два разных слова. Чистоту она обычно блюдет, а вот порядок — это уже как придется. Сколько раз видела я незастеленные кровати, разбросанные вещи. За беспорядок в спальне хозяйка, возможно, извинится — но так, мимоходом, без большой сконфуженности. А кавардак в детской сочтет более чем естественным. Скажет: «Ну, а это детская. Здесь все вверх дном, как и положено».

Конечно, если учесть размер американского дома, уборка дело нелегкое. Попробуйте хотя бы только стереть пыль и почистить ковровые покрытия в многочисленных больших комнатах, да еще часто на двух-трех этажах. Пылесос тут все время в работе. Им чаще всего орудуют мужчины. Но это если семья совсем молодая или очень бедная.

В семьях же со средним достатком, особенно если работают двое, в дом приходит maid, женщина для уборки: обычная цена услуги около 100 долларов за день, четыре раза в месяц. Сумма эта, скажем, для двух молодых специалистов, совсем не малая. И все-таки они идут на это не задумываясь. Тут срабатывает несколько психологических мотивов.

Первое. Силы надо беречь для работы, особенно если она требует умственного напряжения. Если вы хотите сохранить себя для труда — учителя, менеджера, референта, — вы обязаны дома отдыхать, читать специальную литературу, смотреть телевизор, возиться с детьми, но не тратить время на мытье полов, чистку плиты, смахивание пыли и выколачивание той же пыли из ковров.

Второе. Каждый должен делать то, что он умеет делать хорошо. Вы — учитель? Прекрасно. Значит, вероятнее всего, вы не самый лучший уборщик. Предоставьте эту работу тому, кто делает это профессионально. Жалко денег? А себя, свое здоровье не жалко? Вы, конечно, можете после восьми часов работы метаться по дому с веником, тряпкой для пыли, чистить раковины, драить стекла. И даже, возможно, сделаете это не хуже профессиональной уборщицы. Только если у вас наметилась постоянная усталость, если нервы напряжены, вы раздражительны, а в доме начались скандалы — не удивляйтесь. Ничто не проходит бесследно. И перенапряжение от двойной работы, на службе и дома, обязательно где-нибудь да прорвется.

Конечно, это понимают далеко не все американки. Но молодые значительно чаще, чем пожилые, работающие — больше, чем неработающие. И чем выше уровень образования, тем скорее прибегают они дома к наемному труду. Обычно maid, как я сказала, приходит раз в неделю. Однако если средства позволяют, то и чаще, и не одна женщина, а целая бригада. Бриджит МакДана, когда жила с бедным композитором, обходилась помощью уборщицы раз в две недели. Сейчас, будучи женой миллионера, она уже располагает другими средствами. Ключи от дома она передает в контору по уборке. Оттуда два раза в неделю в ее отсутствие приходят работники, которые сами следят за чистотой и порядком в доме, меняют постель, стирают белье.

Стирка

Но вернемся от миллионеров к рядовым американцам, к тем, кто стирает сам. Стиральной машиной в Америке пользуются широко и, я бы сказала, универсально. Вряд ли какой хозяйке в России придет в голову бросить туда тонкие колготки, или кроссовки, или тапочки. Американки бросают туда абсолютно всё. Ни в одной ванной не видела я ни одного тазика для ручной стирки. Зачем? Ведь есть стиральная машина. Правда, я не могу сказать, что исчезают решительно все пятна и отчищается вся грязь. Часто видела я чистые джинсы или куртки со следами жира или сока. И — ничего. Никто не делает из этого проблемы. Ну, конечно, если пятно уж очень заметно — отнесут вещь в химчистку.

Еще более удивительно отношение к утюгу. Не то чтобы я его вообще не видела в американском доме, но обычно найти его сразу не удается. Где-то он вот тут был, нет, где-то там, куда он запропастился? И все потому, что употребляют его неохотно, разве только педанты да старые хозяйки. Дело в том, что большинство американских вещей — от постельного белья до пиджаков — содержит в себе много синтетики. А значит, нужда в глажении отпадает. Глаженые джинсовые вещи — вообще нонсенс. Мне показалось, что некоторая помятость — это даже шик, вроде дыр на коленях, столь модных еще пару лет назад.

Помню, у меня был симпатичного покроя льняной пиджак, очень я его любила надевать на лекции, но замучилась гладить каждый день. Как-то моя аспирантка спросила, где я приобрела пиджачок. Она, мол, ищет вещь такого фасона — не попадается. Я с радостью тут же ей его отдала, но честно предупредила, что с глажкой мороки не оберешься. «А зачем гладить?» — удивилась она. И, действительно, сколько раз я ее потом ни видела в обнове, ни разу не заметила следов утюга.

Так что, когда американка жалуется, что вот вчера стирала целый вечер, не представляйте себе ванну с замоченным бельем, тазики с мелкими вещами, веревки для сушки и ворох вещей, которые надо перегладить.

...Университетский преподаватель тридцатилетняя Хезер Уильямс пожаловалась в профессорской, что ее муж совершенно не помогает ей со стиркой. Коллеги-женщины поддержали ее бурным возмущением. Для меня, однако, кое-что было непонятным. Когда все разошлись, я спросила у Хезер: «Послушай, вы с мужем преподаватели. Пусть начинающие, но оба работаете, неужели у вас нет денег на стиральную машину?» Она посмотрела на меня с недоумением: «Почему нет денег? Мы только что сменили нашу старую на последнюю модель». — «Так чем же тебе муж должен помогать со стиркой?» Она снова вспыхнула от обиды: «Ну как же! Надо же грязные вещи собрать в корзину, потом опустить их в машину, наладить программу, насыпать порошок, добавить отбеливатель. А после сушки все сложить, положить на место». Глажку, разумеется, она не упомянула. Но и то, о чем она сказала, очевидно, казалось ей нелегким трудом.

Shopping

Это слово «шопинг» я, конечно, могла бы перевести на русский — «покупка товаров в магазинах». Но, во-первых, длинно, а во-вторых, не совсем отвечает английскому, а вернее американскому смыслу. Шопинг — это не просто забежать в продуктовый за бутылкой кефира или в книжный за последней новинкой. Нет, это целый процесс. Долгий, от двух-трех часов до целого дня. Не столько устремленный к покупке товара, сколько ознакомительный, развлекательный.

Начнем с продуктовых магазинов. Вариантов их множество. Это может быть мини-магазинчик с набором самых необходимых предметов — чипсы, напитки, консервы, мыло, стиральный порошок. Сюда заходят по острой необходимости, если рядом нет другого магазина. Почти в каждом таком крошечном магазинчике есть кофеварка. Так что забегают сюда еще выпить стакан горячего кофе с булочкой.

Продукты могут продаваться и в более солидном месте. Например, известна на всю страну сеть магазинов «Севен-илевен». Это звучное название означает всего лишь часы работы магазина, от семи утра до одиннадцати вечера, часов на пять-семь дольше, чем в мини-магазине. Товары здесь разнообразнее, качество их лучше, а кофе можно выпить с большим набором закусок.

Есть еще магазины кондитерские, овощные, молочные. Однако если есть возможность, надо обязательно попасть в супермаркет.

Я впервые пришла в этот огромный магазин в Нью-Йорке в 1991 году и буквально, в прямом смысле слова, чуть не лишилась сознания. Напомню тем, кто этого по молодости, возможно, не помнит. Это был год, когда отечественные прилавки пустовали, на них время от времени «выбрасывали» кур синеватого цвета или засохший сыр. И тогда к прилавку молниеносно выстраивалась очередь, которая, заполнив весь магазин, выползала на улицу.

С моим новым другом, юристом Макдональдом Демингом и его очаровательной женой Джуди мы зашли в молочный отдел, и я увидела... В то время это трудно было себе представить — горы разнообразнейших сыров, уложенных в прекрасном беспорядке. Незадолго до этого моего посещения США я побывала в Москве на концерте Жванецкого. Он как раз вернулся из Америки, и в одной из своих эстрадных миниатюр, в частности, сказал: «А сыров в нью-йоркском супермаркете было не то сорок, не то пятьдесят сортов». Я решила проверить — то ли Михал Михалыч пошутил, то ли просто преувеличил американское изобилие.

«Послушайте, Мак, — попросила я приятеля, — нельзя ли точно узнать, сколько у них сортов сыра». И рассказала ему о Жванецком. Мак Деминг, человек с хорошим чувством юмора и быстрой реакцией, попросил вызвать менеджера молочного отдела. Молодая приветливая женщина в белоснежном халате внимательно выслушала вопрос: «Сколько в отделе сортов сыра?» Однако отвечать не спешила. Более того, она показалась мне несколько озадаченной, даже смущенной. Мой друг решил, что она не очень-то владеет информацией, и пришел на помощь: «Ну, пусть не точные цифры, но хотя бы приблизительно, может у вас быть сорок, а тем более пятьдесят видов этого товара? Вот наша гостья из Москвы слышала, что в американских супермаркетах их бывает до полусотни. Она хотела бы знать, не преувеличение ли это». Тут наша собеседница наконец заговорила, и мы поняли причину ее замешательства: «Вообще-то у нас по прейскуранту должно быть от шестидесяти до семидесяти наименований. Но что-то там случилось с завозом из Скандинавии, так что у нас всего только 53». Не шутил, выходит, сатирик.

Супермаркет, однако, потряс меня не только обилием товаров и их бесконечным разнообразием, но прежде всего красотой. Если учесть, что яркость, нарядность, изящество этого великолепия создавались из самих продуктов, станет ясно, сколь высок профессиональный уровень художников-дизайнеров. Моего умения не хватит, чтобы описать прекрасные композиции, выложенные из разноцветных спелых фруктов или нежнейших кусков свинины и говядины, или радостную мозаику из коробок чая, кофе, печенья. И все это лежало на огромных столах в центре зала или на широких лотках вдоль стен.

Как и все в Америке с ее гигантоманией, супермаркет был огромен. В его просторных залах среди многочисленных рядов с товарами легко было заблудиться. Что я и не замедлила сделать. Засмотревшись на корзину с малиной неправдоподобной величины, я потеряла из виду Мака и Джуди. Правда, не очень обеспокоилась: это всего лишь магазин, пусть и огромный, но одно помещение. Найдемся. Но прошло полчаса, а моих друзей не было видно. Я металась из зала в зал, обежала несколько раз ряды бакалеи, и молочные, и кондитерские... В меня вползал страх. Я даже примерно не представляла, где нахожусь и как добраться до дома Демингов. Наконец я остановилась у выхода и тут увидела бледные лица моих друзей, вбегающих с улицы. Оказалось, они ждали меня у выходов — она у одного, он у другого, а я стояла у третьего. Всего же их было пять.

Замечу здесь, что постепенно первое ошеломление от американского супермаркета несколько притупилось. В России исчез дефицит продуктов. Некоторое разочарование принесли и сами продукты. Безупречной формы фрукты — сливы, персики, груши — отдавали химией. Любимейшую мою клубнику я вообще не могла есть: она напоминала по вкусу нечто среднее между картошкой и кислой мирабелью. Малина, заглядевшись на которую, я потерялась, оказалась и вовсе безвкусной. Ветчина, дурманящая меня натуральным ароматом, через день становилась серой и дурно пахла. Даже торты, таявшие во рту в первый день, на второй почему-то черствели. Вообще в американских продуктах много химии и гормонов, правда в дешевых, на которые набрасываются бедняки и эмигранты. Те же покупатели, что побогаче, стараются покупать натуральные продукты, без примесей, улучшающих вид, но ухудшающих качество. Обычно такие продукты выглядят менее привлекательно, но стоят дороже.

Вот именно в такой супермаркет и ездят американцы на свой шопинг. Происходит это обычно раз в неделю. Продукты закупаются соответственно на семь дней вперед. Еще за два дня до нашей поездки Джуди Деминг стала меня к ней готовить. «О, приготовься к утомительному занятию, — заранее устало говорила она. — Нам надо сохранять силы». И я приготовилась к трудному дню. Но вот как выглядела эта процедура на деле.

Подъехав к супермаркету, Джуди и Мак оставили свою машину на большой стоянке. Вошли внутрь застекленного здания и взяли по большой корзине на колесах. Тележка, несмотря на ее громоздкость, оказалась очень легка в управлении: она быстро поворачивалась в любом направлении. С этими тележками супруги пошли по рядам, сверяя имеющиеся продукты со списками. Кроме основных товаров для еды корзинку пополнили вещи, необходимые в хозяйстве, — порошки, мыло, шампуни, пара полотенец, ножницы для сада, игрушка для внучки, помада и пудра для Джуди, домашние тапочки для Мака. Все эти товары находились в том же магазине — никуда заходить было не надо. Напомню, что дело происходило в 1991-м — в год всеобщего обвального дефицита в СССР. И я воскликнула: «Избалованные же вы люди, американцы. Не знаете проблемы с товарами». — «Знаем, — то ли в шутку, то ли серьезно откликнулся Мак. — У нас есть тоже проблема. Проблема выбора».

Тогда-то я точно решила, что это шутка. Но позже поняла, что это не так. Я, во всяком случае, проводила часы, выбирая наиболее подходящую вещь, сопоставляя цену и качество и по три-четыре раза меняя и возвращая товар обратно на полку.

...С наполненными доверху тележками Джуди и Мак подошли к одной из касс. Всего их было пятнадцать. По случаю субботы к каждой выстроилась очередь человек по семь. Правда, у двух народу было меньше. Но на них висели объявления: «Для оплаты не более десяти покупок». Это была первая очередь, которую я увидела в Америке. Кассир работала сосредоточенно, быстро. И все-таки очередь двигалась медленно. Оплата производилась по кредитной карточке, а это требовало проверки на магнитном определителе и электронного подтверждения от компании, выдавшей кредитку. Из всего процесса шопинга очередь была самым утомительным эпизодом. Потом опять все пошло быстро и легко. Молодой человек, стоявший за кассой, ловко упаковывал купленное в пакеты, предварительно интересуясь: «Вам в пластиковый или в бумажный?» И складывал их в те же тележки. Мы подкатили их к нашей машине, выгрузили покупки в багажник и оставили здесь же на паркинге. Уже отъезжая, я заметила рабочего в фирменной одежде супермаркета, собирающего тележки, чтобы откатить их обратно в магазин.

Вот и весь этот «ужасно утомительный» шопинг.

Эти впечатления, как я уже говорила, имеют десятилетнюю давность. Сегодня мало что изменилось в американской торговле, но много перемен в России. В Москве да и других крупных городах я уже видела большие продуктовые магазины, построенные но образцу американских, и все-таки до того супермаркета в Нью-Йорке им еще далеко. И выбор в десятки раз меньше, и дизайн не так безудержно красив. Да и сервис не тот. Вот лишь один пример. Когда мы с Демингом миновали кассу, за нами следом выкатила тележку пожилая леди. «Извините, мэм, я вам сейчас помогу», — услышала я и обернулась. Парнишка, наполнявший сумки, подозвал девушку, тоже работницу магазина, она продолжила его работу, а он вытащил из тележки все сумки по три в каждой руке и, проводив покупательницу до машины, положил все в багажник. Она улыбнулась, поблагодарила. Чаевых я не заметила.

Тут мне хотелось бы сказать еще несколько слов об особенностях сервиса по-американски. Он предполагает не просто вежливое обслуживание, а подчеркнуто демонстративное уважение к клиенту.

В Ист-Лансинге, университетском городке под Детройтом, я покупала продукты в одном и том же магазине.

Однажды я наблюдала такую сценку. Продавец спрашивал немолодую покупательницу, как это всегда и принято, в какую тару положить покупки — в пластиковую сумку или бумажный пакет. Пожилая леди предпочла сумку. Когда почти все продукты были уложены, она вдруг сказала: «Нет, пожалуй, мне было бы удобней в бумажный пакет». И парень стал перекладывать покупки. Но тут покупательница вдруг снова поменяла решение: «Прошу меня извинить, но я передумала, лучше бы все-таки в сумку». Молодой продавец довольно доброжелательно заметил: «Может быть, леди сначала стоит подумать, а потом говорить?» И улыбнулся. Она улыбнулась тоже и, взяв покупки, направилась не к выходу, а в администрацию магазина.

Через день продавец был уволен по заявлению этой леди — «за грубое обращение с покупателем».

Молл

Когда я сказала, что шопинг, кроме собственно покупок, это отчасти и развлечение, и отдых, я имела в виду не столько супермаркет, сколько молл. Большой комплекс самых разнообразных, но непродовольственных магазинов, собранных в одном месте, — это и есть молл. Чаще всего строятся моллы вдали от города, занимают целую площадь и включают в себя все возможные товары — от дешевой бижутерии до драгоценностей немыслимой дороговизны, от ширпотреба до бутиков только для избранных. Между магазинами — широченные холлы, как раз и призванные осуществлять развлекательно-отдыхательную функцию. Художники старательно конкурируют друг с другом в изобретательности. Одни украшают моллы подсвеченными фонтанами, другие — сверкающими водопадами. В витринах одного живые модели демонстрируют новую одежду. За стеклами другого механические куклы разыгрывают целые спектакли на сказочные темы. И в каждом комплексе есть непременно площадка для детей. Обычно это карусель или мини-Диснейленд, с кукольными домиками и живыми артистами. Наряженные под плюшевых зверюшек актеры обладают искусством, секрет которого я не смогла разгадать. Я подивилась этому еще в Лос-Анджелесе, когда посетила настоящий Диснейленд.

...По сказочному городку с дворцом главного мышонка Микки-Мауса и домиками его друзей расхаживали самые разные герои известных мультипликаций: кроме самого Микки его подруга Мини, неуклюжий пес Гуффи, Чудовище с добрым сердцем и его любовь Красавица. Искусство артистов, заточенных в плюшевые костюмы и маски, поразило меня тем, как, не произнося ни единого слова, они умудрялись только движениями (лицо-то тоже закрыто) передавать характер своих персонажей. А главное — от них шла мощная энергетика доброты, приветливости, теплого участия. Именно так общались они с каждым ребенком, особенно с тем, кто казался грустным или уставшим. А уж если они видели плачущего малыша, устремлялись к нему немедленно, утешая и веселя жестами и объятиями. Позже, когда я познакомилась с одним из режиссеров Диснейленда, я попросила его рассказать, как достигается это мастерство — создавать атмосферу душевного тепла без слов и мимики. Но он только хитро улыбнулся: «Это профессиональная тайна».

На молле посетители проводят обычно целый день. Понятно, что организация детских развлечений, сколь бы дорого устроителям это ни стоило, окупается. К этому надо добавить, что из дорогих магазинов для детей, расположенных на молле, то и дело выползают гуттаперчевые крокодилы, выпрыгивают механические лягушки, выезжают игрушечные «мерседесы» — и все эти соблазнительные товары через восхищенные глаза детей заставляют родителей распахивать свои кошельки.

В каждом переходе от одного холла в другой непременно стоят удобные скамейки со спинками. Но отдохнуть можно не только на них. Помню, в мебельном магазине молла я долго не могла понять, что мне предлагает продавец: «Вам понравилось это кресло? Так вы садитесь в него поудобнее, отдохните». Я попыталась ему объяснить, что не собираюсь покупать. Он не без юмора заметил, что если каждый, кому предлагается здесь отдохнуть — в кресле, на диване или даже на кровати, — покупал бы эту вещь, он, продавец, давно бы уже не работал в магазине, а стал бы миллионером.

Но главное место отдыха еще впереди. О нем можно узнать издалека, по запахам. Если тысячи американцев предпочитают проводить целый выходной на молле, то как же могут упустить такой шанс владельцы всевозможных ресторанов, кафе, баров, пиццерий, кондитерских. Все это обычно собрано в одном месте. Японский ресторан соседствует с французским, мексиканский — с индийским, американский — с русским. Именно здесь, в этом пространстве, специально отведенном под отдых, американцы релаксируются, то есть неторопливо и с удовольствием отвлекаются от своих забот, смакуют еду и напитки, не спеша общаются. И все это для того, чтобы набраться сил и продолжить поход по магазинам.

Администрация некоторых моллов идет еще дальше. Открывает здесь кинотеатр. А иногда приглашает артистов для вечерних концертов.

То, что я описала, относится преимущественно к большим загородным моллам, куда съезжаются жители маленьких городков вокруг. В больших городах они обычно занимают меньшие площади, но зато вытянуты вверх на несколько этажей и тоже очень тщательно декорированы.

Жизнь в кредит

Иностранца от американца отличить в магазине довольно просто. Первый расплачивается купюрами, второй — кредитными карточками, если это, конечно, работающий человек, получающий или получавший постоянную зарплату. Семь лет назад я написала статью в «Известиях», где подробно объясняла, что такое кредитная карта, тогда это было внове. Сегодня многие в России пользуются кредитками. Однако не все еще знают, что это значит. Поэтому я объясню несколько подробнее. Банк, а иногда страховая компания открывает на ваше имя кредит. После тщательной проверки всех данных вы получаете пластиковую карточку с вашим именем, номером счета и местом для подписи. Теперь вы можете оплатить любую покупку или услугу на любую сумму. Сумма эта заносится в счет и отсылается в компанию, выдавшую карточку. Раз в месяц эта компания (или банк) присылает отчет: сколько кредита вы выбрали и какой минимум ваших затрат рекомендуется оплатить немедленно. Остальное можно выплачивать в рассрочку, но уже вместе с процентом, размер которого довольно велик, раз в пять-шесть больше, чем банк платит по сберегательному счету.

Система эта поначалу завораживает своей простотой и удобством. Американцы почти не имеют дела с деньгами. Маленькая кредитная карточка занимает немного места. А главное — у вас не болит голова о том, есть ли на вашем счету деньги, потому что в кредит можно жить долго, правда, пеня будет все время расти. И вот тут-то обнаруживается страшный психологический подвох. Зная, сколько у вас денег в портмоне, вы соответственно либо позволяете себе кое-что лишнее, либо строго лимитируете свои расходы. Но мысль о том, что расплатиться можно не сегодня, а в будущем, пусть даже и с процентом, раскрепощает вас, побуждает к легкой трате нереальных денег, к транжирству. И вот, не успел оглянуться, а у тебя уже долг, который растет с каждым днем.

Между тем любая просрочка, а тем более длительная невыплата чреваты большими неприятностями. Подпорченная кредитная история закрывает путь к любым банковским операциям, касается ли это покупки машины или приобретения дома. Этот дамоклов меч висит над обладателем кредитки и создает у него постоянный стресс. Так что психологи считают одной из серьезных национальных проблем американцев — жизнь в кредит.

Вещи

Кроме моллов в Америке, разумеется, много и других магазинов. И каждый, конечно, предпринимает энергичные попытки привлечь к себе покупателя. Один из самых распространенных способов — игра с ценами. Самый нехитрый ее вариант — цена заканчивается не на цифру 0, а на 99. Психологически это вполне оправданно: одно дело стоимость 30 долларов, другое — 29.99 — Глаз упирается в первые две цифры — а это как будто на целый доллар меньше. Впрочем, это для новичков. Для более опытных покупателей устраиваются ловушки вроде такой: одна пара обуви — 100 долларов, две — 175. Тут уж разница очевидна — целых 25 долларов! Но зачем вам две пары туфель, вы ведь не собирались покупать больше одной. Однако нельзя же упустить такую выгодную покупку — и вы выкладываете 175 долларов и послушно забираете две коробки. Еще одна уловка: два платья по цене одного. Ого! Так второе платье бесплатно? Надо взять! А это обыкновенная уценка неходового товара. Продавцу выгодно продать его за полцены, но избавиться сразу от многих вещей. Впрочем, если поторговаться, даже в дорогом магазине, а особенно если поговорить с супервизором, возможно, удастся взять за полцены и одну вещь.

Самая эффективная игра цен — это discount, уценка. Привозится, положим, партия модных брюк, на каждой вещи бирка с ценой. Очень высокой. Люди неопытные или состоятельные платят эти деньги в первые же две-три недели. И зря. Потому что уже через месяц цена на бирке зачеркивается. Рядом появляется другая, ниже. И так — несколько раз. Если товар даже за небольшую цену не продается, значит он совсем перестал быть модным, и тогда он уценивается до неправдоподобно мизерных сумм. Правда, такое обычно позволяют себе большие универмаги или недорогие магазины. Бутики цену не снижают или уменьшают ее незначительно. Считается, что здесь вообще не может быть вещей, вышедших из моды.

Ну и самый кардинальный способ вызвать покупательский ажиотаж — sale, то есть распродажа. Реклама новых, более низких цен широко распространяется в самом магазине, на улице, приходит к вам домой по почте, печатается в газетах и показывается по телевизору. Фокус состоит в том, что sale продолжается неопределенное время. Иногда неделю, иногда три дня, а то и всего один день. В обычно полупустые магазины набивается много народу. Раскупается по дешевке нужное, не очень нужное, а то и не нужное совсем. Слух молниеносно распространяется. На другой день приходят новые покупатели, привлеченные дешевизной, но цены уже другие, те, что были до сейла. Часть людей разочарованно уйдет, но другая часть останется: не зря же ехали, тратили время. И магазин опять не в накладе.

Я привела лишь небольшую часть секретов торговли, их много больше. А цель одна — уговорить, убедить, заставить купить. И американцы покупают. При этом я заметила, что удовольствие для них составляет сам процесс покупки, даже если производят его другие. Сколько раз я наблюдала выражение радости на лицах моих друзей, сопровождавших меня по магазинам, когда я решалась на покупку. Конечно, это была радость от того, что я приобрела что-то нужное, а значит приятное для себя.

Тут, я думаю, самое время поговорить об отношении американцев к вещам вообще. Отношение это я бы назвала словом «временное». Они легко покупают новое, но так же легко расстаются и со старым. Очень редко мне приходилось сталкиваться с понятием «дорого как память» — память о родителях, о друзьях, о собственном детстве. Основной критерий обстановки, одежды, машины — новизна. Со старыми вещами американцы расстаются легко и без эмоций. Иногда это вызвано частой переменой места жительства: в новом доме чаще всего новая мебель, новая утварь. Иногда это спровоцировано все той же гонкой за покупкой товаров, ухищренно организуемой торговцами. Иногда страсть к новизне объясняется самой устремленностью американца к победам в карьере. С более высоким положением приобретаются более дорогие вещи, а старые опять-таки идут на выброс.

Самые главные — дом и машина. Первый постоянный заработок означает, что ты можешь снять квартиру. Второй — что более дорогую. Приличный доход, определяющий первую степень благополучия, — это возможность купить собственный дом. Для этого банк должен иметь основания, чтобы дать тебе взаймы на приобретение собственной недвижимости. Ну а дальше — больше. Чем выше заработок, тем дороже дом, тем он ближе к престижным районам.

Та же схема и с машиной. Хоть какая, хоть старенькая, побитая, но своя машина должна быть у каждого человека с того дня, когда он получает водительские права, то есть с 16 лет. Если жизнь пойдет плавно вверх, машина будет постоянно меняться на новую, еще более новую. Если же где-то произойдет сбой, то и машину придется продать, сменить на более дешевую.

Отсюда и эта непривязанность к вещам. Впрочем, так было не всегда. Американский социолог Э. Гоффлер пишет: «Как разительно отличается новое поколение девочек, с радостью обменивающих своих прежних Барби на новых, усовершенствованных, от их матерей и бабушек, которые не расставались со своей любимой куклой, покуда та не разваливалась от старости». От чего же такие перемены в привычках совсем еще маленьких девочек? От чистого подражания взрослым: «Девочка с младенчества видит, что у нее в доме вещи подолгу не задерживаются. Ее дом подобен большой перерабатывающей машине, через которую проходят разнообразные предметы, появляясь и исчезая со все большей скоростью. С момента рождения ей прививается культура выбрасывания».

Куда же выбрасываются все эти вещи, которые «появляются и исчезают со все большей скоростью»? В комиссионные магазины Second Hand. В гаражную распродажу. В благотворительные корзины. На свалку.

Магазины секонд-хенд появились и у нас, описывать их незачем. Гараж-сейл — явление, по-моему, чисто американское. Обычно он открывается, когда семья переезжает на другое место. Все вещи, которые можно не брать с собой, выносятся в гараж или прямо на улицу. Каждый желающий может купить, что хочет. Цены, разумеется, низкие.

Еда

Праздничный стол был накрыт к Дню благодарения, последний четверг ноября. Праздник это семейный, поэтому к радушным хозяевам Дороти и Гордону Реймерам приехали с разных концов страны родственники: двое сыновей с женами и детьми и незамужняя дочь с бойфрендом. Меня пригласили в качестве экзотики: гость из далекой и мало им знакомой России — большая удача. Сужу об этом потому, что получила несколько таких приглашений. Все знали, что я тут одна, встретиться с родственниками не могу, и наперебой приглашали в гости.

Дороти, усадив меня за стол, для затравки разговора спросила: «А что вам тут знакомо? Какие из этих блюд русские ставят на свой стол в праздник?» Я оглядела стол. Он был богат. Я уже успела отметить скудность будничного рациона американцев и потому оценила приготовленное к торжеству вдвойне. В центре стола красовалась индейка, очень большая, с аппетитной золотистой корочкой. Я ее, конечно, узнала, и хотя птица эта появляется на российском столе не часто, все-таки уверенно сказала: «Ну вот индейка у нас иногда на столе бывает» — и замолчала. К своему удивлению, среди десятков разнообразных яств я больше не могла найти ни одного знакомого. О чем я, к изумлению присутствующих, и сообщила. «Позвольте, — вступил в разговор старший сын, инженер. — Но я слышал, что в России любят картошку...» — «Любят, — согласилась я, — но ее же здесь нет!» Тут все воскликнули одновременно: «Вот же она!» И несколько пальцев указали на что-то белое, воздушное, взбитое до густой пены. Картофельное пюре? Но я никогда не встречала его в таком воздушном виде. И, кроме того, разве же это праздничное блюдо? Картофельное пюре с котлетами — куда уж более будничная еда. Здесь, однако, к этому взбитому чуду подавались еще соусы gravy — грибной, мясной, овощной. И это все вместе считалось вполне праздничным угощением.

«А это вам знакомо?» — Дороти входила в азарт. Она пододвинула ко мне еще одну тарелку. На ней лежало нечто бурое, на вкус приятно сладкое. «Ой, как вкусно! — воскликнула я. — А что это?» Компания дружно расхохоталась. Это оказалась опять картошка. Но ее я не смогла бы распознать, потому что это был картофель местного сорта, называется он — красный.

Все! Больше я не узрела ничего знакомого. И лишь с любопытством слушала название кушаний: салаты из каштанов с сухим хлебом, из скуоши (разновидности кабачка) с грибами; клюквенное желе; кукурузная запеканка; киш — овощи, запеченные в тесте; тушеные брокколи; маринованная спаржа. Принесли десерт. Тут уж стало полегче: шоколадный торт, яблочный пай. Не совсем, как у нас, но хотя бы с теми же составляющими. Однако и тут Дороти получила свой кайф: «Неужели русские не пекут морковный торт? А пирог из тыквы? Но ведь это же так вкусно!» И была просто потрясена, услышав про пирог с капустой и пирожки с мясом. Вывод же сделала совершенно неожиданный: «Вот молодцы! Понимают, что лучше мясо и капуста, чем сладкая начинка: полезнее для здоровья».

Но все это безудержное гурманство лишь по редким праздничным дням. В остальное время американцы едят мало и однообразно. Независимо от того, в каком доме мне подавали завтрак — в Сиэтле, у бизнесмена Гордона в Чикаго, у художницы Розалинды в Нью-Йорке, у юриста Деминга, — меню было практически одинаковым.

На завтрак — cereal, то есть сухие хлопья (кукурузы, риса, пшеницы) с обезжиренным молоком. Или разведенная кипятком мука из тех же зерен. Стакан сока — для взрослых чаще апельсинового или грейпфрутового, для детей — чаще яблочного. Или — roll (ролл — маленькая булочка или бублик) и чашка кофе. Правда, в выходные завтрак выглядит несколько иначе и требует на приготовление больше времени. Это вафли с кленовым сиропом или scramble-eggs.

Тут требуются кое-какие пояснения. Обезжиренное молоко называется skim-milk. Помню, в детстве я гостила у няни в ее родной деревне. Няня приносила мне на ужин стакан парного молока. И показывала на две стеклянные банки: «Вот в этой, маленькой, сливки, будем из них делать сметану. А вон в той, большой, то, что осталось, — снятое молоко. Видишь, какое синее. Его людям нельзя, оно поросятам пойдет». Вот это-то синеватого оттенка, без единой жиринки «снятое молоко» и есть ским-милк. Его пьют в чистом виде, что еще хоть как-то можно понять. Но его же добавляют в кофе, что, по-моему, совершенно бесполезно: ни цвет, ни вкус напитка от этого почти не меняется. Однако всякий следящий за своей фигурой американец объяснит вам, что только ским-милк, а не трех-, двух— и даже полуторапроцентное молоко сохранит вам фигуру и не прибавит столь нежеланных жиров. Что касается сока, то люди не очень богатые или просто очень занятые пьют его готовым. Но если есть деньги и время, сок делают тут же, перед едой, в соковыжималке, из натуральных фруктов.

В каждом американском доме непременно есть электрическая вафельница, на которой очень несложным способом выпекаются вафельные коржи: из коробки высыпается уже приготовленная сухая смесь, смешиваясь с водой, она превращается в жидкое тесто, которое заполняет форму. В ячейки этого еще горячего коржа заливается кленовый сироп. Нигде и никогда больше не встречала я этого деликатеса — сиропа из кленового сока. В Америке же он продается на каждом углу, есть в каждом доме и употребляется так же часто, как у нас мед. По вкусу он очень приятен, хотя и не похож ни на что.

Ну и последнее — scramble-eggs. Словарь дает перевод такой — яичница-болтунья. Я бы сказала, что это скорее омлет, не имеющий формы. Вылив его на горячую сковородку, надо, не медля ни секунды, начать соскребать его со дна и перекладывать на тарелку, как только масса немного загустеет.

В будни после легкого завтрака человек, естественно, через короткое время чувствует голод и утоляет его довольно скоро. А именно в 12 часов дня ровно. Меня всегда забавляла эта подчиненность большинства населения страны магическому Полдню, когда все отправляются на lunch.

Интересно, что в русском языке слова ланч нет, как нет и такого понятия. Старые переводчики писали — «второй завтрак». Теперь оно не переводится вообще, так как вошло в обиход.

Попробуйте позвонить в какой-нибудь американский офис днем, когда на часах несколько минут после двенадцати. Вероятнее всего вы услышите долгие гудки или автоответчик. Чиновник, профессор, брокер, редактор, менеджер — все на ланче. Как-то я принесла в московскую редакцию «Известий» статью на эту тему, и редактор, сам проработавший долго в Вашингтоне, укоризненно сказал: «Ну, это ты преувеличила. Уходят, конечно, на ланч многие. Но не все же!» Хорошо, соглашусь, не все. Но когда у тебя неотложный вопрос, который надо обсудить с банком, или с библиотекой, или с менеджментом дома, и ты хватаешься за трубку, а там не отвечает ни один телефон... И когда это происходит изо дня в день, тогда тебе начинает казаться, что буквально вся Америка в этот час — с 12 до 1 часа — работает исключительно челюстями.

Во всяком случае, это происходит в массовом порядке с секретарями. Кстати, по моим наблюдениям, секретарь в американском офисе больше, чем просто секретарь. Это не только технический работник, но и компетентный помощник руководителя, максимально освобождающий его для творческой деятельности. Но сколько раз посередине важного для меня разговора милая секретарша, а они обычно все очень милы, буквально на полуслове обрывала разговор и со слегка виноватой улыбкой показывала на часы: полдень, время ланча.

В это время кто-то отправляется в кафе, а кто-то в недорогой ресторан или в столовую. Каждый университет, например, имеет от одной до семи таких столовых. Называются они кафетериями, но больше похожи на рестораны. Я поинтересовалась у менеджера одного из семи кафетериев в Северо-Западном университете в Чикаго, сколько у них обычно блюд в меню. Мы стали считать. Всевозможные салаты и другие закуски — от 20 до 30 наименований. Горячие супы — 4-5. Антре, то, что у нас обычно называют вторым блюдом — из мяса, птицы, рыбы, — 6-8. Столько же видов гарниров. А еще выпечка — торты, кексы, печенье. И взбитые кремы, и разноцветные желе, и, конечно, мороженое — не меньше 5-6 сортов. И горячие напитки, которые здесь разливают автоматы, — чай с лимоном и без, кофе обычный и декофенированный, черный и со сливками, с сахаром и с заменителем его и совсем несладкий. И еще соки натуральные. И так называемые панчи — фруктовые напитки. И все виды содовой. Напитки обычно находятся в автоматах, их легко достать, опустив туда монету. Если же монеты нет, можно просунуть и доллар — машина вернет сдачу... Мы с менеджером вконец запутались, так и не смогли сосчитать, сколько же блюд предлагает посетителям университетская столовая-кафетерий. «Много!» — рассмеявшись, подвели мы итог.

Прошу у читателя прощения за это виртуальное пиршество: не очень-то это приятно видеть еду лишь в воображении, без возможности ее попробовать, особенно на голодный желудок. И поэтому поспешу охладить впечатление. Чтобы взять блюдо в кафетерии, нужно иметь либо карточку, либо деньги. Карточка студента обычно оплачивается из его платы за учебу и содержание в университетском городке. Преподаватели получают ее бесплатно. Но не все, а только заслуженные, так что остается еще много сотрудников, и творческих, и технических, которые расплачиваются наличными. А если не могут себе этого позволить, то приносят еду с собой. Так же, как и армия сотрудников других учреждений. Часто они пытаются сэкономить, принося ланч с собой из дома. Есть и такие, которые успевают в этот же час, сразу после полудня, заехать домой.

На ланч обычно едят пиццу (знатоки насчитывают до ста ее вариантов), или пасту — макароны с соусом, или салат из тунца — самой популярной рыбой в консервах.

Однако классическая еда в это время — сандвич и кока-кола. Форма сандвича пришла в Америку с первыми поселенцами. Два куска белого хлеба, проложенных ветчиной (курицей, индюшкой), сыром, листьями салата, ломтиками помидоров, маринованного огурца, лука. И все это замазано горчицей или кетчупом. На мой взгляд, трудно придумать более громоздкую и неудобную форму бутерброда, особенно клаб-сандвич, в 3-4 слоя хлеба. Мне лично так и не удалось откусить ни кусочка от этого сооружения в ладонь высотой, сколько я ни пыталась примять его до состояния лепешки, как меня учили друзья-американцы. В конце концов я плюнула на этикет, просто расслаивала сандвич на обычные бутерброды и с удовольствием ела каждый в отдельности.

Профессор Ирвин Уайл рассказал мне другую историю. В свой первый приезд в Москву, будучи тогда еще очень молодым человеком, он был приглашен в гости к нашему замечательному поэту С. Я. Маршаку. За столом перед ним лежали нарезанные кусочки мяса, сыра, соленые огурцы, салат и ломтики хлеба. Он взял кусочек хлеба, положил на него слоями все, что было на тарелках, накрыл все это сверху другим куском. И только тут поднял глаза на хозяев. Они застыли в изумлении. Смутившись, он быстро-быстро разложил всю еду обратно по тарелкам.

Однако ланч — это не просто еда, это социальное действо. Некий ритуал. Моя аспирантка Тони Морис сообщила мне, возбужденно блестя глазами: «Пол пригласил меня на ланч». О, это уже кое-что значит. Некий знак внимания, интерес. Правда, не больше, чем просто интерес. Но вот через три месяца их хождений в кафетерий я увидела за столом Тони одну. «А где Пол?» Она грустно вздохнула: «Я больше не буду с ним встречаться, он несерьезно ко мне относится. Все ланч да ланч. Ни разу не пригласил меня на обед».

Обедом в Америке называется то, что по времени приближается к нашему ужину. Только очень раннему, в пять-шесть часов вечера, но не позднее семи. Тот же редактор в «Известиях», которому не понравилось мое обобщение («в полдень в Америке все на ланче»), заметил, что если бы журналисты его редакции в Вашингтоне уходили на обед в такой ранний час, газета бы вообще не выходила. Конечно, конечно. И артисты, наверно, не могут себе позволить обедать в классическое для Америки время. И художники. И богемная публика. Но большинство американцев все-таки предпочитают к семи уже закончить вечернюю трапезу.

...Однажды меня пригласили погостить в город Норфолк, штат Вирджиния, в семью профессора Билла Уайна. Утром, выезжая из города, я наспех позавтракала булочкой и чашкой кофе, а в ланч не успела перекусить. Поэтому когда я к восьми вечера подъезжала к дому Уайнов, я чувствовала сильный голод и предвкушала ужин, то есть по-американски обед. Хозяева, профессор и его жена Кэт, одарили меня своими широченными американскими улыбками и предложили чего-нибудь выпить. Сок? Соду? Или — они игриво переглянулись — может быть пива? «Вы ведь из России, — заметил Билл. — Там, я слышал, употребляют много алкоголя». Мне лень было объяснять, что пиво у меня на родине за алкоголь не считают. Я просто поблагодарила и отказалась. Жажда меня не мучила — мучил голод. Говорить об этом в первые же минуты знакомства я сочла неприличным и решила тихо дожидаться.

Билл отнес чемоданы в «мою» комнату, его жена показала мне «мою» ванную. Когда я оттуда вышла, они уже ждали меня в гостиной. Меня это насторожило: в гостиной обычно не едят. Тут только пьют прохладительные напитки, а для более существенной трапезы переходят в столовую. Между тем началась легкая беседа, и я всячески напрягалась, чтобы ее поддерживать. Тем не менее усталость брала свое, так что вскоре Кэт ее заметила. «Билл, — воскликнула она. — Гостья с дороги, она же устала. Не чает, наверно, бедняжка, как добраться до постели». — «Нет-нет, — испугалась я. — Я вовсе не хочу спать» («Хочу есть», — добавила я мысленно). «А мы, чудаки, — продолжала его жена, — даже чаю ей с дороги не предложили. Хотите чаю?» Я поспешно закивала. К чаю же дадут что-нибудь пожевать!

Меня наконец пригласили в столовую. Хозяйка захлопотала. Положила на стол красивую подставочку из цветной керамики. Поставила на нее японскую чашку с блюдцем тонкого фарфора. Я оценила этот знак уважения: чай или кофе здесь обычно подают в огромных кружках с толстыми стенками. Вошел Билл. С сияющим лицом он осторожно нес в обеих руках глянцевую яркую коробочку. Поставил ее на стол и торжественно произнес: «У вас сейчас будет большой выбор!» — «Надеюсь, что-то съедобное!» — чуть не воскликнула я. Но хозяин уже опрокидывал на стол содержимое коробки. Это были... пакетики с чаем. Штук пятьдесят — и все разных сортов. Мне понадобилась большая выдержка, чтобы сдержать стон. Не глядя, я взяла ближний пакетик, опустила его в чашку с кипятком. Чай оказался прекрасный — ароматный, густого янтарного цвета, приятный на вкус. Но для меня это уже значения не имело: к нему был подан кусочек лимона и сахар. Все.

После ночи со снами исключительно гастрономического содержания я наконец села за стол завтракать. И, развеселившись, рассказала друзьям о своих вчерашних переживаниях. Обоих чуть не хватила кондрашка. Они принялись меня укорять за мою скрытность. Но что их ошеломило больше всего: «У тебя не было обеда до восьми вечера? Это же невероятно!»

Обед — самая поздняя еда. Слово «ужин» здесь употребляется редко (я слышала его только в Лос-Анджелесе, но тамошняя жизнь вообще немного напоминает европейскую). На обед обычно подают горячее — из мяса, птицы, рыбы, гарнир из тушеных овощей и салат из овощей свежих. При этом листья зеленого салата или капусты, стебли сельдерея, головки брокколи, грибы не режутся или режутся очень крупно. Все это поливается соусом — их подается несколько, на выбор. Название соуса, как мне показалось, дается произвольно. Во всяком случае, когда я попробовала «русский соус», я не нашла в нем решительно никакого отечественного привкуса.

Супы американцы едят редко, да и супом эти блюда можно назвать лишь условно. Скорее — пюре. Овощное, куриное, грибное. Меня всегда забавляет, как мои гости едят борщ, которым я их угощаю. Любая русская хозяйка знает, что в борщ кладется много трав, специй, чеснока, приправ, чтобы придать ему хороший вкус. Американцы же тщательно отлавливали овощи, а жижу оставляли — очевидно, принимали ее за необязательный для употребления соус.

Особенно забавно, когда мои американские подруги пытаются приготовить что-то по русскому рецепту. Профессор Мерилин Флин считает себя большим знатоком русской кухни. Однажды она пригласила друзей на «русский» обед. Коронным блюдом стола был борщ. Мерилин тщательно изучила рецепт в кулинарной книге. Наконец борщ был разлит по тарелкам. Прежде чем взять ложку, я внимательно следила за выражением лиц гостей. «Wonderful», «fine», «delicious» — послышалось со всех сторон. Американцы люди вежливые. Но мне было понятно, что родное мое блюдо никому не нравится. Ну ладно, получу уж тогда сама удовольствие. Я зачерпнула ложкой борщ... Господи, ну и гадость! Суп был сладок, как компот. «Мерилин, почему у тебя борщ сладкий?» — «Но я же положила в него мед, там так сказано». Она притащила книжку и показала фразу: «Для вкуса можете добавить в кастрюлю чайную ложку меда». — «Ой, а я решила, что не в кастрюлю, а в каждую тарелку».

И еще один казус с русским блюдом. Энн Воленсек, муниципальный работник в городке Бенедиктин, штат Иллинойс, пригласила меня на Рождество. Стол был уставлен разнообразной едой, и ее было много. Однако, как я уже сказала, обильное застолье в американской семье явление исключительно праздничное. В обычные дни даже во время самой главной трапезы — вечернего обеда подают преимущественно одно горячее блюдо, к нему салат. Потом кофе. Мне пришлось часто слышать от моих соотечественников, что их плохо принимали в Америке. «Когда Арлин с мужем были в Москве, — рассказывала мне одна известная активистка женского движения в России Ольга, — я метала из холодильника кучу всякой еды. И так все семь дней, что они у меня жили. Когда же я приехала к ним в Вашингтон, Арлин поставила на стол макароны с соусом, салат и кофе с кексом. Еще выпили по бокалу вина. Потом, правда, было мороженое, но его принесла я». Мне пришлось убеждать Ольгу, что это не жадность и не пренебрежительное отношение к ней лично, а просто такая традиция — мало есть.

Так вот, в городке Бенедиктин мы еще несколько дней поедали остатки с рождественского стола. А потом, в субботу, Энн решила пригласить в гости соседей. «Давай поразим их русской экзотикой. Помоги мне сделать русский салат», — попросила она. Я уставилась на нее в недоумении — первый раз услышала о таком блюде. «Не знаешь? Ну это не проблема». Энн взяла толстую книгу «Кухни мира», нашла в оглавлении «салат по-русски», открыла нужную страницу. Соблазнительная фотография, напечатанная на целую страницу, что-то мне напомнила. Я стала читать рецепт: «Нарезать вареный картофель, соленые огурцы, лук, морковь, яблоко, добавить вареное мясо или курицу... залить майонезом». Позвольте, но это же салат-оливье, то есть как бы салат по-французски. Энн посмотрела на меня с сомнением: «Подожди, сейчас принесу другую книгу». Эта называлась «Славянская кулинария», в оглавлении стояло «Русский салат»: «Возьмите вареную картошку, огурцы, курицу... Залейте майонезом...». Так я узнала, что имеющий у нас название «французский салат» за границей известен как национальный русский.

Я, конечно, с радостью согласилась помочь его приготовить. Энн, отведав, пришла в восторг. Когда гости уселись за стол, она вынесла его из кухни в большой салатнице и стала накладывать каждому по приличной порции. «Энн, он же очень сытный, — шепнула я. — Для другой еды места не останется».

Она как-то странно на меня посмотрела и вместо того, чтобы последовать совету, энергично обратилась к гостям: «Берите, берите, он очень вкусный». Я с опаской ждала, как малоежки-американцы станут после таких порций есть мясо, или индейку, или рыбу, не знаю, что там Энн еще приготовила. Я никак не могла предположить, каково будет продолжение этой субботней трапезы. Энн убрала тарелки, салатницу и поставила на стол чашки для кофе. Ужин был окончен.

Когда гости разошлись, я стала объяснять, что «оливье» — лишь один из нескольких салатов и подается только в качестве закуски, что за ним следует суп, если это обед, горячее блюдо, если это ужин. Она очень удивилась: «Но там же так много питательного — и картофель, и мясо, и овощи...» Гости были очень довольны.

Одежда

«Никогда не думал, что в России так много красивых женщин!» — воскликнул мой приятель Джо, вернувшись из Москвы. «И они прекрасно одеты!» — поддержала его жена. Легенда эта очень популярна в Америке — Россия переполнена красотками. Не знаю, действительно ли наши девушки красивее американок, но вот то, что они одеваются с большим вкусом — это факт. Моя французская коллега Андре Мишель воскликнула, расширив глаза: «У американок не просто недостает вкуса. Они чудовищно безвкусны!» Мишель настроена к американцам скептически, я — с симпатией. Но тут мне очень трудно с нею спорить: вкус здесь, кажется, не просто отсутствует, но его присутствие считается скорее дурным тоном, во всяком случае у молодых образованных женщин. Отчасти это объясняется сильным влиянием феминизма (я буду о нем говорить отдельно). Но есть и другие объяснения.

Бриджит МакДана, человек театра, как раз любит одеваться красиво и со вкусом в отличие от многих своих соотечественниц. Тем не менее она их не осуждает: «Я знаю, что в Европе бытует представление, что у американок нет вкуса. Это неверно. Просто у них свой стиль».

Ну что же, попробуем разобраться. Прежде всего, по моим наблюдениям, основных стилей не один, а как минимум два. Professional — это формальный, деловой вид одежды. И casual — так сказать, небрежный, неформальный. Первый предполагает строгий костюм для мужчин и женщин, пиджак и брюки — у тех и у других. Впрочем, изредка видела я и юбки. И костюм и особенно блузка или рубашка должны строго соответствовать моде сегодняшнего дня. И если, положим, в этом году модны блузки с отложным воротником поверх дамского пиджака, то уж никак невозможно, чтобы шею охватывал воротничок «стойка».

Как-то осенью я наблюдала разъезд участников одной из бизнес-конференций, проходившей в престижном Хайят-отеле в Нью-Йорке. Все они выглядели как близнецы, братья и сестры — в одинаковых черных длинных пальто, с накинутыми поверх шарфами.

Такое следование моде и стилю professional, однако, свойственно преимущественно людям из мира бизнеса. В кругах «академических», то есть среди университетских преподавателей и ученых, принят уже менее формальный стиль. Хотя и здесь на торжественные собрания, вроде выпускного вечера, тоже одеваются достаточно строго. Но это на работе. Вне ее принят стиль casual. И вот тут американцы «оттягиваются» по полной программе. «Главный критерий для нас в одежде это удобство», — объясняла мне американский стиль Бриджит. Впрочем, здесь тоже нет большого разнообразия. Джинсы, майки с коротким или длинным рукавом. А зимой — хлопчатобумажные толстовки с начесом. Если уж очень холодно, то вязаные, шерстяные свитера. Во всем небрежность — бесформенный верх, бесформенный низ, штаны с потертыми коленями — норма. У молодежи к этому добавляется еще и некоторая нарочитость: драные джинсы, широченные штаны с низко опущенной ширинкой, длиннющие рукава. Все это как бы иллюстрирует общий принцип: «Что нам до ваших условностей? Нам так удобно».

Как-то мы с Мишель шли по Стэйт-стрит, главной улице Чикаго. Вдруг она толкнула меня в бок: «Посмотри-ка налево». Нам навстречу шла хорошо одетая, красиво причесанная леди. Ее белокурые волосы лежали волнами на черном лисьем воротнике, украшавшем длинное шерстяное пальто. А на ногах были... разношенные кроссовки. «Сейчас придет к себе в офис и наденет лодочки на каблуках. На нас же, случайных прохожих, ей наплевать. Если бы такое чучело появилось на улицах Парижа... — ехидно начала Мишель. — Впрочем, что я говорю! Ни одна француженка не могла бы себе этого позволить». Здесь же это не исключение, а правило. В кроссовках можно увидеть даму и в меховом манто, и в элегантном костюме.

Часто, приглашая вас в гости, хозяева специально говорят: «Только, пожалуйста, оденьтесь кежеал». Это значит — расслабьтесь, не стесняйте себя одеждой. И в этом есть своя разумная философия: отдохните от условностей деловой жизни, освободите себя для вольных движений, откажитесь от всего, что вам мешает быть самим собой. Это приятно. С одной стороны. С другой — существует все-таки этика одежды, выработанная веками. Пропагандируемая кутюрье всего мира, журналами мод. Нарушение ее режет глаза, раздражает.

Скажем, спортивный стиль — короткие шорты, обтягивающая майка — хорош для худощавой подтянутой фигуры и стройных ног. Но когда тесные шорты обтягивают пышные бедра, а маечка — большую отвисшую грудь (бюстгальтеры молодые американки обычно не носят), это зрелище не из приятных.

Многие девушки в России сегодня, даже в самой далекой глубинке, уже знают, что надо надеть, чтобы выглядеть стройнее, современней.

Моя студентка из МГУ, побывавшая в Америке, рассказывала: «Я из небогатой семьи, но привыкла одеваться в дорогое и качественное. Хотя для этого маме приходилось много работать, а мне экономить на всем. Меня потрясло, как одеваются мои ровесницы, студентки, аспирантки. Носят в университете такое, что я не надела бы и на дачу». А в Мичиганском университете моим соседом был аспирант из Петербурга. Его хорошенькая жена жаловалась мне: «Зачем я привезла сюда свои наряды, модные туфли? Попробуй приди в них на любую вечеринку — чувствуешь себя попугаем. Джинсы, майки, кроссовки. Вот и все, что здесь носят».

Вся эта небрежность в одежде относится преимущественно к молодым и очень молодым. Обычно чем старше женщина, тем она элегантнее. Пятидесяти-шестидесятилетние не одобряют своих дочек и внучек за их стиль. Во всяком случае, я не раз слышала препирательства по этому поводу. Например, в ток-шоу у знаменитой Опры Уинфри. Шла передача о конфликтах между девочками-подростками и их матерями. «Посмотрите на нее. Эти драные джинсы. Этот мешок вместо блузки, эти ужасные гриндерсы», — говорила, страдая, мать. Ее пятнадцатилетняя дочь, сидевшая до того с благожелательным видом, аж подскочила на стуле: «А вы знаете, что она мне предлагает? Шелковую блузку с узкой юбкой. О-о-о!»

Конечно, это вполне можно было бы понять. Но тут речь немного о другом. Молодые как будто нарочно бросают вызов старшим — не хотим красиво одеваться, не собираемся следить за своей внешностью. Я еще вернусь к этой тенденции в главе, посвященной феминизму.

Тут я хочу сделать очень существенное уточнение. Я говорю о своих впечатлениях весьма усредненных. О том, что бросается в глаза.

Кроме двух упомянутых стилей professional и casual здесь еще и третий, dress-up style, то есть нарядный. В нарядных туалетах можно увидеть публику в театрах, концертных залах, на вернисажах. Правда, не удержусь от злословия — и тут иногда бывает заметна привычка американок ходить обычно в джинсах или в брюках. На некоторых женщинах, с их манерой широко размахивать руками и двигаться спортивным шагом, даже самые изящные платья сидят немного нескладно. Зачастую американки лишены необходимой для таких нарядов женственности.

Кстати, всевозможной женской одежды американки покупают много. Из магазина они уносят обычно не одну-две, а целый ворох платьев, блузок, шарфов, бижутерии. При этом, взглянув на хорошо одетую женщину, легко определить, в каком магазине она одевается. Если в бутиках — значит, один уровень финансовых возможностей, если в каком-нибудь «Penny's», «TJMAXX» пли «Marshal's» — совсем другой.

Однако, как известно, сама по себе купленная вещь погоды не делает. Для этого нужен еще и вкус. А вот он, как говорит Андре, оставляет желать лучшего.

Много раз я с трудом сдерживала улыбку, наблюдая за тем, как пытаются принарядиться американские студентки. На одной из своих лекций я рассказывала им, как тщательно следят за своей внешностью молодые россиянки. На другой день некоторые пришли не в обычной форме — джинсы и майка, а, как им, очевидно, казалось, очень нарядными. На одной было черное шелковое платье, воздушный шарфик вокруг шеи, беленькие носочки и... здоровенные бутсы. На другой — прозрачное платье в модном стиле нижнего белья, а сверху индейская блуза из пестрого хлопка и деревянные бусы.

Еще раз уточню, я говорю о некой тенденции, часто отмечаемой не только русскими, но и многими европейцами. Конечно, на улицах крупных городов всегда увидишь несколько женщин весьма элегантных. Лично я знаю американок, умеющих одеваться со вкусом. Но, как говорит Макс Лернер: «Личные свойства индивида — одно, а общекультурные тенденции — совсем другое».

Глава IV

БРАК

Американская студентка приходит ко мне в кабинет и, пока мы беседуем, несколько раз внимательно оглядывает мой стол. Прощаясь, она уверенно замечает: «А семьи у вас нет ведь, правда?» — «Как это нет? Есть семья. Целых три человека», — удивляюсь я. «А где же фотографии?»

Это одна из самых типичных привычек американцев: хранить хотя бы один, а то и несколько семейных снимков на рабочем месте, будь то стол президента или кабина водителя автобуса. Привычка ставить фотографии близких на самое видное место как бы иллюстрирует вывод, дружно сделанный социологами: семья для американца — высшая ценность.

Высшая ценность

Однажды газета «Комсомольская правда» напечатала два интервью с интервалом в неделю — с режиссером Стивеном Спилбергом и певцом и композитором Александром Розенбаумом. Им задавались одинаковые вопросы, последний был: «Что для вас важнее — работа или семья?» Оба они — люди известные, творческие, примерно одного возраста. Оба работают на поприще искусства. У обоих есть семьи. У них нет даже этнических различий, что иногда влияет на отношение к ценностям: оба евреи. Только один вырос в Америке, а другой в России. И вот как они ответили на вопрос. Розенбаум: «Я думаю, что главное — это работа». Спилберг: «Конечно, семья!»

Эту историю я рассказала в одном американском доме, и хозяева, улыбнувшись, спросили, уверена ли я, что Спилберг был искренен. «А вот это, — ответила я, — большого значения не имеет». Пусть он просто хотел подыграть менталитету своих соотечественников. Тут ведь как раз и важно, каков этот менталитет. Американский предполагает, что прилично, правильно сказать: «Семья важнее всего». Представление это не просто широко распространено в обществе, оно еще и целеустремленно воспитывается. На идее доброй семьи строится реклама. Ей посвящают свои шоу все телеведущие. Есть и специальные программы, которые ведут супруги. Проблемы семьи в центре сериалов и мыльных опер. О семье как величайшей ценности говорится и в детских шоу. Например, в программе «Барни говорит» — для малышей.

Обаятельнейший Барни, огромная кукла-динозавр, и его друзья, живые дети, разыгрывая каждый день новые сцены из жизни, не забывают напомнить: самое большое счастье — хорошая семья. Белокурая Кэтти, пятилетняя любимица своих сверстников-телезрителей, грустно вздыхает: «Барни, а как быть мне? У меня семьи нет». — «Как это нет? С кем же ты живешь?» — удивляется Барни. «С мамой и бабушкой. А папы нет. Значит, нет и семьи». — «Но ведь ты их любишь?» — «Да, очень». — «И они любят тебя?» — «Ну, конечно». И тут Барни делает свой главный вывод, который должны запомнить телезрители с нежного возраста: «Если в твоем доме все любят друг друга, значит у тебя самая настоящая семья». Заканчивается каждая передача песенкой: «Я люблю тебя, ты любишь меня. Мы счастливая семья». Ее знают и распевают все американские малыши. «Сладкая манная каша в сахарном сиропе. Лобовая пропаганда», — поморщился один мой московский приятель, когда я ему рассказала об этом. Пусть так. Главное, что эта пропаганда доходит.

Несколько лет назад прошел фильм «Один дома». Первая его серия имела огромный успех в Америке. Три семьи родственников с детьми собираются на отдых к морю и случайно оставляют дома одного ребенка. Тот, однако, не пугается, приглашение переселиться к соседям отвергает, ибо считает, что должен охранять свой дом. К тому времени как мама и папа в панике возвращаются, малыш успевает совершить множество подвигов, отбиваясь от злодеев. Едва родители обнялись с сыном, как в дом вваливаются все остальные родственники: они тоже решили не ехать к морю — в знак солидарности с малышом. Фильм несколько слащав, весьма условен, герои примитивны. Что же в этой нехитрой ленте могло вызвать такой бешеный успех у зрителей Америки? Мораль. Сама идея Дома, который надо беречь, и Семьи, где радость и боль одного — радость и боль всех. Это близко душе американца.

В некоторых ток-шоу, например у Джерри Спрингера, я видела супругов, кидающихся друг на друга, оскорбляющих, орущих. Но ни разу не наблюдала такого в реальной жизни. Как сказал кто-то из критиков шоу Спрингера, «никогда я не видел такого хамства даже в семьях сутулых фермеров, которых приглашает к себе на шоу Джерри».

Ну а я и подавно в фермерских семьях не была. В тех же, где мне довелось жить, отношения между супругами, их стиль поведения мне был очень симпатичен. Английские имена обычно не имеют уменьшительных суффиксов. Если, например, можно сказать: Машенька, Манечка, Машутка, Машуня, то Мэри она так и будет Мэри. Ну, есть у некоторых имен так называемые nick-names, короткие варианты: Чарльз — Чарли, Уильям — Билл, Кэтрин — Кэт, Ричард — почему-то Дик. Можно еще иногда прибавить суффикс "и", например, Билли, Кэти. Вот и весь выбор для выражения нежных чувств. Возможно, поэтому американцы часто используют ласковые прилагательные, которых почти нет в нашем обиходе: медовый, сладкий, любимый, дорогой. Слова эти так прочно вошли в семейный лексикон американца, что, наверно, уже утратили всю полноту своего первоначального значения, но они как бы помогают окрашивать семейную атмосферу в теплые тона.

Вообще супруги стараются поддерживать стиль взаимного приятия, одобрения. Недовольство сдерживается. Раздражительность почитается за признак дурного воспитания. Ее стараются внешне не выражать. Удается это, конечно, далеко не всегда. Но и тогда, когда отношения испорчены вконец, в речи все равно слышится: «не будешь ли ты так любезен», «пожалуйста», «мне очень жаль», «извини». Кстати, этот стиль несколько раз вводил меня в заблуждение, а раз я даже попала в дурацкое положение.

В Сан-Франциско я навестила сына своей подруги из Нью-Йорка. Брайан и его жена показались мне прекрасной парой. За ужином шутили, смеялись. О чем я и поспешила сообщить своей подруге в Нью-Йорк. Наутро Брайан предупредил, что они должны на несколько часов уйти по важному делу в суд. «Господи, что случилось?» — забеспокоилась я. «Не беспокойтесь. Все в порядке. Мы просто идем подавать заявление о разводе».

Впрочем, мне приходилось слышать брань и крики из домов, где жили мексиканцы, итальянцы, негры. И — еще в одном доме. Об этой паре инженеров, эмигрировавших в середине 80-х, мне рассказывали еще в Москве. Пережив множество испытаний, хорошо знакомых русским иммигрантам, они в конце концов успешно занялись бизнесом, разбогатели, хорошо устроились. В Лос-Анджелесе я была приглашена в эту семью по торжественному поводу — покупки нового дома.

Случилось, что я перепутала время и приехала на час раньше. Дом был и в самом деле хорош. Большой, даже по американским масштабам. Прекрасная архитектура, огромный парк в частном владении. Еще лучше он был изнутри. Новенькая, только из магазина мебель, яркие ковры, дорогие картины.

Я хотела дать о себе знать, но тут услышала голоса из спальни на втором этаже. Еще в Москве мне говорили, что пара эта не просто удачлива в бизнесе, но и необыкновенно устойчивая. «Сколько наших там разбежались, а эти нет. Двадцать лет живут дружно. В этом отчасти секрет их успеха», — говорила мне наша общая знакомая. Между тем голоса становились все громче, в них все явственней слышались скандальные нотки: «Какого черта ты смотришь этот свой... хоккей, когда через полчаса будут гости!» — возмущалась она. «Да иди ты к... матери со своими... гостями! Никакого покоя в доме», — это уже он. «...Твою мать, как же мне надоело твое хамство». — «А мне — твои... претензии». Я, когда стали собираться гости, снова вошла.

По лестнице рука в руке спускались хозяева, она в дорогом декольтированном платье, он в стиле casual, джинсах, куртке, но тоже дорогих. Оба улыбались типично американскими приветливыми улыбками. Целовались и обнимались с гостями. И казались вполне счастливыми. Впрочем, я не исключаю, что так оно и было. Мне ведь и раньше говорили, что у них очень крепкий брак. Просто, позаимствовав многое из жизни американских супругов, они не переняли главное — стиль их отношений, а сохранили отечественный.

Знакомство

Если вы не принадлежите к той категории счастливчиков, которые сделали свой матримониальный выбор еще на школьной скамье... Если вы не пошли под венец с той девочкой, с которой сидели за одной партой... Словом, если вы задумывались о семейной жизни, так сказать, с нуля, то вам хорошо известна эта проблема. Проблема знакомства. Где найти человека, в которого можно было бы влюбиться? С кем хотелось бы прожить бок о бок долго, а в идеале всю жизнь? От которого хотелось бы иметь детей? Проблема эта остра для любого человека в современном обществе. Но в Америке она осложнена еще и некоторой спецификой. Американцы, как я сказала, любят жить в отдельных домах. И жить довольно уединенно. Очень часто владельцы домов даже на одной улице не знают друг друга. Когда у человека появляется собственный автомобиль, он, разумеется, обретает большую свободу. Но машина одновременно и большое препятствие для знакомства. Ты в ней все время один. Нет рядом ни пассажиров метро или автобуса, нет пешеходов, с которыми можно перекинуться словом. Нет ожидающих на остановке людей, у которых можно как бы невзначай спросить: «Который час?» Или: «Мне кажется, мы с вами где-то встречались?» Впрочем, если бы возможность видеть и встречать больше людей даже была, это бы мало что изменило. В конце концов пересекаются же они, например, на заправочных станциях, или у банкоматов, или в кафе. Но почти никогда при этом не знакомятся. Почему?

Тут я должна сделать две важные оговорки. Первая. Я говорю о своих наблюдениях в разных штатах — и на восточном побережье, и на западном, и особенно в центральной части США. Это, на мой взгляд, и есть типичная Америка. Но вынуждена сделать исключение для таких мегаполисов, как Нью-Йорк или Лос-Анджелес, где отношения раскованней и контакты, возможно, устанавливаются проще. Вторая. Я имею в виду предыдущее десятилетие — конец прошлого века — начало этого, когда лично наблюдала, как велико влияние феминизма на жизнь современного американского общества. Причем тут феминизм? Об этом я расскажу в отдельной главе. А здесь только об одном из его производных — sexual harassment (сексуальное домогательство).

Начало борьбы было благородным. Руководители-мужчины, принуждающие своих женщин-подчиненных к сексу, должны подвергаться остракизму. Должны, чего уж тут спорить. Но американцы имеют такую забавную привычку: шарахаться в сторону любого новомодного движения безо всякого удержу. Too much (слишком много), как они любят говорить о себе сами.

Вот это самое случилось и с секшл хэразмент. Желание давать отпор начальнику-нахалу довольно скоро перешло в возмущение любым мужчиной, предлагающим интимные отношения. Что, конечно, тоже не очень здорово, если не вызывает взаимности. Но феминистки не остановились и на этом. Теперь они осуждают, не просто осуждают, но гвоздят к позорному столбу любого, кто осмелится сделать комплимент, игриво заговорить на улице, предложить чашечку кофе незнакомой женщине.

Миша Аснин, молодой врач из Риги, человек обаятельный, с хорошей внешностью и, кстати, престижной работой, жаловался мне, что знакомство с американкой для него дело сложное. «У нас с ними разная кодовая система, — сформулировал он проблему. — То, что в Риге для меня не составляло никакого труда — познакомиться с девушкой, которая понравилась, тут — целая история». Среди нескольких его историй мне особенно запомнилась одна.

— Стою у бензоколонки. Заправляюсь. Подъезжает серая «хонда», точь-в-точь как моя. Из нее выходит симпатичная девчонка. Я поворачиваюсь, улыбаюсь, говорю: «Привет». — «Привет, — отвечает. — Как вы поживаете?» — «Отлично, — говорю, — у нас, между прочим, одинаковые машины». — «Точно», — улыбается она. — «Может быть, мы попробуем найти еще кое-что общее?» Растерянно молчит. Потом: «Что вы имеете в виду?» — спрашивает. «Может, зайдем вон в то кафе, посидим, поболтаем». — «Нет, сейчас я спешу на лекцию». — «Ну, тогда встретимся вечером». Физиономия вытягивается. Улыбки как не бывало. Сухо так: «Нет, спасибо. Очень сожалею». Загадка.

— Слушай, Миша, — говорю я ему. — Ну что же тут непонятного. Просто не понравился ты ей. Вот и вся загадка.

— Да в том-то и дело, что понравился. Это ведь не конец истории. Через месяц встречаю ее на вечеринке у приятеля. Она подсаживается, начинает болтать. «Теперь, — говорю, — я тебе, кажется, начинаю нравиться». — «А ты мне понравился с самого начала. Только мне показалось, что ты меня домогаешься».

И еще Миша привык не скрывать своего восхищения женской красотой. Но реакция на это его убивает. «„Посмотри, — говорю я приятелю так, чтобы проходящая мимо девушка это услышала, — глаза в пол-лица!“. Она поджимает губы, а я чувствую себя беспардонным нахалом и чуть ли не насильником».

Миша уверен, что многие мужчины в Америке становятся геями именно от страха перед женщинами. О гомосексуалистах разговор впереди. Но в Мишиных словах, мне показалось, есть доля истины.

И все-таки они, конечно, где-то знакомятся. Социология показывает, что около одной трети супругов встретились впервые на работе или в учебном заведении. То, как это происходит на первом же студенческом вечере танцев (здесь он называется балом), я наблюдала несколько раз.

Танцуя, ребята и девушки, кто со скрытым жадным интересом, а кто и откровенно, присматриваются друг к другу. Здесь уже знакомиться сам бог велел — они ведь члены одного братства, студенческого. Тут определяются симпатии. Парочки удаляются в многочисленные университетские кафешки или в ресторан (кафетерий), садятся за столик и предаются важнейшему для их будущего разговору, так сказать, ознакомительному.

Другие парочки выходят на улицу и разбредаются по университетскому кампусу, обычно имеющему парковый ландшафт. Здесь много скамеек, где можно в темноте уединиться. Третьи уже деловито направляются решительным шагом под какую-нибудь крышу. Чаще всего — университетского общежития. Живут студенты по двое. Так что договориться с соседом не приходить сегодня ночью труда не составляет.

Познакомиться можно и на дискотеке. И на вечеринке у друзей — обычно тех, кто побогаче и имеет возможность снимать квартиру. Жить с родителями в студенческие годы не принято. Даже если они и живут неподалеку. Друзья охотно приглашают своих друзей, памятуя о том, что перед сверстниками стоит серьезная социальная задача — обрести новое знакомство.

Сразу найти партнера, конечно, удается не всем. Но если пара определилась, то теперь они будут ходить вместе в компьютерный зал, в библиотеку, в кафетерий. Вечером, возможно, в кино или на дискотеку. Ходят они за руку, и их отношения в чем-то напоминают супружеские. Не только сексуальной составляющей (ее, кстати, может и не быть), но и постоянством. Это не значит, что сменить партнера нельзя, до свадьбы можно все. Однако сделать это уже не так просто: в глазах окружающих вы — уже пара. Встречаться одновременно с двумя-тремя не принято. Более того, при первом же знакомстве считается вполне нормальным спросить: «Are you single?» («Ты не занята?»), то есть у тебя нет постоянного партнера? Ну, тогда можно начинать любовную игру.

Так это происходит по месту учебы. Определенные возможности для первой встречи представляют собой и клубы. «Страсть создания всякого рода сообществ в Америке очень сильна: ни в одной другой стране вы не найдете такого количества клубов. Они объединяют в своих рядах по меньшей мере 20 миллионов членов» (Макс Лернер). Это, я думаю, только общенациональные объединения, не считая студенческих.

В каждом университете есть от нескольких до нескольких десятков сообществ, где можно найти того, кто тебе близок по интересам и склонностям. Это важно в первую очередь для обретения друзей. И там, конечно, можно встретить Ее или Его. Есть и еще одно из самых распространенных мест, удобное для знакомств, — храм. Независимо от того, к какой конфессии вы принадлежите или если вы даже вообще человек неверующий, вы можете прийти в церковь, мечеть, синагогу, костел — просто, чтобы познакомиться. Кстати, именно обстановка протестантской церкви с ее очень эмоциональной атмосферой всеобщей любви, доходящей порой до болезненного экстаза, располагает к влюбленности, облегчает процесс знакомства.

Секс

Если вы читаете английские романы в оригинале, вы, конечно, знаете слово «dating». По-русски мы говорим — «встречаться». Они встречаются, то есть регулярно приходят на свидания. Я много раз интересовалась, включает ли этот термин отношения сексуальные или только платонические. Потому что следующая стадия после дейтинг — так называемый boy/girlfriendship. He уверена, что американцы употребляют такое слово, просто мне так удобнее переводить — как бы «любовные отношения». Во всяком случае, бойфренд — это любовник, соответственно герлфренд — любовница. А вот «date» — есть и такое существительное — это вроде бы поклонник, что ли. Он может быть и платоническим другом, и вовсе даже не платоническим.

По данным журнала «Севентин», 51% американцев начинают половую жизнь в школе. Много это или мало? Школу ребята оканчивают в 18 лет, и, значит, половина из них девственники. При нашем представлении об американской свободе отношений это несколько неожиданное открытие. Более того, социологи наблюдают и такую тенденцию — повышается возраст первого полового контакта: в среднем вместо 14,5 в 60-е годы — 15-15,5 лет сейчас.

К сексу у американцев отношение тоже несколько особое. Я бы сказала, чересчур деловитое и трезвое. Это отмечают многочисленные исследователи. Московский психолог, профессор МГУ Г. М. Цуккерхман, работавшая некоторое время в Америке, пришла к такому неожиданному выводу: «Американская молодежь в большинстве своем асексуальна». Вот как она рассказывает о своих впечатлениях после психотренинга со студентами Иллинойского университета в Чикаго: «Группа состояла из девушек и юношей, пополам. Обычно в таких случаях возникают естественные симпатии, некий намек на слабый флирт, это помогает установить более непринужденную атмосферу. Но здесь — ни признака какого-либо интереса, ни улыбки, ни заигрывания, ни кокетства. Люди вроде бы живые, но вроде бы и бесполые. Нет того нерва, который обычно возникает в смешанных группах и облегчает работу психолога».

А вот пример из моего личного опыта. Утренняя лекция в университете. Аудитория вялая, еще не очухалась от сна. Я обращаюсь к студенту на первом ряду:

— Ник, ты явно сегодня недоспал. Чем, интересно, ты занимался всю ночь?

— Делал проект, — серьезно отвечает он.

— Да ладно, как говорят в России, расскажи эту сказку своей бабушке.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что в твои двадцать лет ночи можно проводить и поинтересней.

Пауза. Все такое же серьезное лицо:

— Вы имеете в виду секс? Я сегодня сексом не занимался. Я писал проект.

Я ожидаю смешков окружающих. Но — нет. Не только никакого смеха, даже ни одной улыбки.

Каждый, кому приходилось хоть раз оказаться в молодежной среде, хорошо чувствует и знает эту специфическую атмосферу — некоего накала: заинтересованные, оценивающие взгляды, искры вспыхивающих симпатий. Вот именно этого накала я здесь не ощущаю. Даже легкое кокетство считается вроде бы неприличным. Впрочем, это вовсе не значит, что секс — запретная тема. Отнюдь. О нем говорят много, подробно и трезво. Не цинично, а именно трезво, проговаривая все внятно и подробно, как в кабинете сексопатолога. Я долго не могла к этому привыкнуть.

...Лекция моя называлась «Проблемы молодой семьи», слушателями были студенты-филологи, историки и лингвисты. После окончания, как и положено, вопросы. Первые такие:

— А как часты половые контакты между молодоженами?

— По чьей инициативе возникает сексуальный акт?

— Сколько времени в среднем он длится?

— Какие средства контрацепции они применяют? Кто чаще предохраняется — мужья или жены?

И наконец:

— На какой минуте половой акт прерывается у партнеров, если таким образом они предохраняются от беременности?

И все это без малейшего смущения, с серьезнейшими лицами. И ведь не какие-нибудь сексопатологи или вообще медики, для кого это может представлять профессиональный интерес. Нет, повторяю, просто студенты-гуманитарии. В Москве своим студентам МГУ я рассказала эту историю. Кто-то смутился, кто-то отвел глаза в сторону. Кто-то, наоборот, таращил глаза, делая вид, что ему все нипочем, чтобы не было заметно, как ему неловко. И я облегченно вздохнула.

Об этом деловитом отношении к сексуальной стороне жизни мне рассказал и один аспирант из Москвы, Антон. «У них слишком договорные отношения», — так он это определил. «А завел ли ты себе здесь за два года девушку?» — поинтересовалась я. «Нет, — сказал он, — не получается. Понимаете, они, по-моему, не умеют влюбляться, ну, знаете, как у нас — чтобы голову потерять. Сначала выясняют все обстоятельства твоей жизни: не женат ли ты, нет ли у тебя девушки, какие у тебя материальные средства, каковы планы в отношении карьеры. А потом предлагают вступить в интим с такого-то числа. А иногда даже назначают и дату предполагаемого окончания „эксперимента“».

Возможно, мой молодой соотечественник слегка преувеличил расчетливость своих пассий. Может, они были с ним осторожнее, чем с американскими сверстниками, — кто их знает, этих иностранцев, особенно русских... И все-таки я думаю, что в принципе подмечено верно: секс и здравый смысл (чтобы не употреблять жесткое слово «расчет») у современного американца понятия неразделимые. Об этом феномене несколько отстраненного, охлажденного отношения к сексу я говорила со многими американцами. И вот что выяснилось.

Сексуальная революция, охватившая Европу в 60-70-е годы, довольно скоро перекинулась и в Америку. «Цветы жизни» хиппи уходили из родительских домов, кочевали большими коммунами и предавались любви. Любовь предполагалась свободной, то есть без каких-либо обремененностей и обязательств. Долгая привязанность почиталась скорее за грех, чем за добродетель. Они были вместе ровно столько, пока это им доставляло удовольствие. И — ни днем больше. Общие жены, общие дети... Хиппи, правда, считали, что это они первыми открыли принципы свободолюбия.

А на самом деле нечто очень похожее происходило в России в 20-х годах прошлого века. Знаменитая «теория стакана воды», провозглашенная красавицей революционеркой Александрой Коллонтай, проповедовала те же постулаты. Семья — это мещанство, тормозящее развитие личности. Постоянные привязанности ограничивают возможности свободной любви. Двое могут и должны быть вместе только пока живы чувства. Соответственно любовь не должна быть более значима, чем стакан воды. Если у тебя есть жажда — выпей. А утолив ее, просто забудь о стакане.

В России довольно скоро стала понятна смехотворность такой «р-р-революционности» в любви, долго она не просуществовала. В Америке движение хиппи получило широчайшее распространение и, как и все здесь too much, шарахнулось от просто свободы любви к полной вседозволенности. Частая смена партнеров, случайные контакты, групповой секс не просто разрушали нормальные человеческие отношения. Они еще и дали вспышку страшнейшей инфекции, смертоносного СПИДа.

И вот в середине 80-х началась новая волна: как говорят американцы, «эпидемия супружеской верности».

В 1994 году чикагские ученые провели исследование, которое показало, как за два десятилетия изменилось отношение американцев к сексу. Национальный центр по изучению общественного мнения при Чикагском университете под руководством профессора Эдварда Лоумана провел опрос 3,5 тысяч мужчин и женщин в возрасте от 18 до 59 лет и пришел к таким результатам: "Типичный американский мужчина имеет в среднем за всю свою жизнь шесть партнерш. Типичная женщина — двух партнеров.

Любовников имеют только 15% жен, а любовниц — меньше четверти мужей.

Групповой секс (характерный для коммун хиппи) или секс с незнакомым человеком характерен для ничтожного меньшинства".

«А как же американские сериалы, испепеляюще-страстные американские фильмы?» — воскликнет удивленный читатель. «Все это ложь, — отвечу я, — или, по крайней мере, сильное преувеличение».

Корреспондент «Литературной газеты» в Нью-Йорке Эдгар Чепоров писал: «Кажется, никому не сравниться с секс-символами, демонстрирующими свое превосходство с экранов и со страниц прессы. Если судить по этим источникам познания жизни, то Америка не выползает из-под одеяла». Однако Чепоров, наблюдавший жизнь американцев из Нью-Йорка, уверен, что «американцы — пуритане больше, чем хотелось бы авторам эротических фильмов и романов».

Бушуют страсти, любовники сливаются в экстазе каждые четверть часа, сексуальные порывы сотрясают героев, но... героев сериалов и фильмов. Жизнь же реальная очень сильно отличается от той, что на экране. Вот ее характеристика цифрами строгого научного исследования: «Из всех опрошенных 83% имели за прошедший год только одного партнера либо не имели такового вовсе». Или еще: «У половины американцев был один сексуальный партнер на протяжении пяти последних лет». Не общество, а пансион для благородных девиц!

И все эти изменения произошли именно тогда, когда в жизнь американцев вошла чума XX века — СПИД.

Уроки сексуального просвещения входят в обязательную школьную программу. Сексологи и сексопатологи регулярно выступают с лекциями в различных клубах и всевозможных молодежных аудиториях. О нормах и правилах интимных отношений говорят со страниц журналов и с экранов телевизоров. При этом, на мой взгляд, опять-таки слишком откровенно судят о таких тонких и сложных материях, как отношения между двумя. Откуда эта трезвость, эта «проговариваемость до конца» глубоко интимных проблем, о которых обычно принято говорить более деликатно?

С Люси Давенпорт, председателем Женского клуба в Мичиганском университете, мы немножко поспорили на эту тему.

— Говорить о сексе надо прямо и открыто, ничего не скрывая, — считает она. — Сексуальная дисгармония, случайная беременность происходят от невежества. И девушки, и молодые люди стесняются спросить, как правильно заниматься сексом, им необходимо все разъяснять в деталях.

— Да кто же спорит, Люси, — отвечаю я. — Сексуальное просвещение нужно. Тут только одна опасность — как бы за чересчур откровенными разговорами, когда, так сказать, сбрасывается одеяло, не забыть бы его положить обратно. Ведь секс, любовь — это все-таки тайна...

— Нет, нет, — быстро перебивает она меня. — Никакой тайны тут быть не должно. Все нужно называть своими именами. Тогда и ошибок будет меньше...

— Но и открытий, вообще радости тоже уменьшится. Ведь так можно все заболтать, — не сдавалась я.

— Ну и что, пусть лучше дефицит романтизма, чем нежелательные беременности и венерические болезни. И не забывайте о СПИДе!

Любовь

После всего сказанного может сложиться впечатление, что для любви у американцев остается мало места. А вот и нет. Как это ни парадоксально, но «больше, чем любой другой народ, американцы верят в любовь, делают из нее культ», — пишет Макс Лернер. Ученый как будто удивляется этому феномену. Ведь на этот цветок — романтическую любовь — велось да и сейчас ведется наступление с разных сторон. Сначала расцвету свободных и сильных чувств мешала церковь с ее религиозными канонами. Потом на романтизм в любом его виде стала наступать технизация, вовлеченность человека в мир механизмов, власть машин. И все-таки... «Ни завещанному пуританской традицией чувству греховности, ни технизации американской жизни — двум величайшим врагам романтической любви — не удалось разрушить этот идеал. Наследие пуританизма — стыд, тайна, наслаждение украдкой, в страхе перед суровым общественным наказанием — отозвалось усилением романтического культа. Технизация же в этот машинный век лишь усилила старую романтическую традицию».

А как же трезвость и расчет по поводу секса? Складывается впечатление, что в американской ментальности секс и любовь — это два разных понятия; они далеко не всегда совмещаются. Собственно, так происходит в реальной жизни во многих странах. Но в США это уж очень широко распространенная практика: секс — отдельно, любовь — отдельно. О первом можно и нужно говорить прямо, откровенно, без обиняков. Любовь же — ее еще иногда называют «романтическая любовь» — это нечто овеянное тайной и возвышенное.

В разговорах супругов между собой, родителей с детьми слово «любовь» повторяется часто. Во многих домах я слышала на самом будничном уровне: «Любовь моя, какие у нас планы на сегодняшний день?» На футбольном матче женщина, по-видимому, мать, в ажиотаже кричит своему сыну на поле: «Бей, бей, Бобби! Я люблю тебя!» На международном симпозиуме физиков в Вашингтоне в отеле «Мариотт» выступал молодой ученый. Выступление было неудачным. Один за другим на сцену поднимались коллеги и довольно резко критиковали его доклад. Он растерянно посмотрел на ряды зрителей. Встретился глазами с женой, тоже физиком. И та вдруг сказала громко, на весь зал: «Держись, Фредди! Я люблю тебя!». Я наслушалась здесь романтических историй, похожих на рождественские сказки и умилявших меня своей бесхитростной сентиментальностью. Вот одна из них.

Дочь моих друзей, Чака и Розалинды Каролек, Мариса, молодой дизайнер, отправилась в свою первую заграничную командировку, в Италию. Там она встретила Рона, художника и искусствоведа из Нью-Йорка. Обоих я знаю лично. Она — изящная голубоглазая блондинка. Он — пылкий брюнет, живой, остроумный. Сам Бог велел им влюбиться, что они при первом же знакомстве и не преминули сделать.

Но прошел месяц бурной любви в сказочной Италии, оба разъехались по домам, она — в Чикаго, он — в Нью-Йорк. Еще год они посылали друг другу пламенные письма, часами висели на телефоне. В обеих семьях стали поговаривать о браке. Но где жить? С родителями не принято. Устойчивая работа с приличным заработком пока только у Марисы. Рон, художник, мечется в поисках временных заработков. Решили так: он переезжает в Чикаго, пробует найти постоянное место. Она остается пока жить с родителями. Роман, все такой же нежный и страстный, продолжается. И, как и положено, от невозможности немедленно его узаконить становится еще горячее.

Проходит два года. Рон находит временную работу. Мариса снимает жилье в пригороде Чикаго. Он уже готов переехать к ней. Но в это время в очередной раз оказывается безработным. «Как мог я, мужчина, без средств к существованию, жениться на девушке и жить в ее доме, за ее счет?» — рассказывал он мне позже.

Он в отчаянии готов вернуться в Нью-Йорк. Но как же любовь? Он не может расстаться с Марисой. А Мариса не может уехать в Нью-Йорк: на работе ее ценят, неплохо платят. А что будет в чужом городе? Наконец Рон находит себе место. Не художника, не искусствоведа — бармена в престижном ресторане в центре Чикаго. Можно уже жениться? Нет, у Рона опять все не слава Богу. Он — натура художественная, творческая. Атмосфера ресторана его, естественно, угнетает. Он впадает в депрессию. Какой уж тут брак!

Семь лет продолжалась эта любовная канитель. Оборвалась она внезапно. Во время своего визита к родителям в Нью-Йорк Рон получил предложение стать компаньоном отца, владельца небольшого магазина, там и остался. Разрыв был болезненным, сердечные раны не зажили у обоих, по-моему, до сих пор.

В многочисленных опросах, которые американские социологи проводят среди супружеских пар, на вопрос: «Что для вас самое главное в семейной жизни?» из разнообразного набора — «материальный достаток», «дети», «укрытие от житейских бурь», «любовь», «общность духовных интересов»... — на первое место неизменно выходит «любовь». Таким образом, ценность романтической любви, так решительно заявленная Максом Лернером, глубоким знатоком американской культуры, получает свое социологическое подтверждение.

На этом, однако, разговор о любви еще не окончен. Изучая дальше труд Лернера «Развитие цивилизации в Америке», я наткнулась на странный тезис: «Американские родители, особенно матери, не имеющие полноценной эмоциональной жизни... страдают от дефицита эмоций...»

Как же так? А где же, как поется в одной американской песенке, «любовь, кругом любовь»? Как можно говорить о дефиците чего-то, когда его, этого «чего-то», всюду в избытке? И вот тут возникает новая тема. Так сказать, само качество любви. Ее эмоциональная наполненность. Чтобы не показаться автором, умствующим попусту, сошлюсь на утверждение того же Макса Лернера. Он определяет особенности эмоциональной жизни американцев так: «Американский образ жизни при всей своей внешней энергичности в общем эмоционально не выразителен. Эмоциональное богатство романских народов, к примеру, представляется здесь взрывоопасной несдержанностью».

Чтобы лучше понять эту претензию к эмоциональной стороне американской жизни, я заглянула в книгу другого американца, Йела Ричмонда, «От „нет“ к „да“, или Как правильно понимать русских». Сравнивая особенности поведения людей двух культур, он обращает внимание и на такую разницу: «Русская душа, то есть чувствительность и богатая духовность, сильно контрастирует с американским рационализмом, материализмом и прагматизмом...». Очевидно, Йелу как социологу не хватает собственных слов для характеристики типичных черт русской эмоциональности, называемых одним словом «душа». И он просто цитирует Татьяну Толстую, которой, конечно, и наблюдательности, и богатства выразительных средств не занимать: «В русской культуре чувства воспринимаются как безусловно положительная ценность... Чем больше человек выражает свои эмоции, тем он считается лучше: более искренним, более открытым... Душа — это чувствительность, мечтательность, воображение, склонность к слезам, сострадание, самоотдача, терпение, позволяющее выживать в невыносимых обстоятельствах; поэтичность... склонность бродить по темным, влажным закоулкам сознания...» (прошу прощения за обратный перевод). И вот эта-то русская душа вызывает у Й. Ричмонда «уважение и восхищение». Именно этой яркой эмоциональности ему, как и его соотечественнику Максу Лернеру, недостает в родной культуре.

Ну а теперь еще одна любовная история, которая, как мне кажется, прекрасно иллюстрирует сказанное. Я уже писала, что моя подруга Бриджит МакДана весело и дружно прожила со своим мужем Грегом десять лет. У них было много общего. Оба — люди искусства, она — театральный менеджер, он — композитор. Оба любили проводить время в театрах, на музыкальных концертах, в клубах. У них было множество друзей, восхищавшихся их образом жизни.

Несколько раз оба были в России: у Грега здесь шел его мюзикл, который он писал специально для Томского театра оперетты. Оба от этих поездок были без ума. Радушие русских, интереснейшие разговоры за столом, водка, которая, как оказалось, так чудесно релаксирует, развязывает язык. По возвращении домой только и разговоров было, что о прекрасной далекой стране.

Однажды Грег поехал в Россию один, у Бриджит начинался театральный сезон, она не смогла его сопровождать. Он хотел было задержаться, но томичи тоже не могли ждать: репетиции следовало начинать немедленно.

В аэропорте они нежно расстались. «Мы ведь еще не разлучались никогда, — сказал Грег. — Я буду по тебе скучать». — «Я тоже», — пообещала Бриджит.

Он должен был вернуться через месяц. Но позвонил, что задерживается. Потом отложил приезд еще... Наконец, звонок: вылетаю, скоро буду, встречай. В Rotary Club, клубе для самых уважаемых людей города, где Бриджит, состояла членом совета, на очередное заседание было намечено прекрасное мероприятие: рассказ Грега о его долгой поездке в Россию. Он и раньше выступал здесь, показывал слайды, играл на рояле русские мелодии, пел русские песни. Бриджит присоединяла и свои впечатления от разных встреч. Члены клуба предвкушали удовольствие... Его ждали час, второй. Это казалось странным, поскольку было точно известно: Грег вернулся два дня назад. Еще больше пугало отсутствие Бриджит: за год она не пропустила ни одного заседания. Их телефон отвечал веселым голосом Бриджит, записанным на автоответчике уже очень давно, что, мол, мы очень рады вашему звонку, оставьте свой номер.

Наконец, когда уже стало ясно, что произошло что-то ужасное, у председателя клуба зазвонил мобильный, и голос живой Бриджит сообщил, что у них все в порядке, но, к сожалению, Грег приехать не может. Он болен.

Грег был и впрямь болен, но не телесно, а душевно. Дело в том, как он сообщил жене, что в Томске он влюбился. «Она красива? Красивее меня?» — улыбнулась Бриджит. Она знала, что Грег музыкант, артист, а значит, человек влюбчивый. Что-то подобное пару раз случалось и раньше. Она не придавала этому большого значения. «Нет, с тобой ее сравнить нельзя. Ты намного красивее». — «Значит, моложе? Мне ведь уже 31, старушка», — она продолжала шутить. «Ей 42. У нее двое детей и даже внук, — и дальше, не переводя дыхание: — Я обещал жениться».

Бриджит стало ясно, что именно надо делать, и делать немедленно. Она позвонила семейному психологу. Тот спросил, что случилось. Она вкратце обрисовала их ситуацию. Психолог сказал, что может принять их только через неделю, но уверен, за это время они и сами свою проблему решат. Но они не решили ее ни до психолога, ни после. Бедняга Грег никак не мог выйти из тупика. «Ты меня больше не любишь?» — спрашивала Бриджит. «Люблю», — честно отвечал муж. «Тогда в чем же дело?» — «Ее я тоже люблю». — «Но если оба условия равны, то почему ты предпочитаешь ее? Представь себе, сколько новых проблем ты потянешь в свою жизнь с этим браком». — «Представляю, — обреченно отвечал Грег. — Но это какая-то другая любовь. Это такая огромная сила. Я не испытывал ничего подобного в своей жизни. И даже не представлял, что такое бывает».

Много времени спустя, когда они уже развелись, я задним числом воссоздала эту картину, невнятную, не поддающуюся никакой логике, кроме, конечно, логики чувств. Я собрала этот пазл из откровений Бриджит, из разговоров с общими друзьями, которым Грег пытался что-то объяснить. А что тут объяснишь? Ну, женщина как женщина. Переводчица. Преданная мать. Но и преданная возлюбленная. Она так умеет слушать — не только ушами, всем своим существом. Она не просто его понимает. Она проникает в самые глубины его Я и извлекает оттуда самое лучшее. Он и не думал, что способен раскрыться так полно, он и не знал, какие возможности таятся на дне его души. Он не подозревал, что умеет так любить — безоглядно, безотчетно, растворяясь в другом. Это она его научила. И она не просто сопереживает — она будто берет на себя всю тяжесть его забот. Ему ничего не страшно рядом с ней. И это дает ему такое наслаждение (он, естественно, сказал «кайф»), какого не может дать никакой самый изощренный секс. Хотя и тут все в полном порядке. Он обнаружил в себе неведомую раньше страстность.

Бриджит, рассказывая мне об этом, винила во всем свое скандинавское происхождение: кто-то из ее далеких предков был родом из Швеции, а северяне, как известно, люди сдержанные и на открытые проявления чувств не способны. Но я думаю, дело тут именно в американской культуре. Она просто не предполагает такую яркость, такую обнаженность и бурю эмоций. И такую их глубину.

Грег женился на своей сибирячке, привез ее в Чикаго вместе со всей родней. Он предполагал, как все ему пророчили, что идиллия эта продлится недолго. «Ну что ж, сколько продлится, и за то спасибо», — говорил он. Но вот прошло восемь лет. Общие знакомые говорят, что он все еще счастлив.

Счастлива и Бриджит. Она вышла замуж за настоящего американца — успешного, богатого, уверенного в себе. Ему нравится, что у него такая элегантная и обаятельная жена. И он никак не может взять в толк: чего же этому чудаку Грегу не хватало?

Свадьба

Стив, юноша ироничный и насмешливый, с удовольствием поддается на мой шутливый тон. Он любит, когда я над ним подшучиваю. Самоирония — его стиль.

Я живу в доме его родителей в городке Уитон и часто вижу там его подругу Пэм. Она тоже студентка и под стать Стиву — смешлива. Они дружат со школы. Раньше называли друг друга скулмейт, потом дейт, теперь вот бойфренд и герлфренд.

Когда я приезжаю через год, Стив сообщает мне о важном событии: он стал fiance (женихом). Вспомнив о той шутейности, коя в России приличествует этому слову, а также о самоиронии Стива, я стала над ним подшучивать. Я пропела ему песенку «Тили-тили тесто, жених и невеста» и постаралась перевести посмешней. Но Стив не улыбнулся. «Над этим нельзя шутить, — объяснил он мне очень мягко, стараясь не обидеть, — это слишком важный шаг».

Да, в этом я убеждалась много раз: брак для американца — это очень серьезно. Здесь невозможна такая постановка: давай, мол, поженимся, а там видно будет. Прежде чем прийти к этому важному решению, молодые люди проводят обычно самый тщательный подсчет. Прежде всего — возраст. Если речь идет о девушке моложе двадцати четырех и юноше до двадцати шести, они, вероятнее всего, торопиться с бракосочетанием не будут. В 1970 году 45% мужчин и 64% женщин к двадцати четырем годам уже были мужьями и женами. Сегодня до 29 лет не вступают в брак 43% мужчин и 29% женщин. Иными словами, почти половина юношей и треть девушек женятся и выходят замуж после двадцати девяти лет.

Словом, говоря сухим языком статистики, возраст вступления в брак молодых американцев существенно повысился. Это в целом. Если же посмотреть на динамику по различным социальным категориям, разница будет еще больше.

Поскольку я, как обещала, пишу в основном о горожанах, имеющих высшее образование и, соответственно, доход выше среднего, то должна заметить: они вступают в свой первый брак еще позднее. Причины? Их несколько.

Растет престиж высшего образования. Все больше людей принимают решение поступить в университет или колледж. Учеба в Америке стоит дорого. Год обучения в государственном университете — 25-30 тысяч долларов. А в элитном — еще дороже, например, в Гарварде — 50 тысяч долларов. Материально поддерживать детей после школы в Америке не принято. Даже если родители и соглашаются оплатить учебу в вузе, то лишь частично. Остальное следует взять на себя самому студенту. Обычно он берет кредит в банке, который может начать выплачивать уже во время учебы. Но для этого надо много работать.

Учеба, работа, безденежье — какая уж тут женитьба! Чаще всего, однако, кредит приходится отдавать банку после диплома, с зарплаты. Эта кабала может затянуться на несколько лет. Молодой же американец, как я сказала, на брак смотрит серьезно и расчетливо. Он скрупулезно считает, сколько денег придется потратить на аренду квартиры. Жить дипломированному специалисту в доме родителей, если он к тому же женат, просто неприлично. В снятую квартиру, очевидно, придется покупать мебель. Пусть недорогую. Пусть по минимуму. Все равно это деньги, и деньги существенные.

Дальше — машина. Конечно, ко времени окончания университета автомобиль у каждого, скорее всего, есть. Но одно дело — бедный студент, другое — специалист с дипломом. Ему иметь старую машину не пристало. Вернее всего, придется покупать два новых автомобиля. Пусть в кредит, с рассрочкой. Пусть даже вообще не из магазина, это может быть подержанная машина, уже набегавшая какие-то километры, но обязательно хорошего бренда, то есть торговой марки. И она, конечно, тоже будет стоить немалых денег.

Любую машину надо застраховать, сумму эту нельзя не учитывать. Однако страхование автомобиля еще терпимо по сравнению со страхованием здоровья — своего и своей семьи. В любом разговоре с работодателем о предполагаемом контракте кандидат прежде всего поинтересуется, входит ли в условие договора плата за страховку.

Университетская система в этом смысле очень гуманна: организация оплачивает ваше лечение. Если речь идет о больших и богатых компаниях (например, частном университете), то они берут на себя медицинские расходы — и на вас, и на вашего супруга, и на ваших детей. Но это если вам повезет с компанией. Если же вы специалист начинающий, ничем еще себя не проявили, вряд ли вам предложат такие выгодные условия. Страховые расходы или хотя бы их часть вам придется взять на себя.

Оплата бытовых услуг — электричества, газа, горячей воды, вывоза мусора, уборки территории вокруг дома... покупка одежды... походы в рестораны, пусть и недорогие... расходы на отдых... Все-все учтут, посчитают влюбленные. И только после этого зададут друг другу главный вопрос: можем ли мы себе позволить образовать новую семью? Еще раз подчеркну: помощь родителей не только не учитывается — она вообще не предполагается. Ни в каком виде. Ну, может быть позже, когда они уже после свадьбы надумают купить собственный дом — может, тогда и попросят денег. Но, конечно, в долг. Только с полной (а возможно, и процентной) отдачей.

И вот, сидя в обнимку и складывая все расходы, которые им предстоят после свадьбы, бой — и герлфренды чаще всего приходят к печальному выводу: это замечательное событие пока придется отложить. Это одна из причин поздних браков. Есть и другие.

Самая примечательная черта в картине предбрачной жизни Америки — это ее великовозрастные невесты. Относится это преимущественно к образованным девушкам. Я сужу по студенткам, аспиранткам и молодым сотрудницам разных университетов: частный ли это Северо-Западный в Чикаго, государственный ли Мичиганский (рядом с Детройтом), маленький ли католический Виланова около Филадельфии...

С аспиранткой университета Олд Доминиан (штат Вирджиния) Мэри Пирсон мы провели много вечеров за длинными и не по-американски задушевными беседами. Человек она лучезарный, улыбка — не от вежливости, а от радостного восприятия мира — не сходит с лица. Она всегда в хорошем настроении, всегда откровенна и готова к самым открытым разговорам — о себе, своей жизни, своих планах.

У Мэри замечательный бойфренд Марк, он учится в медицинском колледже, в другом городе. От него до Норфолка 200 миль, три с половиной часа на машине. Тем не менее он приезжает к Мэри регулярно, каждую пятницу. Проводит здесь двое суток и в воскресенье возвращается обратно.

Когда они прощаются, видно, как им трудно дается это расставание еще на неделю.

— Ну, теперь до свадьбы уж немного осталось, — утешаю я Мэри, когда мы остаемся вдвоем. — Сколько Марку до окончания?

— Два года, — отвечает. — Но это ничего не значит. Мне еще рано выходить замуж.

— Сколько же тебе лет, Мэри?

— Двадцать семь. Как минимум три года надо подождать.

— Зачем же так долго ждать?

— Ну, во-первых, мне надо закончить аспирантуру, защититься, получить PHD (ученая степень). На это положим года полтора. А во-вторых, много сил уйдет на поиск работы: филолог ведь не самая дефицитная профессия. В-третьих, не могу же я выйти замуж в первый год работы, когда надо себя зарекомендовать с лучшей стороны.

— А почему это нельзя сделать будучи замужем?

— Нет, это невозможно. Ведь конкуренция очень велика. Чтобы сделать карьеру, надо бросить на нее все силы, массу времени. На работе надо полностью сосредоточиться. И потом — пойдут ведь дети...

— Дети, положим, могут образоваться и раньше, — говорю я, вспоминая их с Марком бледные лица и запавшие счастливые глаза по утрам.

— О, вот этого я боюсь больше всего. Аборт я делать не хочу, это против моих убеждений. Тогда придется готовить свадьбу.

— Послушай, Мэри, — я несколько удивлена такой рациональностью ее матримониальных планов. — Но, мне кажется, ты любишь Марка?

— Очень люблю. Мы постараемся найти работу поближе друг к другу, чтобы не тратить столько времени на езду.

— Но так ведь можно прожить всю жизнь...

— Нет, после 30 уже нельзя: позже трудно рожать, да и на здоровье ребенка это может плохо отразиться.

Добавлю к этому, что таких разговоров с разными людьми я вела много. И почти все они были похожи. Образованные девушки не только не рвутся замуж, наоборот — всячески оттягивают день свадьбы. Американка стремится сделать карьеру наравне с мужчиной, поскольку хочет быть от него независимой — и материально, и психологически. Иногда эта потребность в независимости приобретает совсем неожиданные черты.

На кафедре женских исследований в Мичиганском университете я вела семинар и предложила студенткам дискуссию на тему «Что такое семейное счастье?» К моему удивлению, девочки, так охотно включавшиеся в любой диспут, на этот раз вели себя весьма пассивно. «Сейчас об этом рано говорить, — сказала одна из них. — Не знаю, когда еще я выйду замуж. И выйду ли вообще». Ее поддержали еще несколько человек. Я про себя усмехнулась: им было по 18-20 лет, и я решила, что это издержки возраста. Но вот подняла руку самая взрослая и самая умная девочка, я давно выделила ее из всех за определенность взглядов и склонность к аналитическому мышлению.

— А я хотела бы выйти замуж, — начала она. — Только мне кажется, ваш вопрос поставлен некорректно. Счастье — вообще не та категория, о которой можно говорить в применении к семейной жизни.

Я, признаться, опешила. Ну, «не хочу выходить замуж» — ладно уж, куда ни шло. По крайней мере, понятно. Но — хочу и знаю, что счастливой семьи не бывает?

— А почему ты отвергаешь возможность счастья в семейной жизни? — попыталась я разобраться.

— Я не отвергаю. Я просто не считаю правильным оценивать брак по этому критерию — счастливый, несчастливый. Это не имеет никакого значения.

— А что имеет?

— Равенство. Вот если в семье оба равны, если никто не подчиняет себе другого, если оба уважают интересы друг друга — вот это и есть гармоничная семья.

— Но ведь счастье — понятие субъективное...

— Конечно, конечно, в этом-то и есть главная ловушка. В нее попадают многие женщины. Например, моя мама.

И она коротко рассказала историю брака родителей. Отец — удачливый бизнесмен, человек активный. Много работает, много разъезжает, легко заводит знакомства, она не исключает и любовные интрижки. Мама, напротив, человек домашний. Дом, трое детей, уход за мужем — это ее мир. Когда-то у мамы была профессия — парикмахер, она считалась хорошим мастером. Но отец настоял, чтобы она работу оставила, ведь он в состоянии обеспечить семью один. Сначала она томилась, но потом привыкла и стала искренне считать, что у нее — прекрасная жизнь. «Но это ужасно, — говорю я маме, — почему ты допускаешь такое неравенство отношений? Почему ты только домохозяйка, прислуга своего мужа, няня его детям? Но не жена, не друг?» Знаете, что она мне ответила? «Доченька, о чем ты говоришь! Я люблю дом, люблю вас всех. Мне ничего больше не надо. Я совершенно счастлива».

— Она не прикидывается? — спрашиваю.

— Думаю, что нет. Она сидит в этом своем семейном гнездышке, ей там тепло и уютно. Субъективно, конечно. Но разве это нормальные отношения, когда между супругами нет равенства?

Вот как непросто договориться о женитьбе с современной, то есть образованной и независимой, молодой особой. Это, конечно, одна из важных причин явления, которое социологи называют «отложенный брак».

Но вот это все-таки произошло: они решились, как говорится, оформить свои отношения. Теперь — бегом в мэрию, где регистрируется брак? Отнюдь. Теперь должна еще состояться помолвка. Знакомство с будущими родственниками. Встреча родителей друг с другом. Долгие и детальные разговоры о свадьбе с подробным перечнем расходов с обеих сторон. После чего назначается, наконец, день свадьбы... через год. Может, и не ровно через двенадцать месяцев, но, как правило, что-нибудь около того.

Предполагается, очевидно, что молодые еще раз проверят свои чувства, совместимость характеров, желание соединиться навечно... Хорошо бы, конечно. Увы, довольно часто жизнь карает за такое насилие над естеством. Стив и Пэм, с которых я начала эту главу, пригласили меня на свадьбу через год. Я приехала, но... свадьбы не было. Слишком долго они проверяли свои чувства, так что в конце концов эти самые чувства просто ушли.

О самой процедуре бракосочетания писать особенно нечего. Я невольно вспомнила, как это происходит в Москве, во Дворце бракосочетания. Марш Мендельсона, преувеличенно торжественные поздравления ведущих, чересчур помпезные ритуалы, кукла на капоте, снимки у Пушкина — все это, столько раз высмеянное в кино и на эстраде, то, над чем я сама потешалась не раз, все это вдруг представилось мне отсюда трогательным и милым.

Регистрация в мэрии происходит буднично и формально: чисто канцелярский акт в отделе бракосочетаний, где выдают marriage license (свидетельство о браке). Потом процессия направляется в храм.

В какой — определяется не только религией, но и этнической принадлежностью. Христиане (протестанты или православные) поедут в церковь, мусульмане — в мечеть, католики — в костел. Но если вы человек неверующий, а по национальности, скажем, еврей, то все равно будете совершать обряд бракосочетания в синагоге. Иначе брак, даже и со штампом мэрии, как бы не до конца узаконен.

Если же невеста и жених принадлежат к разным конфессиям, тогда они обращаются в Justice of the Peace, специальную службу, дающую «благословение» вместо церкви.

Признаюсь, на свадебном обеде я была только один раз. Если не считать свадьбу на Брайтон-Бич, в иммигрантском районе Нью-Йорка. Сначала расскажу об этом свадебном застолье у иммигрантов. Состав гостей был интернациональным — русские, евреи, украинцы, молдаване, что отразилось и на меню. Пирожки с пятью видами начинок, которые почему-то подавали на первое, сменились салатами, студнем, селедкой под шубой, фаршированной рыбой. Немногочисленные гости-американцы, едва успев прийти в себя от этого гастрономического буйства, с опаской наблюдали за следующей переменой. Крутобедрые, радушные хозяйки ставили на стол то плов, то жареного гуся, то блюдо с бараньей ногой, то тарелку со свиными отбивными. Американцы опасались не зря. На их робкий отказ хозяева отвечали пламенным напором, уговаривая, укоряя и просто требуя: «Ну будьте так добреньки, откусите хотя бы кусочек», «Ой, ну что же ж вы меня так сильно обижаете?»

Выпучив глаза, американцы заглатывали ароматные сочные куски, уже почти не чувствуя их вкуса. После чего, естественно, последовал чай с пирожными, тортами, конфетами... Если сюда еще прибавить алкоголь, которым наполнялись доверху рюмки и фужеры, и призывы «пей до дна!», то каждый из моих российских читателей, я думаю, легко представит себе эту знакомую картину. Поправку следует сделать лишь на американское изобилие, сводящее с ума русских иммигрантов. Поэтому и пир был раза в три пышнее, чем среднероссийский.

А теперь о свадьбе американской. Еда стояла на отдельном столе в углу. Каждый из присутствующих подходил к нему с одной тарелкой в руке, становился в очередь и, когда наступал его черед, накладывал себе понемногу из больших блюд, стоявших в строгом порядке: закуски, горячая буженина, тарталетки с овощами, рыбные палочки в тесте, фрукты. Затем гость отходил вглубь комнаты и с тарелкой в руках присоединялся к какой-нибудь одной из групп, образовавшихся по всему залу.

Соки, воды и баночки с пивом лежали в больших корзинах. А вот алкоголь... Разнообразные вина, коньяки, виски стояли на столике в другом конце зала. Галантный бармен разливал их в бокалы. Но не каждому, а тому, кто... мог заплатить. Да-да, алкоголь был платным.

Двух русских преподавательниц из Петербурга, тоже гостей на этой свадьбе, последнее обстоятельство повергло в настоящий шок. Они все норовили показать бармену свои свадебные приглашения. Потом мучили меня, просили объяснить, правильно ли они поняли, что за выпивку на приеме, куда их пригласили вполне официально, они должны платить из своего кармана.

Я сравнила два столь непохожих застолья и попыталась понять, какое же мне нравится больше. Но — не смогла. Просто в очередной раз стало ясно: культуры разных народов сравнивать нельзя. Их нужно просто знать, принимать такими, какие они есть, и — уважать.

Наутро молодожены уезжали в свадебное путешествие в Париж. Европейский вояж считается наиболее подходящим для медового месяца. Предпочтение после Франции отдается Италии, Англии, Греции. Люди побогаче могут себе позволить какую-нибудь восточную экзотику, вроде Таиланда или Бали. Супруги более умеренного достатка отправятся, возможно, на Гавайи — этот американский рай, где море круглый год теплое, а погода или жаркая, или очень теплая.

Ну и, наконец, те, кто победнее, поедут на своей машине в путешествие по родной стране. Такой вид передвижения намного дешевле, а теперь, после 11 сентября, кажется еще и безопаснее. Путешествие это не будет утомительным: на каждом углу есть гостиницы, где можно остановиться отдохнуть. Номер они, очевидно, закажут еще дома, по телефону. На это уйдет не больше пяти-десяти минут, расплатятся кредитной карточкой, просто назвав ее номер по телефону. Если все-таки времени мало, а хочется остановиться в определенном месте, то молодожены, возможно, все-таки купят билет на самолет, а машину напрокат закажут опять-таки по телефону в том месте, куда они должны попасть. Потом ее оставят в любом городе, лишь сообщив в агентство, где ее найти.

Гостиницу и аренду можно, конечно, и не заказывать заранее. Тут только важно не попасть в какой-нибудь пик отпусков. Особенно если речь идет о курортных местах вроде Флориды. На Майами-Бич, теплом морском курорте, в марте, последнем месяце перед жарой и временем университетских каникул, свободных мест в гостиницах, конечно, мало. Но это в недорогих, а в тех, что подороже, всегда пожалуйста.

Мужчина в доме

Маша, дочка моей московской приятельницы Нины Васильевны, вышла замуж за американца Пола. Новые родственники пригласили русскую сватью в гости. Молодые достраивали свой собственный дом и временно жили у родителей.

Американские родственники нахваливали матери ее Машу и не могли нарадоваться: такая аккуратная, трудолюбивая, хозяйка отменная. Под этим как бы слышался подтекст: не то что наши молодые американки, они совсем не хотят заниматься хозяйством. За кофе они остались втроем, молодые куда-то вышли. Вдруг отец услышал бряканье тарелок на кухне и спросил:

— Маша моет посуду? А где Пол?

Выяснив, что сын в саду, он крикнул за окошко:

— Пол, Пол, иди сюда! Давай быстрее на кухню, — и, обернувшись к матери невестки, пояснил: — Посуда — дело мужское.

Нина Васильевна удивилась:

— Ну какое же это дело? Поставить тарелки и чашки в посудомойку? Это и Маша может.

В разговор вступила мать Пола. Она объяснила, что, во-первых, американцы не очень-то доверяют своим посудомоечным машинам. Перед тем как поставить грязную посуду под их струи, они все-таки отмывают ее под обычным краном, машина лишь доводит этот процесс до конца. А во-вторых, сказала мама Пола, это дело принципа: молодой муж должен привыкать активно участвовать в хозяйстве.

Картину эту я наблюдала много раз: в большинстве домов, где мне приходилось бывать, мужчины помогали жене по хозяйству.

Некоторые домашние заботы, когда-то традиционно женские, теперь становятся преимущественно мужскими.

В отношении стирки я такого распределения ролей не заметила. Обычно стирает тот, кто свободен. Но напоминаю, что «стирка» по-американски — это процесс несложный: погрузить белье в машину и нажать нужные кнопки.

Конечно, мужчина занимается хозяйством не в каждой семье. В доме нью-йоркского юриста Честера Купера, где я жила несколько дней, домашние дела целиком лежали на его неработающей жене. Честер, человек очень занятой, рано утром уезжал в свой офис на Уолл-стрит, возвращался поздно, а после еды до самого сна сидел с бумагами или за компьютером. Однако после нашего первого домашнего обеда, когда трапеза была закончена, Честер вскочил, собрал посуду со стола и пошел ее мыть. Его жена насмешливо хмыкнула:

— Вы думаете, он всегда так себя ведет? Нет, только при гостях.

Честер услышал это из кухни, вернулся, стал спорить:

— Скажешь, может быть, что я тебе никогда не помогаю? Вспомни, ты была больна, кто покупал еду? Кто убирал со стола? Кто мыл посуду?

— Было, было, — миролюбиво согласилась жена. — Целых три дня.

В этой перепалке меня совершенно не интересовал факт действительного участия Честера в хозяйстве. Примечательным было именно то, как он старался показаться добрым помощником жены. Это было для него вопросом престижа: современный мужчина должен участвовать в домашних делах. Потому что сегодня это уже принятая норма правильного поведения мужчины в доме.

Между прочим, знакомая моя, Нина Васильевна, заканчивая тот разговор в доме своих родственников, спросила свата:

— А вы в первые годы брака тоже мыли посуду?

— В молодости — нет, — честно сознался он. — Но теперь ведь другие нравы. Не хочу отставать от жизни.

Американские социологи констатируют: если в 1950 году лишь одна четверть мужей постоянно помогала женам по хозяйству, то теперь — около 40%. Впрочем, разные исследования дают разные цифры, не в них дело. Дело в тенденции — равенство социальных функций все больше становится принципом в семейной жизни Америки.

В России же, увы, происходят обратные процессы.

В начале 80-х я какое-то время вела на Московском телевидении программу «Молодая семья». Работала вместе с социологами. Мы с оператором приезжали «на объект», беседовали с мужьями, женами, детьми и другими членами семьи, а ученые делали свои социологические комментарии. Одна из передач была посвящена женихам и невестам. Мы поехали в городской Дворец бракосочетаний, где нам предоставили возможность побеседовать с теми, кто через несколько минут приобретал новый социальный статус — супруга. Нас интересовало, как эти молодые люди представляют себе семейную жизнь и свое в ней место. Один из вопросов формулировался так: «Кто, по вашему мнению, будет заниматься домашним хозяйством?» Самый частый ответ оказался: «поровну». Около 90%, подсчитали социологи. Но тут же предупредили: не очень-то полагайтесь на этот опрос. Перед свадьбой они все такие добренькие (это, разумеется, относилось к женихам). В реальной жизни процент значительно снизится. Однако сами по себе ответы, по мнению комментаторов, указывали на определенную тенденцию: молодые мужчины не чураются домашнего труда, они все чаще готовы в нем участвовать. Это было, повторяю, в начале 80-х.

А недавно я видела, как в какой-то телепередаче ведущий беседовал с женихами и невестами в том же Дворце, он задавал примерно те же вопросы, что и мы двадцать лет назад. Один из них: «Как вы полагаете, кому придется в вашей семье делать домашнюю работу?» Так вот, почти половина юношей сказали: «Ну, это женское дело». Остальные отвечали, что еще не думали об этом или — «постараюсь помочь, когда будет время».

Конечно, не бог весть какие репрезентативные данные. Но тенденция мне представляется очевидной. Ее подтверждают и социологи.

Почему же американские мужья все больше вовлекаются в домашние дела? Прежде всего, конечно, под влиянием сильно развитого феминизма, главная цель которого — достичь полного равноправия между полами. Есть для этого и другие причины. Как мы уже говорили, сегодня мужчины вступают в брак много позже, чем раньше, и это значит, что удлиняется время между опекой матери и заботами жены. И если все это время молодой человек живет отдельно от родительской семьи, а так часто и случается, то заботится он о себе сам.

Есть в Америке еще одно любопытное явление, с которым я больше практически нигде не встречалась. Социологи называют его «split spouses», то есть «разъединенные супруги». Это когда муж и жена, будучи во вполне нормальных отношениях, живут в разных городах, штатах и даже странах.

Происходит это обычно так. У одного из супругов есть постоянная работа, которая его устраивает. А другой найти себе подходящее место поблизости не может. Получить приличный контракт в США дело нелегкое: конкуренция среди дипломированных специалистов очень высока. Обычно претендент рассылает свои резюме по электронной почте в десятки, а то и сотни компаний по всей стране. Из полученных предложений он выбирает лучшее. Иногда оно может поступить из города, расположенного за сотни, а то и тысячи миль от дома. И тогда он (или она) едет туда, снимает квартиру и живет вдали от семьи. Насколько распространено это явление, я лично могу судить по тому, что знаю около полутора десятков таких пар. А ведь у меня, иностранки, не так уж много знакомых в чужой стране. Вот только три примера.

Социолог Арлин Дэниэлс — активный исследователь женских проблем, автор многих книг, широко известных в университетских научных кругах. Родом она из Калифорнии, но расцвет ее карьеры начался с того времени, как она прибыла в Северо-Западный университет в Чикаго. К этому времени она была уже замужем за врачом из Сан-Франциско. Предполагалось, что расстаются молодожены ненадолго, он даже вел успешные переговоры с университетским госпиталем в Чикаго. Но неожиданно молодому врачу предложили серьезное повышение — стать заведующим большого отделения. От такого предложения не отказываются. Решили, что Арлин поработает в Чикаго и потом уже с солидным научным багажом переберется в Калифорнию. Но, видно, молодая преподавательница немного перестаралась. Значительно раньше, чем это полагается по всем университетским канонам, минуя несколько предварительных ступеней, она очень скоро стала полным профессором и получила так называемый tenure, то есть пожизненное право занимать профессорскую должность именно в этом (а не в каком-либо другом) университете.

Судьба Арлин была решена. Поменять место своей работы мог теперь только ее муж. Но его карьера тоже не стояла на месте. Так случилось, что госпиталь, где он работал, вдруг почувствовал большой недостаток в руководящих кадрах. И ему предложили этот госпиталь возглавить.

К тому времени, как я познакомилась с обоими, они жили как разъединенные супруги... двадцать с лишним лет. Сначала им это даже нравилось: два раза в год на праздники они обычно ездили друг к другу в гости, а отпуск проводили вместе. «Чувства наши на расстоянии только крепнут», — часто повторяла Арлин. Но годы прошли. Арлин стала получать тревожные сигналы из Сан-Франциско — нет, не по поводу неверности мужа, а по поводу его здоровья и его депрессий. И она решилась: ушла на пенсию раньше времени и уехала к мужу.

Джулиетт Джонсон и ее мужу до пенсии еще далеко. Поэтому неизвестно, когда они смогут, наконец, соединиться. В отличие от Арлин Джулиетт Джонсон не считает, что расстояние укрепляет любовь. Ничего, кроме постоянной тоски по горячо любимому мужу, она от разлуки не ждет. Между тем, едва поженившись, оба разъехались: она в университет Лойола, штат Иллинойс, он — в Дартмутский колледж, штат Нью-Джерси. Однако им повезло: в колледже нашлось место и для Джулиетт. Но только на один год. После этого счастливейшего года совместной жизни она вернулась в Иллинойс. Так эта разъединенная жизнь продолжается и по сей день.

А специалист по романским языкам Ал Голдберг работает в Лондоне третий год, находясь в разлуке со своей семьей — женой Сарой и двумя дочками. Она — известный микробиолог, ведущий сотрудник успешной компании в Филадельфии. А ему с его недефицитной профессией в Америке приличного места не нашлось. Так и живут. В отпуск Ал приезжает домой, в Америку. В каникулы Сара с дочками летят к нему в Лондон.

— Еще лет двадцать назад эти вопросы решались проще, — сказала мне Арлин Дэниэлс. — Работа обязательно должна была быть у мужчины. Если при этом не находилось таковой поблизости для жены, она просто оставалась дома, при муже. За последние десятилетия картина резко изменилась: теперь женщина стремится сделать карьеру наравне с мужчиной.

И, добавлю от себя, иногда существенно вырывается вперед. А тогда — равенство так равенство! — работу может оставить муж. Я лично знала две такие семьи.

Линда Кэрол, руководитель службы паблик рилейшенз одной из крупных фирм в Миннеаполисе, произвела на меня очень сильное впечатление. Никогда, ни в кино, ни на самых престижных конкурсах красоты, я не видела такой восхитительной женщины. Очень высокая, с безупречной фигурой. Несмотря на рост, движения пластичные, закругленные. Копна ярко-рыжих волос. Лицо не просто красиво — оно подвижно и одухотворено обаятельнейшей улыбкой. Вот уж, действительно, не женщина — богиня.

Под стать ей и Питер, муж, косая сажень в плечах, ковбойский подбородок и во всем облике — сила и доброта. Вот этот-то ковбой, а на самом деле моряк, работник торгового флота, решился на серьезный поступок: он ушел из флота, где довольно успешно трудился. Ушел ради карьеры любимой жены. Теперь она зарабатывает деньги, и деньги немалые, а он ведет дом и воспитывает дочку и сына.

Землячка Линды Роксана Вандервельд не так хороша собой. Но, по-видимому, работник толковый, если ей в ее тридцать четыре предложили стать вице-президентом очень крупной американо-английской корпорации «Гранд-метрополитен». У Роксаны и ее мужа по ребенку от предыдущих браков. Оба школьники выпускных классов, им требуется серьезное родительское внимание. Посовещавшись, решили, что муж-музыкант свою работу оставит.

Аборт

Никогда бы я и не подумала писать об этой хирургической операции, да еще в такой абсолютно немедицинской книжке, как эта. Но вынуждена это сделать ввиду чрезвычайной важности этой проблемы в США. Впервые я узнала о ней так.

В Уитон-колледже, штат Иллинойс, меня пригласили выступить перед студентами. Тему предложили общую — положение в России в период перестройки. Когда мы с сопровождающим меня профессором Айвоном Фассом подходили к зданию колледжа, он заметил: «Если вас спросят о вашем отношении к абортам, скажите, что вы — против». Я немножко удивилась. Перестройка, Горбачев, гласность, рыночная экономика — где здесь повод для разговоров об аборте? Однако после первых же вопросов по теме лекции вдруг встала тихая девочка и робким голосом спросила:

— А как в России обстоит дело с искусственным прерыванием беременности? Кто принимает решение об операции?

— Беременная женщина, кто же еще? — удивилась я. Наступила мертвая тишина.

— Ну, конечно, она предварительно советуется с мужем, — попыталась я попасть в нужную ноту. В ответ — полное молчание зала. Я беспомощно обернулась к Айвону Фассу. Он помотал головой, очевидно, напоминая о своем предупреждении.

— Но вообще-то я лично — против, — сказала я. Аудитория наконец проявила признаки жизни.

После лекции ко мне подошла та самая робкая девочка.

— Понимаете, — сказала она, — в нашем штате аборт считается криминалом.

— Не только в нашем, в большинстве штатов Америки, — поддержала ее подруга.

Через неделю мне предстояло выступать в Университете имени Джорджа Вашингтона, в столице США. Тема была такая: «Молодежные проблемы в России». Шерон Волчик, заведующая кафедрой женских исследований университета, предупредила:

— Слушай, если там будут вопросы об абортах, будь осторожна.

— Да, я знаю, — гордая своим опытом в Уитоне, сказала я. — Надо сказать, что я лично — против.

— Что-о? — она всплеснула руками. — Ни в коем случае! Прослывешь ретроградкой. Ведь завтра эти студенты выходят к Белому дому с демонстрацией в защиту свободы аборта.

Так я узнала о существовании этой борьбы — противников и сторонников искусственного прерывания беременности. Замечу, что первых намного больше и они значительно активнее. В то время когда я выступала перед студентами, газеты облетела информация о марше-протесте жителей одного небольшого городка на юге страны. Участники этой демонстрации прошли мимо дома, где жил и работал хирург-гинеколог. Стало известно, что он соглашается делать аборты. Разумеется, все легально, разумеется, по лицензии. Но все равно работа эта очень опасная — красная тряпка для общественного мнения, настроенного очень агрессивно.

Демонстрацию возглавляли активисты пресвитерианской церкви. Но среди ее участников, довольно многочисленных и очень агрессивных, были приверженцы самых разных вероисповеданий. В том числе и не очень глубоко религиозные горожане.

Вечером по телевизору можно было видеть отдельные сцены этого акта общественного возмущения. Доктор в это время был дома один. Он вышел на звонок, и несколько человек ворвались в открытую дверь. Его вытолкали на улицу и побили. Горожане, наблюдавшие заварушку из окна, звать работников правосудия не спешили. Полицию вызвали журналисты телевидения.

Выступления студентов Университета имени Джорджа Вашингтона были куда менее агрессивными. Хотя, возможно, и не менее эмоциональными. Вот некоторые выдержки из выступлений.

— Почему я не могу сама решить, пришло ли мне время стать матерью или нет? — говорила одна студентка.

— Моей подруге угрожала смерть от родов, — рассказывала вторая, — она хотела сделать аборт. Но давление общественного мнения было так велико, что она все-таки решила рожать и — умерла.

— Да и вообще, почему здоровье и благополучие женщины менее важно, чем жизнь неродившегося плода? — спрашивала третья.

Тут на трибуну вышел мужчина средних лет.

— Но ведь и для здоровья матери аборт совсем не безвреден, — сказал он. — Если он первый, дело может вообще обернуться бесплодием в будущем. Запрет абортов — это как раз и есть забота о будущем женщины.

— Да почему о моем будущем должен заботиться кто-то другой? Может быть, я не хочу рожать, пока не вышла замуж, или для меня важнее сейчас учеба, чем нежелательное материнство, или, наконец, если нам с мужем просто не по средствам заводить сейчас ребенка... Разве это не наше личное дело — какое решение принимать? Почему знакомые, соседи, пастор, все, кто формирует общественное мнение, оказывают на нас давление? Психологически это очень тяжело, это трудно вынести.

Тема эта всплыла у меня в разговоре с президентом организации «Focus on the family» («Семья в центре внимания»), в далеком от Вашингтона Денвере, столице штата Колорадо. Имя христианского проповедника Джеймса Добсона, возможно, знакомо кому-то из читателей. Дважды вел он на «Радио России» по утрам передачи на семейные темы. В Колорадо расположился его Семейный центр, он меня туда пригласил, поскольку еще в Москве ему сказали, что я интересуюсь проблемами семьи. Центр, по американским меркам, где сотрудников обычно минимальное число, поразил меня прежде всего многочисленностью своего персонала. Вместе с волонтерами, то есть людьми, работающими бесплатно, там трудятся около тысячи человек. Здесь есть свое издательство, выпускаются книги, издается семь журналов: для родителей, женщин, детей, подростков и молодежи.

Сам Джеймс Добсон — фигура значительная. Как и многие протестантские священники, он по-человечески очень обаятелен — приветлив, открыт, доброжелателен. Покоряет его манера чутко вслушиваться в слова собеседника. Почти со всем, что он говорит, трудно не согласиться.

— Доктор Добсон, — спрашиваю, — есть ли четко сформулированные принципы, на которых зиждется работа Центра?

— Да. Их всего четыре. Первый: величайшая ценность семьи — дети. Иметь детей и воспитывать их — самое большое счастье. Второй: брак должен быть вечным. Развод — величайшее зло. Третий: ценность человеческой личности абсолютно не зависит от успехов и достижений этой личности. Каждый человек, какова бы ни была его общественная значимость, в равной степени достоин внимания и уважения. Четвертый: смысл жизни в том, чтобы служить Богу. А это в первую очередь значит любить друг друга, заботиться о ближнем и помогать ему в его нуждах. Именно таким образом мы прикасаемся к Нему, к Вечности.

Меня интересует несколько важных вопросов. Он выслушивает их очень внимательно и отвечает как опытный проповедник — внятно, просто, отчетливо разделяя слова.

— Любовь — обязательное условие брака?

— Нужно уточнить, что вы называете любовью. Для молодого человека это не только прелестное романтическое чувство, но и чисто физиологический призыв. Для супруга постарше — это обязательство перед семьей. Это потребность мужа заботиться о жене и — наоборот. Чувства приходят, уходят, опять приходят. Они не могут быть основой брака все время. Главный мотор семейной жизни — это установка, настроенность на постоянство жизни вдвоем. Стремление к верности, служение друг другу — вот основа брака.

— Как правильно воспитывать ребенка, как требовать от него добродетелей, которыми подчас сам не обладаешь?

— Мы должны отказаться от цели воспитать ребенка совершенным. Не надо бояться его недостатков. Он — живое существо, он не может быть идеальным. Если же вы все-таки будете добиваться своего, попытаетесь воспитать в нем важные для вас свойства, он в конце концов просто взбунтуется против вашего воспитания.

— Почему так велик процент разводов?

— Потому что современная жизнь движется на колоссальных скоростях, да к тому же с ускорением. Супруги в погоне за деньгами тратят на работу больше часов. У них не хватает времени на общение друг с другом и с детьми. А ведь без глубоких долгих разговоров отношения выхолащиваются, теряют душевность, становятся чисто функциональными. Особенно страдают семьи, в которых работают женщины.

— Значит ли это, что вы против женского труда?

— Я никогда этого не утверждал. Но я считаю, что до тех пор, пока последний ребенок не пошел в школу, мать работать не должна. Ведь на это нужно не больше двенадцати — пятнадцати лет. Не такая уж большая жертва.

— Но если женщина имеет высокую квалификацию, для нее это срок огромный. Она утратит за это время все знания, навыки, она отстанет от современных требований в своей профессии. Да и потом, предположим оптимальный вариант: последний, третий ребенок родился, когда ей было тридцать — тридцать пять лет, это значит, что она выйдет на рынок труда к сорока пяти — пятидесяти годам. Какая же тут карьера?!

— Ну, это ее право сделать выбор — карьера или дети.

И вот тут я пересказываю своему собеседнику события в Вашингтоне, когда студенты протестовали против запрета на аборт. Спокойный и доброжелательный Джеймс Добсон начинает волноваться и слегка раздражается.

— Аборт — это преступление, — говорит он, — и не перед обществом — перед Богом. Ведь именно Он дал миру новую жизнь. Такова была Его воля. Женщина, решившая этой воле противиться, — грешница. Но, кроме того, это еще и криминал в прямом смысле слова. Говорить про эмбрион, что он еще не человек — невежество. В тот момент, когда клетка оплодотворила другую клетку, уже произошел священный акт появления Будущего Человека. Лишить его жизни во чреве матери или потом — значения не имеет. Это все равно убийство. Оно должно быть подсудно.

— А если беременность, положим, результат изнасилования?

— Все равно, — отвечает доктор Добсон. — В моей практике, кстати, была одна такая история.

И он подробно рассказывает мне этот случай. Девочка из бедной негритянской семьи была отличницей в школе. Она мечтала получить хорошее образование, хорошую работу, вырваться из нищеты. Однако судьба распорядилась иначе. Однажды — ей было тогда пятнадцать лет — она засиделась в классе дотемна. Школьный автобус уже ушел. И она пошла пешком пять миль, около семи километров. Через полтора часа она была на окраине своего поселка и уже видела огоньки в окнах домов. В это время на нее набросились трое подростков и изнасиловали. Родителям она ничего не сказала, она их очень боялась. А через некоторое время она узнала, что беременна.

— Она пришла ко мне за тем, чтобы я посоветовал, как ей сделать аборт. Денег у нее на это не было, — рассказывал доктор Добсон. — Мы беседовали долго. Она дрожала от страха, говорила, что боится родителей, что хотела бы в будущем родить в законном браке, но кто же теперь на ней женится? И главное, она хочет учиться, приобрести какую-нибудь достойную профессию. Но я объяснил ей, какой грех она возьмет на душу, если пойдет на операцию. Я предложил ей другое — вместо того, чтобы убивать живую жизнь, родить ребенка. А потом отдать его приемным родителям. Благо желающих усыновить детей в Америке очень много.

Дальше события складывались так. Девочка рассказала обо всем родителям, те ей не поверили, побили ее и выгнали из дома. Она нашла приют в Доме для обиженных женщин, там и родила. По сценарию Добсона дальше она должна была стать свободной и вернуться домой и в школу. Однако доктор все-таки мужчина и, возможно, не очень хорошо знаком с женской психологией. Когда девочка увидела завернутое в пеленки существо, так сильно похожее на нее... Когда она приложила к его рту свой сосок, а он благодарно зачмокал... Словом, когда она ощутила себя матерью, неразрывно связанной с этим младенцем, она отказалась расставаться с ним. С большим трудом доктору Добсону удалось уговорить родителей взять ее домой. «Да, — говорит он, — ее, видимо, никто не возьмет замуж: в этом комьюнити суровые законы морали. Да, она вряд ли сумеет окончить школу, а если и окончит, то дальше учиться ей будет трудно: надо зарабатывать деньги на жизнь. И, уж конечно, не высококвалифицированным и высокооплачиваемым трудом. Да, пусть ее мечтам не суждено сбыться. Но она нашла свое счастье в материнстве», — резюмировал доктор Добсон.

В пятнадцать лет счастье в материнстве? Вместо перспектив, которые были вполне реальны для способной, трудолюбивой и амбициозной отличницы?

И я усомнилась в безупречности суждений доктора Добсона.

Развод

В последние десятилетия, показывает статистика, разводов в США стало немного меньше. Но все равно по количеству распадающихся браков страна стоит на одном из первых мест в мире. Одновременно, как я уже говорила, брак, семья — самая высокая ценность для американца. Я долго не могла объяснить себе этот парадокс. Какая же это высшая ценность, если она так легко разрушается? Помогла мне сорокалетняя Поли Симпсон, учительница средней школы в Сиэтле. Поли недавно оставил муж, и она пылала негодованием. «Чего, нет, ты мне скажи, чего ему не хватало? — требовала она от меня ответа. — В доме всегда было убрано, обед всегда к его приходу готов. Ну, ссорились иногда, но не часто. Чаще вообще не разговаривали — телевизор смотрели. И вдруг он приходит и говорит: „Семья — это радость. Это любовь. Это счастье. А у нас всего этого нет“. Наслушался романтических бредней — и по телевизору, и по радио. Просто свихнулся». И сразу все стало на свои места: да, американцы высоко ценят семью. Но не всякую, а лишь гармоничную.

«В последние годы, — пишет М. Лернер, — у американцев наметилась тенденция нового отношения к браку. В нем они пытаются найти удовлетворение многих своих потребностей — и душевных, и сексуальных, и социальных. Но в поисках счастья обнаруживают все большее несоответствие мечты и реальности... Разрыв между идеалом и жизнью все чаще приводит брак к распаду».

Крах семьи? Совсем нет: пролистав данные статистики, Лернер обнаруживает, что на первом разводе история семейной жизни для многих бывших супругов часто вовсе не кончается. Многие выходят замуж (или женятся) и во второй раз, и в третий... Нет, они не разочаровываются в самом институте брака, не перестают верить в ценность семьи. Напротив. «Большое количество разводов свидетельствует о серьезном убеждении, что брак держится на любви и общности интересов». В другой главе опять: «Уровень повторных разводов так велик, что позволяет предположить: американцы разводятся не потому, что разочаровались в браке как таковом, а потому, что верят в него глубоко и снова пытаются стать участниками, но уже успешного, а не обанкротившегося предприятия». Иными словами, их не оставляет надежда найти нового партнера, с которым можно построить новые, счастливые отношения.

В популярной американской печати гуляет расхожая фраза: половина американских семей распадается. На самом деле эта цифра, как говорят ученые, некорректна. Определить, сколько именно брачных союзов из всех заключенных разорвано, довольно сложно. Обычно делается так. Считается, сколько за такой-то период — год, например, — было заключено браков и сколько расторгнуто. Неточность состоит в том, что расторгнуты ведь в этом году не те же самые, что тогда же зарегистрированы, а те, что заключены и год, и десять, и двадцать лет назад. Поэтому я воспользуюсь более корректными данными. В 47% американских семей хотя бы один из супругов находится во втором браке.

Когда живешь в какой-нибудь глубинке, например в небольшом городке Уитон, где чуть ли не на каждой улице по собору, то кажется, что цифра эта сильно преувеличена. Здесь много дружных, довольных жизнью пар со стажем по 30, 40 и 50 лет. А недавно двоих старичков вполне бодрого вида чествовали в методистской церкви в связи с 60-летием их совместной жизни. Я недоумевала: откуда статистика набрала столько распавшихся браков?

Но вот я приехала в Нью-Йорк. И мне показалось, что здесь вообще нет ни одной пары, не пережившей семейной драмы: каждый второй (если не первый) оказался в повторном браке.

Из-за привычки американцев тщательно скрывать страдания, демонстрировать лишь удачливость или, по крайней мере, благополучие мне со стороны даже показалось, что, как и многие процессы, развод в Америке происходит легче, чем в других странах. В известной степени так оно и есть. При отсутствии проблем с жильем, бытом — если, конечно, это позволяют доходы — легче принимать решения: поменять дом, организовать переезд, отдать детей под опеку бэби-ситтера. Необремененность тяжелым бытом сказывается и на внешности: разведенные женщины, даже имеющие несколько детей, не перестают заниматься своей внешностью. Часто посещают спортивные клубы, бассейны, пожалуй, даже чаще, чем раньше, ходят в парикмахерские, делают маникюр, массаж.

Помню, какое сильное впечатление произвела на меня одна встреча на заседании в клубе «Сто», где меня попросили выступить. Это объединение жителей небольшого комьюнити, всего в сто семей. После своего выступления я оказалась в зале рядом с Гейл, миловидной, ухоженной дамой. Мы разговорились. Я поделилась с ней приятным впечатлением, которое на меня произвел председатель клуба. Он как раз в это время выступал — румяный и веселый здоровяк. «Да, Том очень мил, — согласилась моя соседка, — это мой муж. У него такая особенность — он всегда кажется беззаботным. Но это не так. У нас ведь девять детей». Я изумленно замолчала. «Нет-нет, вы меня не так поняли, — засмеялась она. — Это не общие дети: четверо мои и пятеро его, все от наших бывших супругов».

Я представила себе какую-нибудь мою соотечественницу-"разведенку" с четырьмя детьми. Нашлись бы у нее время и силы следить за собой, ходить на свидания (мои новые знакомые встречались до свадьбы целый год) да и просто думать о возможности повторного брака?

Позже, у них дома, мы долго говорили о разводах. Они рассказывали о том, как непросто было смириться с решением ее мужа и его жены. Бывший муж сказал, что ему надоело быть в рабстве у нее, у детей, и уехал в другой город. А его жена не сказала ничего. Прислала письмо из Мексики, что полюбила другого, что просит у мужа прощения. И на прощание: «Уверена, ты, такой умный и добрый, сумеешь воспитать наших детей лучше, чем я». Однако проблемы на этом не закончились. Гейл стала мальчику и четырем девочкам настоящей матерью, но бывшая супруга Тома категорически отказывается разрешить усыновление детей, и это омрачает новый брак.

— И вообще, — сказала Гейл, — не верьте американцам, что им все так легко дается. Очень часто они притворяются. Но им хорошо известны и горечь разочарования, и боль утраты...

Я убедилась в этом, когда посетила Семейную консультацию в округе Дюпейдж, штат Иллинойс. Это одна из шестнадцати организаций, обслуживающих жителей семи крохотных городков.

Работа консультации организована так. Человек после развода приходит на прием к психологу (работники службы могут позвонить ему и сами, если прослышали о беде). Здесь начинается серия бесед — психологическая помощь клиенту. Выясняется, что ситуации самые разные, но симптомы душевного надрыва очень похожи. О них можно узнать, например, из большого постера, вывешенного в холле:

1. Ощущение потери и утрата самоуважения — это ваша основная реакция на развод.

2. Развод чем-то похож на тяжелую болезнь. И то и другое сопровождается ощущением потери жизни, и в обоих случаях похожие фазы выздоровления.

3. Душевный разрыв произойдет, возможно, не в то же самое время, что развод формальный, а много позже.

4. Вы можете и должны стать другим человеком. Таким, который будет нравиться прежде всего самому себе".

В тот день дежурила психотерапевт Джина Альберти. Я попросила ее разрешить мне присутствовать на приеме. Она извинилась и отказала: врачебная тайна. Вместо этого показала на десяток книг, разбросанных на ее столе: Кристина Робертсон «Правила поведения женщины в разводе»; Ньюмен и Берковиц «Как после развода стать самому себе лучшим другом?»; Сусанна Форвард «Когда женщина любит мужчину, а он ее ненавидит»; Абигейл Трефорд «Сумасшедшее время: как пережить развод». Рядом лежал список — еще десяток книг, выпущенных разными издательствами, в помощь людям во время развода. Я попросила Джину рассказать мне о наиболее типичных проблемах ее клиентов.

— Конечно, я понимаю, — добавила я, — что случаи эти самые разные...

— Да нет, — заметила она. — Разнообразие несчастий не так уж велико. Знаете, я в университете посещала некоторое время уроки русского языка и литературы, так вот, меня поразило высказывание вашего писателя Льва Толстого — там что-то насчет того, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а все несчастные — несчастны по-разному. Я тогда подумала: как же великий знаток человеческой психологии мог так ошибаться? Совсем наоборот.

Я вспомнила вереницу своих московских знакомых после развода. Не догадаться об их драме было невозможно. Бледные до синевы лица, опущенные плечи, неуверенные движения, в глазах тоска...

— Вот-вот, — подхватила Джина. — Вы это знаете. Ну, у американки, может быть, не так откровенно выражены ее страдания. Все-таки в нашей культуре принято несчастье скрывать. И очень часто, даже придя ко мне на прием, клиентка долго ходит вокруг того, что ее действительно волнует. Говорит, что развод не имеет для нее большого значения, что она рада свободе. Увы, если только рядом с ней нет другого, любимого человека, то чаще всего это лицемерие, и не обязательно осознанное.

Я все-таки прошу ее вспомнить какой-нибудь недавний пример.

— Ну вот, например, приходит ко мне на прошлой неделе клиентка П. Говорит, что месяц назад у нее был развод, что она была огорчена, но теперь уже справилась, все в полном порядке. Она только хочет посоветоваться, как заставить себя утром встать и заняться делами: на это совершенно нет воли. К середине беседы она наконец раскрывается. Вытаскивает из глубины своей души все загнанные туда чувства — разочарование, унижение, страх перед будущим, тревогу за детей — словом, всю свою боль. Она стесняется этой боли, ей кажется, что это проявление слабости. Я открываю вот эту книжку — «О смерти и умирании» Элизабет Кивлер-Росс. Это не о смерти — о состоянии после развода, которое для многих сродни процессу умирания. У этого процесса есть свои стадии: неверие в то, что супруг бесповоротно намерен развестись; депрессия (потерянность, одиночество, унижение, беспомощность, чувство вины); гнев (агрессия направлена на супруга); осознание нового положения (внимание от прошлого переключается на настоящее, сознание готово смириться с ним); окончательный разрыв с прошлым, концентрация сил для новой жизни.

Мою клиентку эта информация поражает: значит, такое происходит часто, значит, ее случай не уникальный? Теперь она хочет как можно быстрее все это забыть и выздороветь. Приходится объяснять, что «быстрей» не получится. Требуется время, не меньше года. Пока надо дать место скорби. Не гнать, не перешагивать через нее — просто переживать. Самая частая ошибка именно эта: страдающий человек рвется побыстрее забыть о своем несчастье. Стремится прямо сейчас на тлеющем, так сказать, пепелище своего сгоревшего дома без промедления построить дом новый. То есть сразу же обрести покой и радость. Увы, это невозможно. Нельзя насиловать свой эмоциональный мир. Иначе в нем наступят необратимые изменения. Ранам надо дать время зажить. Но одновременно потихоньку собирать свои силы, произвести ревизию всех своих знаний, умений, способностей.

Моя клиентка П. не работает. Она когда-то окончила двухгодичный колледж, пару лет была кассиром на вокзале. Но сейчас на мой вопрос: «Что вы умеете делать?» — отвечает: «Ничего». Но это не так: она хорошо готовит, шьет, она любит детей. Значит, как минимум способна работать поваром, или швеей, или быть бэбиситтером. Если немножко потренируется, она сможет вернуть и свою профессию — пойти работать кассиром.

У П. есть и другие проблемы. Например, что сказать детям? Пока они знают, что папа уехал в командировку. А что делать дальше? Он уже звонил, предупреждал, что хотел бы встретиться с детьми. Она этого не хочет и боится. Она намерена в ближайшем будущем сказать им, что папа их бросил, что он их больше не любит, что они должны его забыть. И это — самая распространенная реакция брошенной женщины. И самая разрушительная. Стоило огромных усилий убедить ее, что у детей при самых разных обстоятельствах должно быть два родителя. Что, если она реализует свой план, она лишит детей чувства цельности бытия, поколеблет их ощущение защищенности.

Следующая проблема П. — как быть со знакомыми. Сейчас, чтобы ничего не объяснять и не страдать лишний раз, она просто их избегает. Таким образом, существенно сужает свой круг общения. Мы договариваемся так. Она продумывает короткую версию события. При необходимости сообщает ее знакомым, но добавляет, что больше на эту тему ей не хотелось бы говорить. Другое дело — родственники и близкие друзья. Им, конечно, она уже все рассказала. От них она ждет сочувствия, поддержки, должной оценки поведения экс-супруга и совета. Это самое опасное. У каждого из этих «доверенных лиц» свой опыт, своя мораль. Следовать совету каждого — значит заранее обречь себя на ошибку. П. также жалуется, что перестал звонить телефон: друзья откликаются только на ее звонки. Да и то... Некоторые как будто стараются ее избегать. А ведь столько барбекю вместе съедено, столько виски выпито... Это ее ранит очень глубоко. И — зря. Объясняю: такое поведение вполне естественно. Какие-то знакомые были друзьями обоих супругов. Теперь они в замешательстве — на чьей стороне остаться? Грустно? Но такова жизнь, ее надо принимать такой, какая она есть. Другие и рады бы продолжать знакомство с П., но не находят с ней общего языка. У них — свои проблемы, у нее — свои, которые благополучным супругам могут быть совершенно неизвестны. Выход один — новая жизнь требует новых друзей. Нет, это вовсе не значит, что в нее нельзя никого взять из прежних, но — пусть это решают они сами.

— Джин, — перебиваю я ее монолог. — Вы же обрекаете свою клиентку на одиночество. Знакомые, друзья, родственники — если не они, то кто ее поддержит в такое трудное время?

— Поддерживающая группа, — отвечает Джина.

— А, это так называемая Т-группа (тренинг-группа), которую ведет психолог?

— Нет, совсем другое. Т-группа — это психологический процесс под руководством фасилитейтора, профессионального психолога. С его помощью клиенты выявляют свои глубинные проблемы и учатся, как с ними справляться. А поддерживающая группа — это что-то вроде клуба. Там встречаются люди с похожими проблемами, оставленные жены, брошенные мужья, матери-одиночки и, кстати, отцы, воспитывающие детей без матери. Наконец, женщины, оставившие своих мужей ради других мужчин.

— Ну, у этих-то проблем, наверное, нет?

— О, еще сколько! Ко мне уже месяц ходит клиентка Д. Очень эффектная молодая женщина. Год назад она ушла от мужа, который до сих пор ее любит и надеется, что она вернется. Но она счастлива с его другом.

— Счастлива? Зачем же она к вам ходит? Ее-то жалеть не надо?

— Как сказать. Во-первых, ее гложет чувство вины перед первым мужем и жалость к нему. У них была хорошая дружба, они легко понимали друг друга.

— Ничего не понимаю. Почему же она от него ушла?

— Сексуальная дисгармония. Она женщина темпераментная, с сильной сексуальностью. Он ее, как принято говорить, «не удовлетворял в постели». Она промучилась семь лет и — ушла. Кроме вины перед мужем у нее еще большая вина перед дочерью. Шестилетняя девочка очень привязана к отцу. Отчиму эта роль никак не удается, хотя он и старается. Кроме того, ей непонятно, почему у других детей только один папа, а у нее два. И сколько мама ни старается уверить, что два лучше одного, она чувствует ложь. На местном телевидении, — продолжает Джина, — и по радио можно услышать приглашения поддерживающих групп. Они также функционируют в церквях, костелах, синагогах. Прихожане узнают об этом сами.

Я подумала, что если — не дай бог, конечно! — мне бы привелось оказаться в одной из таких ситуаций, я бы хотела попасть под опеку Джины и ее коллег из Семейной консультации. Как это, должно быть, важно — не остаться наедине со своей бедой, не ощущать себя изолированной от остального человечества, которое кажется тебе очень благополучным в это время. И насколько, наверно, комфортнее оказаться в среде себе подобных, пользуясь помощью профессиональных специалистов.

— А как помогают человеку в разводе в России? — вдруг огорошила меня вопросом Джина. — Вы же несколько десятилетий жили при социализме. У вас, я думаю, большой опыт внимания к человеку в беде.

Я крепко задумалась. В голове роились обрывочные воспоминания. Парткомы, куда жены приходили жаловаться на неверных мужей. Мужчины в разводе, которых не пускали в заграничные командировки. Женсоветы, выполнявшие роль то ли пастырей, то ли психологов, пытавшиеся топорно, самодельными методами воспитывать мужей-алкоголиков или примирять супругов, возвращать «ходоков» в семью.

Вспомнились мне и настоящие семейные консультации, появившиеся в последние 15-20 лет. В них работают вполне квалифицированные психологи с университетскими дипломами. Но, во-первых, самих консультаций мало. Во-вторых, традиция эта — разрешать свои проблемы у психолога — совершенно новая в России и прививается с трудом. В Америке я не встретила ни одной разведенной женщины, не побывавшей у психотерапевта. В России человек, попав в аналогичную ситуацию, борется с тяжелейшим жизненным испытанием в одиночку. За исключением некоторых наиболее продвинутых жителей больших городов. И, уж конечно, не слышала я ни о каких поддерживающих группах. Ни при старом «социализме», ни при нынешнем «капитализме».

Недавно во время своего телеинтервью известная певица Лолита заявила, что хочет создать новую организацию, что-то вроде союза брошенных жен. Предполагалось, что этот союз будет оказывать всяческую поддержку «разведенкам», а кроме того, защищать их права. Идея эта, однако, как-то заглохла. Нигде больше не встречала я упоминания о союзе разведенных женщин, нуждающихся во внимании и поддержке. В том числе и поддержке юридической.

— Я знаю, Джина, что это не по вашей части, но вы, наверное, в курсе того, как происходит раздел имущества при разводе.

— Да, я, конечно, в курсе. Дело в том, что поскольку у большинства супругов есть брачный контракт, то женщины чаще всего считают раздел делом несложным и полагаются на суд. Между тем, помимо условий брачного договора, существует еще множество нюансов, в которых под силу разобраться только адвокату. Сэкономив на защитнике, женщина может куда больше проиграть при разделе.

Нюансы раздела имущества в Америке меня не слишком интересуют. Но мне интересна другая тема:

— А кстати, Джина, как вы, психолог, относитесь к самой идее брачного договора? Ведь это, как бы сказать поточней, слишком прагматизирует, отрезвляет романтические отношения, свойственные молодым людям перед свадьбой. Я, например, даже представить себе не могу, как мы с моим будущим мужем, сидя на лавочке в парке, где он мне сделал предложение, обговариваем, кому что достанется при разводе.

— Видите ли, — отвечает она, — процедура эта настолько вошла в ритуал бракосочетания по-американски, что она, мне кажется, никак не влияет на отношения. Это как бы обязательный формальный акт. Но при разводе он несомненно облегчает процесс раздела имущества. Это, возможно, особенность нашей культуры, где многое традиционно строится на расчете. Не в ущерб чувствам, кстати, а им в помощь. Но русские ведь известны как романтики. И, мне кажется, в России вводить процедуру брачного договора надо чрезвычайно осторожно. Очень уж она противоречит вашей традиции первенства эмоций.

Напоследок я спрашиваю Джину, как она объясняет высокий уровень разводов в США. Она называет мне все те же причины: повышенные требования к браку, женская трудовая занятость. Но все-таки, на ее субъективный взгляд, одна из главных причин — феминизм.

Глава V

ФЕМИНИЗМ

Упоминание о нем так часто встречается в моих беседах с американцами, чего бы эти беседы ни касались, что я собираюсь посвятить этому явлению целую главу. Феминизм, то есть борьба женщин за свое полное равноправие с мужчинами, охватил сегодня весь мир. Однако ни в одной другой стране, где мне приходилось бывать, не заметила я, чтобы это движение играло в жизни общества такую огромную роль. И нигде оно не носит такого специфического, порой утрированного характера, как в Америке. Моя французская приятельница Андре Мишель свое отношение сформулировала жестко: «Американки просто свихнулись на своем феминизме. Они даже не замечают, что превратили его в карикатуру, в гротеск». Честно говоря, мое первое впечатление было таким же. И только много позже я его изменила.

Гротеск по-американски

Конференция в Нью-Йорке была посвящена вопросам преподавания «русских знаний» в американских университетах. В качестве ее участника я вышла на кафедру с докладом «Семья в России». Не успела я сказать последнее слово, как в третьем ряду вскочила очкастенькая толстушка и сердито спросила:

— А вот вы лучше скажите, почему это ваши московские подруги так любят наряжаться? Я только что вернулась из России, я знаю, что говорю.

Пока я, пораженная абсурдностью вопроса, пытаюсь найти ответ, она торжествующе подсказывает его сама:

— Потому что они хотят понравиться мужчинам. Не так ли?

В голосе слышится язвительность. Но я не понимаю ее причин и отвечаю беззаботно:

— Да, а почему бы им этого не хотеть?

Боже, какая оплошность! Моя собеседница хватается за голову, она не в силах сказать ни слова, слышны лишь возмущенные междометия. Наконец она произносит нечто членораздельное, смысл сводится к следующему. Я подтвердила ее худшие предположения: российские женщины даже и представления не имеют о том, что такое равенство.

В аудитории это не единственная феминистка. Ее коллеги-американки, неплохо знающие русский, набрасываются на меня с другими вопросами-упреками:

— У вас в Конституции записано: «Каждый гражданин имеет право... он защищен законом...». Вы не замечаете тут некоторой политической некорректности?

Господи, просвети мой разум, да что же тут-то не так? И получаю разъяснение:

— Закон у вас защищает только мужчин? Ах, всех! Тогда почему «он», а не «он/она»?

Атака продолжается:

— Как вы называете женщину-бизнесмена? Так и говорите? Вы что, не понимаете, что унижаете бизнесвумен? А как будет по-русски женщина-профессор? Опять в мужском роде?

— Позвольте, — наконец прихожу я в себя. — Но в английском ведь тоже профессор — одно слово, и в мужском роде, и в женском.

— В английском нет родов, — поправляют меня. — А в русском есть. Если бы вы задумались о равенстве полов, вы бы давно уже нашли специальное слово, например «профессорша».

— Такое слово есть, оно означает «жена профессора».

— Ну так придумайте какое-то новое.

Кто-то из моих оппонентш (оппонентами я уж боюсь их назвать) тычет пальцем в учебник русского языка для иностранцев:

— Вот, смотрите, текст. Джим Смит приходит в гости к своему другу инженеру Ивану Лопатину, тот говорит: «Знакомьтесь. Моя жена Лена, она сейчас не работает, занимается домом, детьми». Как вам нравится такая модель семейной жизни: муж работает инженером, а жена сидит дома. Это что — норма? Образец для подражания?

Вечером в одном нью-йоркском русском доме, где собрались гости, иммигранты, я рассказываю об этой перепалке. В ответ слышу дружный смех: у каждого есть история, похожая на анекдот, но вполне реальная.

Сын одного из присутствующих гостей в очереди на автобус увидел за собой девушку с тяжелым чемоданом. Он предложил ей пройти первой и поднял на ступеньку чемодан. Она посмотрела на него неприязненно: «Вы хотели продемонстрировать, что сильнее меня, но это не так. Посмотрите на мои мышцы». Другая гостья, пожилая дама, пожаловалась, что никак не может привыкнуть: мужчины-американцы не пропускают ее у двери вперед, не уступают место, не подают пальто.

Я, между прочим, тоже вспомнила, что в одном доме немолодой хозяин подал мне шубу и с виноватым видом спросил: «Пожалуйста, извините меня, я вас не обидел?»

Студент рассказывает, как пригласил свою однокурсницу в ресторан. Когда принесли счет, она вытащила кошелек, чтобы заплатить за себя. Он, естественно, запротестовал, но она обиделась: «Разве мы не равны?»

У этого же бедолаги была и другая промашка. Еще одна американская подружка пригласила его на день рождения. Будучи на свою беду хорошо воспитанным, он вручил два букета — имениннице и ее маме. Но при этом — страшно сказать! — он поцеловал маме руку. Та отскочила как ошпаренная с возгласом: «Что вы делаете?» Маме было лет сорок с небольшим, но шестидесятилетняя бабушка оценила политес по достоинству: «Дорогая, это же знак уважения. В моей молодости тоже так было принято».

Однако его подружке жест не понравился, она нравоучительно заметила: «Не знак уважения, а знак унижения».

Андре Мишель может рассказывать о «гротескном феминизме» американцев часами. Однажды ее коллега, профессор из Сорбонны, приглашенный на один семестр в очень известный американский университет читать французскую литературу, внезапно был вызван в администрацию. Ему сообщили, что он срочно должен оставить университет, хотя прошло всего три недели. Что случилось?

Как я уже говорила, у американских студентов есть привычка располагаться для отдыха прямо на полу. Кто-то читает, кто-то пьет кофе из картонного стаканчика, а кто-то и спит. Именно такую спящую на боку девушку обнаружил профессор прямо перед дверью аудитории, где через две минуты начиналась его лекция. Профессор позвал ее, но она не услышала. Тогда он нагнулся и похлопал ее по спине. Во всяком случае, именно так он рассказывал об этом Андре. Та считает, что он мог похлопать ее и по задику, плотно обтянутому джинсами. Девушка проснулась, извинилась, встала и ушла. Больше он ее не видел. А жаль. Иначе, возможно, профессор бы узнал, что сразу после лекции студентка написала заявление в деканат, что такого-то числа, в таком-то часу она подверглась секшл харазмент, то есть сексуальному домогательству со стороны преподавателя.

Обвинение это было настолько серьезным, что декан, опасаясь волнений среди студенток-феминисток, счел за благо отослать приглашенного профессора на родину, где подобные шалости грехом не считаются.

Еще одну историю я услышала от Владимира Шляпентоха, известного московского социолога. В середине 70-х он эмигрировал в Америку. С работой было трудно. Несмотря на свою известность в научных кругах, несколько лет он перебивался на временных должностях. И вдруг повезло. Мичиганский государственный университет предложил ему постоянное место преподавателя. Можно себе представить, с каким рвением он принялся за работу — и научную, и преподавательскую. Старание было оценено по заслугам. Через пару лет ему предложили тенюр, бессменную профессорскую должность. Это было везение! Он не мог в него поверить. И, как оказалось, правильно делал.

Теперь вернемся назад. Когда Шляпентох был еще преподавателем на полставки, ему поручили вести несколько аспирантов. Он старался подготовить их к защите диссертаций как можно лучше, не жалел времени и сил. Одна из этих аспиранток — он давно забыл ее лицо и имя — после защиты подошла к нему со словами благодарности. Он в ответ поцеловал ей руку.

Два года спустя, когда на кафедре шло обсуждение его кандидатуры на новую должность, вдруг поднялся заместитель декана и сказал, что утвердить его в позиции тенюр невозможно. В деканате лежит заявление от той самой «благодарной» аспирантки, которая просит принять административные меры против профессора Шляпентоха. Он позволил себе неполиткорректное поведение, дал ей понять, что она всего лишь женщина, чем унизил ее человеческое достоинство.

Я пытала Владимира с пристрастием. Может, он хоть приобнял ее, крепко к себе притиснул, поцеловал в щечку? Он клянется, что все было именно так — поцеловал руку, и все. Но на кафедре не захотели неприятностей. Тенюр он получил только три года спустя.

В 1994 году американскую общественность потрясла душераздирающая история. Некая Лорена Боббит, хорошенькая женщина-мексиканка, вышла замуж за белого американца. Вскоре выяснилось, что, несмотря на южное происхождение, Лорена несколько фригидна. А возможно, сексуальные потребности ее мужа оказались выше нормы. Во всяком случае, интимные отношения с мужем стали для нее слишком обременительными. Что в таких случаях делает современная женщина? Подает в суд. Разводится. Уезжает домой. Но Лорена решила проблему кардинально — просто лишила мужа органа, который доставлял ей столько неприятностей. Отрезала кухонным ножом.

Несколько недель Америка жила этим событием, разделившись на два лагеря. Одни ждали если не тюремного заключения, то хотя бы высылки подсудимой на родину. Другие требовали полного оправдания. О позиции феминисток, полагаю, говорить не надо. Их давление оказалось столь мощным, что решением суда Лорена Боббит была полностью оправдана.

Ну и, наконец, история, сотрясавшая почти год не только США, но и весь мир, — интрижка Билла Клинтона с Моникой Левински. Приезжая в Америку в 1999 и 2000 годах, я буквально в каждом доме слышала эти два имени. И по телевидению, в любой программе новостей, и в газетах. Меня тогда, как и сейчас, глубоко возмущала эта кампания. Что произошло? Президент Билл Клинтон оказался втянутым в недолгий роман с практиканткой из Белого дома. Раз ты президент великой страны, будь добр, показывай пример высокой морали. Ну а как быть с Джоном Кеннеди? У того, как известно, адюльтеров было видимо-невидимо. И ничего. Погиб от пули убийцы, но при всеобщей народной любви. Просто тогда никто не счел возможным вторгаться в личную, более того, интимную жизнь хоть президента, хоть соседа по дому. Это было в 60-е. Через сорок лет подробности встреч Билла и Моники в Овальном зале печатались на четырех полосах ведущей газеты страны «Нью-Йорк таймс», не говоря уж о других изданиях.

Почему я пишу об этом в главе о феминизме? Потому что именно представительницы этого движения требовали суровой кары для Клинтона. Требовали того же, что и судья Стар с его друзьями-консерваторами. Хотя традиционно феминистки разделяют скорее взгляды демократов. А все дело в том, что Моника — подчиненная Клинтона. И значит, по установившемуся стереотипу он ее домогался. И пусть с первой минуты скандала было известно, что инициатива исходила не от него, а от молодой и очень напористой особы, и все знали, что Билл сопротивлялся довольно долго... Все равно дело было квалифицировано как секшл харазмент. Хотя официально Клинтону инкриминировали дачу ложных показаний (он, видите ли, не захотел, чтобы весь мир узнал о его личных отношениях с девушкой).

Ну и последнее, о гротеске. В том нью-йоркском доме, где мы так весело болтали о феминизме, один из гостей не поленился, поехал домой и вернулся с газетной вырезкой. Статья называлась «Агрессия в сексе». Автор анализировала технику полового контакта и убедительно доказывала, что этот акт, как ни крути, является натуральным актом агрессии. Атакующим, естественно, выступает мужчина-агрессор. Женщина же вынуждена ему подчиняться. Где тут справедливость? Где равенство полов?

Чуть-чуть истории

Макс Лернер называет своих соотечественниц-феминисток «самыми неутомимыми революционерами». Начавшаяся в конце XVIII века борьба американских женщин за равенство с мужчинами не утихает по сей день. В начале прошлого века это была суфражистская революция, длительная и изнурительная, — за право голосовать и за другие политические гарантии. Потом вспыхнула революция сексуальная — против двойной морали. Она предоставила женщинам свободу выбора сексуального поведения, которая до тех пор была привилегией мужчин. Наконец, третья, бихевиоральная, то есть поведенческая, революция привела женщин к массовым занятиям физкультурой, упростила одежду — в сторону удобства и спортивности, посадила их за руль. А главное, привела на рабочие места, занятые до того (если не считать военные годы) преимущественно мужчинами.

Новую жизнь феминизм получил в 1963 году с выходом книги Бетти Фриден «Загадка женской души». В центре ее исследования обеспеченные женщины среднего сословия, жены состоятельных владельцев домов в пригородах. Автор разоблачает набор пропагандистских приемов СМИ, цель которых убедить женщин в том, что их счастье — дом и семья. Тем более что домашний труд существенно облегчен современной бытовой техникой. Вот как Фриден иронично рисует этот «идеальный образ» неработающей американки: «Ее главное социальное предназначение быть украшением своего мужа, шофером для детей, профессиональной экономкой и организатором вечеринок. Принято считать, — говорит автор, — что такая жизненная модель — мечта всех молодых американок. Если же этим „счастливицам“ хочется чего-то большего, чем эта ограниченная стенами дома сказочная жизнь, — например, получить высшее образование или сделать карьеру, то им дают понять, что у них просто расстроены нервы или же они чудовищно эгоистичны и неблагодарны».

В начале 90-х Бетти Фриден подвела некоторые итоги борьбы. В своей статье в журнале «Эсквайр» она писала: «Тридцать лет назад роль женщины в США определялась лишь ее полом. Это была роль жены, объекта вожделения, удовлетворяющего физические потребности мужа. Это также была роль матери, роль домработницы. Женщина не была личностью, существование которой определяется ее действиями в обществе. Это было все то же старое традиционное представление о женщине, воплощенное в иудейско-христианской религии: женщина — это почти человек... Мы должны были разрушить это ошибочное представление и заявить, что женщины — тоже люди, а значит, на них распространяется и основное право американцев — право на равенство возможностей... Мы постарались взять в собственные руки свою судьбу и переменить свою жизнь... Мы потребовали равенства при найме на работу...»

Это была главная победа феминисток. Сегодня женщины в США составляют почти половину всех работающих (45%).

Война мам

Перемены эти, разумеется, происходили не бескровно. Сопротивлялись мужчины, им вовсе не улыбалась перспектива оставаться в домах, на которые женщины перестали обращать внимание. Но еще больше сопротивлялись сами женщины. Те, что продолжали заниматься только домом, хозяйством, детьми. Враждебность между этими двумя лагерями получила название «война мам». Она, в частности, описана в книге Аниты Шрив «Женщины вместе — женщины врозь».

...Работающая мать мучается комплексом вины перед ребенком: он вырастает без ее внимания, на чужих руках. Она узнаёт из газет о страшных случаях недосмотра, равнодушия и половых преступлений случайных бэбиситтеров. Она воспринимает как справедливые упреки со стороны близких, что мало времени уделяет ребенку. Она огорчена, что пропускает что-то очень важное в его жизни, что кто-то другой услышит его первые слова, увидит первые шаги. Часто мать договаривается с неработающими соседками. Но вместе с помощью получает также порцию осуждения. Анита Шрив приводит такой пример. Джулия, секретарша из Нью-Йорка, оставляет на день трехлетнего сына у соседки. С собой она дает ему сандвич. Однако бэбиситтер уверяет ее, что мальчик сандвичи не ест. Мать удивлена: он же так любил эту еду. Но соседка ехидно замечает: откуда, мол, ей знать, что любит сын, если она совсем не видит своего ребенка.

Другая героиня книги «Женщины вместе — женщины врозь», режиссер из Миннеаполиса Джун, рассказывает, что ее сын-школьник часто просит отвести его к другу. У того есть еще двое братьев, а мать не работает. При каждом удобном случае эта мать друга не упускает возможности сказать Джун: «Не могу себе вообразить, как это дети пришли из школы, а дома никого нет». «Подтекст этих слов — она любит своих детей больше, чем я», — со слезами на глазах жалуется Джун. Она готова позавидовать этой матери.

«Но на самом деле, — комментирует Анита Шрив, — зависть вызывает сама Джун. Ибо, потонув в домашней работе, замучившись с детьми, неработающая женщина начинает чувствовать, что теряет уважение мужа. Она с беспокойством думает о времени, когда дети вырастут и покинут дом, и о том, что они, возможно, тоже не будут ее уважать. Ей бы хотелось, чтобы муж пораньше приходил с работы, чтобы можно было общаться со взрослыми людьми, а не только с детьми. При этом она горда, что пожертвовала собой ради дома и детей, она осуждает работающих матерей за их эгоизм и жадность (она имеет в виду погоню за заработком). Но очень завидует соседкам, видя, как они, нарядные, отправляются на работу. У них ухоженный вид, а она не помнит, когда в последний раз употребляла косметику, да и на блузку она обязательно чем-то капнет».

«Война мам» также любимый объект для карикатуристов. В журнале «Working women» я увидела такой рисунок. Две мамы в школьном дворе обмениваются репликами. Одна, рыхлая, в небрежно накинутой кофте поверх потертых джинсов, иронично говорит другой, подтянутой и элегантной: «Как это прекрасно, что у вас хватает времени хотя бы возить малышку Боби каждое утро в школу» (мол, все остальное время — на работе). Вторая отвечает с улыбкой: «Какое счастье, что вы готовы быть со своими детьми весь день и при этом оставаться довольной жизнью. Я бы просто сошла с ума к концу дня».

Непримиримость двух лагерей вылилась в конце концов в скандал, вошедший в историю феминизма как «скандал в Уэлсли».

Дорогой частный колледж Уэлсли (на западной окраине Бостона) — женский. К моему удивлению, в США еще сохранилось несколько десятков таких раздельных высших учебных заведений. Каждый год на выпускной вечер сюда приглашается одна из бывших выпускниц, сумевших чем-либо прославиться и, значит, прославить колледж.

В мае 1990 года в качестве такой почетной гостьи получила приглашение Барбара Буш. В событии этом не было бы ничего странного, если бы не письмо, подписанное ста пятьюдесятью студентками Уэлсли. Они были возмущены таким выбором. Дело в том, что на почетную роль знаменитой выпускницы претендовали несколько кандидатур: две писательницы, телевизионный комментатор, астронавт, судья и две актрисы, одна из которых всемирно известная негритянка Вупи Голдберг. Наибольшее число голосов при голосовании получила писательница-феминистка, автор нашумевшего романа «Лиловый цвет» Элис Уоркер. Всего на несколько сторонников меньше оказалось у Барбары Буш.

Чтобы не ставить администрацию колледжа в неловкое положение, Элис Уоркер отказалась от приглашения. И эта честь выпала жене президента. Вот тут-то и вспыхнул скандал. Как писала «Нью-Йорк таймс», «полторы сотни студенток возмутились тем, что был нарушен главный принцип, которому учили в колледже, — женщина должна пожинать плоды собственных усилий, а не жить успехами своего мужа». Эту мысль подтвердила Пегги Рейд, одна из соавторов письма: «Мы не оспариваем достоинства Барбары Буш как хорошей жены, матери, к тому же занимающейся общественной работой. Но почему было не пригласить на роль почетной гостьи столь же достойную другую жену, мать и общественницу? А дело в том, что ее выбрали из-за ее мужа. Его, а не ее известность привела миссис Буш к нам. Мы не против Барбары Буш, мы против того, что ее пригласили как миссис Джордж Буш».

Женский совет

Так называется студенческая феминистская организация в Мичиганском государственном университете. Президент Совета Шантал Джоунс вовсе не похожа на лидера феминисток: очень худенькая, как то предписывает американский эталон красоты; копна мелко завитых волос; сбоку в каждом ухе по две сережки-заклепки, тонкая майка, облегающая высокую грудь, аккуратно вправлена в белые джинсы. Улыбка мягкая, приветливая. Сжато и толково объясняет она мне цели организации:

— Мы выступаем против всего, что унижает женское достоинство. Против подчиненного положения жены в доме. Против нежелательных сексуальных домогательств. Против жестокости мужей по отношению к женам — физической или словесной. И, наконец, против культа женской сексуальности.

— И все в отрицании? Только «против»? — уточняю.

— Нет, наоборот, все в утверждении, — парирует она. — Мы за равную ответственность мужа и жены перед семьей. За всестороннее развитие личности — и мужчины, и женщины.

Я прошу Шантал рассказать мне немного о конкретной работе Совета. Она приводит в пример несколько эпизодов.

Первый — о любви Мэри Эн и Родригеса. Она возникла с первого взгляда, и уже через неделю девушка оставила номер в студенческом общежитии, который разделяла с подругой, и переехала к бойфренду. Дело это в университетском кампусе обычное, порядка вещей не нарушает.

Когда первое любовное обалдение немного схлынуло, жизнь стала входить в рамки будничной жизни. Лекции, семинары, компьютерный зал, библиотека — это для обоих одинаково. А вот обеды... Влюбленная Мэри Эн исправно готовила вкусные блюда, влюбленный Родригес их исправно поглощал.

Со временем девушка обнаружила, что не только готовка, но и уборка, и стирка как бы само собой становятся обязанностью ее и только ее. Она поделилась наблюдением с Родригесом и услышала в ответ: «Да, любовь моя, мы, надеюсь, скоро поженимся, и потому я хочу посмотреть, как ты умеешь вести хозяйство». Тут надо объяснить, что Родригес — наполовину перуанец, а Мэри Эн — уроженка Детройта, города современного, либерального. То, что она услышала, показалось ей патриархальной дикостью. Она посмеялась над «мачизмом» друга и попыталась в шутливой форме ему объяснить, какой нынче век. Однако натолкнулась на жесткий принцип: домашние заботы — дело женщины.

Так начались их размолвки. Во время одной из них — это была уже не просто ссора, а скандал — Родригес ударил подругу. В следующую минуту она уже бежала в свой двухместный номер в общежитии.

В тот раз они помирились. Он явился с цветами, умолял его простить. Она вернулась. Острая радость примирения на какое-то время отодвинула идеологические разногласия. Но вскоре они вспыхнули снова, стали еще серьезней. И тогда Мэри Эн ушла, твердо объявив, что это — конец. Он не хотел верить. Он преследовал ее всюду. Однажды, когда она была одна, он ворвался в ее комнату, стиснул в объятиях. Она вырвалась, выскочила в коридор. Он крикнул ей вдогонку: «У тебя кто-то есть, шлюха?! Не надейся, что я оставлю тебя в покое!»

И тогда Мэри Эн пришла в Совет. Она рассчитывала найти здесь только сочувствие, сострадание. Но нашла большее. Защиту. Феминистки предавались эмоциям недолго. Без лишних сантиментов они обсудили, какая из существующих систем охраны может оградить Мэри Эн от возможных неприятностей.

Через неделю Родригес получил приглашение в университетский суд — общественную студенческую организацию. Решение суда было категоричным: из университета исключить. Родригес пошел на прием к вице-президенту. И тот... приказ об отчислении не подписал. Тут надо заметить, что первая реакция администратора была совсем другой: он очень рассердился и воскликнул, что не потерпит, чтобы репутация одного из лучших университетов была испорчена таким безобразным инцидентом. Почему он потом отменил свое решение? По одним слухам, Родригес разыграл карту своего латиноамериканского происхождения. А любой руководитель любого американского учреждения хорошенько подумает, прежде чем наказать представителя национального меньшинства. Кому охота прослыть расистом? По другим — молодой мужчина тронул сердце зрелого человека рассказом о несчастной любви или попросту — мужик мужика всегда выгородит. Так, во всяком случае, расценили этот поступок члены Совета и начали действовать.

Они отправили вице-президенту вежливое письмо: предупредили, что собираются опубликовать всю историю в трех газетах — университетской, городской и газете штата. Пришлось высокому администратору вступать с девочками в переговоры. Сошлись на том, что Родригес в университете остается, но к нему применяется probation, то есть условное наказание со строгим контролем до конца учебы. В случае первой же жалобы исключение последует автоматически.

Совет часто приглашает к себе лекторов со стороны. Так, однажды появилась аспирантка из Калифорнии с докладом «Порнография и феминизм». Опираясь на свои исследования, лектор доказывала, что хотя порнография аморальна по своей сути, тем не менее играет и положительную роль: освобождает женщину от сексуальных комплексов.

Такого всплеска страстей на заседаниях Совета еще не было. Бурные дебаты, однако, ни к чему не привели. И тогда решено было позвать более авторитетного эксперта, писательницу и социолога Андреа Дворкин, автора книги «Порнострасти».

— Ничего, кроме унижения, порнография нашему полу не несет, — горячо начала доклад Андреа. — Она разжигает интерес к женщине только как к объекту сексуальных притязаний. Она априори оставляет за скобками ее личность. Ее духовное начало, ее душевные потребности. Вольно или невольно порнография укрепляет вековую традицию неравенства полов.

Взрывом аплодисментов, последовавших за лекцией, все бы и окончилось. Но Андреа под конец рассказала об одной шумной истории, случившейся в 1973 году в Сан-Франциско. Тогда женщины, протестуя против надвигающейся волны порнографии, вышли на улицы города и добились, чтобы все киоски, где продавались порнооткрытки и порножурналы, были закрыты.

Как я уже говорила, Women's council — организация боевая. Решительности ей не занимать. В ближайшее же воскресенье студентки отправились в город Лансинг, столицу штата Мичиган, недалеко от университетского городка. С помощью местных активисток они нашли недавно открывшийся стриптиз-клуб «Дежавю». Выяснили, что его владельцы делают деньги на порношоу, порнофильмах, а также на печатной порнографии.

В тот вечер, думаю, посетители клуба получили мало радости: толпа разгневанных женщин стучала в окна, барабанила в двери, требовала заведение закрыть. Через неделю акция повторилась. Полиция пригрозила ее участникам арестом за беспорядки на улице. Однако клуб вынужден был переехать в другое место.

— А какое, это владельцы держат в тайне. Боятся нас, значит, — смеется Шантал.

Вмешательство Совета может обернуться и более серьезными неприятностями. Как это произошло с сорокалетним терапевтом в городке Гранд-Леж. К нему, семейному врачу, пришла пациентка. Доктор, как и полагается, провел полный медицинский осмотр, однако задержал взгляд дольше положенного на самом объекте осмотра, естественно, обнаженном. Затем он заметил, что с такой фигурой ей бы быть фотомоделью в «Плейбое», где, кстати, у него есть друг, фотограф. Пациентка сочла этот сервис излишним и, холодно попрощавшись, ушла.

Так случилось, что, когда мать уехала в командировку, ее дочь, ни о чем не подозревавшая, пришла к тому же доктору (он же семейный). Фигурой и лицом девушка была похожа на мать, только моложе и прекраснее. Это для ценителя женской красоты оказалось уже слишком. Он повторил свое предложение насчет «Плейбоя», друга-фотографа и, объясняя, что именно представляет собой эстетический интерес, прикоснулся к груди пациентки. Юная дева, несмотря на свой возраст, прекрасно поняла различие между врачебной необходимостью и мужской вольностью.

Городской суд Гранд-Лежа принял иск от обеих женщин без раздумий. Дело точно подпадало под статью о сексуальном домогательстве. Однако слушание откладывалось, и потерпевшие начинали догадываться почему. Жена доктора оказалась... мэром города. Адвокат обвиняемого уговаривал адвоката истиц пойти на примирение и сулил за это немалые деньги. Кто знает, как бы повела себя мать, будь она одна, но в глазах дочери она обязана была сохранить нравственную высоту. И вот обе женщины пришли в Женский совет, благо университет расположен под боком у Гранд-Лежа.

Как и всегда, по-деловому, без лишней болтовни студентки составили план действий и принялись его методично осуществлять. Сначала мимо окон офиса доктора прошествовала колонна горожан, в том числе и мужчин с плакатами «Доктор или плейбой?». Потом на местном телеканале прошло интервью с обеими пациентками. Затем городская газета опубликовала скандальный материал обо всей этой истории.

Суд запретил врачебную практику доктору на целый год.

Шантал не устает повторять, что они, хотя и феминистки, но умеренные, не радикалы. Здесь девочка не обидится, если, например, парень сделает ей комплимент или поможет поднести тяжелую вещь. А в других университетах — знаете как, там за то же самое можно схлопотать неприятности.

Умеренные-то они умеренные. Но до какой степени?

В самом большом зале Лансинга, в здании Театра драмы был объявлен конкурс красоты. Собралась публика. Заканчивали последние приготовления за сценой участницы. Вдруг открылись боковые двери, и в зал ворвались студентки, наряженные карнавально, нелепо. Их костюмы зло пародировали наряды конкурсанток.

Они вбежали на сцену и под орущую музыку разыграли пародию на объявленный конкурс. Публика возмущалась. Организаторы растерялись. А конкурсантки потихоньку разбежались.

Мне совсем не нравится эта история.

— Чем вам помешал конкурс красоты? — неодобрительно спрашиваю Шантал.

— А вы видели, как они там одеты?

— Ну, тогда вы закройте все пляжи, если вы такие пуритане, — сержусь я.

— При чем здесь пляжи? — возражает она. — Там понятно, почему они раздеты — чтобы загорать и плавать. А здесь? Только чтобы выставлять на обозрение свое тело и разжигать сексуальные страсти у мужчин?

— Но если это красивое тело? Вы что, вообще против красоты?

— Мы считаем для женщины унизительным, когда ее оглядывают, как кобылу: объем бедер, объем талии, размер бюста... Да и вообще это просто свинство подгонять всех к одному стандарту! С детства со страниц журналов, теле— и киноэкранов к нам приходит этот эталон: худая блондинка с высокой грудью.

— Я бы не сказала, что вы лично от этого образа сильно отличаетесь, — поддразниваю ее.

— Так у меня это генетически, — почти оправдывается она.

— А диету держите? — безжалостно уточняю.

— Держу, конечно. Но это больше для здоровья, — Шантал смущена окончательно. Но тут же идет в атаку: — При чем здесь я? Вы знаете, сколько девочек болеют из-за того, что стремятся похудеть? Доводят себя до изнеможения, до анемии — когда вообще отказываются принимать любую еду!

И вот они устраивают большой вечер под эпатирующим названием «Толстуха» («Fat women»). Нет, они не провозглашают полноту новым эстетическим стандартом, но они вообще против всяких стандартов, за разнообразие, индивидуальность.

Последняя история от Шантал — об Айрин. Поклонников у этой студентки маловато. Точнее — один. Они занимались с Диком в одном компьютерном классе, там и познакомились. Дик понравился ей тем, что не пользовался популярностью у девушек.

Айрин и Дик стали ходить вместе в библиотеку, в столовую. Отношения, однако, развивались медленно. Поэтому когда Дик по-деловому осведомился: «Где бы нам заняться сексом?», она была неприятно удивлена: «Разве мы созрели для этого?» — «Ну, мы же не дети», — то ли правда не понял, то ли прикинулся он. Тогда Айрин сказала прямо: «Мне бы этого сейчас не хотелось».

Через пару дней Дик сообщил, что где-то в городе открылась выставка картин молодого художника, не сходить ли им. Квартира, куда они вошли, была и в самом деле увешана акварелями. Только в ней никого не оказалось: автор картин, его друг, как объяснил Дик, уехал на пару дней.

В Женский совет Айрин пришла, рыдая безудержно. То, что с ней произошло, было натуральным изнасилованием. Она нуждалась в срочной помощи гинеколога да к тому же боялась, что забеременела. Боевые активистки Совета на этот раз растерялись. В их практике это был не первый date raping, то есть изнасилование во время свидания. И они хорошо знали, что ни один суд к рассмотрению такое дело не возьмет. Можно было бы, конечно, упрекнуть: «Что же ты, дуреха, вчера родилась?» Но никто себе этого не позволил. Быстро организовали врачебную помощь. Послали сделать сразу два теста — на вензаболевания и на беременность.

А потом целой группой пришли домой к Дику. Он храбрился, держался нагло: «А чего она ко мне на свидания ходила, если не хотела со мной спать?» — «А тебе никто не объяснял, что если женщина говорит „нет“, ее не принуждают насильно?» Потом девочки жестко сообщили ему решение Совета: «Если она беременна, дашь деньги на аборт, если решит рожать, будешь платить алименты». Айрин не забеременела.

Точно не считала, но на глазок не меньше трети присутствовавших на заседаниях Совета — парни. Они-то здесь почему? Я задала этот вопрос нескольким. Привожу три наиболее типичных ответа.

Майкл: «Ну, я тут просто со своей девушкой. Ей интересно. Мне, откровенно, не очень, но стараюсь вникнуть. Должен же я знать, что ее волнует».

Стивен: «У нас с Ив через месяц свадьба. Мы оба хотим быть современными супругами. И мне очень полезно понимать женскую психологию и иметь представление об истинном равенстве».

Грегори: «Честно? Просто тут легче познакомиться. Здесь, между прочим, много классных девчонок. Мне до смерти надоели смазливые Барби, у которых одно на уме — как выглядеть секс-бомбой и как охмурить побольше парней. Скукота! А эти — и хорошенькие, и себя уважают. Да и меня заставляют их уважать. Что — плохо?»

Арлин, Джойс и Валери

Это имена трех руководителей Women's Studies Program (Программы исследования женских проблем) в университетах: Северо-Западном (Чикаго) — Арлин Дэниэлс, Мичиганском — Джойс Лейденсен и Кларке (близ Бостона) — Валери Спёрлинг. Каждая из них очень интересная личность, о каждой можно написать книгу. Но я расскажу о них очень коротко.

Арлин Дэниэлс, 70 лет, яркая, подвижная, темпераментная — одна из классиков феминизма в Америке. Она энергично боролась за женское равноправие — и статьями, и книгами, и лекциями. Она участвовала в различных феминистских организациях, какие-то создавала сама. Она воплощает свои идеи в жизнь последовательно и неукоснительно. Сказала, что женщина должна делать свою карьеру наравне с мужчиной и независимо от него. И вот она почти все время своего супружества живет с мужем на расстоянии полутора тысяч километров (я уже об этом писала).

— Наше общество строго разделено на два лагеря — мужчин и женщин, — наставляет она меня. — Именно по этому признаку идет разделение человечества. И при существующем порядке вещей в руках мужчин находится власть. Мужское влияние в обществе огромно. Это ничем не прикрытая эксплуатация одного пола другим.

— Что вы называете эксплуатацией? — пытаюсь я ее охладить. — Это ведь понятие классовое.

— Да, конечно, это и есть два класса. Современная жизнь устроена так, что создает общественные условия, благоприятные для одного класса и неблагоприятные для другого. Первым эти условия предоставляют максимальные возможности для самореализации, для выявления своих способностей — словом, для развития личности. Для вторых же созданы всевозможные препятствия — от работы по дому, которая традиционно лежит на женщине, до областей деятельности, где женское участие всячески ограничено. Например, авиация. Даже лечат женщин и мужчин по-разному. Вы вчерашнее шоу Опры видели?

Да, я как раз накануне очень внимательно смотрела ток-шоу Опры Уинфри под будоражащим названием «Harts different also?» («А что, сердца у нас тоже разные?»). Речь идет о том, что врачи-кардиологи лечат пациентов с сердечными заболеваниями, мужчин и женщин, по-разному. Применяют к ним разные методики и лекарства. «Как это?! — возмущается аудитория в студии. — Это же настоящая дискриминация!» Пожилой доктор, кардиолог с большим стажем, несколько минут не может начать говорить. Так велик накал женских страстей. Наконец Опра с трудом успокаивает участниц шоу, наступает тишина. Но ненадолго. Опытный врач объясняет: «Мужчины и женщины отличаются не только анатомией, у них различный тип нервной системы. На состояние сердечной деятельности оказывают влияние ежемесячные циклы и климактерические состояния. Поэтому сердечные приступы проходят по разным схемам, соответственно и лечить их надо по-разному».

Бог ты мой, какой тут поднимается шум! В криках и ругательствах можно отчетливо услышать страшные обвинения: «Это же сексизм!» Абсурд этой реакции мне очевиден, Арлин — нет. Она тоже крайне возмущена доктором-сексистом:

— Болтовня о половых различиях — это только псевдонаучный повод поддерживать неравенство полов.

— Послушайте, Арлин, но ведь равенство не значит тождество. Вы же не можете отрицать, что самой природой оба пола разделены по психофизиологическим признакам.

— Физиологическим — да, конечно, — неохотно признает она очевидное. — А вот психологическим... У нас достаточно авторов, которые пишут на эти темы. В том числе и женщины, например Дебора Теннен. Она, кстати, считает себя феминисткой. Но в своей книге «Ты просто не понимаешь» она описывает, как по-разному общаются мужчины и женщины, как они отличаются по манере вести беседу, как различно относятся к супружескому диалогу. Ну и зачем это все? Она разве не понимает, что, подчеркивая психологические особенности каждого пола, только дает повод для нового всплеска сексизма?

— Ну хорошо, подчеркивай — не подчеркивай, а различия-то существуют? — спрашиваю я.

— Существуют постольку, поскольку их определяет общественное мнение. И поскольку по-разному воспитываются мальчики и девочки. Что дарят малышу женского пола? Куклы. А мужского? Машинки. Девочек приучают к домашнему хозяйству, мальчиков — к технике. Девочку упрекают: ты лазаешь по деревьям, как мальчишка! А над мальчиком посмеиваются: что ты плачешь, как девчонка! И так — всю жизнь. Вот вам истоки этих ваших «психофизиологических различий». Природа их не предусмотрела. Их создала история.

— Но уже ведь создала. Что же теперь делать?

— Ломать, ломать эти стереотипы! Создавать новое общественное мнение: между мужчинами и женщинами нет никаких различий, кроме некоторых анатомических.

Джойс Лейденсен на 25 лет моложе Арлин Дэниэлс. Она обаятельна совсем по-другому: негромкий мелодичный голос, мягкая улыбка. Что полностью соответствует характеру. Она предана своей семье. И муж, и дочь — ее приоритеты. Она бы никогда не могла жить с ними раздельно, как Арлин Дэниэлс. Вместе с тем к ней часто приходят сослуживицы со своими проблемами. Каждой она готова оказать помощь. Ее конек в женских исследованиях — положение женщин в науке и в руководстве. Она обращает мое внимание на то, что в палате представителей Конгресса США из 435 депутатов всего 59 женщин. Еще больший разрыв в сенате — только 14 на 100 сенаторов. Особенно пристально изучает она женскую ситуацию в родном университете. И ситуация эта ее не устраивает.

— Почему? — удивляюсь я. — Ведь даже на глазок видно, что женщин-преподавателей больше, чем мужчин. Что же тебя не устраивает?

— А ты посмотри на их карьеру, — возражает Джойс. — При том, что преподавательский состав на две трети женский, в нем полных профессоров-женщин только десять процентов. Если же мы возьмем руководящие должности — вице-президента, декана, заведующих кафедрами, то их и вовсе четыре процента.

— Позволь, — возражаю я. — Но ведь, скажем, заведовать кафедрой может далеко не каждый. Так же, как и стать профессором. На это нужны способности.

— Ну и почему у мужчин этих способностей больше, чем у женщин?

...В одно из воскресений Джойс просит меня прийти на митинг женщин-преподавателей. На главной площади, в самом центре университетского городка, собираются студентки, аспирантки, лекторы, инструкторы (низшее преподавательское звено), помощники профессора (следующая ступень) и профессора. Последние, входящие в десять привилегированных процентов, пришли из солидарности. Митинг проходит дисциплинированно. Участницы несут плакаты: «Женщинам — равные возможности!», «Две трети руководящих должностей — женщинам!». Смысл выступлений все тот же: если женская часть преподавателей составляет большинство, то их участие в руководстве должно быть пропорциональным.

Так случилось, что на другой день я оказалась в кабинете одного из вице-президентов университета. Он извинился, что не имеет достаточного времени на беседу со мной: ждет группу советников. По поручению президента (ректора) они должны отобрать кандидатов на вакансии — одного декана и трех зав-кафедрами. «Ректор высказал свое пожелание: по возможности все должны быть женщинами», — сказал мне вице-президент. И тяжело вздохнул.

Валери Спёрлинг едва исполнилось тридцать. Она представляет собой новое поколение феминисток. Впрочем, интересы ее значительно шире, чем только женское равноправие. Она называет себя социалисткой и придерживается довольно радикальных революционных взглядов. Ее вообще не устраивает существующий капиталистический строй, она сторонница классического социализма («но, конечно, не такого уродливого, как был в СССР») с его главными принципами: «равенство для всех» и «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Она полностью разделяет идеи антиглобалистов, хотя в их акциях и не участвует. «Пока не участвую», — подчеркивает она.

— Какой фирмы у вас кроссовки? — спрашивает она меня. — Nike? А теперь отверните язычок под шнуровкой. Видите, что написано — «Made in Indonesia», поняли?

— Так они на самом деле не американские? — разочарованно спрашиваю я.

— Не беспокойтесь, американские. То есть дизайн, кожа, подошва — все из Америки. А руки — азиатские. Потому что идет нещадная эксплуатация дешевого труда рабочих третьего мира. А с глобализацией экономик развитых стран эта эксплуатация станет еще жестче. Это относится и к ситуации внутри самой Америки: богатые богатеют, бедные беднеют.

У Валери есть бойфренд Сэм. Они живут вместе уже четырнадцать лет, трогательно относятся друг к другу (каждый месяц празднуют дату знакомства), ведут общее хозяйство. А недавно даже купили общий дом. Словом, по всем признакам — это брак. Однако он нигде не зарегистрирован. Почему?

— А где его регистрировать? В мэрии, то есть в государственном учреждении? Но мы не признаем это государство — это же просто аппарат насилия. В церкви? Но религия только помогает государству укреплять несправедливый порядок вещей — эксплуатацию человека человеком.

В отношении женских проблем Валери придерживается также крайних воззрений:

— Мужчины никак не могут отказаться от взгляда на женщину как на объект их сексуальных вожделений. При этом предписывают нам те эстетические нормы, которые им самим нравятся. Не считаясь со здоровьем женщин.

Как величайшее разоблачение мужского сексизма Валери показывает мне ярлычок от платья, только что вывешенного в модном магазине. Его размер О. Дело в том, что американская женская одежда имела до сих пор размеры, начиная со второго. Нулевой — это новинка сезона.

— Представляешь, какие лишения — диеты, физические нагрузки — должна соблюдать женщина, чтобы довести себя до такой худобы. Это ведь уже не просто худоба — это истощение всего организма. Это прямой урон здоровью.

— Но, позволь, кто же ее заставляет? Пусть себе носит свой десятый или двенадцатый.

— Так это же не модно. А кто выдумывает моду? Те же мужчины.

— Ну что ж, — улыбаюсь я, — тогда вашим женщинам надо ехать в Африку.

— Так там еще хуже! — Валери вовсе не смешна моя шутка. — Мужья откармливают своих жен до таких объемов, что они с трудом передвигаются. Там такая мода. И это просто другая форма того же сексизма. Так чем же мы лучше Африки?

И все-таки мне нравится Валери, нравится парадоксальность ее мышления, неамериканская резкость ее суждений. Она обладает сильной способностью убеждать. Я уже почти готова записать себя в ряды ее сторонников. Вдруг происходит нечто абсолютно непредвиденное. Валери часто бывает в России, следит за нашей печатью, читает по-русски. Однажды она мне говорит, что прочла в «Известиях» статью, где автор с иронией описывает историю Лорены Боббит (отрезавшей детородный орган у мужа) и суд, который полностью эту женщину оправдал. Я с ужасом понимаю, о каком авторе идет речь. И пока обдумываю — скрыть или сознаться, она уже догадывается сама:

— Подожди-подожди, ты — Ада Баскина? Так это ты написала ту статью?

Валери все-таки американка. Она не набрасывается на меня с бранью, она продолжает мне улыбаться. Но с тех пор я чувствую, ее симпатия ко мне резко убывает.

Лесбианизм

Я специально не касалась этой темы, хотя она всплывала в любом без исключения разговоре с феминистками и о феминизме. О явлении этом я собираюсь рассказать отдельно, в следующей главе. Здесь же только приведу три суждения, очень, впрочем, близких между собой.

Арлин Дэниэлс:

— Каждая женщина имеет право на свой сексуальный выбор. Если она предпочитает партнера своего пола, это ее дело. Лесбиянки выходят из подполья, объединяются в союзы. Мы их признаем, хотя и не считаем настоящими феминистками.

Джойс Лейденсен:

— Лесбианизм — это крайнее, радикальное крыло феминизма. В чем-то наши требования совпадают. Они помогают нам в нашей борьбе за женское равноправие. Мы, в свою очередь, пытаемся направить общественное мнение в сторону терпимости ко всему, что лежит вне главного течения. В том числе к однополой любви. И именно благодаря нашим совместным усилиям сегодня уже многие женщины университета — преподавательницы, аспирантки, студентки — открыто объявляют, что они лесбиянки.

Валери Спёрлинг:

— Как я отношусь к лесбийской любви? Для начала я уверена, что каждый человек должен получать разный сексуальный опыт для того, чтобы определить для себя, какой же ориентации ему хотелось бы придерживаться впредь. Однако я не вижу ничего зазорного и в том, чтобы человек, которому трудно сделать выбор, оставался бы бисексуалом. Лесбианизм — важная составная часть феминизма. Она показывает, до какой степени может дойти борьба за равноправие. До полной, стопроцентной независимости женщин от мужчин.

Глава VI

ГЕЙ-ПРОБЛЕМ

Веселый анекдот

Первую лекцию перед столичной аудиторией я прочла в Университете имени Джорджа Вашингтона. Сказать, что я волновалась, значит, не сказать ничего: я умирала от страха. Мы шли вместе с моей нынешней подругой профессором Шерон Волчик, с которой я тогда встретилась впервые, по длинным коридорам университета. По стенам висели постеры, плакаты, плакатики, вырезки из газет, объявления. Один из постеров с чьим-то портретом привлек мое внимание, он и попадался чаще других. Я подошла поближе и увидела... себя. Это была моя фотография с анонсом моей лекции. Поскольку никаких снимков я никому не давала, полагаю, что ее пересняли из паспорта. Хмурое и напряженное лицо, зафиксированное в районном московском фотоателье, глядело на меня со стены. И это испортило мне настроение окончательно. Однако это был еще не конец испытаниям. Из зала в конце коридора, где, как я поняла, предстоит мое выступление, вдруг ударил яркий свет. «Почему такой свет?» — спросила я у Шерон. «Это софиты, — буднично сказала она. — Вашу лекцию снимает телевидение».

К кафедре, на другой стороне сцены, я шла на негнущихся ногах, с крепко сжатыми в карманах пиджака кулаками. В зале стало тихо. Я прочистила горло — слова, однако, оттуда не вылетели, я их просто не находила. И тогда я сказала то, что думала:

— Друзья, это мое первое выступление в чужой стране, на чужом языке. И, признаться, от волнения я даже не знаю, с чего начать.

Аудитория ответила одобряющими аплодисментами, дружественными улыбками. И мое напряжение вдруг лопнуло. Неожиданно я заговорила свободно, легко, сочетая домашние заготовки с импровизацией. Слушатели вели себя превосходно. Смеялись над шутками, ловили важную информацию, записывали цифры. Я чувствовала себя в состоянии, близком к парению. Описываю все это так подробно для того, чтобы читатель представил себе, каково после всего этого было мое состояние, когда я вдруг услышала в зале... смешки.

Лекция посвящалась проблемам молодежи; в этот момент я рассказывала о том, как студенты проводят свободное время в России. Речь шла, в частности, о студенческих тусовках, и я заметила, что в этом смысле у наших ребят мало отличий от американских: они танцуют, поют, шутят — в общем, это очень веселые сборища. Что тут могло развеселить аудиторию? С напором я повторила: «Да-да, поверьте, русские студенты очень веселые ребята». В зале раздался откровенный смех.

Читатель, знающий современный английский, наверно, уже догадался. Для остальных поясню. С тех пор как я еще в детстве начала учить английский язык, я знаю, что слово «веселый» имеет в английском несколько эквивалентов. Первый из них — «gay» (гей). Откуда мне было знать в 1991 году, что последние несколько лет на американском (теперь-то уже и на международном) сленге «gay» значит то же, что на русском «голубой».

Остальная часть лекции прошла благополучно, так что эта история показалась мне не такой уж страшной. Я даже подумала, что получился неплохой анекдот, и решила использовать его в своих будущих выступлениях. Однако когда в следующий раз в другом университете я рассказала об этом своем промахе, реакция была весьма сдержанной: ни улыбок, ни смеха, на которые так легка молодежь. «Знаете, гей-проблем для нас слишком остра, так что нам не до смеха», — объяснил мне один тихий мальчик.

Включая телевизор, открывая газеты, слушая разговоры на улицах, я действительно убеждалась, что это одна из актуальных проблем современной Америки.

Кэстро-стрит

Я неспешно гуляю по Сан-Франциско, наслаждаюсь его изумительной красотой. Нигде не встречала я вместе столько образцов архитектурной изобретательности и разнообразия идей. Жаль только улицы сами по себе узенькие, не разойдешься. Вдруг вижу одну, пошире других, сворачиваю на нее.

В городе я впервые, но название Кэстро-стрит я, кажется, слышала раньше, не могу вспомнить, в связи с чем. Теплый полдень. Воскресенье. Жители высыпали из домов: сидят на верандах, разглядывают витрины, небольшими кучками тусуются на углах. И вдруг мне начинает казаться — что за чертовщина! — будто вся эта публика за мной исподтишка наблюдает. На всякий случай останавливаюсь у зеркальной витрины, тщательно оглядываю себя. Одежда, прическа — вроде бы все в порядке, кажется, я мало отличаюсь от других пешеходов. Да, пора возвращаться в Москву, именно так, наверное, начинается шизофрения, с мании преследования.

Сзади слышу шаги, похоже, ботинки на толстой солдатской подошве. Я останавливаюсь — шаги замирают, я ускоряю ход — шаги тоже. Ну, ясно, у меня точно появилась мания преследования. Кто же будет за мной следовать в яркий полдень на многолюдной улице? Я резко разворачиваюсь и вижу... женщину. Ничем не примечательна — худощавая, короткая стрижка, джинсы; ботинки, здоровые, с тупыми носами на толстой подошве. От неожиданности она чуть не натыкается на меня. Потом приветливо улыбается, говорит: «Здравствуйте. Как вы поживаете?» — «Здравствуйте», — облегченно выдыхаю я, все-таки, значит, мне это не померещилось. «А как вы поживаете?» — добавляю из вежливости. — «Прекрасно». Я машу приветственно рукой, поворачиваюсь и, уже окончательно успокоившись, иду дальше. Что за дьявол? Опять ее шаги в такт моим. Какого черта ей от меня надо? Я снова останавливаюсь. Снова разворачиваюсь. Она снова приветливо говорит: «Здравствуйте. Как поживаете?» — «Прекрасно!» — отвечаю сердито. Она продолжает стоять молча. Потом улыбается. В этой улыбке есть нечто странное. Нет, она не похожа на сумасшедшую. Выражение это знакомо каждой женщине: этот зазывный, приглашающий взгляд. Только обычно этот взгляд... мужской.

И тут я наконец вспоминаю: Кэстро-стрит! Меня же еще в Чикаго предупредили, что здесь живут гомосексуалисты. Вон и флаги на домах с изображением радуги: мол, пусть расцветают все цветы на небе любви. В данном случае, впрочем, флаг имеет вполне прикладное значение. Он показывает, что квартиры в этом доме сдаются только однополым парам. И я разом все понимаю. Ну конечно, это же центр секс-меньшинств, где собираются геи и лесбиянки. Они хорошо знают друг друга. А тут вдруг новый человек. Ходит неспешно туда-обратно. Ясно, что он (то есть она) ищет свою компанию, в данном случае — лесбийскую. Не мужчину же к ней посылать, и послали женщину. Я бросилась наутек в ближайший переулок. На углу обернулась. Моя преследовательница стояла на Кэстро-стрит, лицо ее выражало крайнюю озабоченность.

Я остановилась в Сан-Франциско у сорокалетней учительницы. Живет она одна, с мужем в разводе. Вернувшись с Кэстро-стрит, я рассказываю своей хозяйке историю о том, как я дефилировала по знаменитой улице туда-сюда. Теперь мне кажется это очень смешным. Мне хочется посмеяться вместе. Но она выслушивает мой рассказ без эмоций. Ни одной реплики в ответ. От неловкости я начинаю рассматривать фотографии на стенах. Вот портрет мужчины. «Это бывший муж?» — «Нет, мы фотографий экс-супругов не храним». — «Значит, любовь?» — «Тоже нет. Просто друг. Он недавно умер от СПИДа». Рядом еще одна фотография, на ней — моя хозяйка и другая женщина. Лицо волевое, черты резкие. Стоят обнявшись. «Вот это и есть моя любовь», — объясняет она. Я прикусываю язык.

Все. Я решаю до конца визита в Сан-Франциско никому больше не рассказывать о своем приключении на Кэстро-стрит. Кто знает, не ляпнешь ли опять что-нибудь лишнее.

Через несколько дней друзья отвозят меня в гости в пригород Сан-Франциско. Это типичный американский дом-коттедж, в нем обитает типичная американская семья. Вернее обитала, пока дети не выросли. Теперь старики остались вдвоем. Две замужние дочери живут с семьями отдельно, сын-студент еще холост, но тоже переехал в город, снимает квартиру. Они показывают мне фотографии детей, внуков, с умилением рассказывают о каждом. Старики милы: немного старомодны, но с хорошим чувством юмора, любят пошутить. Вот уж кто оценит мою прогулку в центре секс-меньшинств. Пожалуй, сделаю для них исключение.

Я говорю, что собираюсь рассказать им нечто очень смешное. Они с готовностью принимаются слушать, заранее улыбаются. Когда я упоминаю Кэстро-стрит, мне кажется, что лица их слегка напрягаются. Когда заканчиваю — никакой реакции. Они больше не улыбаются. Старик, извинившись, выходит. Его жена шепотом объясняет: их сын, студент, он — гей. И не рядовой, а президент гей-клуба в университете Сан-Франциско. Им, конечно, мое приключение не кажется смешным.

Через несколько дней я выступаю именно в этом университете. Перед лекцией друзья меня предупреждают: будь осторожна. Декан колледжа — известная в городе лесбиянка, она активно участвует в движении за права секс-меньшинств.

Декан, немолодая крупная женщина, говорит громко и напористо. Когда я заканчиваю, первые же вопросы от студентов — о том, как решаются проблемы секс-меньшинств в России. Я рассказываю, что до недавнего времени гомосексуализм считался уголовно наказуемым преступлением. Но теперь это в прошлом. В 1993 году закон отменен.

— Когда-а?! — вдруг громовым голосом переспрашивает декан. — В девяносто третьем? Значит, это варварство существовало почти до конца XX века? Позор! — она грохает огромным кулачищем по кафедре. — Да как такое безобразие можно было терпеть так долго?!

Меня впечатляет не столько сама gay problem, сколько интенсивность ее присутствия в жизни общества. Четыре члена Совета Сан-Франциско, высшего органа городской власти, — вполне официальные представители секс-меньшинств. Среди остальных, как говорят в городе, тоже есть гомосексуалы, только скрытые. Однополые парочки тут встречаются в кафе, на скамейках в парке, просто на улице. Влюбленно смотрят друг на друга, прижимаются, обнимаются.

Впрочем, Сан-Франциско известен как город ультралиберальный. Любая свобода, в том числе и свобода выбора сексуальной ориентации, здесь предмет особой гордости. В других штатах внимания к этим проблемам меньше или они просто не так откровенно демонстрируются. Но пропаганда гей-культуры идет очень энергично и, на мой взгляд, вполне успешно.

Пропаганда

В Майами-Бич, в гостинице, на столике у портье беру несколько свежих газет. Среди них — большая красочная газета гомосексуалистов. К ней два приложения — одно для геев, другое для лесбиянок. Умно и профессионально здесь рассказывается об их культуре, их идеологии, выдающихся представителях. Много материалов об образе жизни. Общий уровень образования гомосексуалов в Америке существенно выше среднего. Соответственно и доход больше. Это можно заметить, в частности, здесь же, на берегу Атлантического океана, куда раз в год съезжаются на свой праздник приверженцы однополой любви со всей Америки и Канады.

На три дня часть побережья в Майами-Бич перекрывается тросами, оборудуется танцевальными площадками, буфетами, украшается пестрыми лентами, разноцветными шарами, красочными воздушными змеями. Надо всем этим по вечерам в воздухе реет неоновый призыв: «Все на Праздник весны!». А с утра сюда начинает стекаться весьма респектабельная публика. Подъезжают дорогущие машины, из них выходят леди и джентльмены в летних нарядах от дорогих кутюрье. Впрочем, и сами кутюрье тоже здесь. Ровно в полдень врубается громкая музыка. Участники праздника расходятся по площадкам. Начинаются танцы. Так будет продолжаться дотемна.

Сверкают загорелые тела, блестят белозубые улыбки. Они танцуют упоенно. Флиртуют. Ухаживают. Кокетничают. Устраивают маленькие сцены ревности. Сливаются в долгих поцелуях. Со стороны кажется — обычная дискотека. С одним только «но»: женская и мужская части бала строго разделены. Геи — на одних площадках, лесбиянки — на других. Между собой они не только не смешиваются, но и даже не замечают друг друга. Как будто это существа не одного рода и вида, хомо сапиенс, а разных. Ну, скажем, как мухи и комары: и те и другие летают вместе, но роятся отдельно.

А вокруг этого буйного веселья, отделенного от остального пляжа только тросами, толпятся курортники. Именно им, натуралам, выставлено напоказ это роскошное зрелище. Смотрите, вот какие они — веселые, счастливые, красивые, богатые, эти гомо-сексуалы. Это и есть пропаганда.

Впрочем, она выражена и в более определенных формах. Например, в ток-шоу. Я не знаю ни одного, где бы не обыгрывалась эта тема. Только один сюжет.

На сцене супружеская пара средних лет. Она жалуется, что муж перестал испытывать к ней интерес в постели. Она привела его сюда для того, чтобы участники шоу помогли ей: он не хочет обращаться к сексопатологу. «Но мне не нужен сексопатолог. У меня все в полном порядке», — говорит муж. «А, так значит у тебя любовница!» — жена возмущена. «Да, — говорит ведущий, — мы должны вас огорчить. Сейчас вы увидите объект его любви». На сцену выходит молодой парень. Мужчины целуются. Жена близка к обмороку. Но это еще не все. Из-за кулис появляется красивенькая девица. Ведущий сообщает, что она жена молодого человека. «Бывшая жена», — уточняет первый муж, тот, что постарше. Девица, однако, объясняет, что они не в разводе, просто она на некоторое время от него ушла, когда узнала, что у него есть любовник-мужчина. Но потом, продолжает она, ей пришло в голову тоже завести себе подружку-любовницу. И она все поняла, простила и вернулась. Старший мужчина взбешен: так его обманывали?!

Любопытнее всего в этом сюжете — резюме ведущего. Он говорит, что самый большой грех — это обман. Он надеется, что все они примут правильное решение: мужчины будут жить своей семьей, молодая женщина — вместе со своей любовницей. Ну а жена, которая привела сюда мужа-гея, найдет себе мужа-натурала. И совершенно замечательная заключительная фраза: «Все должно быть естественно». Вот ради этих слов и затевалась вся передача.

Той же пропаганде служит и полнометражный документальный фильм, снятый на общенациональном канале. Он называется «Свадьба». Это телерассказ о трех церемониях бракосочетания: белых американок, парней-евреев и японок. Американки, обе в воздушных свадебных платьях, сетуют корреспонденту на то, что их радость омрачили родственники: на свадьбу-то они пришли, но детей с собой не взяли. То есть хотя и приняли этот брак, но, очевидно, все-таки его стыдятся. Евреи оба в кругленьких кипах, один как бы исполняет роль невесты, другой — жениха. Родственников с ними рядом нет, так что от огорчений новобрачные избавлены.

С японками же все сложней. Мать и отец одной из них, хоть и приехали сюда, но явно находятся в полном обалдении. Они всеми силами стараются понять, что за сюр происходит на их глазах. Без боли на этих родителей смотреть нельзя. «Конечно, если это принесет счастье дочке, я не возражаю», — говорит папа. Но на лице его совсем не по-японски откровенно выражено страдание. Камера наплывает на его дочь и ее невесту (жениха?) в тот момент, когда они впиваются друг в друга в страстном поцелуе. Конец фильма.

Цель авторского замысла очевидна. Общественное мнение должно привыкнуть, что однополая любовь столь же естественна, как и традиционная. Насколько я понимаю, это вообще основная доминанта борьбы гомосексуалов. В этом их всячески поддерживает печать.

Статьи о проблемах геев регулярно появляются в самых разных изданиях. Их общая интонация — сочувствие и одобрение. Кроме того, у гей-сообществ есть и своя печать: несколько национальных газет, два журнала, а кроме того, и локальные издания — для читателей определенного штата или города.

В муниципалитете Чикаго, города вполне умеренного, десять лет назад был создан отдел секс-меньшинств. Сегодня, я думаю, такие отделы работают в мэриях большинства крупных городов. Почти в каждом университете есть клубы лесбиянок и геев. Кстати, при полном отсутствии сексуального интереса друг к другу те и другие довольно часто выступают вместе, поддерживают общие политические требования. И достигают при этом существенных успехов.

Признание

В университете Олд Даминиан (штат Вирджиния), где я читала курс лекций в рамках Программы исследования женских проблем, мне неожиданно задали вопрос: «Как вы относитесь к тому, чтобы ввести в школах курс „Гомосексуализм. История, настоящее и будущее“»? Я стараюсь быть осторожной. Отвечаю, что, насколько мне известно, в некоторых школах Калифорнии такой факультативный курс уже есть. Меня поправляют, что, мол, не только в Калифорнии, он экспериментально ведется и в ряде школ Нью-Йорка. И тоже факультативно. Но вопрос поставлен по-другому: как сделать предмет обязательным, чтобы каждый школьник знал основы гомосексуализма, как, скажем, математику или географию. Я пытаюсь от ответа уйти, говорю о том, что пусть каждая школа решает этот вопрос сама. Но меня прижимают к стенке: гей-знания в каждую школу, я — за или против? «Против», — наконец устав от этой борьбы, честно говорю я.

На следующий день меня вызывает к себе директор Программы. Она огорчена. Я ей по-человечески симпатична. И курс мой ей нравится. Но она не знает, что делать: на меня поступило заявление, подписанное тремя студентками. В нем изложен описанный выше эпизод. И как будто бы риторический вопрос: может ли человек, недостаточно разделяющий проблемы секс-меньшинств (в данном случае лесби-анизма), преподавать на кафедре женских исследований? Она умоляет меня впредь не спотыкаться на политкорректности, быть предельно осторожной, а подписанток обещает успокоить сама. Позже я узнаю, как она меня защищала. Смысл аргументов сводился к тому, что я прожила большую часть жизни при социализме и воспитывалась под влиянием идей марксизма-ленинизма. Отсюда некоторая ограниченность (читай — убогость) моих воззрений.

Доносительство в американских университетах, как я уже писала, дело обычное, оно меня хоть и расстроило, но не слишком удивило. Меня впечатлила эффективность пропаганды гей-культуры.

Через пару лет я попадаю в школу небольшого городка Александрия, недалеко от Вашингтона, на дискуссию под названием «Дети, усыновленные однополыми супругами. За и против». Меня поражает, что школьники 13-14 лет принимают как само собой разумеющееся существование гей-семей. Спорят они уже о следующей стадии: как идет воспитание приемных детей в таких семьях.

Кто-то считает, что гей-семья оказывает влияние на сексуальную ориентацию ребенка, и это не очень хорошо. Но другие, и их большинство, уверены, что у однополых родителей меньше конфликтов, чем у двуполых, а значит — атмосфера в таких семьях для детей более благоприятная.

Кстати, когда Билл Клинтон выиграл президентские выборы в 1992 году, свой первый день в Овальном кабинете он начал с проблем секс-меньшинств. Ему это поставили в заслугу. На очередную гей-демонстрацию перед Белым домом он не смог приехать, но послал своего представителя. На следующий день газеты распечатали статьи, осуждающие Клинтона за эту политическую ошибку. Они возмущались: своим отсутствием президент, хотя и не нарочно, но все же снизил уровень важности проблем гомосексуалистов.

В университетской среде не только сказать что-то против этого бурного распространения гей-культуры, но хотя бы просто побеседовать на эту тему считается крайне бестактным. Мне это удалось сделать только один раз, да и то не по моей инициативе.

Милейшая К., профессор на кафедре журналистики Мичиганского университета, занимает кабинет рядом с моим. Как-то я замечаю, что обычно жизнерадостная, улыбчивая, она вдруг стала грустной. И так несколько дней подряд. Я спрашиваю, все ли у нее в порядке. Она, как и положено американке, отвечает, что все «absolutelyfine». Ну, файн так файн.

Но через пару дней она сама приходит ко мне в кабинет и, отводя глаза в сторону, говорит, что вообще-то у нее есть проблема. Только она не может никому о ней сказать. Вот разве только мне, потому что я иностранка и у меня, как она полагает, может быть «иная ментальность».

Проблема ее кажется мне поначалу общеизвестной до банальности. Шестнадцатилетняя дочка влюбилась. У нее экзамены на носу, а она ни о чем не может думать, кроме своей любви. «А сколько лет было вам, когда вы влюбились первый раз?» — завожу я столь же банальный разговор. «Мне было пятнадцать, — отвечает К. — Но я только ходила в кино и на танцы. А ночевать приходила домой». Да, рановато, наверно. «Но ведь половина юных американок приобретает свой сексуальный опыт еще в школе, — успокаиваю я. — Мальчик что — одноклассник?» Она как-то странно на меня смотрит, отводит глаза в сторону. Потом, наконец, сдавленным голосом отвечает: «Это не мальчик». Ах, вот оно что. «Да пройдет, — говорю. — В детстве всякое случается. Вырастет...» — «Вырастет и останется лесбиянкой. Первый опыт, как правило, определяет сексуальную ориентацию». — «Да какой опыт у двух девочек...» — «Но ее любовница вовсе не девочка. Это опытная женщина, вполне искусная. Она была репетитором Кэт по немецкому и соблазняла ее долго и умело». Тут К. вдруг спохватывается: «Да, самое главное — пожалуйста, никому-никому». — «Ну что вы, — говорю я, — тайна есть тайна». Она смотрит мне прямо в глаза и говорит наконец то, что ее по-настоящему мучает: «Тайна — не лесбийская любовь Кэт. Тайна — мое к этому отношение. Я никому из своих университетских друзей не могу сказать, что огорчена этой связью. Меня строго осудят. Ведь гомосексуализм принято поддерживать, поощрять, но уж никак не осуждать».

Перспективы

Эту галерею примеров, демонстрирующих успехи гей-пропаганды, я завершу рассказом о добрых моих друзьях Арлин и Мэл, она — социолог, он — радиожурналист. Мы действительно дружим отнюдь не в американском значении слова. Мы предвкушаем каждую встречу, как гурман пиршество. Общение для нас не только обмен информацией, но и душевный контакт, основанный на взаимопонимании. Однако на этот раз с взаимопониманием что-то не ладится. Я прихожу к ним в те дни, когда вся Америка обсуждает проблему: можно ли допускать в армию людей, которые официально заявляют о своих однополых пристрастиях.

— Ты слышала, эти тупоголовые генералы требуют запретить прием гомосексуалов на военную службу? — спрашивает меня Мэл, едва я успеваю снять пальто.

Я хорошо знаю их семью: здесь все натуралы. Поэтому позволяю себе немного поёрничать.

— Ужасно! — говорю. — Я этого не переживу. А что, ребята, более важных проблем у вашей семьи нет?

Мэл воздевает руки к небу (он был когда-то драматическим актером), трагически восклицает:

— Боже, и эту консервативную особу мы считаем своим близким другом!

Арлин улыбается своей милой, всепонимающей улыбкой:

— Мэл, ну ты все-таки сделай скидку: она же из страны, где столько лет царили тоталитаризм и нетерпимость.

Он парирует:

— Она из страны, где гений сказал, что одна слеза ребенка важнее счастья всего человечества.

— Оставьте Достоевского в покое, — говорю. — Его геи не интересовали.

— Но он взывал к терпимости и состраданию ко всем несчастным. И если человек не может быть счастлив в традиционной любви, то почему же отказывать ему в любви альтернативной?

— Так кто говорит, что надо отказывать? Но зачем провозглашать эту альтернативу как норму, зачем вовлекать в нее больше и больше людей? — горячусь я.

Арлин кладет руку мне на плечо:

— Послушай, ну разве было бы плохо, если бы в нашем комьюнити в Эвенстоне (очень престижный район Чикаго) жило бы несколько семей лесбиянок и несколько геев? Представляешь, насколько разнообразнее, богаче, полнее была бы наша жизнь!

Я спрашиваю: отдают ли мои друзья себе отчет в том, что произойдет, если каждый подросток уяснит, сколь несуществен выбор пола для его сексуальной жизни? Психологам известен, скажем, феномен подростковой дружбы. Чувства в пубертатный период резко обострены, в них много нежности, даже страсти. Но если есть табу, эмоции эти так и остаются в рамках дружбы. А если табу нет? Альтернативная любовь быстро может стать привычкой и потребностью.

— Ну и что? — спрашивают Арлин и Мэл. — Почему тебя не устраивает появление еще одной гей-семьи?

— А о человечестве вы подумали? Не боитесь, что род человеческий прекратится?

— Ну ты хватила! У человечества столько возможностей погибнуть: атомная война, экологическая катастрофа, СПИД...

Тут они замолкают, опасливо поглядывая на меня. Известно ведь, что гомосексуалы составляют основную группу риска.

— Ладно, этим аргументом я не воспользуюсь, — говорю. — Знайте мое благородство.

На самом деле благородство тут ни при чем. Я искренне считаю, что пугать гомосексуалов СПИДом то же, что натуралов — сифилисом. Да, группа риска. Да, от ВИЧ-инфекций часто умирают геи. Но как же запретить человеку общение с партнером того же пола, если он с этой потребностью родился?

Если родился, тут и спорить нечего. Каждый имеет право на счастье. Но сколько таких людей-то? Долгое время в американской печати ходила цифра, выданная сексологом Альфредом Кинси полвека назад. Эта цифра — десять процентов от всех американцев. Однако недавно, вернувшись к условиям опроса, современные социологи обнаружили, что исследование было нерепрезентативным, неточным. Словом, научно некорректным. Когда же чикагские ученые в 1993 году провели свой опрос, оказалось, с очень высокой степенью вероятности, что с отклонениями в сексуальных пристрастиях рождается всего 1,4 процента. Разумеется, этим людям необходимо дать возможность жить полноценной жизнью, не создавать вокруг них атмосферу неприятия, не вырабатывать у них комплекса неполноценности. Но надо ли ради этой цели усиливать пропаганду однополой любви?

Я впервые написала об этом в газете «Известия» в 1995 году. Статья моя заканчивалась словами: «Однако не меньше беспокоит меня и другая опасность. Угроза ее видится очень реальной. Как бы в порыве „догнать и перегнать Америку“ мы не переняли бы у этой страны ее гипертрофированный интерес к „альтернативной любви“. Как бы вслед за радикально настроенной частью американских либералов не перепутали норму с ее отклонением. Как бы не переусердствовали...» В редакцию пришло много писем. Во многих читатели недоумевали: откуда такие опасения? У нас нет подобного увлечения гей-культурой. Другие предупреждали: наше общество еще очень ригидно. Статья вроде моей может лишь поддержать консерватизм общественного мнения.

Думаю, что эти мои читатели, как и другие либерально настроенные соотечественники, недооценивают скорость, с которой распространяются по миру идеи. И вот вам последний пример.

В Москве в группе студентов МГУ мы обсуждаем молодежные проблемы — в России и в Америке. Студент Р., предмет воздыхания девушек — высокий, спортивный, интеллектуальный, все при нем, говорит, что и у него есть проблема. О, Господи, гомосексуал?

— Нет, — отвечает он, — я натурал. У меня никаких сомнений на этот счет нет. Но мне все чаще дают понять, что я «не в струе», что не быть геем в наше время — это признак ограниченности и провинциализма. Меня приглашают в гей-клубы.

— И кто же это делает?

— Друзья. Очень интеллигентные ребята.

Глава VII

ДЕТИ

Рожать или не рожать?

В гости к моей нью-йоркской подруге, юристу, приехали дети — дочь с мужем. В гостиную, где сидим мы, старшие, время от времени доносятся голоса из кухни: там молодые делают какие-то подсчеты, заносят цифры в записную книжечку. «А еще памперсы, витаминные смеси», — слышу я голос дочери. «Опять считают, все пытаются определить, во сколько им обойдется первенец, — объясняет мне мать. — Думают, что все можно учесть до цента. Каждую игрушку, каждую одежку. Смешные». Дочка слышит эту реплику матери и кричит из кухни: «Ма, да мы же главные расходы давно уже посчитали, ты-то это хорошо знаешь». Да, мать, конечно, это знает слишком хорошо. Потому что приехали они одолжить у нее денег на свой дом.

Мать, кстати, живет в большой трех— , а по-нашему пятикомнатной квартире одна. А дети снимают другую, однокомнатную: вместе молодоженам с родителями жить не принято. Но теперь, если появится ребенок, им надо переезжать в более просторное, то есть более дорогое помещение. Раз все равно раскошеливаться, то лучше уж купить свой дом. Денег на первый взнос у них нет. Но они часть взяли в кредит в банке, а за другой частью приехали к матери — тоже взять в долг, но без банковского процента. Ситуация эта очень типична. Прежде чем решиться на ребенка, все равно какого по счету, родители тщательно высчитывают все расходы.

Не знаю, сколько незапланированных детей рождается в Америке. По крайней мере, в семьях, которые я знаю, — а это, повторюсь, семьи образованных американцев со средним и немного выше среднего достатком, — таких «случайных» ребятишек мне видеть не довелось. Впрочем, мое впечатление никакой научной ценности не имеет. Поэтому снова обращусь к Максу Лернеру: «Большинство американских детей, особенно среднего класса, рождается только после того, как родители тщательно взвесили, могут ли они себе позволить иметь детей — как с точки зрения первоначальных затрат, так и с точки зрения их будущего содержания: хорошее образование, проживание в пристойном окружении, общение с подходящими людьми...»

У моих друзей в городе Уитон (штат Иллинойс) Гвен и Чета Хенри четверо детей. Оба они люди очень занятые, Чет — бизнесом, а Гвен — работой на государственной службе. Много лет она была мэром города, а сейчас трудится в администрации графства ДюПейдж.

— Как это вы отважились иметь столько детей? — изумляюсь я.

— Мы рассчитали, что можем себе позволить четверых — столько и произвели на свет. Было бы денег больше, родили бы еще.

Впрочем, Гвен и Чету уже за пятьдесят. В семьях их родителей было у одного пятеро, у другой девять детей, то есть психологически они были подготовлены к многодетности. У современных молодых супругов уже другая установка — на 1 — 2, значительно реже — 3 ребенка. И дело здесь не только в психологии. И даже не только в материальных расчетах, хотя, как я уже сказала, финансовые возможности строго анализируются. Дело еще в занятости жен.

Около 80% американок детородного возраста работают — правда, не обязательно полный, может быть и неполный рабочий день. Они предпочитают не отдавать все время детям, но оставлять часть его для своей карьеры. Что же касается женщин с высоким профессиональным статусом, то они подчас и вовсе отказываются от материнства. Что это значит? Вот более точные данные. Их приводит в своей книге «Созидание жизни: профессиональная карьера женщин и дети» Сильвия Хьюлет, известный американский социолог: «Среди женщин после сорока, преуспевших в профессиональной деятельности, у пятидесяти процентов еще не было детей. Позволит ли им физиология дать жизнь хотя бы одному ребенку?» То есть половина женщин-профессионалов бездетна.

Матери-одиночки

К демографу Джулии Хардсен из Мичиганского университета я пришла поговорить о ее интересном исследовании матерей-одиночек. Она выкладывает передо мной таблицы, я вижу любопытные данные. В 1960 году у незамужней матери появлялся каждый двадцатый ребенок. В 1970-м с таким же статусом он рождался уже у каждой десятой. Сегодня «безотцовщина» от рождения составляет 25,7%. Это в целом по стране. А если взять афро-американскую (негритянскую) общину и поделить всех детей на всех отцов, то получается, что три пятых малышей появились на свет вне брака. Шестьдесят процентов!

...В ток-шоу мать жалуется: дочь-школьница сделала то, что по-русски называется «принесла в подоле». Сообщила ей о своей беременности, когда уже поздно было делать аборт, и поставила перед фактом. Мать этот факт приняла. На дочь сердилась недолго. Ребенка стали растить вдвоем. Недавно дочь сообщила, что опять беременна. И опять не хочет называть имя отца, потому что тот от отцовства, а тем более от женитьбы отказывается. Правда, на этот раз время еще не упущено и можно сделать аборт. О чем мать ее и просит. Но дочь отвечает, что отнюдь не собирается этого делать. «Почему?» — спрашивает ведущая. «Мне нравится быть мамой», — отвечает девочка. «Но ведь один ребенок у тебя уже есть», — удивляется ведущая. «Не один, а два, — поправляет ее мать. — Сейчас она беременна третьим. Двоих она мне уже подарила». Вопреки традиционному галдежу во время ток-шоу, на этот раз в зале наступает полная тишина. Ведущая тоже выражает крайнюю степень изумления. Полную невозмутимость и даже, я бы сказала, безмятежность демонстрирует только сама героиня программы. На эмоциональные вопросы «почему?» она отвечает простодушно и односложно: «Мне это нравится». Словарного запаса да и аналитических способностей у юной матери явно не хватает. Поэтому ведущей приходится призвать на помощь весь свой журналистский опыт, чтобы выдавить из нее еще два признания: «У нас в компании многие девочки так делают» и — «Меня теперь уважают».

Социолог, приглашенный на шоу в качестве эксперта, дает свое профессиональное видение ситуации:

— Трое детей за три года (первый ребенок появился у нашей героини, едва ей исполнилось 14, сейчас — 16), конечно, ситуация не очень частая. Однако ранние и обычно внебрачные роды — не случайные, а вполне намеренные — все больше встречаются в среде девочек-подростков. Обычно это происходит в семьях с небольшим достатком, чаще всего у афро-американцев. Но в последнее время, как вы видите, и у белых американок тоже. Это явление как бы продолжает тенденцию в американском обществе: сегодня взрослые женщины чаще, чем раньше, принимают решение рожать вне брака. Общественное мнение к такому положению вещей относится все более лояльно. Девочки это хорошо чувствуют и просто подражают старшим.

— Но взрослые это делают вынужденно, — недоумевает ведущая. — Когда время рожать уже уходит, а подходящего партнера для законного брака нет. А что понуждает к раннему и безмужнему материнству девочек в 16, 15 и даже 14 лет?

В разговор вступает другой эксперт, психолог:

— Наша героиня пусть немногословно, но вполне точно сформулировала свои мотивации. Первая — «многие девочки так делают», то есть это модно. И вторая — «теперь меня уважают». Обращаю ваше внимание на второе объяснение. Попробую нарисовать психологический портрет такой девочки. Обычно она отстает в учебе. Поэтому в школе ее не очень уважают, а дома ругают за плохую успеваемость. Но помочь ей не могут: родители (чаще это одна только мать) работают либо они просто малообразованны. И девочка ощущает себя никем, «плохишом». От недостатка самоуважения она охотно откликается на любое проявление мужского внимания, обычно чисто сексуального свойства. Когда беременность становится очевидной, «кавалер» ретируется. А она становится матерью. И тут отношение к ней сразу меняется. Она была никем, а стала Мамой. Она была никому не нужна, а теперь нужна другому человеку. От того, что человек этот маленький, беспомощный и целиком зависит от нее, ее самооценка резко повышается. Она уже с некоторым снисхождением смотрит на подруг: вот вы еще дети, возитесь в своем ребячьем мире, заняты своими детскими интересами. А я уже сама взрослая и живу интересами взрослого мира.

— Почему же во времена моего детства не было такой моды? — спрашивает какая-то мама из зала. — Родить в школьные годы, да еще и вне брака, считалось позорным.

— Но вы уже ответили на свой вопрос, — вступает в разговор социолог. — Изменилось общественное мнение. Сегодня быть матерью-одиночкой не стыдно. А среди подростков это, пожалуй, еще и престижно.

...Демограф Джулия Хардсен этого ток-шоу не видела. Я добросовестно пересказываю ей сюжет.

— Ну что ж, в целом с этими объяснениями и социолога, и психолога можно согласиться, — говорит она. — Я бы только хотела еще добавить один существенный аргумент: материальный. Дело в том, что по американскому законодательству незамужняя женщина получает от федерального правительства при родах приличную сумму. А от местных органов власти ей причитается еще и пособие. Размер его не так уж и велик: в среднем чуть больше 400 долларов в месяц, в Калифорнии — 600-650. Но зато это пособие выплачивается в течение трех лет. Неплохое дополнение к семейному бюджету.

Моей собеседнице Джулии Хардсен лет тридцать пять. У нее немного усталый и, я бы сказала, озабоченный вид. Даже знаменитая американская улыбка почти не появляется на ее лице. Но вот она вдруг спохватилась, взглянула на часы и наконец улыбнулась:

— Ох, извините, больше не могу разговаривать. Мне надо домой, дочку кормить. Она там сейчас с бэбиситтером. А больше никого нет. Я же тоже мать-одиночка.

Декретный отпуск

В Северо-Западном университете (Чикаго) я читаю курс «Семья в России. Основные тенденции». Когда по программе у меня лекция «Декретный отпуск», я уже с утра встаю в хорошем настроении. Мне приятно, что хоть в чем-то законы моей страны лучше защищают интересы человека, чем американские. Начинаю я свою лекцию так:

— В России отпуск по беременности и родам предоставляется работающей женщине на сто сорок дней: половина до родов, половина после. К этому обычно присоединяется ежегодный месячный отпуск. Все пять месяцев целиком оплачиваются государством в размере последнего оклада. До исполнения ребенку полутора лет мать, независимо от ее семейного статуса, получает пособие. А еще полтора года после этого, то есть в течение трех лет, она может вернуться в любое время на работу: предприятие обязано предоставить ей ту же должность или равноценную по зарплате.

Американские студенты, особенно, конечно, студентки, слушают с большим вниманием. Но и с некоторым недоверием. «Что, разве Россия такая богатая страна? — спрашивает меня одна студентка. — Разве она может себе позволить такой уровень социальной защищенности женщин?» Ее подружка сердито вступает в разговор: «Деньги тут не самое главное. Я знаю одну совсем не самую бедную страну, где властям на женщин совершенно наплевать». Аудитория дружно ее поддерживает.

Это они, конечно, по привычке: дай только американке повод, она обязательно обрушится на американское правительство за недостаток внимания к женским проблемам. Однако именно в этом, «декретном» смысле они, пожалуй, объективно правы. До 1993 года отпуск по беременности и родам в США не существовал вообще. Все зависело от администрации фирмы. Богатые могли предоставить две-три недели отпуска, победнее не делали и этого. Наконец Билл Клинтон под огромным напором общественного давления, а может, и умницы Хилари подписал закон, дающий молодой женщине право не работать аж... четыре недели после родов. И только за свой счет. Ну еще ежегодный отпуск. Не месяц, как у нас, а всего две недели. Правда, если женщина работает не меньше пяти лет в одной и той же частной компании, она может рассчитывать на отпуск до 12 недель.

...Моя коллега по кафедре Ханина Хонек собирается рожать. И судя по ее виду — вот-вот. Работает она здесь меньше года. Поэтому и отпуск ей полагается по минимуму. Но они с мужем все рассчитали. Впереди праздники — Рождество, Новый год. Потом студенческие каникулы. Потом — двухнедельный отпуск. Около полутора месяцев можно будет посидеть дома с новорожденным.

Однажды она меня спрашивает, не смогу ли я ее заменить, когда это будет нужно. Выглядит Ханина плохо: одутловатое лицо, опухшие ноги, одышка. Беременность поздняя, ей тяжело. Я предлагаю заменить ее немедленно. Нет, отказывается она, администрация узнает, могут быть неприятности. И Ханина продолжает читать лекции, стоя по нескольку часов в день на ногах со своим огромным животом.

Однажды она заглядывает ко мне в кабинет, очень бледная, говорит, что сегодня занятия провела, но завтра ее нужно заменить, она, наверное, не придет. А вечером мне звонит ее муж и сообщает, что Ханина родила. Ну чем не роды в поле, как у наших прабабок в деревне?

Малыш появился у Ханины за три недели до ожидаемой даты. Так что положенный ей отпуск она должна взять до, а не после каникул. И ровно в первый учебный день она выходит на работу. Утром кормит сынишку. В перерыв между лекциями муж привозит ребенка на следующее кормление. Однако до конца рабочего дня остается еще много времени, младенец успеет проголодаться. Поэтому в следующий перерыв Ханина сцеживает молоко в бутылочку, которую муж вместе с ребенком увозит домой. И так каждый день.

Я спрашиваю, не может ли моя коллега договориться и хотя бы на месяц продлить отпуск за свой счет, я с радостью ее заменю. Она вздыхает: нет, это невозможно. Во-первых, это опять же не понравится администрации. А во-вторых, зарплаты, которую получает муж, учитель младших классов, им не хватит. Мальчик родился слабеньким, только на одних врачей сколько денег уходит. Правда, страховка покрывает расходы на лечение ребенка у педиатра. За каждый же визит к пульмонологу и дерматологу, в помощи которых нуждается малыш, приходится платить отдельно.

Единая государственная система бесплатного здравоохранения — все еще живая у нас, в России, — в Америке полностью отсутствует. Это часто сбивает с толку недавно прибывших россиян.

У четы русских специалистов, приехавших в командировку в университет Чикаго, заболел маленький Алеша. Температура скакнула за все мыслимые пределы. Перепуганный папа кинулся к телефону вызывать доктора. Его спросили, есть ли страховка. Да, страховка числилась в папином контракте. Факт этот очень долго проверяли по телефону. После паузы, измотавшей папу, который считал каждую минуту, отдалявшую приезд доктора, он наконец услышал: «Хорошо, привозите ребенка». — «Вы не поняли, — терпеливо объяснил папа. — У него очень высокая температура. Мы ждем врача домой». На той стороне провода воцарилась тишина. «Простите, где вы ждете врача?» — наконец переспросили его. Разговор этот слепого с глухим продолжался еще какое-то время, пока папа наконец не понял, что врачи на дом в Америке не приезжают (если это только не очень дорогой частный доктор). В поликлинике, похоже, тоже поняли, что на проводе иностранец, и объяснили следующее. С высокой температурой, конечно, везти ребенка необязательно. Надо дать ему тиленол (популярное противовоспалительное), а когда жар спадет, тогда пусть и привозят к доктору на прием.

Роды, кстати, тоже платные: цена зависит от ранга больницы, именно больницы, где есть родильные палаты. Специальных роддомов, насколько я знаю, нет. Правда, тут я справедливости ради должна заметить, что уровень самой процедуры родовспоможения в Америке в среднем на порядок выше, чем у нас, а качество ухода за роженицей с нашим вообще несопоставимо. Приветливые улыбки врача, акушерки, сестер. Дружные аплодисменты всего персонала, когда на свет появляется младенец. Богатый набор соков, фруктов, витаминов. За все это, наверное, не жалко и заплатить. В последние годы, кстати, широко распространилось присутствие отцов во время родов. Это горячо приветствуется. Считается, что участие мужа успокаивает женщину, помогает ей легче справиться с болью. И к тому же сильней развивает в нем чувство отцовства.

В здоровом теле...

В тот день, когда ребенок появляется в доме, начинается его физическое воспитание. Главная цель — сделать его крепким, стойким к болезням. Словом, развить сильный иммунитет. Младенца по нескольку часов держат голеньким в комнате или на веранде.

Купают в прохладной, а то и просто холодной воде. Позже ему начнут давать перед едой стакан воды со льдом. К этому он привыкнет и потом всю свою жизнь, прежде чем приступить к еде — позавтракать или пообедать, будет пить любой напиток только со льдом. Я думаю, навык этот появился издавна, именно для закаливания горла, но теперь уже просто вошел в привычку, без раздумий.

Кстати, американские педиатры вообще предпочитают лечить своих маленьких пациентов холодом. Я помню, как удивилась, когда впервые услышала такой диалог. «Мама, у меня болит горло», — пожаловался сынишка моей хозяйки. Она ласково ответила: «Милый, открой холодильник, достань банку с кокой и выпей ее маленькими глоточками до дна». Я, привыкшая в таких случаях к чаю с лимоном или горячему молоку, с ужасом ждала, что будет. А был от этого ледяного напитка примерно тот же эффект, что и от горячего: ребенку стало легче. До сих пор для меня загадка, как холод и тепло могут оказывать одинаковое воздействие. Однако ни на себе, ни на своих детях я этот метод применить не отважилась. Как не рискнула воспользоваться и другим рецептом американских врачей: завертывать больного ребенка с высокой температурой во влажные и очень холодные простыни.

Забота американских родителей о физическом здоровье ребенка является заботой номер один. При этом они вполне равнодушно относятся к тому, что у нас называется «прогулки на свежем воздухе». Я очень редко встречала в парках женщин с колясками. Не видела я там и особенно много ребятишек, бегающих самостоятельно. Разве только на playground, то есть игровых площадках с детскими спортивными сооружениями. Там они получают первые навыки физических упражнений. Эти навыки позволяют им потом плавно перейти к настоящим спортивным занятиям.

Спорт, впрочем, это не просто занятия — это образ жизни. В моих знакомых семьях я не встречала ни одного — буквально ни одного! — школьника, который бы не играл в баскетбол или американский футбол, хоккей или волейбол, не ходил бы в бассейн или в группу спортивной гимнастики. Обычно одним из этих видов спорта мальчик или девочка занимаются всерьез, а еще одним постольку-поскольку.

В каждой школе есть спортивные команды, их соревнования являются весьма популярным развлекательным шоу. Проходят они либо на городском стадионе, либо в близлежащем университете и собирают огромное количество болельщиков: родителей, друзей, соседей. Я, человек совсем не спортивный, долго отказывалась от приглашений на различные матчи. Но однажды поддалась уговорам моих друзей Дика и Лоис Шауерменов: пошла с ними на школьный баскетбольный матч. В нем участвовал их сын-девятиклассник, восходящая баскетбольная звезда. И нисколько об этом не пожалела, хотя, стыдно признаться, меня мало интересовала возня возле кольца, да я туда не очень-то и смотрела. Зато не могла оторвать глаз от зрительного зала. Такого ажиотажа у взрослых и вполне респектабельных болельщиков я никак не ожидала. Американцы обычно сдержанные и, как считается, не очень эмоциональные люди. Они кричали, нет — вопили, орали, поддерживая детей, они отбивали ладони, аплодируя победителям. Они плакали настоящими слезами, рыдали. Одну мамашу, болевшую, по-видимому, за проигравшую команду, выводили санитары: с ней была настоящая истерика.

Словом, спорт — это Бог в американской системе воспитания. Об этом легко догадаться, когда встречаешь юношей и девушек из США на каком-нибудь молодежном сборище в Европе, а уж тем более в Азии, да и на любом другом континенте. Американцев всегда отличишь по спортивной походке, здоровому цвету лица, свободе движений. Я много раз слышала, что эта нация здоровая по определению: в силу генетической молодости, хорошего питания, экологического контроля. Все это верно, но не до конца. Немалую роль тут играет продуманное и целенаправленное физическое воспитание. А осуществляется это воспитание уже не в одном поколении, и с каждым десятилетием все интенсивнее. Так что сегодня в большинстве семей, которые я знаю, родители и сами не чужды спорту или хотя бы физкультуре. Им легко приобщить своих детей к спортивным занятиям.

Подготовка к конкурентной борьбе

Здоровье, физическая выносливость — это, однако, не самоцель. Это лишь один из способов подготовить ребенка к будущим испытаниям. Из того, что я написала об американской семье, пока нельзя почувствовать тот высокий градус сложной, напряженной жизни, которая клокочет и бушует за ее пределами. Острая конкурентность, непрестанная борьба за все более высокий уровень жизни, напряжение и стрессы — вот постоянный психологический фон деловой сферы взрослого американца. К нему-то и стараются подготовить ребенка заботливые родители. Иначе он не выдержит. Иначе вырастет неудачником, failure. Таких, кстати, здесь тоже хватает.

Какие же качества необходимо привить ребенку — подростку — юноше, чтобы выжить в этой тяжелейшей конкурентной борьбе? Приведу их в том порядке, как это делает М. Лернер: «находчивость, трудолюбие, легкость в общении, умение адаптироваться, целеустремленность, сообразительность, самостоятельность».

Однако из всех качеств, которые американцы стремятся привить своим детям, Макс Лернер выделяет главное — «умение выгодно продать свои способности и постоянный напор предприимчивости».

Сделаю небольшое отступление. Один мой друг, ставший для меня, так сказать, поводырем в джунглях американской жизни, наставлял меня так: «Во-первых, научись выгодно продавать свои умения, знания. Во-вторых, будь максимально агрессивна и напориста». Я не называю имя этого очень хорошего человека, потому что и первый, и второй его советы, боюсь, шокируют моих читателей. Я, во всяком случае, была шокирована. И хотя так до конца и не научилась ни «продавать себя», ни быть «агрессивной», тем не менее много раз убеждалась, что именно подобное поведение востребовано в деловой жизни Америки.

С раннего возраста родители приучают школьника самостоятельно зарабатывать деньги. В книге Барбары де Анджелис «Секреты о мужчинах», переведенной на русский, я прочла: «Вы, конечно, знаете этот тип мальчика: он охотно косит лужайку у своего дома, чтобы заработать законный рубль» — я улыбнулась. Переводчику не пришло в голову, что для российского читателя этот пассаж звучит очень странно. Как это, делать какую-то работу по дому — своему и своих родителей дому! — за деньги? Дикость. Но для американца не дикость, а норма. Сколько раз наблюдала я такие картинки. Девочка убирает родительскую спальню за деньги. Мальчик моет машину отца. Племянница приходит на пару часов понянчить ребенка родной тетки. Обе стороны предварительно договариваются об оплате. В разговорах со взрослыми я несколько раз высказывала сомнения, а не разрушает ли этот обмен «услуга — деньги» естественное бескорыстие родственных отношений? Но чаще всего встречала непонимание: труд есть труд, он должен вознаграждаться, где тут проблема?

А уже в тринадцать-четырнадцать лет школьник совершенно официально поступает на работу, где он занят несколько часов в день. Чаще всего это официант в кафе или продавец в Макдональдсе, посудомойка в ресторане или мойщик машин на бензоколонке, помощник в библиотеке или консультант в компьютерном зале.

Вряд ли я только что сообщила читателю что-нибудь новое. О раннем приобщении детей Америки к самостоятельному труду мы читали много. Отсюда, из Москвы, мне и моим друзьям это всегда казалось величайшим завоеванием американской семейной педагогики: ведь подросток рано учится зарабатывать деньги, а значит, понимать им цену, беречь каждую копейку или, наоборот, тратить ее с умом. Однако, приехав в Америку, я увидела, что все не так бесспорно. Вопреки моему восторгу родители вовсе не были уверены, что ранний труд — благо. Да, возможность самому зарабатывать деньги дает молодому человеку ощущение большей уверенности. Но ведь часы, проведенные на работе, — это время, отнятое у чтения, учебы, общения с друзьями. А учителя жаловались, что дети, уставшие от вечерней работы, на уроках спят. Последнее, между прочим, мне приходилось наблюдать много раз, не в школе, правда, а в университете, где студенты поголовно все работают, а на лекциях то и дело смежают веки.

Есть и другие, побочные, последствия финансовой автономии. Собственные деньги очень рано дают подростку ощущение психологической независимости от семьи. Он сам принимает решения, не советуясь со старшими. А опыта-то нету. И опасность связаться с наркоманами, а то и с уголовными бандами подстерегает его за каждым углом. Но все это, конечно, крайности. Нормальный же американский подросток все-таки потратит деньги скорее на хороший велосипед или старенькую машину. Часто он откладывает их в счет будущей учебы в колледже или университете. Чтобы сократить расходы родителей на свою учебу или уменьшить кредит, который он возьмет в банке для оплаты учебы.

Когда же наступает время поступления в высшее учебное заведение, тут семейная подготовка к самостоятельной жизни достигает своего пика. Завершающим аккордом этой подготовки станут проводы сына или дочери в края далекие от родного дома.

...В западном американском штате Вашингтон, в его столице Сиэтле ко мне после выступления перед студентами подошли две девочки. Они спросили, как мне удается адаптироваться к американской культуре, а когда я честно ответила, что с трудом, понимающе закивали.

— О, нам тоже очень трудно, — печально сказала одна из них. — Мы же не с этого побережья, а с восточного. Город Бостон, слыхали?

О Бостоне я не только, разумеется, слышала, но и была там несколько раз. Кроме различных архитектурных стилей да еще небольших отличий в произношении особой разницы между ним и Сиэтлом я не почувствовала.

— Ой, ну что вы, это же совершенно другой мир, — наперебой стали меня уверять девочки. — Привычки другие, отношения другие. То, что у нас норма, здесь считается не очень приличным. У нас люди ведут себя свободнее, здесь — масса условностей. В общем, тоскливо нам тут. Очень скучаем. Но съездить домой удается нечасто — денег на самолет не хватает.

— А почему вы так далеко вообще забрались? Ведь в Бостоне и его окрестностях несколько десятков университетов.

И тут одна из девочек отвечает мне загадочной фразой:

— Потому что там наша родня.

Я решила, что недостаточно хорошо знаю английский (она сказала «folks»), и потому я переспросила, кого она имеет в виду.

— Там мама, папа, двое братишек, бабушка.

— Так почему же ты приехала сюда, если они там?

— Чтобы быть подальше от них.

— У тебя с ними плохие отношения?

— Нет, мы очень любим друг друга.

Понадобилось некоторое время, чтобы я поняла, что никакого парадокса здесь нет. Это обычная семейная традиция. Как только дети подрастают, они уезжают из родительского дома, чем дальше, тем лучше. Они должны научиться жить самостоятельно, без родительской опеки. Должны один на один встречаться с трудностями и уметь их преодолевать. Должны сами зарабатывать на жизнь и лишь в чрезвычайных обстоятельствах обращаться за помощью. Впрочем, и в этом случае они совсем не обязательно получат эту помощь. Родители могут отказать из педагогических соображений.

В доме Стива Блютта, профессора Восточного Вашингтонского университета, я поселилась потому, что на весь огромный двухэтажный дом приходилось всего двое постоянных жильцов — сам Стив и его жена. Я удивилась, узнав, что их единственная дочь, студентка того же университета, живет отдельно: вместе с подругой снимает квартиру недалеко от студенческого кампуса. От дома Блюттов до университета 15-20 минут на авто, дочке машину они купили еще три года назад. Тогда почему она не живет дома? Впрочем, после разговора со студентками из Бостона я быстрее поняла объяснения Стива и его жены. Дочери уже 19 лет, она должна научиться жить одна, иначе период вступления во взрослую жизнь затянется. А это грозит поздним социальным развитием, инфантилизмом.

Однажды вечером я со своего второго этажа услышала взволнованный и довольно резкий разговор внизу, в гостиной. Дочь о чем-то просила отца и мать. Те твердо ей отказывали.

Когда девушка ушла, взволнованные родители поделились со мной переживаниями. С тех пор как она переехала, они дают ей ежемесячно немного денег — на еду и учебники. А за квартиру они с подругой платят сами, из зарплаты, которую получают в ресторане: вечерами подрабатывают официантками. Но сегодня утром хозяйка квартиры подняла плату. И дочка приехала к родителям за помощью. Повторяю, эта дочь единственная и очень любимая. Тем не менее денег ей не дали. Почему?

— А тогда какой смысл в ее отдельном проживании? — сказала жена Стива. — У нее первое в жизни препятствие. Вот пусть она сама и думает, как с ним справиться.

Под влиянием доктора Спока

Из предыдущей главы, где я рассказала о том, как американские родители готовят детей к будущей взрослой жизни — остроконкурентной и беспощадной, могло сложиться впечатление, что и сами методы воспитания жесткие, спартанские. Отнюдь.

Почти в любой семье, где мне приходилось бывать, я встречала ласковое отношение к ребенку. Нежное обращение — sweety (сладкий), honey (медовый), love (любимый), heart (сердце мое) — употребляется чаще, чем собственно имена. Не знаю, насколько верно мое наблюдение, но мне показалось, что целое поколение нынешних родителей выросло под влиянием педагогической системы доктора Бенджамина Спока, провозгласившего два главных постулата семейной педагогики — любовь к детям и свободу для их развития. Знаменитый педиатр своей книгой «Ребенок и уход за ним» произвел в начале 60-х революцию в умах прагматичного американского общества. Общества, где привыкли безоговорочно следовать рекомендациям экспертов, в том числе и специалистов в области педиатрии и педагогики. Вот как описывает этот феномен американской жизни того времени Макс Лернер: «Авторитеты — психологи, психиатры выдавали рецепты правильного воспитания. Они стали своего рода оракулами, и все изучали загадочный смысл их пророчеств». И позже: «Воспитание в Америке страдает... от излишней рациональности. Отношение родителей к детям подчас лишено эмоциональной непринужденности». И вот на этом фоне появляется мощный авторитет, глубокий знаток детей и заявляет: «Не воспринимайте слишком буквально все, что говорят специалисты, не так уж ценны теоретические знания... Доверяйте своей интуиции... Главное, что нужно ребенку, — ваша любовь и забота».

Влияние доктора Спока было столь велико, что и сегодня, полвека спустя, можно обнаружить его следы в либерализации системы семейного воспитания.

Правда, споры вокруг него, вспыхнувшие сразу после выхода книги, не утихают до сих пор. Противники обычно мало возражают против его доктрины любви и заботы. Но опасаются по поводу свободы ребенка. До какой степени допустима эта свобода? Где кончается безобидная инициатива и начинается опасная вседозволенность? Где проходит грань, отделяющая естественный родительский контроль от чрезмерного давления?

Доктор Джеймс Добсон, который считается главным противником системы доктора Спока, объяснил мне смысл их разногласий так: «Я не против свободы для ребенка. Я только считаю, что неумеренный крен в сторону либерализации без жесткой требовательности и дисциплины ведет к безответственности и инфантилизму». О том же говорят и многие учителя. Жалуясь на снижение успеваемости своих учеников, они впрямую связывают это явление с уменьшением требовательности к ним в семье. В ответ на упреки за чрезмерную снисходительность американские родители любят оперировать таким аргументом: ребенок должен испытывать как можно больше положительных эмоций. Вообще во главу угла в американской семье ставится цель, которую называют по-разному — «позитивность», «эмоциональное равновесие», «душевный комфорт». Я бы сформулировала это проще: ребенок должен чувствовать себя счастливым. Достигается это по-разному. Вы редко увидите родителя, распекающего ребенка. Но зато часто услышите: «Ты молодец!», «Как это у тебя так хорошо получилось?», «У тебя все непременно выйдет».

По совету своих психологов американцы стараются не создавать у ребенка комплекса вины. Напротив, стремятся привить ему самоуважение, уверенность в себе, своих силах. И стараются всячески создавать ему хорошее настроение. Считается, что именно так он обретает запас оптимизма, который потом войдет в него как органическая черта характера. Американского характера.

С детства учат ребенка приветливости и улыбчивости. Разными способами прививают ему чувство юмора, необидную добродушную шутливость. Книжки, игрушки, даже одежда (шапочки, тапочки) и другие атрибуты детской жизни делаются так, чтобы заставить ребенка улыбнуться, рассмеяться.

Все пять передач знаменитой программы детского канала «Кидео» так или иначе используют юмор как средство общения с детьми. Особенно профессиональна в этом смысле моя любимая передача «Lamb chop» («Баранья отбивная») — про овечку-варежку, озорную и проказливую. Ее острые словечки, шалости дети замешивают в свою речь, игры. И это делает их более восприимчивыми к юмору.

Между тем у этой системы воспитания — все ради положительных эмоций — есть и противники. Они рассуждают так: если человек намеренно избегает страданий, уходит от переживаний, без которых в реальной жизни не обойтись, он обедняет свой душевный мир, он делается менее чувствительным к другим людям. Московский психолог Юлия Баскина работала с американскими детьми в летнем лагере на берегу Мичиганского озера. Каждый вечер, наблюдая, как родители забирают своих ребят, она слышала один и тот же вопрос: «Have you had a fun?» («Ты хорошо повеселился?») Ю. Баскина считает:

— Такой гипертрофированный интерес только к веселью, к развлечениям сужает эмоционально-психическое развитие человека. Делает его понимание мира более плоским, а восприятие — менее ярким. Словом, способствует формированию личности не очень глубокой, поверхностной.

Ну и, конечно, детей не принято наказывать — в том смысле, как это понимаем мы. Я никогда не видела, чтобы мать или отец кричали на ребенка, а уж тем более били его (за последнее, кстати, можно угодить в полицейский участок). Тем не менее наказания, конечно, существуют. Об одном таком эпизоде я хочу рассказать.

...Время близится к вечеру. В парке на скамейке сидит молодая женщина с газетой. Напротив нее несколько снарядов для детских игр. В том числе изогнутые полукрутом лестницы — ребятишки забираются по ступенькам с одной стороны и так же, по ступенькам, спускаются с другой. Лестниц три — одна для малышей, низенькая, и две повыше, для ребят постарше. Мальчуган лет пяти подходит к самой высокой и ставит ногу на ступеньку.

— Милый, это не твоя лестница, — говорит ему мать, оторвавшись от газеты. — Ты в прошлый раз залезал вон на ту, маленькую.

Но сынишке явно неприятно слово «маленькая», оно, очевидно, ассоциируется у него с собственным образом, и этот образ ему не нравится. Он хочет показать, что уже большой, поэтому ставит ногу на вторую ступеньку.

— Гарри, не делай этого, — спокойно говорит мать. В ответ еще пара шажков.

— Гарри, я тебя предупреждаю. Там высоко, ты можешь упасть, — ее голос не повышается ни на полтона. — Теперь принимай решение сам.

Она утыкается в газету. А малыш бойко ползет по ступенькам вверх, забирается довольно высоко и тут только кидает взгляд вниз. Земля от него непривычно далеко, он пугается и кричит:

— Ма, сними меня отсюда!

— Нет, Гарри, ты этого хотел сам. Я тебе ничем помочь не могу.

Он делает еще несколько шагов вверх. И опять зовет на помощь. И опять тот же ответ: «Ты этого хотел сам. Это было твое решение». Он начинает плакать, потом кричать, вот он уже на самом верху лестницы... А в парке сгустились сумерки и нас там, не считая ребенка, только двое — мать и я, случайный прохожий. Ему, должно быть, очень страшно.

Сначала я наблюдала за этой сценкой с улыбкой. Потом с беспокойством. Я в нерешительности: знаю, как американцы нетерпимы к любому вмешательству в их жизнь со стороны. И все-таки решаюсь:

— Извините, но нельзя ли ему помочь слезть?

— А как помочь? — невозмутимо спрашивает женщина. — Он же высоко, мне туда не забраться.

— Ну давайте я сбегаю в пожарную часть, за лестницей, это тут недалеко, — волнуюсь я.

Малыш уже орет во все горло, захлебывается слезами. Я представляю, как ему там страшно.

— Чем так сильно кричать, — говорит ему мать, — лучше бы подумал, что теперь надо делать. — Он на минуту замолкает.

— Не зна-а-ю, — опять рыдает он.

— Ну хорошо, я тебе подскажу. Повернись на ступеньке лицом ко мне и спускайся осторожно по другую сторону лестницы.

Он наконец затихает и хоть и не сразу, но все-таки следует материнской инструкции. Пока малыш спускается вниз, а я прихожу в себя от пережитого, слышу все такой же ровный, негромкий голос матери:

— Больше он на эту лестницу забираться не будет.

Day care center

Так называются детские учреждения для дошкольников. Иногда это название переводят как детский сад. Но это неверно. В Америке нет системы дошкольного образования с программой обучения и воспитания, обязательной для всех регионов. Но есть отдельные Дневные центры ухода за ребенком, которые имеют самый разный статус. Среди них частные и муниципальные; университетские, «фирменные» (отдельных, обычно крупных корпораций) и «фондовые» (на средства какого-либо фонда). Однако «на средства» отнюдь не значит, что хотя бы для кого-то эти центры бесплатны. Просто есть более дешевые — 200-300 долларов в месяц, есть и такие, где плата приближается к 1000 долларов.

Программы этих детских центров самые различные. В одних делают упор на рисование и пение, в других — на ручные поделки, в третьих — немножко знакомят с чтением и письмом. Однако почти все их объединяют, на мой взгляд, две черты. Первая — внешняя непрезентабельность. Вторая — доброжелательная атмосфера и терпение воспитателей.

...Маленький Алеша, пробывший два года с родителями в Чикаго, вернулся в Москву. Он утомил маму и папу, требуя, чтобы его непременно отвели в детский центр. Родители, памятуя собственное детство, делать этого не спешили. Однако все-таки определили его в ближайший детский сад и первые дни не могли нарадоваться. Алеша был счастлив.

— Здесь удобнее спать, — с восторгом объявил он, вернувшись в первый день. И это была чистая правда. Непрезентабельность американских детских центров бросается в глаза. Никаких детских кроваток, аккуратно застеленных чистым бельем, как в наших детских садах. Никаких отдельных спален. В одном месте на пол стлались нетолстые тюфячки, в другом — пластмассовые лежачки: считается, что мягкая постель вредна для позвоночника. Поверх — тоненькая подушка и небольшой плед. Ни простыней, ни наволочек, ни пододеяльников. Укладываясь после обеда спать, дети снимали только кроссовки и, если жарко, свитерки.

Следующее впечатление от отечественного детского сада Алеша выразил также четко:

— Здесь много гуляют.

Увы, и это было справедливо. Американцы, как я уже писала, вообще не придают большого значения пребыванию ребенка на свежем воздухе. Поэтому и воспитатели выводят детей из помещений только в хорошую погоду. Если же там слякотно, пасмурно, даже и без дождя, а уж тем более если холод (что по американским понятиям начинается с пяти градусов тепла по Цельсию) или идет снег, тут никаких прогулок не предвидится. И Алеша радовался, что почти каждый день может выбегать в детсадовский дворик и играть со снегом, который он так любил.

Третий его вывод поставил родителей в тупик:

— Здесь лучше кормят.

Они вспомнили вазы с фруктами, салатницы с овощами, свежими в любое время года. И разнообразные тушеные овощи. И обязательные соки. Но у Алеши были другие критерии.

— Здесь дают котлеты и компот, — с удовольствием отметил он блюда, которые американцы обычно не едят (если не считать гамбургеры, отдаленно напоминающие наши котлеты).

Однако вскоре очарование стало блекнуть и, несмотря на явные преимущества отечественного детского сада, он все чаще стал тосковать по заморскому Day care. Если бы Алеша был взрослым и мог оформить свои мысли, он бы, наверное, сказал так: по душевному комфорту.

И это — второе, что отличает большинство детских садов в Америке: атмосфера дружелюбия, улыбчивости, готовности приветить любого ребенка. Это достигается самыми различными способами. Утром, разговаривая с сослуживцами или с родителями, воспитательница может себе позволить любое выражение лица — деловитое, грустное, озабоченное. Но вот она выходит в комнату к детям — и, словно актер, надевает на лицо улыбку. Все время, пока она общается с ребятами, ее лицо будет посылать это сообщение: «вы мне симпатичны», «мне приятно иметь с вами дело». Здесь не принято за что-то ругать воспитанника. Зато любой воспитатель постарается найти то, за что бы можно было его похвалить.

Маленький Алеша, между прочим, отнюдь не пай-мальчик. А напротив — большой проказник и забияка. Мама, хорошо зная сына, с опаской ждала первого разговора с американской воспитательницей: представляла себе, сколько жалоб на нее посыплется. Но милейшая мисс Белл сказала маме, что ей не на что жаловаться. «Он что, ни разу не напроказничал?» — переспросила удивленная мама. «Но он же мальчик», — был ответ. Фразу эту, между прочим, хорошо запомнил сам Алеша. И сейчас, уже подросток, любит ею защищаться, когда его отчитывают за то, что он в очередной раз что-нибудь натворил. «But he is a boy» («Но он же мальчик!»), — говорит он о себе в третьем лице, цитируя мисс Белл.

Что-то Алеше в американском детском центре прощали, что-то как бы не замечали, что-то дружелюбно и без раздражения объясняли. Однако мальчуган, конечно, не мог не почувствовать, что хвалить его особенно не за что. К тому же он не отличался никакими талантами — ни музыкальным, ни художественным, ни рукодельным. Поэтому родители крайне удивились, когда Алеша однажды принес домой грамоту. Настоящий «сертификат», где типографским способом была отпечатана благодарность: «За искусство сочувствовать». «За что-о-о?» — поразились родители. И Алеша с гордостью рассказал, что пару дней назад он увидел в углу холла плачущую девочку. Она была не из его группы, он ее не знал. Но тем не менее подошел и спросил, что у нее случилось. Ответа он не получил, но посочувствовал и успокоил ее, как мог. Вот это-то и заметила воспитательница. И нашла — наконец-то! — то, что давно искала: достоинство, за которое можно было бы похвалить шалуна.

Еще более выразительный пример я наблюдала в другом Day care. Воспитательница готовилась к постановке с детьми сказки о Синдирелле (вариант Золушки). Все роли были распределены, кроме главной. В это время открылась дверь, и на пороге показалась еще одна девочка. Полная, рыхлая, по виду старше своих пяти лет, но при этом простодушно улыбчивая. Лицо воспитательницы засияло радостью.

— Ребята, Нэнси пришла! Нэнси выздоровела. Давайте ее поприветствуем. — И она захлопала. Дети встретили девочку аплодисментами. Подготовка к репетиции продолжалась.

— Кого же нам выбрать на роль Синдиреллы? — раздумывала вслух воспитательница. — Она должна быть очень доброй. Она любит улыбаться. — Воспитательница смотрела только на Нэнси. Но дети не спешили выбирать на роль героини любимой сказки некрасивую и неуклюжую девочку. Однако воспитательница находила все новые и новые аргументы. И главным из них — «Нэнси очень добрая!» — в конце концов убедила. Хоть и неохотно, но дети все-таки согласились.

Я не видела спектакля, не знаю, как у нескладной толстушки получилась роль красавицы с изящными ножками. Но в тот момент Нэнси была счастлива. Прямо на глазах она преображалась из явного аутсайдера в звезду. На лице воспитательницы тоже отражалось удовольствие — от профессионального успеха.

В детских центрах, как мне показалось, не очень много времени уделяют учебе. Но зато всячески стараются вовлечь ребят в игру. Например, все знают, как малыши любят играть с водой. Но как обеспечить им эту возможность в доме? Ведь нетрудно представить, что будет с полом через несколько минут после того, как ребята начнут плескаться. «А что такое особенное будет? — удивилась мисс Белл, когда я задала ей этот вопрос. — Вода на полу, только и всего». И она меня повела в комнату, где стояло несколько тазиков с водой, вокруг них упоенно играли малыши. А на полу действительно было влажно. Но не мокро, потому что уборщица периодически входила со шваброй и лишнюю воду убирала. В игровых же комнатах, сколько мне ни приходилось их видеть, всегда царил жуткий ералаш. Растрепанные Барби, разбросанные кубики, разбитые машинки. На это никто не обращает внимания. Порядок — ничто в сравнении с главной ценностью — вовлеченностью ребят в игру.

Американская писательница французского происхождения Франсин де Плексиз Грей в 80-х годах побывала в Советском Союзе. Она вспоминает, что ее больше всего поразил порядок в игровой комнате в детском саду. Был час игр, но все игрушки красиво и симметрично располагались на полках. Франсин заинтересовалась, как же этот порядок сохраняется. «У нас дети сами следят, чтобы не было беспорядка», — с гордостью объяснила воспитательница. Франсин присмотрелась, и то, что она увидела, ее потрясло: ребенок снимал с полки игрушку, но, поиграв, тут же клал ее на место. Если же он забывал сразу это сделать, воспитатель подходил и делал ему замечание. И еще один факт удивил американку: «Никогда я не видела, чтобы за такое короткое время детям делали бы столько замечаний».

...Но вернемся в Москву. Восторг маленького Алеши по поводу детского сада угасал постепенно. И однажды пропал совсем. Произошла история, о которой он и сейчас не любит вспоминать. Однажды с малышом на прогулке случилась неприятность: он намочил штанишки. Подобное пару раз происходило и раньше в американском детском центре. Но там воспитательница предупреждала, что надо делать в таком случае: вернуться в дом, взять в своем шкафчике сухие штанишки, переодеться, а мокрые отдать воспитательнице. Та положит их в сушку и уже сухие незаметно передаст в целлофановом пакете маме.

Надо ли поступать именно так в московском детском саду, Алеша не знал, хотя и здесь в шкафчике лежали его запасные джинсы. Пока он стоял и думал о том, как себя правильно вести, воспитательница Марина Федоровна сама заметила неприятность.

— Дети, дети, идите сюда, — позвала она группу. И когда все собрались вокруг нее и мальчика, сказала то, что, по-видимому, считала своим педагогическим долгом: «Посмотрите на Алешу. Такой большой парень, а делает в штаны, как маленький. Тебе разве не стыдно, Алеша?»

...Именно с этого эпизода я начала свой разговор с Элис Уайрен, руководителем Центра дошкольного воспитания при Мичиганском госуниверситете. Я коротко рассказала о педагогических приемах Марины Федоровны. Элис закрыла лицо руками.

— О Боже! — воскликнула она после паузы. — Бедный малыш! Надеюсь, эту — женщину сразу же уволили?

Впрочем, я пришла в Центр не для того, чтобы обсуждать недостатки отечественного детского сада. Мне было интересно узнать, какими принципами воспитания пользуются работники американских детских центров. Однако я тут же себя поправила: а есть ли общие принципы, если нет единой системы организации?

— Конечно, есть, — заверила меня Элис. — Воспитатели ведь учатся, получают лайсенсы (сертификаты), дающие им право на работу. Вот там, во время учебы, они и приобретают вместе со знаниями представления о принципах. Главный из них — self-esteem, self-respect (высокую самооценку, самоуважение). Воспитатель обязан создать у ребенка стойкое уважение к себе самому. Он не должен опасаться перехвалить воспитанника — все равно за что, лишь бы тот был хорош хоть в чем-то.

Второй принцип — атмосфера безопасности. У ребенка должно быть стойкое чувство, что ему ничего не грозит. И он должен быть уверен, что может делать все, что захочет, кроме, разумеется, того, что вредит другим: отнимает игрушку, дерется, плюется. Нет, этого делать нельзя. Тогда пусть посидит на стуле один. У него в сознании это соединится: нехороший поступок и, как его неизбежное следствие, вот такое скучное сидение без дела. Однако у него не должно быть ощущения, что он наказан. Потому что даже за неправильное поведение он не должен лишиться уважения со стороны воспитателя, родителей, детей.

— Наш третий принцип, — продолжала Элис Уайрен, — не создавать чувства вины. Это очень плохой путь воспитания — укорять, подчеркивать дурные стороны, стыдить. Ну, что-то вроде того, что вы мне рассказали об этой ужасной воспитательнице. Кстати, вы мне не ответили: ее сразу уволили или она еще какое-то время работала?

— Не знаю, — сказала я нехотя. И отвела глаза в сторону. Потому что и сейчас, несколько лет спустя, все еще вижу Марину Федоровну за забором детского сада, рядом с моим домом.

Школа

— Вы знаете, наш Толик в Петербурге не вылезал из двоек, троек, а здесь сплошные "а" и "b", — с умилением говорила мне одна мама, недавно приехавшая с сыном в Чикаго. Я слышала это много раз: бывшие двоечники, переместившись из России в США, чудесным образом становились здесь отличниками. Объяснение этому феномену лежит на поверхности. Уровень требований в американской школе ниже, чем в российской. Да и сами программы значительно сокращены. Как пишет Йел Ричмонд, «американские школьники отстают от российских на два-три года в математике и естественно-научных знаниях; они также хуже знают литературу и историю».

Ирвин Уайл, профессор русской литературы Северо-Западного университета, в конце 80-х увлекался соревнованиями школьников Америки и России на телевидении. Привозил своих младших соотечественников в Москву и приглашал юных москвичей в Чикаго. Они скрещивали клинки своих познаний в различных конкурсах, викторинах. Ирвин вспоминает, что россияне неизменно и мощно побеждали своих заокеанских ровесников.

«Молодое поколение весьма искушенно по части потребления: они отлично знают, что почем и что именно им нужно купить. Но ребята из этого поколения малограмотны. Не в силах обнаружить Вьетнам на карте мира. Или на вопрос, когда же все-таки была в США война Севера и Юга, ошибаются лет на пятьдесят», — писал американский журнал «Бизнес уик».

Я была потрясена, когда узнала, что от тринадцати до пятнадцати процентов выпускников чикагских школ не умеют читать и писать, только расписываются и немного считают. Конечно, это в основном дети из бедных негритянских районов. Они учатся в публичных (государственных), то есть бесплатных школах. Там всегда дефицит учителей, а у тех, что есть, не хватает подчас ни знаний, ни умений. Далеко не в каждой такой школе есть телевизоры, компьютеры. Да и сами здания требуют ремонта, а у городских властей, как правило, денег на это нет.

Конечно, в частных школах учат лучше, и здания там в порядке, и с современной обучающей техникой проблем нет. Но все равно даже и там — как пожаловались мне знакомые родители, вполне состоятельные американцы — учителя занимаются в основном с хорошими учениками, на слабых же обращают мало внимания.

— Да, — подтверждает мне этот факт молодой учитель Гордон Бардос, — неуспевающим действительно уделяется в школе меньше внимания. Но ведь условия в классе создаются для всех учеников равные. Только при этом одни пользуются ими сполна и добиваются в учебе больших успехов. Среди них сильно развита конкуренция. А другие не могут держать этот уровень. Или не хотят. Ну и не надо. Не всем же поступать в Гарвард. Зачем же учителю тратить на них лишнее время? Главное, чтобы они не чувствовали себя неудачниками. Учителю надо постараться помочь им выбрать себе специальность, не требующую высокого уровня образования.

Однако Рут Хит, директор школы в небольшом городке Коламбия, штат Мэриленд, придерживается несколько иной точки зрения:

— Сегодня высокие технологии настолько широко вошли в производство, а само производство так усложнилось, что даже на самых низких его уровнях от работников требуется довольно большой запас знаний. У наших выпускников в среднем его недостаточно. Так что проблема остается. Однако решить ее отнюдь не значит просто нагрузить школьников большим объемом знаний. Все равно ему их не хватит надолго: мир развивается стремительно, поток информации все возрастает, поэтому главная задача учителя — воспитать ученика так, чтобы он приобрел способность учиться в течение всей дальнейшей жизни.

— Как же такую потребность в постоянном обучении можно воспитать? — спрашиваю я.

— Только одним способом — сделать учебный процесс увлекательным.

Директор Рут Хит приглашает меня в третий класс на урок по предмету science (основы научных знаний). Вместо парт — столы, рядом — пластмассовые ящички, на каждом имя владельца. Из них он берет учебники, книги, тетради и все, что относится к предмету. Потом, когда занятия закончатся, ученик поставит свой ящик на полку. Очень удобно, не надо таскать все это домой.

Столы составлены по четыре, квадратом: два на два. За каждым — по ученику. Все вместе — команда. Каждой такой команде дается общее задание. Они углубляются в ее решение. Обсуждают, спорят. Каждый подкидывает свои соображения. Время от времени кто-то встает и через весь класс идет на другую сторону — к компьютеру или телевизору. Все, начиная с преподавателя и кончая самым большим озорником, говорят очень тихо: этому учат с первого класса.

Рут Хит объясняет мне, что каждая группа подбирается по более-менее равным способностям. Меня это удивляет: сильные могли бы быть примером для слабых, а последние могли бы подтягиваться к первым. Но у Рут своя логика:

— Нет, сильным это было бы скучно, а слабым — обидно. А наша задача не создавать ни у кого комплексов неполноценности, дать им шанс максимально проявить себя, каждому — на своем уровне.

Учитель время от времени обходит четверки, наблюдает за их работой. Я то и дело слышу: «хорошая работа», «очень хорошо», «отлично».

В своей книге Йел Ричмонд в качестве особой специфики российского образования упоминает систему единых школьных программ и учебников. Как пример такой экзотики он описывает следующий возможный сюжет. Утром в Москве школьник, прочитав домашнее задание по географии, закрывает учебник и летит к деду в Новосибирск, за несколько тысяч километров. На следующий день он идет в сибирскую школу и обнаруживает, что его новый класс остановился на той же странице, которую он прочел позавчера. В Америке это совершенно невозможно: у каждой школы свои программы, свои предметы. Например, в одном расписании я увидела такую дисциплину: Packing skill (искусство паковать — чемоданы, коробки, старые вещи), в другом — Band, то есть игра на струнных инструментах.

Из дисциплин, которые я часто встречаю в школьных расписаниях, больше всего мне нравятся две: Sexual education (сексуальное просвещение) и Communication (искусство общения).

Американские дети взрослеют с таким же ускорением, как и наши. К тому же они учатся в школе на год дольше. Когда Институт Гэллапа опросил учителей и родителей, считают ли они необходимым давать ученикам сексуальное просвещение, то «за» проголосовало 80% родителей и 90% — учителей. Вот почему предмет этот преподается в каждой школе, а также во многих колледжах и университетах.

Программы, как здесь и положено, у всех разные. Где-то дают больше знаний по контрацепции. Где-то больше внимания уделяют отношениям между молодыми людьми разного пола. Мне не довелось побывать на самих занятиях. Но я несколько раз видела яркие брошюрки «Правила сексуального этикета». Для девушек и для юношей отдельно. Приведу здесь дословно мужской вариант, это рекомендации молодому человеку, как вести себя в интимной сфере:

1. Никогда не применяйте силу. Употребление силы (насилия) в сексе недопустимо.

2. Уважайте слово «нет», если его произносит ваша партнерша.

3. Отправляясь на свидание, не увлекайтесь алкоголем и наркотиками.

4. Если предполагается сексуальный контакт, не забудьте захватить с собой контрацептив.

5. Не стыдитесь говорить с партнершей о профилактике беременности.

6. Никогда не делитесь подробностями интимной жизни с третьим лицом, даже очень близким вам.

7. За результат сексуальных отношений отвечают двое. Но мужчина несет большую ответственность.

8. Не демонстрируйте свои интимные отношения на людях. Это может быть неприятно окружающим — думайте о чувствах других.

9. Раздражительность во время сексуального контакта недопустима. Она не проходит бесследно и может сильно испортить ваши отношения.

10. Относитесь к партнерше с любовью и уважением, и она будет платить вам тем же".

Сначала я улыбнулась примитивности этих наставлений: кто же не знает таких правил?! Меня так же умилила наивность последнего пункта: оказывается, чтобы тебя любили, достаточно любить самому? Увы, жизнь, конечно, сложнее: помните, «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»? Но потом я подумала, что, возможно, такие вот азбучные истины и следует прежде всего усвоить подростку в том возрасте, когда он начинает свою сексуальную жизнь. И очень важно, к примеру, с юных лет усвоить, что, если девушка говорит «нет», это надо уважать. А в «Правилах» для девушек первым пунктом идет такой: «Научись говорить слово „нет“, если ты действительно сегодня не хочешь идти на сексуальный контакт».

Но самый симпатичный, на мой взгляд, предмет в американской школе — Communication (искусство общения). Им я интересовалась довольно подробно. Сначала взяла интервью у декана Колледжа общения Мичиганского госуниверситета Ирвина Беттинхаузена. В его колледже преподается семь-восемь предметов по этой специальности: межличностное общение, деловое общение, общение в семье, публичные выступления...

— А зачем Америке так много специалистов по общению?

— На самом деле специалистом должен быть любой, — ответил профессор Беттинхаузен. — Супругам надо уметь строить отношения без ссор. Родителям — разговаривать с детьми. Руководителям в общении с подчиненными избегать конфликтов и — наоборот. Ну и, конечно, человек должен уметь выражать свои мысли. Иначе мы не можем оставаться демократической страной.

Последнее настолько неожиданно, что я не могу найти решительно никакой логической связи.

— При чем тут демократия?! — восклицаю.

— Ну как же, иначе вы не сможете никого убедить в своей правоте. Каждый, у кого есть общественно значимые идеи, обязан уметь их выражать доступно и убедительно. Чтобы ему поверили, за ним пошли, за него проголосовали. Он должен научиться искусно говорить на митинге, по радио, по телевидению, с отдельными группами людей.

— То есть вы говорите о политиках? Вот пусть их и учат этому мастерству.

— Нет, не только о политиках. Искусство контактировать, убеждать еще важнее в науке, промышленности, в торговле. Возьмем типичную ситуацию. В автомобильной корпорации объявляется конкурс на концепцию новой модели. Создается комиссия из экспертов. Туда приглашаются авторы проектов. Как вы думаете, какие качества необходимы претенденту, чтобы комиссия приняла именно его вариант?

— Компетентность, интуиция, талант.

— Да, конечно. Но этого мало. Нужно еще мастерски убедить членов комиссии в том, что именно твой проект действительно лучший. Теперь возьмем торговлю. Вы знаете, что американский рынок завален товарами. И как вы думаете, у которого из них наибольший шанс быть проданным? У самого лучшего по качеству? У самого дешевого? Возможно. Но вероятнее всего у того, что попадет в руки продавца, сумеющего убедить вас купить именно этот товар.

Декан Беттинхаузен рассказывает, как это мастерство вырабатывается в лучших школах:

— Самый важный предмет в младших классах — чтение вслух. Здесь проверяют произношение ребенка. Малейшие отклонения от нормы — к делу подключается логопед. (У маленьких американцев проблемы чаще всего с шипящими и свистящими.) Учитель следит за тем, как звучит голос ученика: не слишком ли тихо, не чересчур ли громко, нет ли у него «каши во рту», не мямлит ли он.

В средних классах ученики постепенно приобщаются к искусству публичных выступлений. Делается это разными способами. Например, группа школьников выполняет какую-то работу — по биологии или географии, математике или истории. Одноклассники, не участвующие в этой работе, начинают ее обсуждать, подмечая в основном недостатки. Команда парирует, доказывает достоинства.

В большинстве школ есть программа ораторского искусства. Разделившись на две партии, участники разыгрывают реальные или придуманные судебные процессы. Они соревнуются не в поисках истины, а в умении точно и аргументированно выражать свои мысли. Потом команды меняются и начинают отстаивать противоположную точку зрения.

Все, что я узнала от декана Ирвина Беттинхаузена, было настолько для меня ново, что я захотела посмотреть своими глазами, как это происходит.

Выбрала вполне заурядную школу, не частную, а публичную, в маленьком, на 50 тысяч жителей, городке Хазлет, штат Мичиган, — типично американская глубинка. Договорилась с администрацией, что приду на урок по предмету, который здесь называется Persuasive argumentation (убеждающая аргументация).

В класс я вошла за несколько минут до начала. Подростки 13-14 лет шумно рассаживались за парты — легкие пластмассовые конструкции стул-стол, скрепленные алюминиевыми трубочками. Ящиков у парт нет: сумки, куртки бросают тут же, рядом с собой, на пол. Одеты ученики нарочито небрежно: широченные джинсы, нависающие над кроссовками, бахромящиеся шорты, растянутые майки, иногда две-три сразу, одна торчит из-под другой — уходящая мода (провинция все-таки). Разницы в одежде между мальчиками и девочками нет. Только у первых бейсболки козырьком назад или набок, а у вторых — распущенные волосы по плечам. В отличие от учеников учитель Роджер Райс — сама подтянутость: крахмальная сорочка, галстук, безупречно отглаженные брюки.

Тема состязания объявляется заранее. Готовиться к ней можно дома, в библиотеке и, конечно, в Интернете. Но нельзя ничего отрепетировать: никогда не известно, какую систему доказательств выберет противник. Сегодняшняя тема — «Цензура в СМИ». Класс разделен поровну. Представитель каждой команды выходит к доске и излагает свои аргументы. Парень говорит: любая цензура — это нарушение демократии, она недопустима. Девочка ему возражает, если разрешить показывать все, то с экранов ТВ не будут сходить порнографические фильмы. Его аргумент: как только вы введете цензуру на какую-то одну программу, она автоматически распространится на десятки других. Ее контраргумент: тогда надо снимать телевизионные глушилки. Вы хотите, чтобы нецензурные слова слышала вся многомиллионная аудитория? Ну и так далее, в течение часа.

Учитель сидит все это время на задней парте, ни единым словом не вмешивается. Я спрашиваю его, кто же победил. Он говорит, что никто, так как это всего лишь разминка, подготовка к соревнованиям между командами близлежащих школ. Вот там ораторов будут судить несколько сот зрителей, тогда и определится победитель.

Я делюсь с профессором Беттинхаузеном своими впечатлениями от урока.

— Это, конечно, хорошо, что в той школе так поставлено обучение. Однако не заблуждайтесь, так дело обстоит далеко не всюду, — охлаждает меня профессор. — У нас достаточно людей со средним образованием, которые плохо владеют речью, они «мекают-бекают», каждую минуту вставляют слова-мусор: «знаете», «понимаете». В молодежном сленге часто встречаются грубые слова и неприличные выражения. Это значит, что система преподавания навыков общения в их школах дает сбой. Но там, где она поставлена хорошо, она производит еще и побочный эффект — помогает наладить хороший эмоциональный настрой в коллективе.

— А что такое «хороший эмоциональный настрой»?

— Это когда у каждого есть ощущение, что его уважают, а все конфликты решаются безболезненно.

Не знаю, верно ли это, но у меня сложилось вот какое впечатление. Создать «хороший эмоциональный настрой» в группе — задача для американского учителя едва ли не более важная, чем внедрить знания в головы учеников.

Я никогда не видела, чтобы преподаватель долгое время говорил на уроке один. Даже объясняя новый материал, он обычно обменивается с учениками репликами, отвечает на вопросы, которыми они его то и дело перебивают, подкидывает им забавные примеры, шутит.

Одна русская эмигрантка, учительница, рассказывала, как ей предложили вести в средней школе уроки русского языка. Положили испытательный срок три месяца. А через месяц ее вызвал директор и в работе отказал. В чем дело? «Я вас предупреждал, что вы должны своих учеников увлечь», — сказал он. «Но я и старалась увлечь: мы разыгрывали сценки, пели песни. Но ведь правила надо все-таки заучивать...» — «Ничем не могу помочь, детям на ваших уроках скучновато».

Созданием «хорошего эмоционального настроя», кстати, занимается не только преподаватель, но и другие сотрудники — психолог, социальный работник, технические помощники. С некоторыми из них я побеседовала и составила вот такую общую картину их обязанностей.

Джулия Смит, teacher assistant (помощник учителя), из начальной школы в городке Коламбия:

— Первоклассникам я помогаю адаптироваться к школе. Успокаиваю тех, кто слишком возбужден. Объясняю, как надо поднять руку, если хочешь спросить. Некоторые стесняются выйти в туалет, хотя у нас для этого разрешение не требуется: просто ставишь на стол учителя палочку с кружком, а вернувшись, ее забираешь. Я также организую завтраки, игры на переменке, дети обязательно должны побегать, им же тяжело с непривычки. Ну и, конечно, если кто-то порезался, упал, ушибся — это тоже моя забота. Или, например, замечаю, что у кого-то испортилось настроение — тогда спешу выяснить, как его исправить.

Джон Клайэп, психолог той же школы:

— В моей компетенции душевные проблемы детей. Иногда с ними приходят сами ребята. Иногда их присылают учителя. Проблем не так уж много, большинство из них были известны и раньше. Просто с каждым годом увеличивается число детей, которые от них страдают. Например, гиперактивность при дефиците внимания. Это когда ребенок не может долго сосредоточиться на занятиях, во время урока ему трудно усидеть на месте. Он постоянно вскакивает, разговаривает с соседями, мешает и учителю, и детям. Но он в этом не виноват. Ему требуется специальное лечение, и я стараюсь подобрать ему правильную терапию. Раньше таких детей приходилось на школу человека два-три, сейчас раза в 3-4 больше.

— Чем вы объясняете это? — спрашиваю я школьного психолога.

— Убыстряется ритм жизни, появляются новые раздражители: на телеэкране — убийства, насилие; в кино — «ужастики»; на компьютере — жестокие игры. Эти же причины, кстати, порождают и другую проблему — агрессивность, жестокость. Еще одна проблема — аутизм. Это, наоборот, очень замкнутые дети. Их тоже становится больше, но уже по другим причинам. Большинство матерей вышли на работу. Родители все реже бывают дома. Ребенок ведет замкнутый образ жизни, привыкает к одиночеству, у него не развивается навык общения. Это все касается отклонений от норм поведения. Но и у вполне нормальных детей проблем хватает. Комплексы на почве неуспеваемости, недовольство своей внешностью. Разочарование в дружбе. Неразделенная любовь.

— А какая для вас самая сложная проблема? — интересуюсь я.

— Аутсайдеры. Как помочь детям, страдающим от недостатка уважения сверстников? Для меня, как профессионала, главная задача — отыскать ту, порой еле заметную, точку опоры, которая даст отвергнутому возможность ощутить уверенность в себе, в чем-то почувствовать свою силу. И я сознаю, как велика моя ответственность. Не сумею я помочь ему обрести самоуважение, вырастет он неудачником, — заканчивает Джон Клайэп.

Мэгги Миллер, guidance counselor средней школы небольшого городка Дивитт, штат Мичиган. Перевести название должности Мэгги на русский я так и не смогла: что-то вроде «советник по управлению». По своим обязанностям она ближе всего к тому, что делает социальный работник: решает не столько сложные психологические, сколько чисто практические проблемы детей.

— Чаще всего это проблемы в семье, — говорит Мэгги. — У Лиз отец с матерью без конца ссорятся, грозятся развестись, только она их сдерживает, представляете, какой это груз для девочки? Боб живет с отцом, мачехой и двумя их сыновьями. Он любит и отца, и мачеху, но ревнует обоих к сводным братьям. И вот я еду в эти семьи, беседую с родителями, стараюсь обратить их внимание на душевное состояние детей.

Часто приходится улаживать конфликты в школе. Например, затянулась вражда между учителем химии и Джонатаном. Мальчик как-то неудачно пошутил, обидел учителя. Тот не стал скрывать свою неприязнь. Мальчик платит ему тем же, дерзит, срывает уроки. Мне об этом рассказал сам учитель случайно, когда мы с ним оказались за одним столом в кафетерии. Я взялась распутать клубок, это оказалось не очень сложно, и душевное равновесие вернулось к обоим.

«Душевное равновесие», «позитивный эмоциональный настрой», «благоприятная психологическая атмосфера» — возможно, читатель сочтет, что я несколько злоупотребляю этими выражениями. Но что же делать, если я много раз слышала их и в семейных разговорах, и в детских центрах, и среди учителей.

Хочу быть справедливой и беспристрастной. Да, американская средняя школа вызывает много нареканий: она не всегда обеспечивает уровень образования, необходимый современному человеку. Когда я об этом рассказываю моим московским друзьям, они обычно язвительно замечают: «Очевидно, именно поэтому Америка стала самой высокотехнологичной и богатой страной мира?!» Нет, не поэтому. А усилиями тех бывших мальчиков и девочек, способных и трудолюбивых, которые еще в школе начали жестокую конкуренцию между собой за лучшее усвоение знаний. Но при этом довольно много школьников, которые поражают иностранцев, особенно европейцев, ограниченностью своих познаний, узостью культурных интересов. А часто и обыкновенным невежеством.

Вместе с тем я не могу не оценить усилия лучших воспитателей и педагогов, которые заботятся о душевном здоровье, оптимизме своих воспитанников. Большую роль в этой системе воспитания играет спорт: он занимает много места в расписании. Я мало об этом пишу, лишь упомянула в главе о семейном воспитании. На это у меня чисто личные причины: я очень далека от спорта и попросту не интересовалась им в Америке. Но вот желание создать в школе обстановку душевного комфорта для учеников не оценить не могу. Помню, в одном доме я услышала разговор двух школьников. Один спросил другого, какое завтра число. И узнав, закричал: «Значит, завтра кончаются каникулы? Ура-а!»

Не стану утверждать, что в любой школе Америки ученики радуются наступлению учебной четверти. Но почти уверена, что таких школ больше, чем в России.

Глава VIII

СТАРИКИ

Счастливый возраст

Их особенно много в Санта-Барбаре. Считается, что и климат, и социальная защищенность здесь, в Калифорнии, лучше, чем в других местах. Ровная солнечная погода, без перепадов давления, и самые высокие в США пособия по старости привлекают сюда людей после 65 — официального пенсионного возраста.

Их всегда легко выделить в толпе. Женщины предпочитают легкие воздушные цвета — розовый, голубой, белый. Мужчины носят пестрые шорты и яркие майки. Эта предпочтительная цветовая гамма как бы демонстрирует их жизнеутверждающий настрой: старость — время жить ярко и празднично. Я часто вижу их в туристических группах. Эти нарядные, очень оживленные люди путешествуют по всем странам мира. Днем неутомимо и послушно следуют за гидом, а вечером шумными компаниями собираются в гостиничных холлах. Бурно делятся впечатлениями, рассказывают анекдоты и жизнерадостно хохочут.

А на курортах (в Майами-Бич, на Гавайях), где близость моря создает романтическое настроение, они часто уединяются парами. Любви, как давно установлено, возраст не помеха. Впрочем, по большей части в туристические поездки отправляются супружеские пары; целыми днями они ходят вместе, держась за руки.

Не ошибаюсь ли я, не случайны ли мои впечатления? Приведу результаты опроса, которые взяла из книги Макса Лернера: «Опрос людей старше 65 в небольшом городке на Среднем Западе показал: 17% ответили — „моя жизнь так приятна, что я бы хотел, чтобы она длилась вечно“; 20% — „это лучшие годы моей жизни“; 40% — „моя жизнь все еще полна забот, я приношу пользу“. Опрос показывает, что три четверти пожилых людей нашли общий язык со старостью». И дальше автор приводит заключение социолога Роберта Хэвилерста: «В возрасте от 60 до 75 американец так же счастлив, как и в любом другом. По сравнению с юношеским периодом он даже более счастлив».

Откуда этот странный феномен? Никому еще не удавалось отменить трагедию жизни — конечность. И чем ближе конец, тем, казалось бы, больше печали. У этой загадки, я думаю, есть несколько объяснений. Первое: американцы — здоровый народ. В следующей главе я расскажу, как много внимания уделяют они сохранению и поддержанию своей физической формы, начиная с юности и до старости. Кто же не знает, что здоровый дух поселяется именно в здоровом теле. Второе: та самая commitment (установка) на положительные эмоции, о которой я говорила как об отличительной черте американцев.

Несколько американских ученых, медицинских социологов, провели сравнительное исследование. Взяли в больницах две группы реципиентов — людей от 65 до 75, страдающих одинаковыми заболеваниями одинаковой степени тяжести, только одну — в США, а другую — в Польше. Всем задали один вопрос: «Как бы вы оценили состояние своего здоровья?» При том, что объективные медицинские показатели у тех и других практически совпадали, ответы оказались совершенно различными. Там, где старики-американцы отвечали, что состояние их здоровья «замечательно», «прекрасно», «хорошо» и «сейчас неважно, но непременно будет лучше», их сверстники-поляки говорили, что чувствуют себя «так себе», «плохо», «очень плохо» и «хуже некуда».

Третье. Как я уже говорила, деловая жизнь в США напряженна, конкурентна, полна стрессов. Американец обычно много работает, постоянно озабочен разными проблемами, среди которых едва ли не важнейшая — обеспечить себе безбедную старость. Он начинает об этом беспокоиться с первых же дней своей трудовой карьеры. Когда же наступает, наконец, период, на который он работал всю свою жизнь, с плеч сбрасывается это бремя. Больше он не должен волноваться: финансово он обеспечен. Может быть, это и есть главное объяснение веселого и беззаботного настроения пожилых американцев. Мы еще вернемся к этому настроению, посмотрим повнимательней, так ли все однозначно. Я еще поделюсь своими сомнениями. А пока — о том, что хорошо безо всяких сомнений: надежная социальная защищенность стариков в Америке.

Финансовая независимость

До 1940 года пенсионных выплат в США вообще не существовало: старики жили на свои сбережения и пользовались помощью от взрослых детей. Первые пенсии мало что изменили в этом раскладе: вряд ли существенным добавлением к семейному бюджету можно было считать 41 доллар в месяц.

Однако темпы роста выплат пенсионерам из государственного бюджета и частных страховых агентств шли с таким неизменным ускорением, что довольно быстро именно эта старшая возрастная группа вышла в число хорошо обеспеченных. Ну, конечно, тут не следует забывать о «средней температуре по больнице»: старики старикам рознь. Например, у 5% накопления в банке на каждого составляют более полумиллиона (655 тысяч) долларов. А у остальных в среднем накоплено по 90 тысяч.

Но все равно в это трудно поверить: как это — пенсионеры обеспечены лучше работающих? Но вот передо мной статистический справочник. Из него явствует, что доля бедных среди всего населения составляет 14,5%, а среди стариков — только 11,7, почти на 3% меньше. За одно только десятилетие вдвое выросло число пенсионеров с доходом 50 тысяч и больше долларов в год.

Разумеется, такое внимание американской власти к пожилым отнюдь не случайно. Ведь именно эта возрастная группа составляет почти пятую часть всех избирателей. Да к тому же избирателей очень активных. Если посмотреть программу любого политика, объявляющего себя кандидатом в депутаты конгресса, а уж тем более кандидатом в президенты, можно увидеть, что важнейшее место в его обещаниях занимает усовершенствование системы пенсионного обеспечения. Забота о стариках настолько престижна, что любое ее проявление или хотя бы только заявление о намерениях повышает авторитет кандидата в глазах избирателя, украшает его имидж.

Правительственные программы помощи старикам ежегодно обеспечиваются все новыми бюджетными деньгами. И даже в 1997 году, когда другие расходы правительства резко сократились, эти — на выплаты пенсий по старости — тронуты не были. Напротив, они все время росли и составляли: в 1996 году — 32, в 1980-м — 35, а в 2000-м — почти 39%, от суммы федерального бюджета на социальные нужды.

Две пятых всех социальных выплат правительства — на стариков! Как говорится, не слабо.

Как же распределяются эти деньги? Прежде всего они идут на выплату так называемой социальной пенсии. Она составляет 118% от уровня бедности (то есть для одинокого пенсионера — не выше 9 тысяч долларов в год, а для супругов — не выше 12 тысяч).

Самый большой расход правительства, он же — самый существенный доход пенсионера — программа Medicare. Это расходы на лечение. Для американца любого допенсионного возраста оплата врачей, анализов, различных исследований, не говоря уж о хирургических операциях, — тяжелое финансовое бремя. Но по программе Medicare пациенты старше 65 лет получают большинство медицинских услуг практически бесплатно. Они не должны платить за три первых месяца пребывания в больнице (точнее — за 100 дней). Им почти ничего не стоит сама хирургическая операция и последующий за ней амбулаторный надзор. Оплачивает правительство и большую часть услуг медиков на дому, если в этом нуждается пациент.

Есть еще несколько программ в помощь пожилым. Если семья пенсионера имеет доход менее 130% от уровня бедности, ей выдаются талоны для оплаты покупок на сумму до 100 долларов в продуктовых магазинах. Еще одна программа — «Здоровая пища для пожилых» с 1995 года организует передвижные кухни на колесах. Фургоны развозят ежедневно по стране около миллиона порций готовых блюд, каждое из которых содержит строго диетическую пищу, рекомендованную врачами. Порцию такой еды с фургона может получить каждый человек старше 65 лет. О серьезности этой программы можно судить по тому, что она осуществляется под контролем министерства здравоохранения США, а продуктами ее обеспечивает министерство сельского хозяйства.

Речь пока только о государственной помощи. Однако большинство пенсионеров ею не ограничиваются. Они получают, кроме того, пенсию от частных страховых фондов. В эти фонды работающий человек отчисляет какую-то часть своего заработка в течение всей трудовой жизни. К концу ее накапливаются солидные проценты. Любой пенсионный фонд в США строго контролируется и является надежным вложением денег.

Служащие государственных предприятий получают, кроме того, пенсию от своего учреждения, она составляет довольно внушительную сумму. Но самые богатые пенсионеры — бывшие сотрудники крупных корпораций. Даже работник, занимавший самую рядовую должность в «Дюпон Кемикл», или «Кока-коле», или «Боинге», может получать в месяц более 10 тысяч долларов. Эти же, но и многие другие компании ежегодно оплачивают своим пенсионерам проезд (самолет, поезд, пароход) к месту отдыха.

В банках у американских стариков, как и у людей других возрастов, обычно лежит не так уж много денег: большую их часть они любят вкладывать в акции частных предприятий, с которых получают солидный процент.

Все это вместе и делает пенсионеров вполне состоятельными людьми.

Ну а откуда берутся те нищие, старики-попрошайки, которых я встречала на улицах больших городов, особенно курортных? Откуда «леди с сумками» — бездомные старухи, хранящие в больших сумках все свое имущество? Почему у фургонов с бесплатными обедами выстраиваются огромные очереди?

Фургоны приезжают обычно в районы с бедным, чаще негритянским населением. Уровень благосостояния чернокожих американцев существенно отличается от уровня жизни их белых сограждан. За гранью бедности живет почти четверть (22,7%) негров и только 9,9% белых старше 65 лет. Нищета, как известно, порождает нищету. Существенно более низкий уровень образования и соответственно ему малоквалифицированный труд, привычка у части бедных людей жить на социальные пособия, неумение и нежелание части молодежи заботиться о своем пенсионном будущем — вот лишь некоторые причины этих материальных различий.

Впрочем, 9,9% неимущих среди белых стариков — это ведь тоже десятки тысяч. Как они становятся (или остаются) бедняками на старости лет? Среди них есть и алкоголики, и наркоманы. И просто неудачники, не сумевшие выстоять в жестокой конкуренции, отбросившей их на обочину жизни. А среди бомжей очень много психически нездоровых людей, выпущенных из психиатрических клиник ввиду их социальной неопасности. Очень много среди бедняков пожилых женщин: они или никогда не работали, или трудились неполный рабочий день. Их материальный уровень резко падает со смертью супруга. Ну и, конечно, огромное число нелегальных эмигрантов, у которых вообще нет никаких прав ни на какие пособия.

Так что улучшение финансового положения американских пенсионеров — это четко выраженная тенденция. Для многих, но далеко не для всех.

Дом для престарелых

Моя аспирантка Мэри Пирсон собирается в воскресенье навестить свою бабушку в Nursing home. Это дом для престарелых. Но из названия тактично убраны слова, которые могли бы намекнуть на преклонный возраст пациентов. Я прошу Мэри взять меня с собой.

По дороге она рассказывает, что бабушке 87 лет. До недавнего времени она была еще бодра и подвижна, но месяц назад ее парализовало, отнялись правая рука и нога.

Пройдя через парк, мы подходим к полукруглому зданию светлого кирпича, в середине его стеклянные двери. При нашем приближении они автоматически открываются. Мне приходилось в Москве бывать в домах для престарелых, поэтому я привычно готовлюсь к тому, что обычно шибает в нос с порога, — резкому запаху мочи. Старики ведь часто страдают недержанием; моча въедается в матрасы, коврики, паркет, ее запах пропитывает воздух... Но — запаха нет. Вернее, дурного запаха: только легкий аромат, кажется, сухих цветов.

В центре дома — просторный холл. На полу пушистый ковер цвета топленого молока. Окна загораживают портьеры тоже цвета молока, но парного. И еще один оттенок, средний между этими двумя, у чехлов на мягких креслах.

Из главного холла отходят в стороны коридоры с комнатами-палатами. У каждого — свой цвет стен и в тон ему — цвет ковров на полу: это для того, чтобы пациенту было легче ориентироваться, если он заблудится. Впрочем, иным старичкам и это уже не поможет: склероз. Куда пошел, как вернуться — ничего не помнит. Но это не беда. На мониторе просматривается весь дом. И если на экране появляется заблудившийся пациент, туда сразу же устремляются медсестры.

Мое внимание привлекают украшения стен. Я вошла сюда с чувствами, как мне казалось, наиболее подобающими, — сострадания, жалости, грусти. Но вот я взглянула на первую же картину в рамке на стенде и... рассмеялась. Это был рисунок-шутка на тему как раз о том, как два склеротика не могут найти дорогу к своим палатам. Такие смешные рисунки, карикатуры, пародии перемежаются с очень красивыми картинами. Все как бы призвано отвлечь старого больного человека от его недугов.

По дороге к нам присоединяется Пэм Кукли, социальный работник Дома. Она рада рассказать мне, новому человеку, о своей работе:

— Самый тяжелый период — первый месяц. Надо помочь старому человеку адаптироваться на новом месте. И я помогаю им держать связь с родными, прошу показать мне их фотографии. Спрашиваю, что бы они хотели здесь видеть из того, что напоминает дом. Мы едем вместе, привозим сюда любимые подушки, или старые часы, или коврики, или даже куклы их детей, которые теперь уже сами дедушки и бабушки. Я также помогаю им знакомиться друг с другом, стараюсь найти людей, близких по интересам. Знаете, не так-то легко обрести друзей в старости. Я объединяю их в небольшие кружки — вот это любители покера, а это игроки в лото, а тут меломаны. Кто хочет, может сотворить что-нибудь своими руками.

Пэм ведет меня в мастерские — и мы видим поделки из глины, дерева, ткани, которые старики дарят своим гостям.

Наконец мы подходим к палате бабушки моей аспирантки. Душ, ванна с туалетом, посредине стол, телевизор, два кресла, две кровати. На одной лежит старушка, но это не наша бабушка. Куда же она могла подеваться? «Она в парикмахерской», — говорит соседка так буднично, словно это само собой разумеется, что старая женщина с парализованными ногами могла побежать делать прическу. Мы с Мэри направляемся в указанном направлении. Но навстречу нам уже выезжает коляска, в ней ухоженная леди. На ней лиловое с белым шарфом платье, бусы, наманикюренные ногти, накрашенные ресницы. И свежая, только что из-под фена укладка.

— Бабушка! — Мэри радостно кидается к коляске. Старушка кокетливо нас спрашивает, идет ли ей эта прическа и к лицу ли лиловое. Коляску сопровождает приветливая негритянка в розовом халате и белых брюках — certificate nursing assistant, то есть дипломированная няня. В ее функции входит помогать пациенту в том, в чем он испытывает трудности, — в еде, в передвижении, в стрижке ногтей. И конечно, в купании: каждый день душ и для желающих — ванна.

Кроме няни, за пациентами ухаживают license practical nurse, то есть медицинская сестра, и registered nurse — помощница врача. Ну и, наконец, сам врач. Вернее, 39 докторов разных специальностей.

Да, и еще волонтеры. Это энтузиасты, которые бесплатно помогают медицинским работникам ухаживать за пациентами. Они читают старикам, рассказывают забавные истории, а главное — слушают их самих. Это ведь так важно, чтобы кто-то внимательно, не торопясь, тебя выслушал.

...В холле на мягких креслах сидели старые люди. Хорошо пахнущие (на некоторых, оказывается, надежные памперсы — вот почему нет здесь запаха мочи), аккуратно постриженные, чисто выбритые, многие женщины, как и «наша» бабушка, были наряжены и накрашены. Они играли, читали, болтали. Но двое стариков, не в креслах, а в колясках, сидели отдельно. И, казалось, были полностью отключены от реального мира. На их лицах застыло то характерное выражение, которое на медицинском языке называется «гримасой маразма». Впервые я увидела не тех, кого оскорбляют этим словом — «маразматик», а действительно глубоких стариков, почти полностью утративших связь с реальностью. Перед ними стоял красивый парень лет двадцати, студент колледжа, и держал на веревочке надутый шар в форме больших улыбающихся губ. Когда он дергал веревочку, шар слегка покачивался, и старикам, очевидно, казалось, что кто-то им улыбается. И они в ответ улыбались тоже.

Шок старения

И все-таки, конечно, у старости свои проблемы, и американцы тут не исключение. Разумеется, когда есть деньги, кое-какие из этих проблем решать легче. Скажем, болезни лучше лечить в дорогих клиниках, у дорогих врачей. А освободившееся для досуга время интереснее проводить в элитных клубах, в театрах и зарубежных путешествиях, а не дома у телевизора. Однако есть такие признаки возраста, которые доставляют страдания, мало зависящие или даже совсем не зависящие от материальной стороны жизни. Комментируя результаты опроса, по которому выходило, что большинство американских стариков довольны своим бытием, беспристрастный исследователь Макс Лернер замечает как бы в некоторой задумчивости: «Это не совсем совпадает с моими собственными впечатлениями, а равно и с тем, что нам известно об основных тенденциях, определяющих жизнь человека в Америке».

А известно ему вот что: человек болезненно переживает свой переход из состояния зрелости в состояние старости. Он называет этот феномен «шоком старения». Что вызывает этот шок? «Уход из жизни родных и друзей, потеря положения, утрата полезной и уважаемой роли в обществе».

Начнем с первой причины. Смерть родных и друзей трагична не только из-за боли утрат. Немаловажно и практическое следствие этих утрат: одиночество. По всем статистическим данным, количество одиноких людей в Америке с каждым годом растет во всех возрастных группах. Но особенно заметно среди пожилых. На сегодняшний день 45% американцев пенсионного возраста живут по одному. Почти половина. Кроме смерти близких, на это есть и другие причины. Одна из них, как я уже писала, — empty nest, пустое гнездо, в которое превращают дети родной дом очень рано, сразу же после школы, уезжая от него подальше. Когда родителям лет по 45-50, они полны сил и социально активны, это не так болезненно. Но когда наступает старость да еще один из них уходит из жизни, одиночество превращается в драму.

Долгое время я считала, что раздельная жизнь родителей-пенсионеров и их взрослых детей — просто американская традиция. Только позже узнала, что она имеет вполне материальную подоплеку: социальная пенсия выплачивается старикам, которые формально не пользуются помощью детей. Если же они живут вместе, размер пенсии может быть урезан аж на две трети. То же и с квартирой: ее могут предоставить бесплатно или со льготой в оплате только одинокому пенсионеру (или супругам-пенсионерам).

Таким образом, это вполне гуманное желание облегчить финансовое бремя старикам дает, так сказать, и незапланированный эффект: вынужденное раздельное существование, то есть одиночество.

Здесь я хотела бы рассказать одну больно задевшую меня историю. Обычно Nursing home, о котором я написала в предыдущей главе, — это удел людей с невысоким достатком. Те же, что побогаче, поселяются в Elderly houses, домах для пожилых. Это обычный дом с отдельными квартирами, которые старики приобретают в собственность. Разница лишь в том, что все жильцы находятся под постоянным присмотром врачей, нянь, массажистов и работников других служб. У них нет необходимости готовить: внизу в столовой три раза в день накрывают на стол. Но если вдруг захотелось что-то сделать самому, скажем, принять гостей — для этого в квартире есть кухня. Впрочем, когда мы пришли в гости к Элси, владелице такой квартиры, она повела нас в ту же столовую, и мы присоединились к большой компании ее друзей.

Элси, 78-летняя мать моего друга, профессора Айвона Фасса, — глубоко симпатичный мне человек. Всю жизнь она проработала в качестве registered nurse, то есть помощницы врача. Трижды вдова, она во всех браках была счастлива, вырастила детей и последние годы жила в семье своего любимого сына. Айвон и его жена Джойс души не чаяли в Элси, да, по правде, ее и нельзя не любить: огромная доброта, удивительная деликатность и к тому же милая манера шутить над собой.

Я любила бывать у них в гостях, чувствовала себя там всегда тепло и свободно.

Каково же было мое удивление, когда, приехав в очередной раз, я узнала, что Элси живет отдельно. За это время у Айвона случился инфаркт, а у Элси — очередной инсульт. Стало ясно, что одной Джойс, тоже уже немолодой женщине, двух тяжелобольных в доме не потянуть. Да и траты увеличивались. Словом, решено было их большой дом продать, супругам переехать в меньший, а Элси купить квартиру в Elderly house.

...Я очень рада видеть Элси. Она все также приветлива и шутлива. Только вот рассказывает о себе мало. Говорит лишь, что здесь fine, nice — без подробностей. Я знаю, что она очень выдержанный человек. Но когда я все-таки пристаю к ней со своими вопросами о ее жизни вдали от семьи, она вдруг отвечает мне долгим-долгим взглядом, а в нем — глухая тоска. Тоска одиночества.

Вторая причина «шока старения» — потеря социального положения в обществе, я думаю, отнюдь не чисто американское явление. Любому человеку, работавшему всю жизнь, чрезвычайно трудно менять весь уклад своей жизни. Тоскливо ощущать себя, словно в вакууме, вдали от деловой суеты, от рабочей ответственности, от интересов команды, в которой трудился. Правительство США, заслуживающее всяческих похвал за свою политику в отношении пожилых, позаботилось и об этой стороне их жизни. В 1986 году федеральный закон вообще отменил возрастной предел выхода на пенсию.

Так гласит закон. Но жизнь, как известно, развивается по своим правилам. Да, нельзя уволить человека по возрасту. Но можно создать такую обстановку, когда сам не захочешь больше здесь оставаться. Тем более что при постоянном дефиците рабочих мест и бешеной конкуренции всегда есть молодые коллеги, жаждущие передвинуться на более высокие позиции, а их обычно и занимают работники к концу своей карьеры. Под гнетом недоброжелательной атмосферы они вынуждены уйти. Существует и другой, более гуманный способ избавиться от старых работников. Им предлагают значительно лучшие условия при более раннем выходе на пенсию. Многие на это соглашаются: слишком ощутима разница в деньгах. Но вот я регулярно встречаю у лифта 78-летнего профессора античной литературы К., он уже 50 лет преподает в этом университете. Не оставляя работу, он ежемесячно теряет значительную сумму. Однако ничего менять в своей жизни не собирается — занятие любимым делом для него важнее денег.

Кстати, профессор К. в лифт никогда не входит: проходит мимо него на лестницу и поднимается пешком на четвертый этаж. Я, однако, замечаю, что делать ему это трудно, он часто останавливается, тяжело дышит. Как-то я спрашиваю, почему он не воспользуется лифтом. «Не хочу отставать от коллег», — улыбнувшись, отвечает он. И тут я вспоминаю, что ведь на его кафедре все семь преподавателей — молодые люди, они всегда легко взбегают по лестнице.

«Старый человек ощущает себя пленником тела, этой внешней оболочки его прежних устремлений... Он страдает от утраты физической привлекательности». Эту причину Макс Лернер также называет среди других, вызывающих «шок старения».

Тут надо заметить, что в этом смысле «шок» идет многим пожилым американцам на пользу. Ни в одной стране не видела я стариков, так тщательно следящих за своим внешним видом. Спортивность, подтянутость, подвижность — это, так сказать, сигналы, которые они подают окружающим в знак того, что все еще молоды. Отсюда и многочисленность пожилых среди членов спортивных клубов, посетителей бассейнов и особенно игроков в гольф. Отсюда и такая радостная гамма красок в их нарядах, о которых я говорила в начале главы. «Самое лестное, что вы можете сказать пожилому американцу, это то, что он выглядит моложе своих лет», — заключает М. Лернер с явной иронией. Мне, признаюсь, импонирует этот тщательный контроль за своей физической формой. Однако у американского социолога другая точка зрения: он считает, что у «стариков должно быть спокойное смирение и внутренняя безмятежность, которые бы находили признание у окружающих». Он делает особое ударение на второй части этой идеи: общество должно менять свое отношение к пожилым людям. «Нужно воспитать поколение людей, из чьих моральных ценностей старики не были бы исключены».

Мой большой друг Дик Шауэрмен, историк и школьный учитель, человек нестарый. Однако в свои 37 он пришел к тому же выводу: необходимо формировать у детей не просто уважение, но симпатию к старикам. Он поделился со мной этой идеей еще десять лет назад, когда мы с ним только познакомились. Но я была настроена скептически: что значит «сформировать симпатию»? То есть искусственно вызвать чувства? Как можно вообще уговорить, убедить кого-либо что-нибудь чувствовать? Однако Дик не собирался никого уговаривать. Он просто начал эксперимент, который продолжается в его школе уже несколько лет.

Суть эксперимента такова. Дик отыскивает самых ярких представителей старшего поколения. Спортсменов, художников, путешественников, политиков. Их он приглашает в школу: одних — чтобы обучить ребят какому-нибудь ремеслу, других — чтобы просто рассказать о себе, третьих — чтобы побеседовать с детьми, ответить на их самые сокровенные вопросы. Детям нравятся эти старики — привлекательные внешне, умелые, остроумные. И обязательно обаятельные. Ребята хотят с ними общаться. И через это общение они постепенно меняют отношение и к их ровесникам, на которых привыкли смотреть «сквозь», то есть просто не замечать.

— Я не могу сказать, что мой рецепт универсален, — говорит Дик Шауэрмен. — Но с чего-то же надо начинать...

Глава IX

ЗДОРОВЬЕ

Дорогое удовольствие

В доме у моей знакомой в Лос-Анджелесе гостит мама из Москвы. Она приехала вчера, а сегодня лежит на тахте и стонет. Сердечный приступ. Дочь суетится, достает из маминого чемодана московские лекарства.

— Врача вызвали? — спрашиваю я по инерции. И сама же удивляюсь своей глупости. Откуда у иммигрантов такие деньги, чтобы можно было врача на дом вызывать?

— Но тогда надо срочно в больницу, — не унимаюсь я.

Тут все наперебой принимаются мне объяснять, словно оправдываясь, что это предприятие может влететь им в копеечку. Страховку-то они маме купили, но сам черт в них, в этих страховках, ногу сломит! Они по телефону выясняли, и, кажется, сердечный приступ под бесплатное лечение не подпадает. К счастью, все обошлось — лекарства помогли.

Этот эпизод еще раз мне напомнил, что лечение в Америке дело дорогое. Цены на медицинские услуги существенно разнятся.

Обычно большую часть этих расходов берет на себя страховая компания. Крупные фирмы, а также многие университеты, колледжи страховки своим работникам оплачивают полностью. Фирмы поменьше — частично. Остальные пациенты приобретают их сами. Или не приобретают. Правда, для нуждающихся существует государственная программа Medicate, предоставляющая им право на лечение в бесплатных клиниках. Но качество этих клиник далеко не самое лучшее.

Система страховок настолько сложна, что я так и не смогла в ней разобраться за все десять лет. Потому и писать об этом не буду. Знаю только, что какой бы большой объем медицинских услуг она на себя ни брала, все равно часть из них приходится покрывать самому пациенту. Мой коллега профессор Б. попал с приступом аппендицита в госпиталь и пролежал там неделю. При максимально оплаченной университетом страховке ему пришлось из своего кармана выложить 2 тысячи долларов — что-то около 15% стоимости операции и еще какую-то часть за само пребывание в госпитале.

Справедливости ради надо сказать, что практическая медицина в США находится на очень высоком уровне, особенно хирургия. А безукоризненный уход помогает больному легче восстановить здоровье. Поэтому многие болезни, о которых мы в России говорим шепотом — настолько трудно их лечение, а процент выздоровления невелик, — в США считают вполне рядовыми, лечат их быстро и эффективно. Например, онкологические.

Приехав в Чикаго, я позвонила известной общественной деятельнице профессору Лии Голден, которую знала еще в Москве (у нас больше известна ее дочь, телеведущая Елена Ханга). Бодрым голосом она мне сообщила:

— Завтра встретиться не могу, у меня полостная операция, удаляют раковую опухоль. Но дней через десять давайте увидимся, сходим в музей.

Я подавленно молчала, понимая, сколь эфемерны ее радужные планы. Не через десять дней, но ровно через две недели Лия сама мне позвонила, и мы встретились у Музея истории, науки и техники. Она была немного слаба, в паричке на остриженной голове. Но все так же бодра духом. С тех пор прошло больше десяти лет. Лия Голден по-прежнему преподает в университете и ездит по всем континентам в составе всевозможных делегаций. О своей операции она уже и думать забыла.

Однако больше всего меня поражает в Америке сам стиль обращения медиков с пациентом. Расскажу о собственном опыте. У меня заболело колено, и я решила показать его врачу. Поднявшись на второй этаж вашингтонского здания, я нашла дверь с табличкой «Ортопед» и фамилией доктора. По английской фамилии пол определить нельзя. Поэтому, когда я увидела на пороге миловидную даму средних лет в голубом медицинском халате, я немного удивилась: мне казалось, что ортопед должен быть мужчиной. «Меня зовут Кэт, я receptionist (секретарь в приемной)», — представилась она, радушно улыбаясь. И предложила сесть в мягкое кресло с удобной спинкой. Затем протянула бумажный листок на твердой подставке, чтобы легче было писать; я должна была его заполнить по форме самыми общими данными о себе.

Потом она отвела меня в кабинет, и я увидела другую даму, молодую и хорошенькую, в розовом халатике, которая улыбалась еще более радушно. Не успела я подумать, что хорошо бы врач все-таки была бы постарше, как она представилась: «Пэм, registered nurse» (то есть помощник доктора). С ней мы провели минут сорок, она выспрашивала меня о состоянии моего организма, начиная с рождения («Мама вам не рассказывала, сколько часов длились схватки? А сколько у нее было разрывов?») и заканчивая моим больным коленом.

Когда опрос был окончен, она вышла, а вместо нее вошел мужчина. Огромный широкоплечий негр в белом халате. Лицо его было непроницаемо и значительно. «Вот это настоящий доктор, знает себе цену», — только мелькнуло у меня в голове, как он сказал низким баритоном: «Не будете ли вы добры последовать за мной в рентгеновский кабинет. Я техник-рентгенолог». Через несколько минут он сопровождал меня обратно, держа на весу еще мокрые, но уже готовые снимки.

Но вот дверь распахнулась — и в комнату влетел, нет, впорхнул Он. Доктор. Зеленый халат по колено скрывал одежду, но все равно было видно, что одет он модно и дорого. Острые складки брюк из отличной шерсти; сверкающие туфли, точно такие, какие я видела в витрине мужского бутика; носки и галстук одного цвета; стрижка, выполненная в дорогом салоне... Он был обворожителен. На его тонком подвижном лице соединялись два выражения — легкой приветливости и глубокого внимания.

— Итак, вы мне принесли свои ноги? — начал он.

— Нет, только одну, — охотно поддержала я его шутливый тон.

— И даже не ногу, а только ее небольшую часть, колено, — продолжал он, уже осматривая меня. — Ну, это значительно упрощает мою задачу.

В таком очаровательном стиле мы проговорили с четверть часа, после чего он дал мне ряд несложных рекомендаций и выписал лекарство. Я выкатилась из кабинета в полном охмурении. Я чувствовала себя целиком во власти докторовых чар. И только когда миловидная секретарша протянула счет и сообщила, что мне как иностранке сделана большая скидка, я наконец пришла в себя. Прием стоил с учетом скидки 250 долларов. Окончательно же я протрезвела в аптеке: лекарство стоило ровно столько же. Итак, полтысячи долларов... А, ладно, чего не отдашь, чтобы оно не ныло, это проклятое колено. И оно действительно болеть перестало. Ровно на десять дней. Потом все началось сначала.

В Москве я по направлению моей районной поликлиники — а она все еще обслуживает бесплатно — пошла в Институт травматологии и ортопедии. Московский ортопед дал мне почти те же советы, что и вашингтонский, но уже без денег. И прописал другое лекарство, оно стоило 7 долларов. И тоже, кстати, действовало ровно десять дней. И все-таки я поняла, за что я заплатила лишние 493 доллара. За совершенно мне незнакомый стиль обращения в медицинском учреждении. За впечатления, которых мне хватит на много лет.

Без врачей

О том, что врачи, больница дорого стоят, любой американец знает с детства. И, возможно, поэтому или хотя бы отчасти поэтому чрезвычайно внимательно относится к своему здоровью.

Из окна моей квартиры в кампусе Мичиганского университета мне видна набережная вдоль небольшой реки. Каждое утро я вижу, как по этой набережной десятки людей в шортах и майках бегут в одном темпе, не ускоряя и не замедляя ход. Бегут ребята-студенты, и молодые преподаватели, и солидные профессора. Бегут молодожены, успевая время от времени поцеловаться. Бегут молодые мамаши со своими ребятишками. А если ребенок еще в коляске, то для мамы это вовсе не повод делать перерыв: не переставая бежать, она просто толкает коляску перед собой, потом подбегает и толкает опять.

Впрочем, бег, или так называемый джоггинг, потихоньку уступает место быстрой ходьбе.

Рано утром Бриджит МакДана вместе со своим мужем выходят из своего миллиондолларового дома в Чикаго и ровно час ходят быстрым шагом по окрестным улицам. В это время начинается трудовой день и у Шерон Волчик в Вашингтоне. Впереди у нее масса дел — университет, недописанная книга, трое детей-школьников. Однако прежде чем всем этим заняться, она не пожалеет времени на ходьбу. А в Лос-Анджелесе декан Мерилин Флинн из университета Южной Калифорнии, чтобы зарядиться ходьбой, начинает свой променад в 6.30 утра: в 7.30 она уже садится за руль автомобиля.

Вернувшись домой, Бриджит еще на час уединяется в спортивный зал с гимнастическими снарядами. В ее огромном доме он занимает весь подвальный этаж, basement. Занятия со снарядами все больше входят в обиход молодых американцев. Если только есть возможность отвести под них — ну пусть не этаж, как у богатой Бриджит, но хотя бы небольшую комнату, они непременно это сделают. Если же такой возможности нет, они регулярно будут ходить в gym, гимнастический зал университета или ближайшего спортивного клуба.

Во время второго суда над О. Дж. Симпсоном (негром-футболистом, убившим свою жену и ее приятеля) присяжных заседателей поместили в прекрасную гостиницу с хорошим ресторанным меню, большим парком. Но при условии, что они все две недели суда не выйдут за пределы этой территории. Так вот, одна молодая заседательница, отвечая на вопрос журналистов, хороши ли здесь условия, возмущенно ответила: «Как они могут быть хорошими, если тут нет спортивного зала! На целых две недели мое тело будет лишено физической нагрузки».

Спорт, физкультура — неотъемлемая часть жизни делового человека. Иногда даже во время важных переговоров он может извиниться и попросить перенести их на другое время, потому что сейчас опаздывает на тренировку. В полдень, время ланча, начинается час пик в бассейнах, на теннисных кортах: многие чиновники, профессора предпочитают отдавать это время спорту, а не еде. Правда, чем старше человек, а главное, чем больше у него детей, тем меньшее место занимает спорт в его личной жизни. Но это не от лени, а от необходимости везти отпрысков в какую-нибудь детскую секцию. Я уже писала, что спортивным занятиям ребятишек родители уделяют первостепенное значение. Занятия эти преимущественно вечерние. И вот едва вернувшись с работы, отец или мать развозят сыновей и дочерей на тренировки. А по воскресеньям — на соревнования. В оставшиеся же выходные они могут пойти в те же клубы или бассейны всей семьей.

Бриджит МакДана после ходьбы и занятий на снарядах приступает к завтраку. Обычно это апельсин и чашечка кофе без сахара. Все, что она съест позже, на ланч и обед, будет тоже весьма ограниченно по калориям, но богато витаминами. За своим весом Бриджит следит неукоснительно, поэтому на диете она всегда.

Однако такое ежедневное воздержание не очень типично для американцев. Обычно они садятся на диету раз в год или в месяц. Вообще слово dieting так часто мелькает в разговорах, что иногда мне кажется, что соблюдать диету считается просто признаком хорошего тона. И они слегка щеголяют этой привычкой друг перед другом. Каждый раз на приемах для преподавателей в университетском ресторане по окончании трапезы я с тоской смотрю на столы: они уставлены десертом — вкуснейшими тортами и кремами, тронутыми лишь слегка или нетронутыми вовсе: слишком много калорий. По этой же причине взрослые не едят сливочное мороженое — оставляют его детям. А сами ограничиваются замороженным йогуртом.

Ради здоровья американцы все больше изменяют даже любимым своим машинам. С велосипедами. Забавно видеть, как утром солидные профессора подъезжают к университету не на своих солидных авто, а на легкомысленном двухколесном транспорте. В машине, оно, конечно, удобней, но здоровье важней.

И еще одно поветрие — hiking (хайкинг). Многомильный, многочасовой пеший поход за город в качестве развлечения в выходной день.

Без сигарет

Эта забота о своем здоровье, принимающая порой масштаб массовой эпидемии (если отнять у этого слова негативный смысл), отличает Америку от всех известных мне стран. При всем моем восхищении этой национальной чертой иногда она немножко смешит своей массовостью. Стоит появиться рекламе какой-нибудь очередной панацеи, как на другой же день вся Америка кидается это средство потреблять.

Так было, скажем, с чесноком. Несколько лет назад американцы поголовно принялись есть чеснок. Те же, кто постоянно находился среди людей и не мог себе позволить пахучий овощ в сыром виде, потребляли в огромных количествах чесночные таблетки.

Года два-три назад то же произошло с морковью. Витамин, рекомендованный от всех хвороб, можно было найти на любом обеденном столе — в виде морковного сока, морковного салата и просто сырой морковки. Потом к очередной панацее американцы потихоньку остывают.

Дольше всего, мне кажется, продержалась мода на отказ от курения. Правда, тут подключились и общественность, и законодатели, и местные власти. Законом была запрещена пропаганда рекламы табачных изделий. Газеты писали, какие страсти-мордасти поджидают курильщиков. В кино перестали показывать положительных героев с сигаретой в зубах. Постарались и местные власти. В штате Айова вышел указ: подросток моложе 18, уличенный в курении, штрафуется на 800 долларов. В городе Белмонте (штат Массачусетс) было запрещено курить в общественных местах. Большой штраф ждал всех без исключения, кто позволял себе закурить в школе, колледже или университете.

Я помню, как удивилась, когда в Чикаго в двенадцать часов дня вдруг увидела толпы людей, стремительно выбегающих из дверей офисов; они жадно закуривали на ходу. Оказывается, в помещениях курить нельзя, а на улице можно. И вот курильщики не могут дождаться перерыва на ланч.

Все это, а также мощная пропаганда в СМИ сделали дело большой важности. Курить стало не только не модно, но и непрестижно. Человек с сигаретой почти автоматически стал ассоциироваться с малообразованной, наименее культурной частью населения. О том же говорят и цифры социологических исследований. Среди всего взрослого населения курильщики составляют 23%. Но среди людей с высшим образованием их только 16, а с незаконченным средним — 34%. И еще. Белые американцы курят вдвое реже, чем чернокожие.

Естественно, все это повело к огромным убыткам, а то и разорению табачных компаний, и они ринулись себя защищать. Именно их усилиями на экранах и в театрах стали появляться киногерои с сигарами и сигаретами. Они же пробили, хоть и в замаскированном виде, уличную рекламу сигарет. Наверняка были задействованы и еще какие-то методы агитации за курение и героизации образа настоящего мачо, красиво выпускающего дым изо рта. И вот в последние года два я хоть и нечасто, но все больше встречаю подростков, курящих у входа в колледж (в помещении этого делать по-прежнему нельзя). И студентов, задымляющих свои комнаты в университетских общежитиях. Жаль, если эта мода — отказ от курения — уйдет, как уходили и другие временные новации. Я, правда, надеюсь, что сама по себе установка американской молодежи на здоровый образ жизни, возможно, удержит эту тенденцию на плаву.

Особое отношение к воде

«Вода — это жизнь» — такой слоган можно встретить и в брошюрах о здоровом образе жизни, и в рекламе напитков, и даже на большом щите на небоскребе в центре Манхэттена. К воде у американцев действительно особое отношение — как к важнейшему источнику хорошего здоровья. В образ современного молодого американца непременно вписывается бутылка с «Аква минерале» или другой очищенной водой. Пьют все и много. Пьют в транспорте, на улице, на пляже. Пьют далеко не всегда потому, что хочется пить. А потому, что «вода — это жизнь».

Американец начинает любую еду со стакана ледяного напитка. Чаще всего это простая вода со льдом. Но может быть и сок. Люди постарше предпочитают почему-то холодный чай с лимоном, но без сахара. На мой вкус — гадость. Почему чай с лимоном — я понять еще могу. Но почему без сахара? Впрочем, американцев об этом спрашивать бесполезно, это уже привычка, а откуда она пошла, сейчас и не вспомнишь.

Вариантов напитков может быть много, но присутствие в них льда неизменно. Я много раз попадала в неловкое положение, когда, забыв предупредить в самолете, в киоске, в ресторане, обнаруживала у себя в стакане с напитком прозрачные кубики. В любом доме в морозилке всегда стоит форма для льда. А в любой гостинице, даже в дешевом общежитии для наемных рабочих, есть машина, выдающая лед бесплатно.

Однако воду потребляют не только внутрь. Американцы также любят часто мыться. Голову моют ежедневно, душ принимают один-два раза в день. Одежда на молодом человеке может выглядеть небрежно — висеть мешком, сверкать дырами (что соответствует современной молодежной моде), но при этом она всегда будет чистой, а от него самого будет пахнуть хорошим дезодорантом. Современные девушки, часто отказывающиеся от всякого макияжа, тем не менее самым внимательным образом следят за своими волосами. Всевозможные шампуни, муссы, гели делают их волосы очень красивыми — пышными и блестящими.

Ну и, конечно, американцы много плавают. Бассейн есть в любом университете, в любой (кроме уж очень дешевых) гостинице. Голубые водные квадраты посверкивают там и сям в городских кварталах. Иногда это довольно большой водоем, скажем, часть стадиона. Но чаще — маленькие, просто у жилого дома. Меня, страстную любительницу поплавать, всегда радует, что в жаркую погоду из многоэтажного дома, где я остановилась, можно с полотенцем спуститься вниз и нырнуть в голубую прохладу.

К своим бассейнам американцы так привыкли, что предпочитают их морю, океану. Даже тогда, когда специально к этому океану приехали отдыхать. При этом обнаруживается куча всевозможных препятствий для плавания. То очень холодная вода — + 68° по Фаренгейту (20° по Цельсию). В Майами-Бич при такой температуре я плавала одна — к удивлению загорающих на берегу и тревоге спасателей на вышках. То вода недостаточно чистая — принесло откуда-то водоросли. То ужасные волны — целых два балла. То по громкоговорителю: «Attention! Attention! Jellyfish!» — а это всего лишь медузы. То — акулы. Правда, никто их не видел, никто не предупреждает. Ну а вдруг! И вот отдыхающие, позагорав на пляже, возвращаются в свои гостиницы и там плавают в луже бассейна, предпочитая ее океаническому простору.

Анонимные алкоголики

В своей книге Йел Ричмонд посвящает российскому алкоголизму целую главу. Однако заканчивает ее неожиданно: «Уровень потребления алкоголя per capita в России и США не слишком отличается». Но, позвольте, откуда же тогда такая разница в «алкоголизации», которая видна невооруженным глазом? Почему за все время в Америке я почти не видела пьяных? Только разве среди нищих, бродяжек, побирающихся как раз на выпивку. И это в то время, как человек, шатающийся на нетвердых ногах, бормочущий под нос что-то невразумительное или, наоборот, орущий песни во все горло — картина в России привычная. Йел Ричмонд отчасти отвечает на этот вопрос: «Американцы больше пьют вина и пива, а русские — крепкие напитки, водку и коньяк».

Отношение американцев к пиву как к серьезному алкоголю меня всегда забавляет. Семнадцатилетний Ник вернулся с вечеринки у приятеля. Наутро в доме похоронное настроение. Что случилось? «Ах, не спрашивай, — говорят огорченные родители, — вчера Ник впервые выпил целый стакан пива. Так вот и становятся алкоголиками». Моя студентка Сэра решила порвать со своим бойфрендом: «Я думаю, что он пьяница: он может выпить за один раз две банки пива».

Правда, красное сухое вино американцы любят. Пьют его обычно перед сном. Мода эта пришла из Франции и Испании. Считается, что так эти европейцы эффективно предупреждают болезни сердца.

Не видно пьяных американцев и потому, что пьянство — большой позор. Российское сочувственное отношение к «принявшему на грудь» в Америке вызывает большое удивление. Уж раз ты выпил и опьянел, постарайся хотя бы это скрыть.

В отеле «Мэйли екай корт» в Гонолулу я зашла утром в бар выпить чашечку кофе. Пожилой бармен, взглянув на меня внимательно, спросил: «И рюмку коньяка?» Но увидел мою реакцию, извинился и объяснил: «Мне показалось, что вы из России. Тут ко мне каждое утро приходят двое русских из номера „люкс“ и просят дать им по стакану коньяка. Иногда после этого еще и еще... Мне не жалко, я наливаю. Только не пойму, почему они в номер-то не заказывают. Ведь там никто не увидит, что они пьяные, а здесь же в баре все на виду».

И все-таки алкоголики в Америке есть. Я, правда, знаю об этом больше по статистике, но косвенно еще и по той популярности, которой пользуются здесь общества анонимных алкоголиков. Для меня было настоящим шоком, когда я узнала, что Мэри Пирсон, такая гармоничная, такая светлая, лечилась именно в этом обществе.

Жизнь у Мэри в годы ее детства и юности не была медом намазана. Отец рано умер. Девочке пришлось три раза приспосабливаться к разным отчимам. В 16 она уже уехала из дома, работала, училась. А потом влюбилась в Тома, «человека без недостатков», по ее словам, кроме одного: он оказался запойным пьяницей. И Мэри тоже стала выпивать. Однажды, будучи сильно пьяным, он погиб в автокатастрофе. Тогда Мэри от отчаяния запила по-черному. Вскоре она почувствовала, что гибнет, что самой ей не справиться со своей бедой. И пришла в Общество анонимных алкоголиков.

Отделения этого Общества открывались у нас тоже, но в последнее время о них что-то не слышно. А в Америке они работают успешно. Суть их деятельности, как я поняла со слов Мэри, сводится вот к чему. Люди, уставшие от презрения окружающих, от непонимания их проблем, от безнадежной борьбы со своей порочной привязанностью, собираются вместе. Не для того, чтобы кто-то в очередной раз прочел им наставление, а чтобы поделиться друг с другом своей бедой. Изо дня в день они начинают понемножку сокращать потребление крепких напитков. Этим маленьким победам каждого радуются все. Кто-то не выдерживает, срывается. Тогда остальные его поддерживают, подбадривают. Здесь нет никаких лекарств, никаких зашитых ампул. Есть только собственная воля, укрепленная волей десятков других.

Работа Общества, по мнению специалистов, — наиболее эффективная форма борьбы с пьянством. Сильнее, чем запрет продавать алкоголь раньше 21 года. Сильнее, чем штраф за распитие спиртных напитков в общественных местах. Хотя все это, конечно, тоже действует. Борьба с алкоголем приветствуется и руководством компаний. Все чаще здесь устраивают корпоративные праздники не по вечерам, после работы, а днем, во время ланча. И приглашают не только самих сотрудников, но и членов их семей. И, разумеется, никакого алкоголя на столах.

Толстяки

Их довольно много при том, что худощавость непременно входит в понятие красоты по-американски... При бесконечном муссировании темы диеты... При часто и с придыханием повторяемом слове «диета». Как при всем этом могло появиться такое количество толстяков? Это не просто полные, упитанные, это толстые люди. Это чрезмерно грузные, иногда по 150-200 килограммов. Для них придуманы специальные термины: overweight (сверхтяжелые, obese (тучные).

Почему их так много? И почему именно в Америке? Объяснений существует несколько. Одни рассуждают просто: «есть надо меньше» и упрекают толстяков в чрезмерном употреблении жирного и сладкого. Другие грешат на гормоны, которыми фермеры кормят животных, чтобы получить больше дешевого мяса (кстати, среди тучных больше всего именно небогатых людей, покупателей дешевых продуктов). Именно такие продукты предпочитают покупать и рестораны fast-food (быстрого питания). Недаром в 2002 году несколько толстяков, завсегдатаев Макдональдса, подали в суд на этот ресторан, видя в его блюдах главную причину непомерного прибавления своего веса.

Наконец, есть еще одна точка зрения, как будто даже научно подкрепленная: в результате высоких достижений американской медицины все чаще выживают те новорожденные, которые согласно закону естественного отбора должны были погибнуть. Расплата за это насилие над законами природы — нарушение обмена веществ, а одно из проявлений этого нарушения — неестественная полнота.

Как бы то ни было, но число толстяков с каждым годом растет. И сегодня overweight problem попадает уже почти в число государственных проблем. Америка старается помочь своим толстякам. Диетологи разрабатывают десятки способов похудеть. Довольно скоро с помощью этих способов человек с удовольствием прокалывает новую дырочку в поясе и затягивает его туже. Но, к сожалению, это ненадолго. Спущенные фунты возвращаются, а часто и с прибавкой. Спортивные клубы разрабатывают сложнейшие программы — бег, аэробика, плавание, танцы, призванные все для той же борьбы с весом. Но как только человек прекращает эти занятия — вес возвращается. Существуют, конечно, и десятки медицинских препаратов, долговременная эффективность которых никак не подтверждена.

На сцену выходят парикмахеры, косметологи, модельеры: они придумывают самые изощренные способы, как скрыть полноту, замаскировать ее, придать ей привлекательность. Все это для меня не очень ново, что-то подобное можно найти и у нас. Куда интереснее тенденции, появившиеся в последние годы с подачи психологов и энергично внедряемые в сознание рядового американца: толстяки не должны испытывать комплекса неполноценности.

Общество обязано помочь им обрести самоуважение.

Сегодня, пожалуй, нет такого ток-шоу, которое не отдало бы дань этой теме. Телеведущий Джерри Спрингер, известный своим остроумием и эпатажностью, приглашает подростков и их матерей обсудить конфликт между детьми и родителями в семье. «Она третирует меня! Ограничивает в еде. Упрекает за каждый съеденный кусок. Она грозит вообще перестать меня кормить. Она мне враг. Хуже, чем враг!» Девочка-подросток с явно излишним весом рыдает так, что сердце переворачивается от жалости и у меня, и, конечно, у сидящих в зале. Но вот камера ловит лицо матери, и накал возмущения спадает. На этом измученном лице — боль и страдание. «Как вы думаете, о чем я мечтаю? — обращается она к залу. — О том, чтобы однажды накормить мою дочку всем-всем, что она любит. Но я не могу себе этого позволить. Посмотрите, ей же только 13, а выглядит на все 16. Ведь ей жить дальше. Влюбляться. Заводить друзей. Выходить замуж. Посмотрите, какое у нее милое лицо. Но никто не обратит на него внимания. Все увидят только, что она толстуха. И никто не скажет ей об этом. Кроме меня. И я говорю, я стараюсь умерить ее аппетит. А она... Она ненавидит меня за это», — и тоже рыдает.

Тогда из зала встает еще одна мать и спрашивает первую: «В чем вы видите свою материнскую роль?» — «В том, чтобы избавить дочь от страданий и боли в будущем». — «И для этого вы делаете ей больно сегодня? Посмотрите, как она несчастна. Мне кажется, у матери совсем другая роль — любить своих детей. Тогда они будут чувствовать, что достойны любви. Тогда они смогут строить свои отношения с людьми легко и счастливо».

И, как бы в продолжение этой темы, совсем на другом канале, совсем другая передача. Это телеочерк о супругах, счастливо проживших пятнадцать лет и не утративших свежести чувств. В этом не было бы ничего оригинального — в Америке мне приходилось встречать много счастливых пар, — если бы не одно обстоятельство. Он — хорошо сложенный, видный мужчина, из тех, кто нравится женщинам. А она — ее бы, пожалуй, можно было назвать даже красивой, если бы в ней не было 400 фунтов, то есть почти 180 килограммов.

— Для вас было неожиданным внимание такого отличного парня? — задает корреспондент бестактный вопрос.

— Нисколько, — отвечает она. — У меня все парни были отличные. Мама еще в детстве мне говорила: ты, наверное, будешь толстушкой, когда вырастешь. Не тушуйся. Знай, что ты красива, умна и добра. И с детства я знала, что меня все любят — родители, братья, друзья. Я была уверена: вырасту — и мужчины начнут сходить по мне с ума. Так оно и вышло.

Мой приятель, журналист из Москвы, с которым мы смотрели эту передачу, сначала ехидничал: «Интересно, на какое расстояние оператор отводит камеру, чтобы поместить в кадр эту несказанную красоту?» А под конец вдруг заявил: «Слушай, а в ней действительно что-то есть, а? Я уже почти влюбился».

Инвалиды

Девушка в ювелирном магазине примеряла украшения. На пальцы надевала кольца, на запястья — браслеты. Перед зеркалом прикладывала к шее бусы, кулоны. Словом, вела себя именно так, как должна вести себя молодая особа в магазине украшений. Я бы и не обратила на нее внимания, если бы... Если бы она не сидела в коляске и у нее не было бы обеих ног. Меня поразило ее лицо. В нем не было и намека на горечь, или угрюмость, или безразличие к своей внешности. Нет, она явно не чувствовала или, скорее, не хотела чувствовать своего отличия от здоровых сверстниц. Так же, как и у них, у нее загорались глаза от зеленого блеска камешка на колечке и от кулона, красиво подчеркивающего ее нежную, длинную шею. Этот кулон и еще недорогой браслет она купила.

Мне потом много раз доводилось наблюдать вот это спокойное, не напряженное отношение инвалидов к собственной неполноценности. Никаких комплексов, во всяком случае явно выраженных. И я вижу в этом большую заслугу всего общества.

Инвалиды детства получают пособие, инвалиды труда — приличные пенсии. Однако дело далеко не только в деньгах. Забота о самых незащищенных гражданах проявляется, что, возможно, еще важнее, в повседневном внимании к их нуждам. Параллельно с любой лестницей — в метро ли, перед подъездом ли дома — есть непременно пандус для инвалидной коляски. В туалете общественного здания предусмотрена кабина, оборудованная несколько иначе, чем остальные: сиденье унитаза поднимается, а в стену вделаны перила, чтобы инвалиду легче было этим туалетом пользоваться. Многие пригородные автобусы снабжены выдвигающейся площадкой-мостиком. Когда водитель видит у входа человека в коляске, он выпускает этот пологий мостик, и коляска с ручным управлением въезжает в салон.

Слепые уверенно ходят по улице, посещают многолюдные магазины: их ведет собака-поводырь.

Глухонемые или только глухие смотрят многие телевизионные программы, и обязательно новостные — они идут с сурдопереводом. Почти на любой публичной лекции в университете я тоже вижу сурдопереводчика и понимаю, что в зале сидят люди, которые плохо слышат. Мои занятия одно время посещала глухая девушка. С ней каждый раз приходил молодой человек, который, стоя рядом со мной, жестами передавал ей информацию. Работа сурдопереводчика, так же как и содержание собаки-поводыря, оплачивает муниципалитет. Особенно, я бы даже сказала подчеркнуто внимательно, американцы относятся к retarded, то есть умственно отсталым. Чаще всего это люди, страдающие болезнью Дауна (или, как их называют, дауны).

Их можно увидеть на несложных работах в магазинах, они помогают посетителям нагружать тележки или упаковывать купленное. В университетских кафетериях я часто вижу их за кассой. Думаю, что это не такая уж простая задача для дауна — научиться отбивать цифры на кассовом аппарате. Но их этому специально обучают, и они справляются.

Об инвалидах пишут пьесы, ставят фильмы. Я с большим удовольствием посмотрела спектакль «Дорогой племянник» в студенческом театре Уитон-колледжа. Это трогательный и смешной рассказ о племяннике преуспевающего дельца с Уолл-стрит. Мальчик-даун оказывается куда человечнее, добрее, чувствительнее к переживаниям героя, чем окружающие его здоровые люди.

Самый известный фильм из этой серии — «Человек дождя» с Дастином Хоффманом в главной роли. Знаменитый актер с удивительной достоверностью создал образ человека, у которого после трагедии помутился разум. Однако фильм этот получил Оскара не только за блестящую актерскую игру, но и за саму идею: общение с инвалидом меняет психику и характер его младшего брата. Начав заботу о больном ради того, чтобы завладеть его деньгами, он постепенно привязывается к этому убогому человеку. А забота ради наживы перерастает в потребность, необходимость. Участие в жизни немощного человека обогащает, преобразует человека здорового.

Именно такую цель ставили перед собой и работники образования США, начавшие в нескольких штатах необычный эксперимент. Детям-инвалидам было рекомендовано учиться не в специальных, а в обычных школах. Легко себе представить реакцию родителей, услышавших эту новость: каково же будет качество преподавания, если оно рассчитано на больных учеников, в том числе и умственно отсталых? Насторожились и родители детей-инвалидов. Вряд ли им будет комфортно среди здоровых и насмешливых сверстников.

Однако учителя не отступали. Они не снизили уровень преподавания; просто в помощь больным ученикам прикрепили несколько других учителей. Что же касается детей здоровых, то они очень быстро привыкли к своим соученикам-инвалидам, охотно оказывают им помощь. Вовлекают их в свои игры. Я сама видела, как весело перекатывают ребята из класса в класс коляски с инвалидами. Как в круговом волейболе подавали мяч парнишке, который, не сходя с коляски, ловко отбивал его партнерам.

И родители, и учителя убедились, что от совместной учебы приобретают обе стороны. Больные дети учатся жить в обществе здоровых — им же придется так или иначе делать это, когда они вырастут. Но процесс адаптации теперь уже будет для них значительно легче. Что же до их здоровых сверстников, то для них польза от общения с инвалидами еще больше. Они учатся видеть мир во всем его многообразии. Они привыкают помогать своим сверстникам-инвалидам и, когда вырастут, не станут выделять их среди других людей, не будут смущать своим любопытством, а просто примут их присутствие рядом с собой как должное.

— Инвалиды в классе, — сказал мне один учитель, — очень помогают нам гуманизировать школу.

А также, добавлю я, делать более человечным и все общество. Ибо гуманным, как известно, можно назвать только такое общество, которое создает комфортные условия для самых слабых своих членов.

Глава X

OUT OF DOORS

Дойдя до этой финальной главы, я поняла, что о многом не успела еще рассказать. Особенно о том, что составляет жизнь американской семьи за пределами ее дома, или, как здесь говорят, out of doors. Об этом я расскажу бегло, а точнее только перечислю.

О театре

Я полюбила маленькие американские театры. Они обычно антрепризные, то есть собирают труппу на три-четыре недели. Артисты дают один и тот же спектакль каждый вечер. И потом расходятся по своим постоянным рабочим местам — кто в офис, кто в магазин, кто в кафе. А кому повезет — в другой театр. Так работает театр «Лайт-Опера», где директорствует Бриджит МакДана, — в небольшом университетском городке Эвенстоне: три-четыре раза в году он дает великолепные мюзиклы. Тот же принцип и у небольшой негритянской труппы, в центре Чикаго. Я видела спектакль «Дети любви» («Loved children») о проблемах матерей-подростков. Несмотря на драматизм содержания, меня захватили озорное веселье, бурлескный юмор, молодой темперамент самодеятельных актеров. Я хохотала до упаду, потом вытирала слезы печали, а потом опять смеялась.

Немножко другой принцип у чикагской балетной труппы «Хаббард-стрит». Она выступает в постоянном составе, но каждый раз на новой площадке. И показывает такой высочайший уровень современного танцевального искусства, какой далеко не всегда увидишь на столичных сценах.

Интересны также «поющие рестораны»: в официанты берут настоящих певцов. Они исполняют сольные оперные партии или поют хоровые, умудряясь при этом накрывать столы, брать заказы, разносить подносы. Спорно, конечно. Но любопытно.

О библиотеке

Молодая мама приносит в читальный зал корзинку с младенцем. Пока он спит, она работает. Но вот ребенок проснулся, подал голос — мама, не стесняясь, задирает свитерок, кормит его грудью. И снова за книги. Такую картину я наблюдала несколько раз.

Америка раньше России столкнулась с болезнью — утратой интереса к чтению. Редко у какого, даже хорошо образованного американца встретишь большую домашнюю библиотеку. Разве только профессиональную. Но библиотекари не сдаются, продолжают вспахивать эту ниву, заросшую травой забвения. Главный объект их внимания — дети. Я не встречала специально детских библиотек. Но в любое книгохранилище для взрослых ребятишек пускают безо всяких ограничений.

В библиотеке города Глен Элин малыши возятся в комнате с игрушками, прыгают на батуте, играют с большими пластмассовыми кубиками. Но с удовольствием все это бросают, когда тетя-библиотекарь садится рядом и читает им книжку. Ребятишки постарше уже сами ходят вдоль столов, где выложены книги для их возраста. Им обязательно помогут выбрать, что почитать.

Кстати, обсуждение новинок литературы вообще входит в моду, особенно в тех местах, где живут преимущественно образованные люди. Профессор Университета имени Дж. Вашингтона Шерон Волчик в своем комьюнити, на окраине столицы, раз в неделю собирает кружок любителей чтения. В течение шести дней соседи читают новую книгу, а на седьмой собираются в доме у Шерон и ее обсуждают. При этом задача каждого — привести с собой как можно больше новых библиофилов.

О церкви

Несколько раз друзья брали меня с собой на воскресную службу. То в методистскую церковь, то в баптистскую, то в епископальную. И мне понравился стиль протестантской церкви. Ее внутренняя ритуальная жизнь не только не отстранена от жизни светской — она с ней тесно связана. Молебны, песнопения, венчания, крещения — все это идет своим чередом. Но в то же время здесь устраиваются кукольные утренники для ребятишек, вечеринки для молодежи, семейные ужины для супругов — так, чтобы всем этим людям хотелось сюда прийти в свободное время, отдохнуть, развлечься, пообщаться. Церковь, как я уже писала, — это вполне достойное место для встреч и знакомств.

О волонтерах

Без этих добровольцев, которые бесплатно помогают нуждающимся людям, невозможно себе представить современную Америку. Я встречаю их повсюду: в больницах, в детских садах, в школах, в домах для престарелых. Они наводят порядок в собственных комьюнити: ремонтируют, убирают, сажают цветы. Бриджит МакДана, много раз побывавшая в России, никак не могла понять, почему в наших квартирах — порядок и красота, а парадные двери разбиты, стены домов испачканы, во дворах — мусор. Я ей стала объяснять, что это плохо работает мэрия. Но она не поняла: при чем здесь мэрия? А где же ваши волонтеры? Почему они сами не наведут в окрестностях порядок и не возьмут его под контроль?

Пятнадцатилетний Эндрю Волчик, сын Шерон Волчик, и его одноклассники из престижной частной школы в Вашингтоне собирают одежду, закупают продукты и лекарства и отправляются в бедные кварталы города. Раздав эти дары, они выясняют, в чем еще нуждаются их подопечные, чтобы в следующий раз принести то, что им нужно.

Тони и Лиз, две неработающие мамы, бесплатно помогают в Day care center, куда ходят их ребятишки. Ведь у воспитателя много дел: одеть детей на прогулку, помочь вымыть руки, заплести косичку, высушить штанишки. Вот мамы им и помогают.

А профессор Айвон Фасе читает в Уитон-колледже курс «Социология бездомных». Его студенты после лекций выходят на улицы, отыскивают людей без жилья, нищих, бродяг. Они приводят их в шелтеры и там продолжают над ними шефствовать.

О приютах

Шелтеров, то есть приютов, в Америке много. Для обиженных женщин. Для бездомных. Для убежавших из дома подростков. Для матерей-одиночек. Человек, оказавшись без крова или просто в беде, всегда может там найти крышу над головой и тарелку горячей еды. Я побывала в нескольких таких приютах. Я видела, как испуганные, забитые женщины распрямлялись, обретали веру в себя. Видела мальчишек-бродяжек. Здесь, в приюте, многие из них понимали, что лучше все-таки вернуться в семью и там налаживать отношения с родителями. Видела людей, потерявших работу — в отчаянии от бесперспективности. И с восхищением наблюдала, как волонтеры, а в их числе мои друзья Айвон Фасе, его жена Джойс и мать Айвона Элси, часами разговаривали с этими несчастными, вселяли в них надежду и волю.

О вокзалах

Железнодорожные вокзалы в больших городах обычно самые красивые здания не только снаружи, но и изнутри. Вокзал — это не просто станция, это место приятного отдыха. Удобные кресла, столики с газетами, комнаты с телевизорами и, конечно, многочисленные места, где можно, удобно расположившись, перекусить: здесь вам предложат от дешевой, но вкусной булочки с кофе в кафетерии до изысканного обеда в дорогом ресторане. И никаких проблем с багажом. Red cap, то есть носильщик в красной кепке, завидев ваши чемоданы, тут же поставит их на тележку и отвезет к поезду.

Хороши и маленькие вокзалы на станциях пригородных поездов. Это может быть совсем небольшая стекляшка, но в ней все равно будет достаточно кресел для отдыхающих, а рядом ресторан фаст-фуд. За пару минут до приближения поезда мелодичный колокольчик возвестит о его прибытии. Садясь в поезд, вы заметите деревянный щит с напоминанием: «Прощаясь, не забудьте поцеловаться».

О Микки Липсон

Микки — это имя женщины, красивой, энергичной и добросердечной. Вместе с тем это название ее маленькой фирмы. А кроме того, Микки Липсон — символ гостеприимства города Чикаго. Тем, кто приезжает в Чикаго, надолго или навсегда, фирма помогает решать проблемы обустройства. Ее услуги довольно дороги (поэтому среди клиентов мало иммигрантов). Но они того стоят. Где купить дом? В какую школу отправить детей? Как найти бэбиситтера? Как обрести знакомых? Какую мебель покупать и где она дешевле стоит? Какой банк дает кредит под меньший процент? Какую машину лучше приобрести? Где ее выгоднее застраховать? Как разобраться в сложнейшей системе медицинского страхования?

...Как-то раз, когда я поднялась на сороковой этаж дома на Медисон-авеню, в огромную квартиру Микки, из нее вышла нарядная дама. Она горячо благодарила хозяйку. Микки сказала, что это ее новая клиентка: они с мужем и двумя детьми переезжают из Канады в Чикаго. Муж, ученый-физик, приглашен работать в крупном институте, и перед семьей стоит множество проблем. Первейшая из них — жилье. Микки предлагает ей на выбор два варианта. Можно купить квартиру в центре города, рядом с работой мужа, у нее такая есть на примете. Это будет удобно, но — дорого. Можно в пригороде — там дешевле и, конечно, лучше для здоровья. Но не меньше часа езды, а с пробками — и все два. Дама хочет отдать старшего мальчика в частную школу. Но Микки не советует: недалеко от дома, который она предлагает, есть публичная, бесплатная, но уровень преподавания там очень высок. Бэбиситтера для младшей дочери можно взять подешевле — скажем, студентку, а можно опытную няню, но это будет стоить дороже. И так далее. Кроме того, Микки выясняет, как супруги любят проводить свободное время, ходят ли они в театры, занимаются ли спортом. Микки готова, если возникнет такая необходимость, познакомить своих клиентов с людьми, близкими им по интересам.

Очень ценна практическая помощь Микки Липсон. Но еще важнее ее гостеприимство и радушие. Теперь ее подопечным не так тоскливо и одиноко в чужом городе. Теперь они уверены, что им скоро удастся правильно организовать быт, наладить деловые контакты, найти друзей. Словом, зажить продуманно и комфортно. Если... если, разумеется, они работают и зарабатывают приличные деньги.

Послесловие

Мне грустно заканчивать эту книгу. Будто прощаюсь с друзьями и добрыми знакомыми, которые помогли мне лучше увидеть и глубже понять Америку. Мне, конечно, трудно было быть объективной: ведь на эту работу меня подвиг не холодный исследовательский интерес, но живая симпатия. Об этой далекой стране, которую мы, кажется, уже хорошо знаем, но, поверьте, знаем еще мало, я постаралась рассказать как можно правдивее. И о том, что в ней приняла и полюбила. И о том, что не приняла.

Мне бы также хотелось, чтобы эта книга хоть в какой-то, пусть малой степени помогла нам избирательно относиться к американскому опыту. Сейчас, когда опыт этот стал доступен многим, очень важно устоять перед соблазном заимствовать его без разбору. Но вместе с тем жаль было бы упустить лучшее, что помогло бы обогатить нашу жизнь.


home | Повседневная жизнь американской семьи | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 16
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу