Book: Зоя




Зоя

Даниэла Стил

Зоя

Купить книгу "Зоя" Стил Даниэла

Глава 1

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Тройка неслась по заснеженной равнине. Зоя закрыла глаза, всем своим существом отдаваясь этому стремительному движению: небесной музыкой звучал в ее ушах звон бубенцов, пушистый снег целовал, казалось, ее разрумянившиеся щеки. Она чувствовала себя в свои семнадцать совсем взрослой и одновременно испытывала детский восторг, когда Федор подхлестывал лоснящихся вороных и те мчались еще быстрей.

…Вот уже промелькнула мимо деревня, вот показались и стали приближаться два дворца-близнеца на въезде в Царское Село. Зоя улыбнулась им и стянула с левой руки меховую рукавичку, чтобы взглянуть на часы. Она обещала матери непременно быть дома к обеду и исполнит свое обещание, если… если только они не заболтаются с Машей, а это вполне вероятно.

Великая княжна Мария Николаевна, Мари, Машка, была ее лучшей подругой, больше, чем подругой, — сестрой.

Федор, обернувшись с козел, улыбнулся ей, а она звонко рассмеялась от радости. Какой чудесный нынче день! Она всегда любила балет: атласные туфельки и сейчас лежали рядом с нею на сиденье. Да, с самого раннего детства ей хотелось танцевать, и она не раз по секрету признавалась Маше, что мечтает сбежать из дому, поступить в Мариинский театр и репетировать, репетировать день и ночь! Улыбка вновь тронула ее губы: это была мечта, о которой нельзя было даже и сказать вслух, ибо люди ее круга не могли стать профессиональными танцовщиками. Но Зоя знала, что у нее есть талант, знала чуть не с пяти лет, и занятия с мадам Настовой были для нее необыкновенной отрадой. Она не щадила себя на репетициях и в «классе», втайне надеясь, что в один прекрасный день ее заметит великий хореограф Фокин…

Постепенно мысли ее обратились к подруге — ведь это к ней, к Маше, мчала ее сейчас тройка. Отец Зои, Константин Юсупов, и император Николай были троюродными братьями, а ее мать Наталья, как и Александра Федоровна, была немкой. У них с Машей все было общее — и вкусы, и пристрастия, и интересы, и мечты: в детстве они боялись одного и того же, от одного и того же получали радость… Как же могла она не приехать сегодня к Маше, хоть и обещала матери, что не станет бывать в Царском, пока там все больны корью? Но ведь Маша-то чувствует себя превосходно, она совершенно здорова, а к остальным княжнам Зоя заходить не будет… Накануне Маша прислала ей записочку, где жаловалась на то, как ей тоскливо и скучно одной — и сестры, и брат-наследник лежат по своим комнатам.

Крестьяне уступали тройке дорогу, сходя к обочине. Федор покрикивал на вороных. Он еще мальчиком был взят в услужение к деду Зои. Лишь для нее рискнул бы он навлечь на себя гнев барина и вызвать холодное, сдержанное неудовольствие барыни. Зоя, однако, пообещала, что никто ничего не узнает об их поездке в Царское. Ведь он возил ее туда тысячу раз: Зоя чуть ли не ежедневно навещала великих княжон. Что из того, если у наследника и его сестер — корь? Алексей — еще совсем мальчик, и к тому же у него слабое здоровье, он очень хрупок и болезнен, что всем известно. А Зоя — барышня здоровая, сильная и уж такая милая… В жизни своей не видывал Федор такой славной девочки. А его жена Людмила нянчила ее еще в младенчестве. Людмила умерла год назад от горячки, и потеря эта была для него ужасна, тем более что детей им бог не дал. Единственными близкими Федору людьми стали его господа.

У ворот Федор осадил лошадей, от которых валил пар. Снег пошел гуще. К саням приблизились двое казаков в высоких меховых шапках и зеленых шинелях.

Вид у них был грозный — но лишь до тех пор, пока они не узнали кучера и седока. И Федор, и Зоя были в Царском Селе всем хорошо известны. Казаки отдали честь, и тройка, минуя Федоровскую часовню, двинулась к Александровскому дворцу, который императрица любила больше других. В Зимнем дворце в Петербурге августейшая чета бывала только по случаю придворного бала или какой-нибудь торжественной церемонии. В мае они выезжали на дачу в Петергоф, лето проводили на яхте «Полярная звезда» или в Польше, а в сентябре всегда уезжали в Ливадию. Зою они часто брали с собой, и она проводила с ними все лето, пока не начинались занятия в Смольном институте. Ей тоже Александровский дворец нравился больше всех, это было любимое ее место. Она даже потребовала, чтобы ее комнату оклеили обоями точно такого же розовато-лилового оттенка, как и в спальне императрицы — тети Алике. Мать удивлялась этому желанию, но все же выполнила его. А Мари всегда говорила, бывая у Зои, что словно бы и не уезжала из Царского.

Федор спрыгнул с козел, когда двое подбежавших конюхов взяли лошадей под уздцы, и, протянув руку, помог Зое вылезти из саней. Воротник ее шубки заиндевел и был запорошен снегом, щеки разрумянились от мороза и двухчасовой скачки. «Успею выпить с Мари чаю», — подумала она и вошла во дворец. А Федор вернулся к лошадям. Среди царских конюхов у него было немало приятелей, которым он рассказывал городские новости, коротая время в ожидании барышни.

Скинув шубу на руки горничным, Зоя сняла соболий капор, и по плечам рассыпались ее пышные, необыкновенно густые ярко-рыжие волосы, неизменно привлекавшие к себе всеобщее внимание, когда она ходила без шляпы, как, например, летом в Ливадии.

Наследник Алексей очень любил дразнить ее «рыжей» и нежно перебирать эти огненные пряди. Для него Зоя была пятой сестрой: она была всего на две недели старше Мари, и они с детства пестовали мальчика, которого и мать, и сестры продолжали называть Беби, хотя ему было уже двенадцать лет. Сейчас Зоя спросила у горничных о его здоровье.

— Бедненький, он весь покрылся ужасной сыпью и сильно кашляет, — покачала головой старшая из них. — Мсье Жильяр целый день провел сегодня у его постели. А государыня ухаживала за девочками.

Алексей заболел корью первым и заразил Ольгу, Татьяну и Анастасию. Вот почему мать не хотела, чтобы Зоя ездила в Царское Село. Но ведь Мари здорова, а в своем письмеце она так жалобно просила Зою приехать. «Пожалуйста, милая Зоя, навести меня, если только мама тебя отпустит…»

Зоя, блеснув своими зелеными глазами, поправила волосы и одернула тяжелое шерстяное платье, на которое после урока балета сменила форменное институтское. Потом пошла по бесконечному вестибюлю к лестнице, которая должна была привести ее к хорошо знакомой двери спартански обставленной комнаты, где жили Маша и Анастасия. Она миновала кабинет флигель-адъютанта царя, князя Мещерского, но он был так погружен в работу, что не заметил девочку, которая даже в тяжелых сапожках прошла мимо почти бесшумно. Минуту спустя она уже стучалась в дверь.

— Да?

Повернув ручку двери одним изящным движением, Зоя — ее рыжие волосы летели впереди, словно извещая о ее прибытии, — просунула голову в щель. Мари задумчиво стояла у окна. При виде подруги ее голубые глаза вспыхнули от радости, и она кинулась, широко раскинув руки, навстречу Зое.

— Машка, я приехала спасать тебя от скуки!

— Слава богу! А то я чуть не умерла с тоски. Все, ну просто все заболели! Даже у бедной Анны корь. Ее положили в комнате, которая примыкает к маминым покоям. А мама хочет за всеми ухаживать сама. И целый день то кормит их, то поит с ложечки, а когда они засыпают, уходит к раненым. У нас теперь тут не один лазарет, а целых два!.. — Она откинула свои темно-русые волосы назад. Зоя засмеялась.

Соседний Екатерининский дворец с начала войны был превращен в госпиталь, и императрица, надев косынку с красным крестом, без устали работала там сама и ожидала того же от дочерей. Впрочем, Мари очень тяготилась этими обязанностями.

— Это невыносимо! — продолжала она. — Я думала, что и ты не приедешь. Мама будет ужасно сердиться, когда узнает, что это я тебя позвала.

Девушки, взявшись за руки, пересекли комнату и сели у камина. Обстановка в этой комнате, где жили Мария и Анастасия, была самая простая и непритязательная: железные кровати, застеленные крахмальным бельем, маленький стол, и на камине — единственное украшение: коллекция пасхальных яиц — малахитовых, деревянных, украшенных искусной росписью. В «детских», как по привычке все называли комнаты великих княжон, не было и намека на ту роскошь, с которой были убраны покои царя и царицы и другие апартаменты дворца. На спинке одного из двух стульев был повешен вышитый головной платок — это была работа ближайшей подруги царицы, фрейлины Анны Вырубовой, той самой, о которой только что упомянула Маша. Именно эта близость и привела к тому, что Анна заразилась корью и слегла. Девушки улыбнулись с некоторым превосходством — они-то обе были здоровы.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Зоя, казавшаяся еще стройнее и изящней в плотном шерстяном платье, надетом в дорогу. Она была ниже ростом и миниатюрней, чем Мари, считавшаяся в семье самой красивой. Она унаследовала голубые отцовские глаза и его обаяние. Драгоценности и наряды были ее слабостью в отличие от почти равнодушных к ним сестер: в этом они сходились с Зоей и могли часами обсуждать туалеты знакомых дам и примерять шляпы и украшения графини Натальи Юсуповой.

— Прекрасно, — ответила Мари, — жалко только, что нельзя будет поехать с Ольгой в Петроград. — По давней традиции их тетка, великая княгиня Ольга Александровна, забирала детей и увозила их на обед к бабушке в Аничков дворец или в гости к кому-нибудь из близких друзей.

— Так я и знала, — огорченно произнесла Зоя, — а мне так хотелось показать тебе мое новое платье: бабушка из Парижа привезла.

Зоина бабушка, графиня Евгения Петровна, была женщиной весьма замечательной. В восемьдесят один год она сумела сохранить и изящество стройной фигуры, и молодой блеск зеленых глаз. Все находили, что Зоя — вылитая Евгения Петровна в молодости. Зоина мать была высокая, тонкая, томная красавица с пепельно-белокурыми волосами и серо-голубыми глазами. Она принадлежала к тому типу людей, которые стремятся укрыться от окружающего их мира, спрятаться от него, и Зоин отец, помогая ей в этом, обращался с нею как с хрупким и болезненным ребенком.

А сама Зоя была воплощенная энергия, силы так и переполняли ее.

— Розовый атлас, — восторженно продолжала она, — затканный жемчугом, представляешь? Мне ужасно хотелось показать тебе его!

Они обсуждали свои наряды, как дети — своих плюшевых мишек. Мари восхищенно всплеснула руками:

— Мне не терпится взглянуть на него! Ну, наверно, на будущей неделе все уже будет хорошо. И мы приедем к тебе. А пока я нарисую тебе что-нибудь — ты повесишь рисунок на стенку в твоей ужасной комнате.

— Не смей ругать мою комнату. Там почти так же уютно, как в будуаре у тети Алике. — И обе рассмеялись.

В эту минуту в комнату вбежал коккер-спаниель Джой и стал ластиться к Зое, а она, грея у огня замерзшие руки, рассказывала Мари о своих институтских подругах. Великая княжна, жившая почти затворницей, никого не видевшая, кроме брата, сестер, гувернера мсье Жильяра и мистера Гиббса, учившего их английскому, очень любила слушать эти истории.

— Хорошо хоть, что уроки отменили: Жильяр сидит с Беби, а Гиббса я уже неделю не вижу: он боится заразиться корью.

Девочки снова рассмеялись. Мари принялась расчесывать густую ярко-рыжую гриву Зоиных волос: это было с детства их любимым занятием, во время которого они болтали о столичных новостях. Впрочем, с начала войны светская жизнь Петрограда уже не бурлила с прежней силой; даже Юсуповы, к несказанному огорчению Зои, почти не давали теперь балов и не устраивали приемов. Девочке всегда нравилась толпа гостей — мужчины в разноцветных мундирах, женщины в вечерних туалетах и драгоценностях. Она рассказывала Мари о том, кто за кем ухаживал, кто блистал красотой, а кто был «не в лице», на ком было самое ослепительное колье. Это был мир, не имевший себе равных нигде, — мир императорской России. И Зоя, носившая графский титул, состоявшая в родстве с самим государем, чувствовала себя центром этого мира, по праву рождения наслаждаясь его блеском и роскошью. Она и сама жила во дворце, выстроенном как уменьшенная копия Аничкова, она ежедневно общалась с представителями самых громких фамилий русской знати, с людьми, вершившими историю, — и не видела в этом ничего особенного.

— Джой так счастлив теперь, — сказала она, показывая на собачку, возившуюся возле их ног. — Хорошенькие щенки?

— Очень милые, — ответила Мари, чему-то улыбаясь про себя. — Ну-ка, подожди… — Она выпустила из рук заплетаемую косу и подбежала к своему столу. Зоя думала, что она достанет из ящика письмо или фотографию наследника, но в руках Мари оказался маленький флакончик, который она с гордостью протянула подруге.

— Что это?

— Это тебе! — И поцеловала Зою в щеку, покуда та с восхищением вертела в руках флакон.

— Маша! Не может быть! Неужели?.. — Она отвинтила крышечку, втянула ноздрями аромат. — Это они?

Да?! — Это и впрямь были любимые духи Мари, которые Зоя выпрашивала у нее уже несколько месяцев. — Где ты их достала?

— Лили привезла мне их из Парижа. Я ведь помню: они тебе нравились. А у меня еще осталось немного в том флакончике, который мама подарила.

Зоя, закрыв глаза, снова понюхала. Как по-детски невинны, как просты и бесхитростны были удовольствия этих девочек — летом долгие прогулки в Ливадии или игры на яхте, скользившей вдоль фиордов!..

Безмятежность этой жизни не смогла нарушить даже война, хотя иногда речь заходила и о ней. В нескольких шагах отсюда, в Екатерининском дворце, лежали раненные, искалеченные люди. Как жестоко обошлась с ними судьба, не пощадившая, однако, и наследника престола. Его неизлечимая болезнь, постоянно угрожавшая жизни, тоже иногда обсуждалась девочками, но уже совсем в другом, серьезном и Строгом, тоне. За исключением очень узкого круга приближенных, почти никто в России не знал, что Алексей страдает жестоким наследственным недугом — гемофилией.

— Как он? — спросила Зоя. — Я хочу сказать: корь не отразится… на… — Глаза ее были полны тревоги, и она даже отставила флакончик вожделенных духов.

— Нет, — успокоила ее Мари. — Мама говорит, что состояние Ольги тревожит ее сильней.

Ольга была на четыре года старше Мари. Эта уже совсем взрослая девушка отличалась, не в пример Мари и Зое, необыкновенной застенчивостью.

— Как хорошо было сегодня в «классе», — сказала Зоя со вздохом. — Ах, как бы я хотела…

— Ну что? — со смехом перебила ее Мари, знавшая наизусть все затаенные мечты своей подруги. — Чтобы тебя «открыл» Дягилев?

Обе засмеялись, но огонек, вспыхнувший в глазах Зои при упоминании этого имени, разгорелся ярче.

Она вообще была яркой — ослепительные волосы, сияющие глаза, стремительно-плавные движения. При всей своей кажущейся хрупкости Зоя была полна сил и энергии, готовой вот-вот выплеснуться через край.

Само ее имя по-гречески означало «жизнь», и нельзя было удачней назвать эту расцветающую юную женщину.

— Да… — призналась она. — И мадам Настова очень хвалила меня.

Девушки посмотрели друга на друга и подумали об одном и том же — на память обеим пришла Матильда Кшесинская, танцовщица, которая была возлюбленной Николая до его встречи с Алике. Тема эта была под запретом, имя балерины произносилось только шепотом, когда вокруг не было взрослых. Однажды Зоя упомянула Кшесинскую при матери — та пришла в ужас и строго-настрого запретила дочери даже думать о столь неподходящем для барышни предмете, как давнее увлечение государя. Бабушка была не столь сурова и однажды вскользь заметила, что Кшесинская была первоклассной балериной.

— Ты все еще думаешь поступить в Мариинский? — спросила Мари, хотя Зоя уже несколько лет не говорила ей о своей детской мечте.

Мари знала, что для Зои путь на сцену заказан: в должный срок она выйдет замуж, у нее будут дети, она станет такой же великосветской дамой, как ее мать.

Ни о каком балетном училище и речи быть не может.

Но в этот февральский день так приятно мечтать за чаем о несбыточном — это тешит и радует, как возня коккер-спаниеля Джоя под столом. Жизнь прекрасна, даже несмотря на корь, сразившую чуть не всю августейшую семью. Болтая с подругой, Мари могла позабыть хоть ненадолго о том, какая ответственность лежит на ней. Иногда ей хотелось бы стать такой же свободной, как Зоя. Она прекрасно знала, что довольно скоро родители назовут ей имя ее жениха… Но сначала выйдут замуж две старших сестры, а пока… пока можно смотреть на огонь и думать, каким он будет, этот ее суженый, и будет ли она любить его…

Потрескивали поленья, за окном медленно кружились снежинки. Смеркалось.

— Маша? О чем ты задумалась? — вернул ее к действительности голос Зои, которая совсем забыла о том, что обещала к обеду быть дома. — Ты стала вдруг такой серьезной. — И в самом деле, когда Мари не смеялась, на лице ее появлялось очень сосредоточенное выражение, хотя ярко-голубые глаза продолжали излучать живой и теплый свет, которого были лишены глаза ее венценосной матери.



— Да так… Глупости какие-то лезут в голову. — Она мягко улыбнулась подруге. Им обеим скоро должно было исполниться по восемнадцать лет, и мысль о замужестве невольно посещала обеих. — Я думала о том, за кого мы с тобой выйдем замуж. Не сейчас, конечно, а когда кончится война.

— Я сама иногда об этом думаю. Бабушка говорит, что это в порядке вещей и что я — «барышня на выданье». И еще она говорит, что князь Орлов — прекрасная партия для меня. — Она расхохоталась и тряхнула головой так, что волосы разлетелись. — А ты… ты за кого выйдешь? Кто он — твой «он»?

— Не знаю. Сначала выдадут Ольгу и Татьяну, а Татьяна такая рассудительная и степенная, она, по-моему, и не хочет выходить замуж. — Она была ближе всех к матери и, может быть, хотела бы посвятить себя семье, никогда не покидая родной дом, — А хорошо бы иметь детей.

— Скольких? — поддразнивая, спросила Зоя.

— Человек пять по крайней мере, — ответила Мари: в ее семье было как раз пятеро детей.

— А я хочу шестерых! — убежденно заявила Зоя. — Троих мальчиков и трех девочек.

— И все рыжие! — рассмеялась Мари и, перегнувшись через стол, нежно погладила подругу по щеке. — Как я люблю тебя, Зоя!

Зоя по-детски прижалась губами к ее руке.

— Как я хотела бы, чтобы ты была моей сестрой! — Но у нее был старший брат, безжалостно подтрунивавший над нею, чаще всего — по поводу ее рыжих волос. У него самого волосы были темно-каштановые, как у отца, но глаза — тоже зеленые. Этот двадцатитрехлетний офицер унаследовал от Константина Юсупова спокойную силу и достоинство.

— А как поживает Николай?

— Несносен, как всегда. Мама ужасно рада, что его полк в Петрограде, а не где-нибудь в действующей армии…

В эту минуту медленно отворилась дверь, и высокая женщина молча вошла в комнату. Девочки так увлеклись беседой, что даже не заметили ее появления. За нею вошел и тоже замер на пороге большой серый кот.

— Здравствуйте, девочки, — улыбнулась женщина.

Это была Александра Федоровна.

Зоя и Мари поспешно поднялись. Зоя подбежала поцеловать ее, не боясь заразиться: у Алике несколько лет назад была корь.

— Тетя Алике! Как они себя чувствуют?

Императрица, с усталой улыбкой обняв Зою, ответила:

— Не слишком хорошо, друг мой. И хуже всех бедной Анне. А как ты поживаешь? Ты, надеюсь, здорова?

— Да, благодарю вас. — Зоя вдруг вспыхнула. Как все рыжие, она очень легко краснела и стеснялась этого.

— Как это мама отпустила тебя к нам? — сказала царица, зная, что графиня Юсупова смертельно боится инфекции. Зоя еще гуще залилась краской, что свидетельствовало о том, что приехала она в Царское без всякого разрешения. Алике улыбнулась и погрозила ей пальцем:

— Ну, тебе попадет. Что же ты ей будешь врать на этот раз? Где ты сейчас находишься?

Зоя виновато улыбнулась:

— В «классе», занималась с мадам Настовой дольше, чем обычно.

— Понятно. Конечно, обманывать плохо, но мы и сами хороши: разве можно было разлучать вас с Мари так надолго?! — Она обернулась к дочери:

— Ты уже вручила Зое наш подарок? — Она снова улыбнулась.

Усталость делала эту обычно сдержанную женщину мягче и благодушней.

— Ну конечно! — воскликнула Зоя, показывая на стол, где стоял флакончик «Лила». — Это мои самые любимые!

Царица вопросительно взглянула в глаза дочери, а та, хихикнув, выскочила из комнаты.

— Как здоровье дяди Ники? — учтиво осведомилась Зоя.

— Он здоров, но, знаешь ли, мы с ним почти не виделись. Бедный! Приехал из армии отдохнуть, а оказался в карантине: у всех — корь.

В эту минуту вернулась Мари, прижимая к груди что-то, завернутое в одеяло. Слышалось тоненькое попискивание, словно там была птица, а потом из попонки высунулась коричнево-белая мордочка с длинными шелковистыми ушами. Весело поблескивали глазки цвета оникса.

— Ах, какая прелесть! — закричала Зоя. — Я же несколько недель не видела щенков! — Она протянула к нему руку, и щенок тотчас принялся облизывать ее.

— Это девочка, ее зовут Сава, — с гордостью произнесла Мари, любуясь восхищенной подругой. — Мы с мамой хотим подарить ее тебе. — И она протянула ей щенка.

— Мне?! О, бо… Но что же я… — «Что же я скажу маме», — чуть было не вырвалось у нее, но, боясь лишиться подарка, она прикусила язык. Императрица все поняла и так.

— Ах, да ведь Наталья, кажется, не очень любит собак… Я совсем забыла… Она, наверно, рассердится на меня?

— Нет-нет, что вы, совсем наоборот! — на ходу придумывала Зоя, взяв на руки щенка, который лизал ей нос и щеки. Зоя отдернула голову, пока он не добрался до ее волос. — Какая она чудная! Неужели это мне?

— Ты окажешь мне большую услугу, дитя мое, если возьмешь ее. — Царица улыбнулась и села на стул.

Вид у нее был очень утомленный. Зоя заметила на ней косынку с красным крестом и форменное платье сестры милосердия. Неужели она и сегодня ухаживала за ранеными в госпитале? Ведь у нее на руках были еще четверо заболевших детей и Анна Вырубова.

Александра неукоснительно выполняла свои обязанности сиделки и требовала того же от дочерей.

— Мама, хочешь чаю?

— Очень. Вот спасибо тебе, Машенька.

Мари позвонила, и появившаяся горничная принесла чашку и чайник.

— Здорова ли бабушка? — спросила царица. — Я так давно ее не видела. Столько забот, что я совсем не бываю в Петрограде.

— Благодарю, тетя Алике, здорова.

— А родители?

— Все хорошо, тетя Алике. Только мама тревожится, что Николая могут отправить на фронт, — нервы ее вконец расшатались.

Графиня Наталья Юсупова вообще отличалась нервностью, и достаточно было пустяка, чтобы вывести ее из душевного равновесия. Муж оберегал ее, безропотно снося все ее капризы и прихоти, потакая ей решительно во всем. Царица доверительно говорила Мари, что, к счастью, Зоя не унаследовала от матери ее вялой томности — она была полна огня и жизни и меньше всего напоминала поникшую камелию. При упоминании Натальи перед глазами всегда возникала одна и та же картина: бледная блондинка, вся в белом шелку, с необыкновенными жемчугами в ушах и на шее, бессильно откинулась на спинку стула, с застывшим в глазах ужасом, словно жизнь для нее — непосильное бремя; После начала войны царица обратилась к ней с просьбой поработать в Красном Кресте, но Наталья без обиняков ответила, что ей это будет не под силу… Сейчас царица воздержалась от комментариев, сказав только:

— Кланяйся ей от меня.

Лишь теперь Зоя спохватилась, что за окнами совсем темно. Стремительно поднявшись, она в ужасе взглянула на часы:

— Боже! Мне давно пора быть дома! Мама будет в ярости!

— Да уж! — засмеялась царица и погрозила ей пальцем:

— Только, пожалуйста, не лги, а не то запутаешься вконец. Воображаю, в какой ужас придет Наташа, узнав, что ты была у нас… Ты ведь могла заразиться.

Ты болела корью?

— Нет! И сейчас не заболею, ну а если все же подхвачу заразу, значит, так тому и быть! — Она звонко рассмеялась, с беспечной отвагой махнув рукой. За этот озорной, отчаянный нрав ее и любила Мари.

— Поезжай скорей, — сказала царица, — а мне пора к моим болящим. — И, поцеловав обеих девочек, вышла из комнаты.

Мари, вытащив щенка из-под стола, снова завернула его в попонку и протянула Зое:

— Не забудь!

— Неужели ты правда отдаешь ее мне?

— Да. Она для тебя и предназначалась, просто я хотела сделать сюрприз. Положи ее за пазуху, под шубой она не замерзнет. — Коккеру было только семь недель от роду. Зоя пленилась им, как только увидела — в первый день Рождества, когда они всей семьей обедали в Царском. — Только бы мама не выставила тебя вместе с нею из дому.

— Ничего, я скажу, что тетя Алике будет в ужасе, если собачка вернется к ней. Не посмеет же она огорчать императрицу!

Девочки со смехом сбежали вниз, Зоя стала надевать шубу и соболий капор, под которым спрятались ее огненные пряди. Потом обняла Машу:

— Пожалуйста, постарайся не заболеть!

— И не подумаю даже. — Маша передала ей щенка, протянула флакончик, а горничная доложила, что лошади поданы.

— Через денек-другой я снова приеду! Обещаю тебе! Спасибо за подарки. — Зоя еще раз порывисто обняла Мари и сбежала с крыльца, у которого стояла тройка. Федор сидел на козлах: щеки и нос у него были ярко-красные — он как следует выпил со своими приятелями, дожидаясь барышню, — чтобы не замерзнуть на обратном пути в Петроград. Он помог Зое забраться в сани. Снег, к счастью, перестал.

— Федор, гони вовсю! Если я опоздаю, такое будет!..

Но Федор и сам знал, что должен поспеть вовремя.

«Должно быть, все уже будут сидеть за столом, — думала Зоя, — а тут я, да еще с собакой!» Она засмеялась.

В морозном воздухе щелкнул кнут, и вороные резво взяли с места. В следующую минуту они были уже за воротами и вихрем неслись через Царское Село на тракт.

Глава 2

Сани летели по Невскому проспекту. Зоя прижимала к себе щенка и пыталась придумать уважительную причину своего отсутствия. Тщетно. Она понимала: раз Федор с нею, особенно беспокоиться не станут, но мать наверняка будет вне себя от гнева — мало того что Зоя опоздала, но еще и привезла с собою собачку.

Впрочем, ее она представит домашним потом.

На углу Фонтанки Федор круто свернул налево, и лошади, чуя родное стойло, сами, без понуканья, прибавили рыси. Федор распустил вожжи и уже через полминуты высаживал барышню у крыльца. Зою вдруг осенила счастливая мысль: она вытащила завернутого в попонку щенка из-за пазухи и протянула его кучеру.

— Федор, — произнесла она, глядя на него умоляюще. — Пожалуйста… Это подарок государыни… Возьми пока, отнеси на кухню, отдай Галине. А потом я за ней спущусь. Щенка зовут Сава. — В глазах Зои появился страх, когда Федор со смехом покачал головой.

— Да за такое ее сиятельство мне голову оторвет. Да и вам, барышня, тоже не поздоровится.

— Я знаю, Федор… Но, может быть, папа заступится… — Отец, такой добрый, такой нежный с матерью, неизменно выступал на Зоиной стороне. Он был чудесный человек, и Зоя просто обожала его. — Пожалуйста, Федор… Я и так страшно опоздала…

Был уже восьмой час, а ей еще надо было переодеться к обеду. Федор взял щенка, а Зоя понеслась по мраморным ступеням лестницы их небольшого, но очень красивого дворца. Его выстроил Зоин дед для своей невесты. Бабушка жила во флигеле, отделенном от дворца садом. Но Зое некогда было думать об этом.

Взлетев наверх, она стащила с головы капор, сбросила шубку на руки горничной и уже устремилась было в свою комнату, как вдруг за спиной раздался знакомый голос:

— Стой, кто идет?

— Тише! — яростно прошептала Зоя. — А ты что тут делаешь?

На площадке лестницы стоял ее брат Николай — высокий красавец в мундире Преображенского полка.

Зоя знала, что многие ее подруги по Смольному институту заглядывались на него.

— Где мама?

— Мама-то в столовой, где ж ей еще быть? А вот ты где пропадала?

— У меня были дела. Не задерживай меня, я и так безбожно опаздываю, а мне еще надо успеть переодеться.

— Нет уж, ты лучше иди в чем есть. Мама и без того будет сердиться, — со смехом сказал Николай, сощуривая свои зеленые, как у Зои, глаза.

— Она говорила что-нибудь? — после минутного колебания спросила Зоя. — Ты видел ее?

— Еще нет. Я только что приехал. Мне нужно поговорить после обеда с отцом. Ладно, беги переодевайся, а я постараюсь отвлечь их. — Николай любил свою младшую сестру гораздо сильней, чем это ей казалось: гордился ею и хвастался перед своими однополчанами, которые давно уже восхищались Зоей. Но за малейшую нескромность с их стороны он, не задумываясь, убил бы любого. Зоя, с каждым днем расцветая и становясь краше, еще не знала, как она хороша, и была слишком юна, чтобы флиртовать с его приятелями.

Наступит время, и она выйдет замуж за князя или по крайней мере за человека, равного по положению их отцу — графу и полковнику, внушавшему уважение всем, кто знал его. — Ну, живей! Беги, гадкая девчонка!

Зоя влетела в свою комнату и через десять минут была уже внизу в темно-синем шелковом платье с кружевным воротником — любимом платье матери, которое сама Зоя терпеть не могла, ибо оно придавало ей еще более юный вид. Но делать было нечего.

Появиться в столовой незаметно, разумеется, не вышло, и Николай лукаво усмехнулся, глядя, как его младшая сестра с невозмутимо-послушным выражением лица пробирается к своему месту. Графиня, казавшаяся в своем сером атласном платье с колье из черных жемчужин и бриллиантов на груди неестественно бледной, подняла голову и устремила строгий взгляд серых глаз на свою единственную дочь.

— Зоя! — Она никогда не повышала голоса, но на лице ее ясно читалось недовольство. Зоя честно взглянула на мать, поцеловала ее в подставленную холодную щеку и оглянулась не без тревоги на отца и бабушку.

— Прости, мама!.. Мне очень стыдно… Я задержалась в «классе»… А потом должна была… должна была повидаться с подругой… Я виновата…

— Так где же все-таки ты была? — ледяным тоном спросила мать, покуда прочие члены семьи хранили выжидательное молчание.

— Я?.. Я должна была… — И Зоя осеклась, пытаясь пригладить взлохмаченные волосы: она ведь причесывалась в страшной спешке.

— Зоя! Скажи мне правду! Ты ездила в Царское?

Отпираться было бесполезно: Наталья была слишком холодна, слишком красива, слишком хорошо владела собой и внушала дочери слишком сильный страх.

— Да, мама, — прошептала Зоя, чувствуя себя напроказившей семилетней девчонкой, а не семнадцатилетней барышней. — Прости меня.

— Ты на редкость глупа. — Графиня перевела засверкавшие ледяным блеском глаза на мужа. — Константин, я строго-настрого запретила ей бывать в Царском. У наследника и великих княжон корь. Она могла заразиться. Это неслыханно. Она совершенно отбилась от рук!

Зоя с тревогой посмотрела на отца, но в глазах его плясало то же изумрудное пламя, и он с трудом сдерживал улыбку. Если жену он любил, то дочь — просто обожал. Тут, вопреки обыкновению, вмешался Николай: уж слишком жалкий был вид у его сестры.

— Быть может, они пригласили ее, мама, и со стороны Зои было бы неучтиво отказаться.

Но к числу прочих достоинств Зои относилась и полная неспособность лгать. Смирно сидя за столом и ожидая, когда ей подадут обед, девушка прямо и открыто взглянула на мать:

— Нет, это я виновата, я сама хотела навестить их.

Мари было так одиноко… Вот я и решила…

— Ты поступила очень дурно и очень глупо. Мы поговорим об этом после обеда.

— Хорошо, мама.

Зоя потупилась. Разговор за столом возобновился, и только в эту минуту она, подняв голову, заметила Евгению.

— Бабушка! — заулыбалась она. — Вы здесь?! Тетя Алике просила вам кланяться.

— Как ее здоровье? — спросил отец. Графиня молчала, и на ее красивом лице по-прежнему читалось явное неудовольствие.

— Когда кто-нибудь из детей заболевает, Алике забывает о всех своих хворях, — ответила за нее бабушка. — Это поразительно: она страдает от множества недугов, но стоит только заболеть цесаревичу или дочкам, как она сейчас же становится бодра, деятельна и неутомима и ходит за ними лучше всякой сиделки. — Старая графиня пристально взглянула в лицо невестки, а потом с одобрительной гордостью улыбнулась внучке:

— Должно быть. Мари очень обрадовалась тебе, Зоя?

— Очень, — улыбнулась в ответ та, — она была просто счастлива. А больше я никого и не видела, мама.

Их держат взаперти, в спальне. Даже мадам Вырубова заболела, — прибавила она, чтобы успокоить мать, и сейчас же пожалела об этом: Наталья взглянула на нее с нескрываемой тревогой.

— Какое дурацкое безрассудство! И зачем тебе понадобилось ехать туда?! Тоже хочешь заболеть?

— Нет, мама. Я очень жалею, что поехала, — произнесла Зоя, но слова эти так явно противоречили выражению ее лица, что становилось ясно: это всего лишь формальное раскаяние. — Я думала поспеть вовремя.

Я уже собралась ехать, но тут тетя Алике решила выпить с нами чаю… Мне не хотелось ее обижать.

— Тем более что она не только наша кузина, но и императрица всея Руси, — многозначительно заметила старая графиня.

У нее, как и у Константина, Николая и Зои, глаза были такие же зеленые. А у ее невестки Натальи — голубовато-серые, точно холодное зимнее небо, когда лето кажется бесконечно далеким. Жизнь ее была нелегка и слишком многого требовала от нее. Муж, пышущий здоровьем и жизненной силой, души в ней не чаял и всегда хотел, чтобы у них было много детей — больше, чем она могла выносить и выкормить. У нее было несколько выкидышей, двое детей родились мертвыми, а появление на свет и сына и дочки далось ей дорого: она по целому году провела в постели. Теперь у нее с мужем были отдельные спальни. Константин, наделенный живым, веселым и общительным нравом, обожал балы и званые вечера, не представлял себе жизни без толпы гостей, ей же все это казалось слишком утомительным, хотя слабое здоровье служило лишь предлогом, а истинная причина крылась в меланхолическом характере и почти болезненной застенчивости. Под маской ледяного высокомерия она прятала необоримый страх перед людьми: любому обществу она предпочитала одиночество у затопленного камина. А Зоя удалась в Константина, и после ее дебюта весной отец предполагал бывать с нею в обществе.



Долго обсуждали, устраивать ли бал: Наталья настаивала на том, что во время войны подобные празднества неуместны. К счастью для Константина, дело взяла в свои руки старая графиня. Бал решено было дать в июне, после выпуска Зои из Смольного, — хоть, может быть, не такой пышный, как в мирное время.

— Что слышно о государе? — спросил Константин. — Что говорит Мари?

— Сейчас он приехал с фронта, но, кажется, скоро собирается назад, в Ставку.

— Да, я знаю. Я видел его на прошлой неделе. Он в добром здравии?

В этих словах сквозила озабоченность, не укрывшаяся от домашних, и в первую очередь от Николая.

Он знал, что и до отца наверняка доходят слухи о том, что царь сильно сдал в последние несколько месяцев и едва несет тяжкое бремя войны. Поговаривали даже о полном упадке сил, что вызывало острую жалость у всех, кто любил этого доброго и такого внимательного ко всем человека, а Константин принадлежал к числу его ближайших друзей. Они были товарищами детских игр — как теперь их дочери Зоя и Мари, царь крестил его первенца, тоже названного Николаем.

Узы крепкой дружбы связывали и их отцов. Николай и Константин любили подшучивать друг над другом — ведь оба женились на немках. Впрочем, Алике была крепче Натальи телом и духом и умела в нужный момент — когда заболевали дети или нужно было работать в Красном Кресте — собраться, что было совершенно недоступно Наталье. Старая графиня в свое время была очень огорчена тем, что ее сын не взял в жены русскую женщину. А то обстоятельство, что гессенская принцесса Алиса стала царю верной и любящей женой, не утешало.

— А каким ветром тебя занесло в отчий дом? — спросил Константин, с улыбкой оборачиваясь к сыну.

Он гордился им и даже не думал скрывать, что доволен тем, что Преображенский полк — не в действующей армии. Ему совсем не хотелось, чтобы его единственного сына сразила германская пуля. Русская армия несла большие потери — и в 1914 году под Танненбергом, и во время отступления по ледяным галицийским полям, — и Константин радовался, что пока опасность не угрожает Николаю.

— Мне хотелось кое о чем поговорить с тобой, папа, — ответил Николай. — После обеда, если разрешишь. Так, пустяки.

Голос его звучал спокойно и уверенно, но Наталья взглянула на сына с нескрываемой тревогой. Ей уже было известно, что у Николая роман с балериной, и мать готовилась стоять насмерть, если бы он сообщил о своем намерении жениться на ней. «Пустяки»? Старая графиня, устремив на внука проницательный взгляд, по лицу его поняла, что речь у него с отцом пойдет далеко не о пустяках. Если уж он, вопреки обыкновению, бросил товарищей и решил провести вечер в кругу домашних, значит, он чем-то всерьез озабочен. Николай засмеялся:

— По правде сказать, я приехал убедиться, что наш сорванец оставил свои проказы. — Он посмотрел на сестру, а та вспыхнула от досады.

— Я уже большая, Николай! Какие там «проказы»?! — Она презрительно фыркнула и занялась десертом.

— Да неужели? Что-то не верится, — расхохотался Николай. — А кто это четверть часа назад летел по ступенькам как угорелый, раздеваясь на ходу? Кто, как водится, опоздал к обеду? Кто сидит за столом этаким Степкой-растрепкой, словно причесывается не гребешком, а вилами?.. — Он собрался было, продолжить свою речь, но Зоя швырнула в него салфеткой.

— Константин, прошу тебя вмешаться! — слабым голосом, умоляюще произнесла Наталья. — Заставь их утихомириться, мои нервы не выдерживают этого.

— Милые бранятся — только тешатся, — мудро заметила старая графиня. — Они не знают, как еще выразить свою любовь, вот и шпыняют друг друга. Возраст такой. Мои дети в их годы тоже драли друг друга за волосы и кидались башмаками. Помнишь, Костя?

Он засмеялся:

— Да уж, я тоже не отличался примерным поведением. — С любовью посмотрев на жену, он обвел нежным взглядом сидевшую за столом семью, потом поднялся, сделал легкий общий поклон и повел сына в маленькую гостиную, примыкавшую к столовой, — там они могли поговорить без помех. Как и Наталья, он очень боялся, что Николай сейчас сообщит ему о своем намерении жениться на неровне — танцовщице из балета.

Усевшись у горящего камина, Николай, вынув из кармана изящный золотой портсигар, предложил отцу папиросу. Эта вещица, несомненно, сделанная по эскизу великого Фаберже — золото двух оттенков и сапфировая кнопка замка, — привлекла внимание Константина.

— Дар любви? — Он тоже слышал об увлечении сына хорошенькой балериной.

— Да нет, приятель преподнес.

— Примерно этого мы с мамой и опасаемся, — усмехнулся Константин.

Оба засмеялись, но потом Николай слегка нахмурился. Он был не по годам осмотрителен и обладал, помимо мужественной красоты, острым и пытливым умом. Да, таким сыном можно было гордиться.

— Не беспокойся, отец, и не верь сплетням. Это так… маленькая интрижка. Обещаю, серьезных последствий не будет.

— Вот и славно. А что же в таком случае привело тебя сегодня к нам?

Николай отвел глаза от языков пламени за каминной решеткой и посмотрел на отца.

— Нечто гораздо более важное. Я постоянно слышу очень неприятные вещи о государе. Говорят, что он смертельно утомлен, что он болен, что он не может больше оставаться верховным главнокомандующим.

До тебя, отец, тоже наверняка доходили эти толки.

— Да. — Константин медленно склонил голову. — Доходили. И все же я надеюсь на лучшее.

— Вчера в гостях я познакомился с французским послом Морисом Палеологом. Он нарисовал крайне безрадостную картину. Перебои с продовольствием и топливом — очень грозный признак, а мы отмахиваемся от него. Напряжение на фронте достигло предела. Мы послали в окопы шесть миллионов человек, а как справиться со смутой здесь, в тылу? Он опасается, что все может рухнуть — и Россия, и престол… И вообще все. Что ты думаешь об этом, папа? Как по-твоему — он прав?

Константин надолго погрузился в молчание, а потом покачал головой:

— Нет, не прав. Конечно, мы переживаем момент критический, и государь отдает себе в этом отчет. Но не забывай, что речь идет о России, а не о каком-нибудь карликовом королевстве. Мы, русские, поразительно сильны и выносливы. Что бы ни обрушивалось на страну извне, что бы ни точило ее изнутри, она все вынесет. Она не рухнет. Никогда. — Константин говорил с глубоко выношенной верой, и его убежденность передалась сыну.

— Завтра собирается Дума. Интересно, как это повлияет на ход событий.

— Никак не повлияет. Россия всегда была и будет.

Да ты и сам это знаешь. — Он с любовью взглянул на сына, и Николаю стало легче.

— Конечно, знаю. Но мне надо было услышать это от тебя.

— Что ж, сомнения порой мучают каждого из нас.

Но мы должны быть сильными — ради нашего государя, ради нашей отчизны. Мы должны быть сильными, и тогда лихолетье минет скорей. Война не может продолжаться бесконечно.

— Да, война — это ужасно… — Отец с сыном знали, как чудовищны были потери, но ни на миг не сомневались в нерушимости того, что было дорого им обоим.

И недавние страхи показались теперь Николаю ребяческими и глупыми. Его сбила с толку уверенность французского посла, предсказывавшего катастрофу.

Он был рад, что поговорил с отцом. — Как мама себя чувствует? Она стала как будто еще более нервной, или это оттого, что я редко вижу ее?

Константин улыбнулся в ответ:

— Она тревожится за исход войны… И беспокоится о тебе. И обо мне, и о Зое. Поводов предостаточно.

— Как она прелестна! — с восхищением воскликнул Николай, имея в виду сестру. — Половина моих однополчан влюблены в нее. Того и гляди, мне придется вызывать на дуэль всех офицеров-преображенцев.

— Как жаль, что она начинает выезжать во время войны, — печально сказал Константин. — Дай бог, чтобы к июню все кончилось.

Оба надеялись на это, хоть и знали, что надежды скорей всего не сбудутся.

— Ты уже присмотрел ей жениха? — осведомился Николай. — Кое-кто из моих друзей был бы отличной партией для нее.

— Не могу представить, что придется расстаться с Зоей! Хоть и понимаю, что это глупый отцовский эгоизм. Зоя скоро выпорхнет из родного гнезда. Твоя бабушка прочит ей в мужья князя Орлова.

— Да что ты! Он слишком стар для нее! — Князю едва исполнилось тридцать пять, но Николай сдвинул брови при одной мысли о том, что Зоя может стать его женой; впрочем, никто в мире не казался ему достойным его сестры.

Константин поднялся и с улыбкой потрепал сына по плечу.

— Ну, пойдем в столовую, не то мама станет беспокоиться.

Они присоединились к остальным в ту минуту, когда Зоя о чем-то с жаром упрашивала мать.

— Ну, что ты натворила на этот раз? — спросил Николай, заметив, что бабушка отворачивается, чтобы скрыть улыбку. Наталья была бледней обычного, а Зоя, алая, как пион, сердито взглянула на брата:

— Тебя не касается!

— Что случилось, дитя мое? — спросил Константин и сейчас же поймал на себе укоризненный взгляд жены: его снисходительность была явно неуместна.

— Случилось то, — заговорила Наталья гневно, — что Алике сделала ей совершенно нелепый подарок.

И я не желаю, чтобы это оставалось в доме!

— Боже мой, что «это»? Неужели знаменитые романовские жемчуга? Тогда лучше их принять: не хочешь носить сейчас — наденешь позже, — пошутил Константин, пребывавший после разговора с сыном в отличном настроении.

— Тут нет ничего смешного, Константин, и я прошу, чтобы ты поддержал меня. От этого надо немедленно избавиться.

— От чего? Это дрессированная гадюка? — засмеялся Николай.

— Никакая не гадюка! Это щенок. — Зоя умоляюще поглядела на отца, на глаза ей навернулись слезы. — Прошу тебя, папочка!.. Я обещаю, что сама буду заниматься им и не выпущу из своей комнаты, и мама его даже не увидит… Ну, пожалуйста, разреши… — Зоя была готова заплакать.

Наталья, глаза которой засверкали, как бриллианты под ярким светом, стремительно поднялась и вышла на середину комнаты.

— Нет! Собаки разносят заразу! А вы ведь все прекрасно знаете, что у меня слабое здоровье! — В эту минуту она отнюдь не казалась хрупкой и болезненной и живо напомнила Константину те времена, когда он так долго и безуспешно добивался ее руки. Он лучше, чем кто-либо другой, знал силу ее характера.

— Но если поместить ее на кухне… тогда, быть может… — проговорил он вслед жене, уже взявшейся за ручку двери.

— Ты вечно потакаешь ее капризам! — гневно воскликнула она.

— Да ведь собачка, наверно, совсем маленькая… В семье государя не любят больших псов.

— Зато они держат еще двух собак и кошку, а наследник постоянно находится между жизнью и смертью.

— Но к собакам его болезнь отношения не имеет…

А бабушка не согласится держать ее у себя? — И Константин с надеждой посмотрел на мать, которую явно забавляла эта семейная сцена. Как это похоже на Алике: подарить Зое щенка, зная, что это приведет Наталью в ярость. Между этими женщинами никогда не утихало глупое соперничество, хотя тягаться с императрицей было трудновато.

— С удовольствием, — сказала Евгения.

— Вот и отлично! — воскликнул Константин, радуясь, что отыскался выход из безвыходного положения. Но дверь хлопнула, и это означало, что до утра он свою жену не увидит.

— Ну-с, на этой радостной ноте позвольте откланяться. — И Николай с улыбкой отвесил бабушке церемонный поклон. — Мне пора возвращаться в свой глубоко мирный полк.

— Хорошо, если и правда в полк, — не без яду усмехнулась старая графиня. — Я слышала, ты сделался на-. стоящим повесой, мой милый.

— Не верьте вздорным слухам, милая бабушка. Покойной ночи. — Он расцеловал ее в обе щеки, мягко положил руку на плечо отцу. — И ты, проказница, будь здорова, — он прикоснулся губами к щеке Зои и слегка взъерошил ее рыжие кудри, — веди себя прилично и, пожалуйста, больше не притаскивай в дом никаких животных, не то мама просто сойдет с ума.

— Тебя не спрашивают! — ответила она, целуя его. — Покойной ночи, скверный мальчишка!

— Я, может быть, и скверный, но уж никак не мальчишка. Пора бы тебе понимать разницу между мальчишкой и мужчиной.

— Пойму, когда увижу наконец перед собой мужчин)'.

Уже в дверях он помахал всем рукой и удалился — без сомнения, направившись к своей танцовщице.

— Как он очарователен, — сказала старая графиня, — и до чего же напоминает мне тебя, Костя, в юности.

Константин горделиво улыбнулся, а Зоя, скорчив гримасу, с размаху шлепнулась на стул.

— Он просто ужасен!

— А вот он отзывается о вас, Зоя Константиновна, гораздо снисходительней, — сказал ее отец, горячо любивший их обоих и гордившийся ими. Склонившись, он поцеловал дочь и улыбнулся матери:

— Ну что, вы и в самом деле возьмете собачку к себе? Иначе есть все основания предполагать, что Наташа выставит нас всех из дому, — прибавил он со вздохом. Порою ему хотелось, чтобы жена была сговорчивей и проще — особенно когда он ловил на себе осуждающий взгляд старой графини, которая, впрочем, уже давно раскусила свою невестку и составила о ней мнение. Изменить его Наталья была не в силах, как ни старалась.

— Конечно. Мне нужен маленький верный дружок.

Это от Чарли или от Таниного французского бульдога?

— Нет, бабушка. Это — от Джоя, коккер-спаниеля Мари. Она такая прелесть! Ее зовут Сава. — Зоя с детской радостью, сияя, бросилась к старой графине и мигом оказалась у нее на коленях. Та своей подагрической рукой обхватила ее плечи.

— Если только она не станет обижать мою Обюссон, ручаюсь, мы скоро подружимся. — Графиня перебирала рассыпанные по плечам внучки огненно-рыжие локоны. Зоя поднялась и поцеловала ее — она с детства помнила и любила прикосновение этой руки.

— Спасибо вам, бабушка, спасибо!.. Мне так хотелось, чтобы эта собачка осталась у меня!

— Ну, вот желание твое и исполнилось!

Графиня тоже встала и перешла поближе к камину, между тем как Зоя стрелой понеслась забирать щенка у прислуги. Графиня повернулась к сыну: кажется, только вчера он был маленьким мальчиком, подростком, юношей… Как стремительно пронеслись годы!..

Но жизнь была к ней добра: старый граф дожил до глубокой старости и умер три года назад в возрасте восьмидесяти девяти лет, и она всегда благословляла тот день и час, когда они встретили и полюбили друг друга. Жизнь их была полна и счастлива. Константин очень походил на отца, и графиня со светлым чувством — особенно когда видела сына рядом с Зоей — вспоминала покойного мужа.

— У тебя, друг мой, очаровательная дочь. Она вырастет настоящей красавицей.

— Она очень похожа на вас, матушка.

Графиня покачала головой, но по глазам ее Константин видел, что она согласна с ним. Да, иногда она узнавала в Зое себя и неизменно радовалась, что девочка пошла не в мать, а в их, юсуповскую породу. Даже когда она не слушалась мать, капризничала или упрямилась, старая графиня видела в этом проявления того, что в жилах Зои текла ее кровь, и не могла сердиться. Разумеется, это еще больше бесило Наталью.

— Она — нечто новое, ни на что не похожее, совсем особенное. Как бы только нам ее не испортить. Смотри, Костя, не повтори моих ошибок.

— Почему же мы должны ее испортить? — возразил сын, любивший и глубоко почитавший ее. Он знал, что в своих решениях — иногда безрассудных — она неизменно руководствуется сердцем, а не разумом, душевным чутьем, а не холодным расчетом, и видел в этом высшую мудрость.

— Вот она! — В комнату влетела Зоя, прижимая к груди щенка, который почти целиком умещался у нее на ладонях. — Правда, прелесть?

— Лишь бы только эта прелесть не сгрызла мою любимую шляпу, или самые удобные башмаки, или, боже избавь, обюссоновский гобелен. Вот только попробуй, — прибавила она, обращаясь к Саве и трепля ее шерстку, как незадолго до этого — кудри Зои, — и я велю сварить из тебя суп. Помни это! — Щенок тявкнул, словно бы в ответ на эти слова. — Со стороны Алике было очень мило сделать тебе такой подарок. Надеюсь, ты ее поблагодарила?

Зоя фыркнула, сейчас же зажав себе рот изящным и вместе с тем совершенно детским движением:

— Она опасалась, что мама будет сердиться!

Старая графиня рассмеялась, Константин едва сдержал улыбку.

— Вижу, она отлично знает Наташин характер. Как по-твоему, Костя? — И взглянула сыну прямо в глаза; он понял, что должен означать этот взгляд.

— Она ведь так слаба здоровьем… — попытался он вступиться за жену. — От этого и случается иногда…

— Ну, ничего, ничего. — Она поднялась, жестом приказывая ему не тратить так много слов: все, мол, и так ясно. — Завтра ты навестишь нас, Зоя? Или ты опять собираешься в Царское? Как-нибудь на днях возьми меня с собой: Алике приглашала меня.

— Но, мама, только не сейчас — ведь там больны дети… И потом, в такую погоду… это будет вам трудно…

В санях…

— Что за глупости! — рассмеялась она. — У меня была корь — правда, лет эдак сто назад. А погода меня вообще никогда не пугает. Я отлично себя чувствую и надеюсь проскрипеть еще десяток-другой. На большее я не рассчитываю, но за десять лет ручаюсь.

— Вот и отлично, — улыбнулся Константин. — Позвольте, я провожу вас.

— Прекрасно дойду сама, — отмахнулась она, пока Зоя набрасывала ей на плечи шубу. — Пройти через сад мне пока еще по силам. Я это делаю несколько раз на дню.

— В таком случае не лишайте меня удовольствия проделать этот путь вместе с вами, — с шутливой церемонностью сказал Константин.

Графиня улыбнулась ему как маленькому — да, для нее он навсегда остался таким — и сказала:

— Ну хорошо, пойдем. Покойной ночи, Зоя.

— Покойной ночи, бабушка! Спасибо вам за Саву!

Они поцеловались. Зоя побежала наверх, в свою комнату, оклеенную розовато-лиловыми обоями, а графиня, опираясь на руку сына, вышла в холодный, темный сад.

Зоя зевнула и улыбнулась, вспомнив о подарке Мари. Какой чудесный был день! Она мягко закрыла за собой дверь. Через день-два она непременно отправится в Царское Село. А пока надо придумать, что бы такое привезти Маше в подарок.

Глава 3

Через два дня, когда Зоя собралась ехать в Царское Село, пришло письмо от доктора Федорова, личного врача наследника. Он сообщал неприятные новости: великая княжна Мария тоже заразилась корью. Зоя страшно огорчилась: это означало, что она не увидится с подругой в течение нескольких недель — в зависимости от того, как будет чувствовать себя Маша. Корь часто дает осложнения: у Анастасии заболели уши, а у наследника доктор подозревал воспаление легких.

— Боже мой! — воскликнула мать, услышав обо всем этом. — А ведь ты с ними общалась! А я строго-настрого запретила тебе бывать в Царском! Теперь ты заразишься! Как ты смела?! Как ты могла не подумать обо мне!

При мысли о том, что Зоя могла занести в дом инфекцию, с нею едва не сделалась истерика. По счастью, вовремя вмешавшийся Константин тотчас послал горничную наверх за нюхательной солью, а сам принялся успокаивать жену. Флакон в форме огромной эмалевой клубничины, украшенной бриллиантами, всегда лежал у графини на ночном столике.

Доктор Федоров приехал весьма вовремя: он осмотрел графиню, а Зоя тем временем написала записочку Маше. Она желала ей поскорее поправиться, чтобы они могли увидеться, а подписалась и за себя, и за Саву, которая прошлой ночью оскандалилась — прямо на обюссоновский коврик. Но бабушка, лишь повторив свои угрозы сварить из нее суп, если она не изменит своего поведения, только тем и ограничилась.

«Люблю тебя и целую. Скорее поправляйся, и я сейчас же приеду к тебе». Зоя послала ей две книжки, которыми сама зачитывалась неделю назад, а в постскриптуме приписала, чтобы Маша не смела больше жулить в теннисе, как было прошлым летом в Ливадии, когда они играли в паре против двух великих княжон. Это была их любимая игра, и Мария неизменно выходила победительницей. «…Я приеду, как только твоя мама и доктор мне позволят. Целую тебя, твоя Зоя».

Днем она снова виделась с Николаем, и это немного отвлекло ее от грустных мыслей о подруге, из-за которых она целый день не хотела даже выходить из своей комнаты. Взаперти сидела и Наталья, совершенно убитая известием о болезни Мари и страхом за дочь.

— Что-то ты зачастил к нам, братец, — сказала Зоя. — Опять разговор с отцом. Что-нибудь случилось?

— Какие дурацкие мысли приходят тебе в голову.

Ничего не случилось, — ответил Николай, хотя был поражен догадливостью девочки. Она инстинктивно поняла, что он в сильной тревоге и именно это послужило причиной его приезда. Он хотел обсудить с отцом последние события.

Накануне, на заседании Думы, Александр Керенский произнес чудовищную речь, в которой подстрекал к цареубийству. Николай понял, что французский посол был во многом прав. Должно быть, положение в стране было хуже, а многочисленные лишения ожесточили народ сильней, чем казалось ему и людям его круга. Британский посол, сэр Джордж Бьюкенен, отправляясь на десять дней в Финляндию, тоже нарисовал весьма безрадостную картину. Вот почему Николай хотел знать, что думает обо всем этом отец.

— Никогда просто так не приедешь, — упрекнула его Зоя.

Заснеженный Невский проспект, по которому мчались их сани, был прекрасен, как никогда. Николай с деланной бодростью отвечал сестре, что все обстоит превосходно, а она, хоть и почувствовала фальшь и затаенную тревогу, решила поверить ему.

— Ты лучше скажи, зачем ты так огорчаешь маму?

Из-за тебя она слегла, и я слышал, что к ней уже дважды вызывали доктора.

— Вовсе не из-за меня, — фыркнула Зоя, — а из-за того, что у Машки корь.

— Значит, и у тебя? — засмеялся Николай.

— Глупости какие! Я никогда не заболею.

— Отчего ты так в этом уверена? Ты ведь поедешь в Царское?

Зоя по-детски замотала головой, всем своим видом выказывая крайнее разочарование:

— Нет, меня не пустят. Туда никого сейчас не пускают. А у бедной Настеньки ужасно болит ухо.

— Ну, ничего, не горюй, скоро они поправятся, тогда и поедешь.

Зоя согласно кивнула, а потом без перехода осведомилась:

— А кстати, как поживает твоя балерина?

Николай дернул сестру за прядь волос, выбившуюся из-под мехового капора:

— С чего ты взяла, что у меня есть «моя» балерина?

— Да все об этом знают. У государя до того, как он женился на тете Алике, тоже была балерина. — Зоя могла говорить с братом совершенно открыто, но он все же был шокирован: сестра явно преступила грань приличий.

— Как ты смеешь, Зоя, даже думать об этом!

— Хочу — и смею! Ну, так как? Она хорошенькая?

— Ее вообще не существует! Неужели вас такому учат в вашем Смольном?

— Ничему меня там не учат, — бойко ответила Зоя, что было явной не правдой, ибо в Смольном институте, как и в Пажеском корпусе, который в свое время окончил Николай, преподавание поставлено было превосходно. — И потом, я уже почти отучилась.

— Воображаю, как там все радуются тому, что скоро избавятся от тебя.

Зоя пожала плечами. Оба засмеялись. Николай подумал, что сумел отвлечь сестру от щекотливой темы, но от Зои не так просто было отделаться.

— Ты мне так и не ответил! — сказала она с лукавой улыбкой.

— Вы, дражайшая Зоя Константиновна, настоящее маленькое чудовище.

На этом разговор и кончился. Они отправились домой, на Фонтанку. Когда вернулся отец, они с Николаем заперлись в кабинете, окна которого выходили в сад. Три других стены занимали полки, на которых стояли книги в кожаных переплетах и коллекция изделий из малахита — Константин собирал ее долгие годы. Там же находились знаменитые пасхальные яйца работы Фаберже, подобные тем, какими обменивались в Светлое Христово Воскресенье царь с царицей. Константин, стоя у окна, слушал сына и наблюдал, как по снегу пробирается к флигелю Зоя — она шла проведать бабушку и, разумеется, коккер-спаниельшу Саву.

— Что ты думаешь обо всем этом? — с нескрываемой тревогой спросил Николай, и Константин повернулся к нему лицом.

— Да ничего, в сущности., не думаю. Все не так страшно, как тебе представляется. Даже если, не дай бог, начнутся беспорядки на улицах, генерал Хабалов сумеет с ними справиться. Не волнуйся. — Он благодушно улыбнулся: ему было приятно, что его сын не какой-нибудь ветрогон, а человек, всерьез озабоченный безопасностью столицы и империи. — Все будет хорошо. Но и беспечности допускать нельзя. Хороший солдат в любую минуту готов к бою. — Константин был сам именно таков, так же, как и его отец, дед и прадед. Он и сейчас бы не задумываясь вернулся в строй, но годы брали свое.

— Отец, неужели тебя не пугает эта возмутительная речь Керенского? Ведь это граничит с государственной изменой!

— Это и есть измена, только никто не принимает его всерьез. Никто и никогда не осмелится посягнуть на жизнь божьего помазанника. А кроме того, кузен Ники — под защитой армии. Думаю, что здесь, в окружении больных детей и горсточки слуг, он подвергается большей опасности, чем у себя в Ставке. Но, во всяком случае, я позвоню Бьюкенену, как только он вернется, и сам поговорю с ним, узнаю, чем он так встревожен. И он, и Морис Палеолог. Вот вернется Бьюкенен, приглашу его и француза на обед, а ты у нас — всегда самый желанный гость. — Константин знал, что перед его даровитым сыном открывается блестящая карьера, и всеми силами старался способствовать ей.

— Что ж, папа, после нашего разговора у меня немного отлегло от сердца, — сказал Николай.

И все же на этот раз тревога не улетучилась. Гнетущее чувство близкой опасности продолжало томить его, когда он покинул отцовский дом. Ему хотелось самому сейчас же отправиться в Царское Село и лично поговорить с государем — ведь они были в родстве, и не столь уж далеком. Но он знал, что царь крайне утомлен, что его снедает беспокойство за сына, и решил выбрать более благоприятный момент.

Ровно неделю спустя, 8 марта, царь выехал из Царского Села и вернулся в Могилев, где располагалась Ставка. В этот самый день произошли первые беспорядки: люди, измученные многочасовыми очередями за хлебом, стали громить булочные и требовать хлеба.

К вечеру для разгона толпы была прислана казачья сотня. Почти никто в Петербурге не увидел в этом эпизоде зловещего предзнаменования. Французский посол давал раут, куда были приглашены в числе прочих князь и княгиня Горчаковы, граф Толстой, художник Александр Бенуа, испанский посол — маркиз де Вильясинда. Юсуповых не было — Наталья все еще недомогала, и Константин не хотел оставлять ее одну.

А на следующий день, услышав, что беспорядки разрастаются и мятежники переворачивают вагоны трамваев, он похвалил себя за благоразумие. И все же никто не оценил в полной мере надвигающейся опасности. А день выдался ясный и солнечный. Невский был, как всегда, запружен прогуливающейся публикой, все магазины были открыты. На углах стояли казачьи разъезды, но всадники были настроены вполне миролюбиво и перешучивались с гуляющими.

Однако уже 10 марта беспорядки возобновились, начались грабежи и погромы, и появились первые жертвы — погибло несколько человек.

А во дворце Радзивиллов тем не менее был большой бал — все делали вид, будто ничего не случилось.

Но пропускать мимо ушей сообщения о вспыхивающих то там, то здесь беспорядках становилось все трудней.

Англичанин Гиббс, гувернер великой княжны Марии, привез от нее записочку Зое. Она чуть было не расцеловала его от радости, но, прочитав письмецо, опечалилась: Маша писала, что чувствует себя отвратительно, а у Тани, ее младшей сестры, тоже нелады с ухом. Только наследнику стало вроде бы получше.

— Бедная тетя Алике, должно быть, падает с ног от усталости, — сказала Зоя бабушке. Она сидела у нее в гостиной, держа на коленях Саву. — Мне так хочется видеть Мари. — Зоя томилась: из-за того, что в городе было неспокойно, мать запретила ей ездить в балетную школу, и на этот раз отец поддержал запрет.

— Наберись терпения, дитя мое, — сказала Евгения Петровна. — По улицам бродят толпы этих озлобленных, голодных людей, и уж тебе там совершенно нечего делать.

— Неужели они вправду голодают? — Нелегко было представить себе это в роскошном дворце, но сердце Зои сжималось от жалости, — Мы могли бы поделиться с ними: у нас ведь так много всего. — Казалось бесчеловечно жестоким, что кто-то страдает от голода и холода, когда ее жизнь так привольна и приятна.

— Такие мысли приходят в голову каждому из нас. — Глаза бабушки, не утратившие с годами молодого блеска, устремились на Зою. — Жизнь, дитя мое, устроена несправедливо. Очень, очень многие люди лишены того, без чего мы не представляем себе жизни, но чего даже не замечаем, — теплой одежды, мягкой постели, вдоволь еды… не говоря уж о таких роскошествах, как праздники, балы или красивые платья.

— Но разве все это плохо? — озадаченно спросила Зоя.

— Вовсе нет. Но это — удел немногих, и забывать об этом мы не должны никогда.

— А мама говорит, что простолюдинам все равно не оценить наших радостей и наш уклад им чужд и даже смешон. Вы, бабушка, тоже так думаете?

Евгения Петровна саркастически усмехнулась: такой слепоты и скудоумия она не ожидала даже от своей невестки.

— Не повторяй этой чуши, Зоя! Кто, по-твоему, откажется от теплой постели, от вкусного обеда, от красивой нарядной одежды, от лихой тройки? Только дурак.

Зоя не добавила, что, по словам матери, они и были дураками, — не добавила, потому что сама знала: это не так.

— Как жаль, бабушка, что они не знают дядю Ники, тетю Алике, и их дочек, и наследника. Если бы знали — не стали бы сердиться: ведь они такие славные, такие добрые! — произнесла она с трогательной и обескураживающей наивностью.

— Нет, дитя мое, народ ненавидит не их, а то, что стоит за ними. Невозможно представить, что у государя и государыни могут быть бессонные ночи, заботы, сердечные приступы. Никому и дела нет до того, как печется Ники о своих детях, как тяжко переживает их болезни, как волнует его нездоровье Алике… Да, ты права: жаль. Государь несет на себе неимоверное бремя. А сейчас он опять на фронте. Как это трудно для Алике!.. Хоть бы дети поскорее поправились!.. Хочется их навестить!

— И мне! Но папа запретил мне даже выходить из дому. И когда теперь я смогу заниматься с мадам Настовой? Наверно, только через месяц или два…

— Ну что ты, гораздо раньше, — ответила Евгения Петровна, незаметно любуясь внучкой: Зоя на пороге своего восемнадцатилетия хорошела с каждым днем.

Она была удивительно грациозна и изящна — огненно-рыжая, зеленоглазая, длинноногая, тоненькая — казалось, талию можно обхватить двумя ладонями.

Глядя на Зою, графиня поняла смысл выражения «дух захватывает».

— Если бы вы знали, бабушка, как мне скучно. — Зоя повернулась на одной ножке.

— Ну, спасибо тебе, милая, за прямоту, — рассмеялась та. — Должно быть, многие находили мое общество невыносимым, но никто пока не заявлял мне об этом прямо в глаза.

— Да нет, — смутилась Зоя, — я ведь не вас имела в виду!.. Просто невозможно больше сидеть взаперти!..

И даже Николай нас что-то совсем забыл…

Отчего не появляется Николай, выяснилось в тот же день к вечеру. Генерал Хабалов приказал расклеить по городу приказ, в котором запрещалось устраивать митинги, шествия и демонстрации, а бастующим предписывалось вернуться на работу. Неподчинившиеся подлежали немедленной отправке на фронт.

Эта мера действия не возымела. С Выборгской стороны через Литейный мост в центр города хлынули огромные толпы. В половине пятого преградившие им путь солдаты открыли стрельбу. На Невском проспекте у Аничкова моста погибло более пятидесяти человек. Потом началось брожение и среди солдат. Рота лейб-гвардии Павловского полка отказалась стрелять в манифестантов и повернула оружие против своих же офицеров. Чтобы разоружить бунтовщиков, был поднят в ружье Преображенский полк.

Константин, узнав о происходящем, отправился в город — главным образом потому, что беспокоился за сына. Он подсознательно ощущал грозящую Николаю опасность. Однако ему удалось лишь узнать, что павловцев разоружили с очень незначительными потерями. Что значило это? А если в числе «незначительных потерь» оказался Николай? Возвращаясь домой, Константин увидел ярко освещенные окна дворца Радзивиллов и подивился тому, что можно безмятежно веселиться и танцевать, когда на улицах гибнут люди.

Неужели прав был Николай? Теперь ему самому захотелось немедленно увидеться с Палеологом, и он решил завтра же утром протелефонировать послу.

Свернув на Фонтанку, он увидел возле своего дома чей-то экипаж, и ужас сжал его сердце. Ему захотелось выскочить из саней и убежать куда глаза глядят, но вместо этого он велел кучеру погонять. У крыльца с криками суетилось не менее десятка преображенцев.

Константин на ходу соскочил и бросился к ним. «Боже, боже мой…» — повторял он. И тут он увидел его.

Двое несли Николая, и снег у них под ногами был залит кровью.

— Боже, боже… — и по щекам Константина покатились слезы, — он жив?

— Пока жив, — мягко ответил один из преображенцев.

В Николая стрелял один из солдат Павловского полка — полка императорской гвардии, стрелял семь раз.

— Скорее вносите его в дом! — крикнул Константин. — Федор, поезжай за доктором! Гони вовсю!

Преображенцы беспомощно толпились вокруг. Они-то знали, что помочь Николаю уже нельзя, потому его и привезли домой. Остекленелые глаза Николая остановились на лице отца: он узнал его и даже улыбнулся, когда отец подхватил его, как ребенка, на руки и понес в дом. Там уложил его на диван. Забегали слуги.

«Бинтов… скорей… горячей воды!..» — отдавал приказания Константин, сам не понимая, что делать с раненым. Но и бездействовать он не мог. Надо было что-то предпринимать… любой ценой спасти Николая — его сына, его мальчика, которого принесли в родной дом умирать. Неужели он отдаст его смерти?! Неужели уже поздно?! В эту минуту чья-то рука властно отодвинула его в сторону: старая графиня склонилась над внуком, обхватила его голову и поцеловала в лоб.

— Ничего, ничего, Николай, все будет хорошо… Мы все здесь, рядом с тобой…

Евгения Петровна, Наталья и Зоя, не дождавшись Константина, сели обедать, но старая графиня, услышав внизу шаги и голоса, почуяла беду. Она бросилась туда и увидела растерянно топчущихся преображенцев. Отчаянно закричала Наталья. Константин беспомощно глядел, как на мраморный пол течет кровь его сына, медленно собираясь в лужицу. Дрожащая Зоя подбежала к брату и опустилась рядом с ним на колени. Побледнев как полотно, она взяла его безжизненную руку.

— Николай, ты узнаешь меня?.. — шептала она. — Это я, Зоя…

— Зачем ты здесь? — еле слышно проговорил он, и бабушка по его неподвижному взгляду поняла, что он не видит их.

— Зоя! — взяла она команду на себя. — Сними с меня нижнюю юбку, разорви ее на полосы! Живей!

Зоя, словно подстегнутая этим властным голосом, выполнила приказ. Евгения Петровна принялась перевязывать внука, пытаясь остановить кровотечение.

Константин, всхлипнув, тоже опустился на колени.

— Папа? Ты здесь? — Николай казался совсем юным в эти минуты. — Я люблю тебя… Зоя… Будь умницей…

Он улыбнулся им — и испустил дух. Все усилия были тщетны. Николай умер на руках отца. Поцеловав его, Константин закрыл ему глаза и затрясся от рыданий, прижимая к себе холодеющее тело сына и не замечая, что весь залит его кровью. Безутешно плакала Зоя, Евгения Петровна дрожащими руками гладила руку Николая. Потом она повернулась и жестом выслала преображенцев, чтобы остаться со своим горем наедине.

Появившийся доктор хлопотал над лежащей в обмороке Натальей. Ее перенесли наверх, в спальню. Плакал, не стыдясь слез, Федор. Все слуги толпились здесь же, пораженные глубокой печалью. Они уже ничем не могли помочь молодому барину.

— Костя, его надо перенести наверх. — Евгения Петровна мягко отстранила сына и повела его — он ничего не видел из-за слез — в библиотеку, там усадила на стул и заставила сделать глоток коньяку. Уменьшить его боль она не могла, да и не пыталась. Она подозвала к себе Зою и, заметив ее смертельную бледность, заставила пригубить коньяк и ее. Потом отпила сама.

— Нет, не надо… Я не хочу… — Зубы девушки стучали о стекло, но Евгения Петровна чуть не силой влила ей в рот несколько капель.

— Боже… Боже… Совсем мальчик… Они убили его…

— бессвязно повторял Константин, качаясь на стуле из стороны в сторону.

Зоя, словно подхваченная неведомой силой, бросилась к отцу, припала к его груди, ища у него защиты.

У нее не укладывалось в голове, что еще несколько часов назад она сетовала, что «глупый Николай совсем нас забыл», а теперь он, ее брат, был мертв…

— Что же это такое, папа? Что происходит? — в ужасе спрашивала она.

— Не знаю, дитя мое… Не знаю… Они убили его. — Он крепче прижал ее к себе, а потом поднялся. — Мама, возьмите Зою. Я пойду к Наташе.

— Она уже пришла в себя, — сказала графиня, которую куда сильней тревожило состояние сына, чем обморок дуры-невестки. Она всерьез опасалась, что Константин не переживет этого потрясения, и взяла его за руку. Константин поднял голову и увидел устремленные на него глаза, полные мудрости и бесконечной скорби.

— Мама!! — вскрикнул он.

Евгения Петровна одной рукой обняла его, а другой привлекла к себе Зою. Потом Константин, медленно высвободившись, направился наверх, в спальню жены. Зоя провожала его глазами. Кровь уже смыли с мраморного пола, ковер убрали. Николая перенесли в его комнату, и он лежал там, окоченелый и безмолвный. Он родился здесь, здесь и умер, прожив на свете всего двадцать три года. Вместе с ним ушел в небытие мир, который Юсуповы знали и любили. Отныне никто из них не мог чувствовать себя в безопасности. Бабушка понимала это совершенно отчетливо, она увела Зою к себе: девочку била крупная дрожь, глаза ее были полны ужаса.

— Ты должна быть сильной, — сказала Евгения Петровна. Сава носилась вокруг них, и Зоя опять заплакала. — Ты, как никогда, нужна теперь твоему отцу. И вероятно… наша жизнь теперь… переменится. Но что бы ни случилось… — голос ее дрогнул, а перед глазами возникло лицо внука, умершего полчаса назад у нее на руках, — что бы ни случилось с каждым из нас, — она обняла Зою, ощутила губами бархатистость ее щеки, — помни, дитя мое, всегда помни, как он любил тебя…

Глава 4

Последовавший за этим день был похож на тяжкий кошмар. Николай, обмытый, облаченный в мундир, лежал в своей детской. В изголовье и в ногах у него горели свечи. Взбунтовался Волынский полк, за ним Семеновский, Измайловский, Литовский и, наконец, полк, в котором служил Николай, первый полк русской армии — лейб-гвардии Преображенский. Все они перешли на сторону революции. Повсюду развевались красные знамена, расхаживали люди в изодранных шинелях, очень мало напоминавшие солдат. Да и Петроград изменился неузнаваемо: рано утром восставшие подожгли здание Окружного суда. Потом вспыхнули арсенал на Литейном, министерство внутренних дел, дом военного губернатора; охранка и несколько полицейских участков были разгромлены.

Всех заключенных выпустили на свободу. К полудню в руках мятежников была уже Петропавловская крепость. Становилось ясно, что необходимы самые отчаянные меры: царь должен тотчас вернуться в столицу и назначить временное правительство, которое наведет порядок. Не поздно ли? Брату, великому князю Михаилу, накануне говорившему по прямому проводу с царем, тот обещал выехать из Ставки, находившейся в Могилеве, немедленно. Он не мог вообразить себе размеров катастрофы, разразившейся всего за несколько дней, и потому утверждал, что должен все увидеть своими глазами, прежде чем назначать новых министров, призванных справиться со смутой. Лишь после телеграммы председателя Государственной думы о том, что опасности подвергается его семья, государь понял, что происходит. Царица этого еще не осознавала… Было упущено время. Было слишком поздно.

Лили Ден приехала в Царское Село лишь после обеда. Александра была полностью поглощена заботами о детях — все они заболели корью. Лили рассказала ей о беспорядках на улицах, но обе еще не представляли себе, что речь идет о революции.

Начальник петроградского гарнизона генерал Хабалов в то же утро прислал царице телеграмму, требуя, чтобы она с детьми немедленно уехала в безопасное место. Он с полутора тысячами верных ему солдат был осажден в Зимнем дворце. К вечеру все покинули его, и генерал остался один. Но и тогда царица оставалась непреклонна, отказываясь покинуть Царское Село до возвращения Николая. Под охраной матросов Гвардейского Экипажа она чувствовала себя в безопасности, а дети были не в состоянии ехать куда бы то ни было: у великой княжны Марии началось воспаление легких.

В тот же самый день были разграблены и потом запылали усадьбы в окрестностях столицы. Константин приказал слугам закопать в саду золото, серебро и иконы. Зою вместе с горничными заперли во флигеле, и они лихорадочно зашивали драгоценности за подкладку шуб и ротонд. Наталья сновала по дому, то и дело заходя в бывшую детскую, где лежало тело Николая. Нечего было и думать о похоронах — вокруг все сильней полыхало пламя революции.

— Бабушка, — прошептала Зоя, спрятав маленькую бриллиантовую сережку в пуговицу, а пуговицу собираясь снова пришить к своему платью. — Бабушка, что же нам делать?! — Ее дрожащие пальцы едва держали иглу, глаза были расширены от ужаса. За окнами отчетливо слышалась отдаленная стрельба.

— Шить! — отвечала бабушка. — Поторопись, Зоя!

Вот, возьми: зашей жемчуг в подкладку моего синего жакета. — Она яростно орудовала иглой и была на удивление спокойна. А ведь Константин рано утром уехал в Петроград и сейчас сидел в Зимнем дворце вместе с генералом Хабаловым и горсточкой верных ему людей.

— Что же нам делать с… — Зоя не могла произнести имя брата, но все это было так ужасно: он лежит там один, а они зашивают драгоценности за подкладку.

— Всему свое время. Успокойся, дитя мое. Мы должны дождаться вестей от твоего отца.

Сава жалобно поскуливала у Зоиных ног, словно понимала, что опасность грозит и ей. Утром графиня, как ни старалась, не смогла привести во флигель Наталью: та наотрез отказалась покинуть барский дом.

Казалось, она потеряла рассудок — беспрерывно говорила со своим убитым сыном, уверяя его, что все будет хорошо, а отец скоро вернется. Пришлось оставить ее. Всю прислугу бабушка заперла во флигеле и засадила за работу — до появления бунтовщиков надо было успеть припрятать хоть что-нибудь. Евгения слышала, что дворец Кшесинской разграбили — та же участь ждала и их. И вот она шила и напряженно думала: неужели мятежники доберутся до Царского Села?

А в Царском императрица сбивалась с ног, ухаживая за детьми. Все они еще метались в жару, хуже всех было Марии, да и Анастасия все еще была очень слаба. Во второй половине дня появились мятежные солдаты, но, не решившись вступить в схватку с гвардейскими караулами, охранявшими дворец, они ограничились тем, что разорили все вокруг, стреляя из винтовок в каждого, кто попадался им на глаза.

Эта пальба сотрясала окна детской, но Александра упорно повторяла, что это поблизости идут маневры.

Однако ночью она послала телеграмму Николаю, умоляя его ускорить приезд. А Николай, так до конца не понимая, сколь угрожающе их положение, предпочел отправиться домой самым длинным путем, чтобы не останавливать движение воинских эшелонов к фронту. Ему еще предстояло узнать, что верных ему частей больше нет — нет покорной его воле армии. И моряки Гвардейского Экипажа, и лейб-гвардия, в чьи обязанности всегда входила личная охрана августейших особ и где он знал в лицо едва ли не каждого, без приказа сняли караулы. Его предали даже солдаты царскосельского гарнизона. Столица империи пала. Это произошло в среду, 14 марта. За ночь мир преобразился.

Разум отказывался принимать эти изменения.

Его приближенные, его министры и генералы вынуждали его поспешить с отречением от престола в пользу цесаревича Алексея при регенте — великом князе Михаиле. Но отчаянные телеграммы, посланные в императорский поезд, направлявшийся к Петрограду, остались без ответа. Царь молчал, и молчание это томило Зою и графиню Евгению Петровну — они не получали никаких известий. Не подавал вестей и Константин, отсутствовавший уже более двух суток. И лишь после того, как Федор отважился выйти из дому и вернуться, подтвердилось страшное предчувствие: Константин погиб. Убит в Зимнем дворце собственными солдатами, а тело вместе с другими бесчисленными жертвами выброшено куда-то. Рассказывая все это, Федор, не стесняясь, плакал навзрыд. Зоя с ужасом слушала его. Бабушка, повернувшись к горничным, велела им поторопиться. Все драгоценности, принадлежавшие ей и Наталье, были зашиты в подкладку. Она приняла решение похоронить Николая в саду. Вместе с Федором и еще тремя слугами помоложе она вошла в его комнату и в молчании остановилась перед ним. Больше ждать было нельзя — шли четвертые сутки. Бабушка стояла, думая о своем собственном сыне; глаза ее были сухи. Поздно было плакать.

Поздно и некогда — надо было позаботиться о Зое и — в память Константина — о Наталье.

В ту минуту, когда мужчины приготовились поднять покойника, на пороге, как тень, появилась Наталья — растрепанная, в длинной белой рубашке.

— Куда вы несете моего сына? — спросила она, устремив на них безумный взгляд.

Сомнений не было: она лишилась рассудка и даже не узнавала Зою.

— Что вы делаете, дураки? — И она уже собиралась вцепиться в ближайшего к ней слугу, но старая графиня крепко обхватила ее за плечи и взглянула прямо в глаза:

— Пойдем со мной, Наташа. Пойдем.

— Но куда они несут моего сына?

Бабушка не ответила, чтобы избежать новой яростной вспышки. Наталья всегда была со странностями, а теперь, когда не стало Константина, оберегавшего ее от действительности, прикрывавшего ее собою, будто щитом, она сошла с ума окончательно. Зоя поняла это, только взглянув ей в глаза.

— Надо одеться, Наташа. Мы уезжаем.

— Куда?

— В Царское Село. — И Зоя оцепенела от изумления, услышав ответ бабушки.

— Но зачем мы там? Сейчас лето, и царская фамилия, и двор — в Ливадии.

— Потом и в Ливадию поедем, но сначала в Царское. А теперь надо одеться. — Бабушка крепко взяла Наталью за руку, а Зоя, повинуясь безмолвному приказу, ее глаз, — за другую.

— Кто вы? — вскрикнула она и вырвала руку у перепуганной Зои. Только острый, пронизывающий взгляд бабушки удержал девочку от того, чтобы в ужасе не броситься прочь от этой женщины, которую она называла матерью. — Кто вы такие? Что вам надо? — снова и снова спрашивала несчастная, силясь высвободиться, а бабушка отвечала ей кротко и спокойно.

За последние четыре дня она потеряла сына и внука — их отняла у нее революция, смысла которой пока никто из них еще не понимал. Но размышлять было некогда — следовало покинуть Петроград немедленно. Промедление грозило смертью. Куда бежать? Где спасаться? В Царском. Там они будут в безопасности.

Однако потерявшая рассудок Наталья ехать отказывалась, твердила, что остается, что скоро вернется муж и съедутся на вечер гости.

— Константин ждет тебя в Царском, — солгала бабушка и с силой, о которой даже не подозревала Зоя, схватив Наталью, проволокла ее вниз по лестнице и через черный ход — в сад.

В ту же минуту раздался грохот. Это ломились в ворота дворца мятежники.

— Живей! — прошептала бабушка Зое, еще вчера бывшей ребенком. — Отыщи Федора. Прикажи запрягать… Отцовскую тройку! — И она, крепко держа руку невестки, задыхаясь, побежала к флигелю.

Горничным она приказала собрать те вещи, в подкладку которых были зашиты драгоценности, и сложить их в чемоданы. На прочее времени уже не оставалось, да и места в тройке было мало. Бабушка, продолжая распоряжаться, поглядывала на дворец, полускрытый деревьями сада. Она знала, что мятежники рано или поздно появятся и во флигеле. И тут бабушка в ужасе поняла, что Натальи нет рядом с нею, а уже потом заметила белую фигуру, бегущую через сад. Она бросилась вдогонку, но было поздно. Наталья уже вошла во дворец, и тотчас же из окон второго этажа повалил дым и показалось пламя.

— Бабушка! — закричала Зоя, вцепившись в нее.

Обе они увидели, как за окнами мелькает белая фигура. Наталья с бессвязными криками и безумным смехом металась от окна к окну, помахивая рукой, точно приветствовала кого-то. Зоя рванулась туда, но графиня удержала ее.

— Не пущу! Ей уже не поможешь! Там эти разбойники! Они убьют тебя.

— Бабушка, ради бога!.. Я не могу смотреть, как она погибает… — Рыдая, Зоя вырывалась так отчаянно, что графиня чувствовала: еще немного — и она высвободится.

По счастью, на пороге появился Федор.

— Лошади готовы! — Он подогнал тройку к боковому выходу из сада с таким расчетом, чтобы ее не заметили хозяйничавшие во дворце.

— Бабушка! — Зоя продолжала рваться к дверям, и тогда графиня с размаху ударила ее по щеке:

— Замолчи! Она уже погибла! А мы должны бежать немедленно! — Из окон нижнего этажа уже выглядывали незнакомые лица.

— Я не могу… не могу ее оставить, — кричала Зоя, но бабушка держала ее крепко. — Пожалуйста, пусти меня, пусти!..

— Не пущу. — И она на секунду мягко привлекла девочку к себе.

Раздался грохот — как будто что-то взорвалось. Весь верхний этаж был теперь в огне: белая рубашка Натальи горела. Ей не было спасения: за спиной поднималась стена пламени, прыгнуть — значило разбиться насмерть. Она была обречена, и, быть может, это было счастьем. Ее разум, не выдержавший двойного потрясения — потери мужа и сына, — никогда не вернулся бы к ней. Мир ее разбился вдребезги.

— Скорей, скорей, — звал Федор.

Бабушка с неожиданным проворством подхватила с пола собачку, сунула ее Зое в руки и потащила девочку на улицу, где ждала тройка.

Глава 5

Зоя обернулась и увидела, что пламя взметнулось над верхушками деревьев, пожирая то, что было раньше отчим домом, а теперь безжизненной оболочкой прежней жизни. Федор предусмотрительно свернул в переулок. Евгения Петровна и Зоя, державшая на руках щенка, теснее прижались друг к другу. На улицах было множество солдат, но никто не сделал попытки задержать их. Федор, стараясь не выезжать на людные проспекты, неуклонно продвигался к городской окраине.

Был четверг, 15 марта. В эту самую минуту царь, находясь в Пскове, читал телеграммы от главнокомандующих фронтами: генералы требовали его отречения.

Вокруг была измена. Лицо его стало мертвенно-бледным…

Побледнела и Зоя, когда домики предместья остались позади. Больше двух часов Федор кружил по окольным дорогам, пока не выбрался на тракт, ведший в Царское Село. Ни у бабушки, ни у внучки не было ясного представления о том, что творится в городе. Зоя думала только о матери: та так и стояла у нее перед глазами — в длинной ночной рубашке, на подоконнике, с которого она кинулась вниз. Зоя представляла, как пламя пожирает тело Николая, лежащего в той самой комнате, куда она так часто прибегала в детстве.

Николай, «Колька-дурак», как она дразнила его… Боже, еще только недавно все было хорошо и шла обычная и счастливая жизнь!..

Голова ее была окутана старой шалью, уши мерзли, и поэтому Зоя вспомнила, что и Ольга, и Татьяна мучаются после кори от боли в ушах. Подумать только: всего несколько дней назад это казалось бедой — корь, жар, лихорадка!.. Какие пустяки, какие мелочи… Потом она задумалась над тем, что они найдут в Царском.

Показалась деревня, но Федор благоразумно объехал ее. Их уж дважды останавливали солдаты, и Федор лишь секунду боролся с искушением пустить лошадей вскачь и прорваться. Он понимал, что солдаты откроют стрельбу, и решил не рисковать. И потому, натянув вожжи, он объяснил, что везет больную старую каргу и ее слабоумную внучку. И Евгения Петровна, и Зоя смотрели на солдат бессмысленным взглядом, всем своим видом показывая, что прятать им нечего.

Как хорошо, что Федор для этой поездки запряг лошадей в старые, облупившиеся сани, неказистые, но крепкие. Ими давно уже не пользовались, и солдаты не позарились на эту рухлядь. Зато внимание солдат привлекли великолепные лошади, и они со смехом выпрягли вороных, которыми так гордился Константин, оставив лишь коренника. На нем и добрались до въезда в Царское Село. Против обыкновения, у шлагбаума не стоял разъезд лейб-казаков и не видно было часовых-гвардейцев. Их сменили подозрительного вида армейцы в потрепанных шинелях.

— Кто такие? — грубо крикнул один из них.

Зоя испугалась, Федор начал было плести свою небылицу, но в эту минуту Евгения Петровна стала в санях и подняла Зою.

— Я — графиня Юсупова, родственница государя императора! Хотите убить меня — убивайте! — Сейчас, лишившись и сына, и внука, она не боялась смерти. Но поднять руку на Зою мятежники смогли бы, лишь перешагнув через ее труп, а перед этим она застрелила бы стольких, скольких успела. Зоя не знала, что в муфте бабушки лежит маленький револьвер с перламутровой ручкой и что она не задумываясь пустит его в ход.

— Нет больше никакого государя императора, — с угрозой сказал солдат, и красная повязка у него на рукаве вдруг показалась Зое особенно зловещей. Что означают эти слова? Неужели они убили дядю Ники? Не прошло и нескольких часов, а от их прежней жизни осталось только пепелище… Но неужели царь разделил участь Константина и Николая?

— Я приехала к Александре Федоровне, я хочу видеть ее и детей, — с той же властной интонацией, так противоречившей ее скромному облику, продолжала бабушка, не отводя глаз.

«Неужели и тетю Алике убили?» — думала в ужасе Зоя, оцепенев.

Повисла пауза, казавшаяся бесконечной: солдат, оценивающе разглядывавший их, вдруг отступил, бросив через плечо своим:

— Пропустите. Пусть едут. А ты, старуха, запомни: царя больше нет. Час назад, в Пскове, он отрекся от престола. Мы теперь живем в новой, свободной России.

Он шагнул в сторону, Федор стегнул лошадь. «Новая Россия… конец всему прежнему… какие ужасающие потрясения ждут нашу страну» — эти мысли проносились в голове бледной как полотно графини.

— Бабушка, неужто это правда? Неужели дядя Ники?..

— Алике нам сейчас все расскажет.

У подъезда Александровского дворца было на удивление безлюдно — исчезли даже неизменные часовые.

И вокруг не было ни души. Лишь после того, как Федор громко постучал в массивную дверь, появились перепуганные слуги. Юсуповых впустили. Внизу, в вестибюле, было так же пусто, как и снаружи.

— Да куда же все подевались?! — воскликнула графиня.

— Ее величество наверху, с детьми, — вытирая слезы рукавом, ответила женщина из числа дворцовой прислуги.

— А государь? — Зеленые глаза графини, казалось, прожигали ее насквозь.

— Вы разве ничего не слыхали? — продолжая плакать, спросила женщина.

Сердце Зои замерло. «Господи, только не это…»

— Говорят, он отрекся в пользу брата, Михаила Александровича. Так нам сказали час назад какие-то солдаты. Но ее величество не верит…

— Но он жив? — Евгения Петровна перевела дух.

— Мы надеемся, что да.

— Слава богу. — Евгения Петровна оправила юбки, бросила колючий взгляд в сторону внучки. — Скажи Федору: пусть вносит вещи. — Ей совсем не хотелось, чтобы мятежники нащупали зашитые в подкладку драгоценности. И когда кучер внес баулы, приказала горничной проводить ее к царице.

— Я знаю дорогу, бабушка, пойдемте. — И Зоя медленно пошла по хорошо знакомым ей лестницам и переходам — всего несколько дней назад они с Мари пробегали по ним.

Александровский дворец казался вымершим. Зоя постучала в дверь Маши, но оттуда не доносилось ни звука. Она не знала, что великую княжну перевели в одну из комнат на половине императрицы, где за тяжело больной девочкой ухаживали сестры и Анна Вырубова. Так они шли по длинному коридору, пока не услышали наконец голоса. Зоя постучала, и дверь медленно открылась. На пороге возникла высокая тонкая фигура императрицы. В комнате были Анастасия и Мария. Увидев подругу, она заплакала.

Зоя, не находя слов, бросилась к ней и крепко ее обняла.

— Боже, Евгения Петровна! Какими судьбами? Что случилось?

При всей своей выдержке старая графиня не смогла справиться с волнением, когда обняла эту высокую, необыкновенно изящную женщину, казавшуюся смертельно измученной. Серые глаза царицы смотрели с неизбывной грустью.

— Мы приехали помочь вам, Алике. И дольше оставаться в Петрограде было нельзя. Сегодня утром наш дом был предан огню. Мы едва спаслись.

— Это невозможно… — Потрясенная императрица медленно опустилась на стул. — А Константин?

Графиня побледнела, почувствовала вдруг, каким тяжким бременем легли ей на душу утраты, невосполнимость которых она в полной мере ощутила лишь сейчас, когда непосредственная опасность миновала.

Она испугалась даже, что силы изменят ей и она упадет. Но — совладала с этой минутной слабостью.

— Он погиб, Алике, — дрогнувшим голосом сказала она, но и теперь сумела не заплакать. — И Николай тоже… В воскресенье. А Наталья сгорела заживо сегодня утром. — Она не стала добавлять, что невестка сошла с ума. — Скажите… Это правда?.. О Ники? — Ей было страшно спрашивать, но она заставила себя задать этот вопрос. Она должна знать. Иначе происходящее так и останется непонятным.

— Вы имеете в виду отречение? Нет, это ложь. Это немыслимо. Они пугают нас. Сегодня я говорила с Ники по прямому проводу, и он ничего мне не сказал — ни слова. — Царица взглянула на трех девочек, которые плакали обнявшись: Зоя только что сообщила великим княжнам о гибели брата и разрыдалась.

Мари, хоть и была очень слаба, пыталась как-то утешить подругу, поддержать ее. — Нас оставили все наши солдаты… и даже… — она запнулась, — и даже Деревянко бросил Беби.

Деревянко был одним из дядек наследника, находившихся при нем неотлучно со дня рождения. Сегодня рано утром, не сказав ни слова, он покинул дворец и своего воспитанника — ушел не оглянувшись. Второй дядька, Нагорный, сейчас находился с Алексеем в соседней комнате: он не оставит мальчика до смерти — его и своей. Там же был и доктор Федоров. Доктор Боткин вместе с гувернером Гиббсом уехал в Петроград за лекарствами.

— Не укладывается в голове… Наши матросы… Не могу поверить. Ах, если бы Ники был здесь!..

— Он скоро приедет, Алике. Надо взять себя в руки… Как чувствуют себя дети?

— Все больны. Сначала я не смела, не решалась им сказать, но сейчас они все знают — нельзя было больше скрывать. Здесь граф Бенкендорф — он поклялся защищать нас. Вчера утром приехала баронесса Буксгевден. Вы останетесь, Евгения Петровна?

— Да, если это возможно. Возвращаться в Петроград сейчас нам нельзя. — И чуть было не добавила:

«Ни сейчас, ни потом». Она все же надеялась, что жизнь войдет в прежнее русло. Иначе и быть не может. Стоит только приехать царю и… Разумеется, слухи об отречении — наглая ложь, намеренно повторяемая бунтовщиками и изменниками, чтобы запугать народ и подчинить его себе.

— Мы поместим вас в Машиной комнате, хорошо?

А Зоя…

— Зоя будет со мной. Так, теперь чем я могу вам помочь, Алике?

Императрица благодарно улыбнулась при виде того, как старая графиня сбросила с плеч шубу и поддернула манжеты своего скромного платья.

— Отдохните с дороги. Зоя пока побудет с девочками — пусть поболтают в свое удовольствие.

— Я не устала, пойдемте, Алике, приведем остальных. — И с этой минуты Евгения Петровна стала деятельно ухаживать за больными — поить их с ложечки, обтирать влажными салфетками, перестилать постели.

Было уже около полуночи, когда наконец легли спать. Евгения Петровна скоро заснула, а Зоя, прислушиваясь к ее негромкому храпу, думала о том, что всего три недели назад она сидела в этой самой комнате с Машей, и та подарила ей флакончик ее любимых духов. Теперь все было разрушено, хотя никто из девочек еще не осознал этого. Да и она сама вряд ли понимает смысл происходящего — даже после всего того, что ей пришлось увидеть в Петрограде… А великие княжны больны и так бесконечно далеки от уличных беспорядков, от взбудораженных толп, от убийств и грабежей… Ей казалось, что у нее перед глазами навсегда останется объятый пламенем дом на Фонтанке и истекающий кровью Николай. И подумать только — прошло всего четыре дня… Зоя заснула, когда за окном уже брезжил рассвет. Она думала о том, скоро ли вернется государь, войдет ли жизнь в прежнюю колею, — и тут сон спутал ее мысли.

На следующий день к пятичасовому чаю приехал дядя царя, великий князь Павел, и сообщил, что Николай накануне отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, который был просто ошеломлен свалившейся на него властью — он был совершенно не готов взять в свои руки бразды правления. Только Алике и доктор Федоров понимали, почему Николай не передал трон Российской империи сыну: хроническая и неизлечимая болезнь наследника держалась в тайне. Создано Временное правительство. Алике молча выслушала эти новости. Ей хотелось только одного — увидеться и поговорить с мужем.

Назавтра, когда царь приехал в Ставку, в Могилев, чтобы попрощаться с армией, этот разговор состоялся. Алике позвали к прямому проводу, когда она вместе с доктором Боткиным давала лекарство Анастасии.

Царица бросилась к аппарату, надеясь, что он скажет: все ложь, но первые же слова убедили ее, что все, к несчастью, правда, и все кончено — и жизнь, и мечты, и династия. Николай пообещал скоро приехать и, как всегда, с нежной заботой расспрашивал о здоровье детей.

В воскресенье в Царское Село из Петрограда приехал генерал Корнилов справиться о том, не нуждается ли Алике в чем-либо. Ее первая мысль была о раненых, за которыми она ухаживала в госпитале, и она попросила генерала помочь им продуктами и лекарствами. Она еще не привыкла к мысли, что это уже не «ее» раненые. Корнилов пообещал сделать все возможное, но что-то в его поведении навело царицу на тревожные мысли — несомненно, худшее было еще впереди. Она приказала Нагорному не отходить ночью от постели наследника и сама долго не ложилась спать. Далеко за полночь она наконец ушла к себе, и в ту же минуту раздался осторожный стук в дверь: Евгения Петровна принесла ей чашку чаю. Она заметила на глазах царицы слезы и погладила ее по плечу:

— Что я могу сделать для вас, Алике?

Царица, сохраняя свой величаво-горделивый вид, чуть качнула головой. «Ничего сделать нельзя», — ответили ее глаза.

— Спасибо, милая Евгения Петровна, — сказала она вслух. — Я хочу только одного — чтобы Ники вернулся. Мне вдруг стало страшно за детей.

Евгения чувствовала то же, но не хотела пугать императрицу.

— Мы все рядом с вами, — сказала она.

Эти «все» — горсточка верных друзей. А остальные бросили, предали, изменили. Тяжесть становилась непереносимой, но Алике знала: она должна сохранять твердость духа.

— Вам надо хоть немного отдохнуть, Алике. Ложитесь, поспите.

Царица обвела блуждающим взглядом розовато-лиловые стены спальни.

— Мне надо… Мне надо… Я должна сегодня ночью сжечь дневники… и письма… Низкие люди могут использовать их против Ники…

— Ах, что вы… — И сейчас же графиня поняла, что эти опасения далеко не беспочвенны. — Вы позволите мне побыть с вами? — Императрица выглядела такой измученной и одинокой.

— Нет… Я хочу остаться одна… Простите, графиня.

— Понимаю… — И Евгения Петровна тихо вышла из спальни.

Алике до самого утра сидела у камина, перечитывая свои дневники и письма и швыряя их в огонь одно за другим. Она сожгла все, включая письма от бабушки, королевы Виктории, все, кроме писем от Николая.

Двое суток после этого она мучилась, но уничтожить переписку с любимым мужем так и не смогла.

В среду приехал генерал Корнилов и попросил о разговоре наедине. Его провели в один из кабинетов царя на первом этаже; Александра, высокая, прямая, встретила его стоя и, не предлагая сесть, стараясь не обнаруживать потрясения, выслушала. Ее, детей, всех домочадцев и прислугу брали под домашний арест.

Она не могла поверить его словам, и тем не менее это было так. Близилась развязка, и надо было готовиться к ней. Генерал, подбирая слова, объяснил: каждый, кто пожелает, может остаться с бывшей царской фамилией, но тот, кто покинет Царское Село, назад уже допущен не будет. Алике потребовалась вся ее воля и выдержка, чтобы не показать, как она ошеломлена этим известием.

— А мой муж?

— Очевидно, завтра утром он будет здесь.

— И будет заключен под стражу? — Эти слова дались ей с неимоверным трудом, но она должна была знать все. Все, что ожидало их, все, к чему надо было быть готовыми. После всех слухов следовало быть благодарными уже и за то, что их пока не убили…

— Ваш муж будет находиться под домашним арестом.

— А потом? — мертвенно побледнев, спросила царица.

Но ответ не был таким ужасающим, как она ожидала. Она думала теперь только о муже и детях, об их жизни и безопасности. Она с радостью пожертвовала бы ради них собой.

— Потом Временное правительство намерено отправить вашу семью в Мурманск, — ответил Корнилов, с невольным восхищением глядя на это поразительное самообладание. — А оттуда на миноносце вас привезут в Англию к королю Георгу.

— Понимаю. И как скоро это может произойти?

— В самое ближайшее время.

— Понимаю, — повторила царица. — Я дождусь приезда мужа и тогда сообщу обо всем детям-.

— А как быть с… остальными?

— Я сегодня же скажу им, что они могут покинуть Царское Село, если пожелают, но вернуться назад будет уже нельзя. Так ли я вас поняла, генерал?

— Так.

— И вы не причините им вреда, когда они уедут? Не станете преследовать эту горсточку людей, оставшихся верными своему государю?

— Даю вам честное слово.

«У изменника нет чести», — чуть было не вырвалось у нее, но она сохранила величавое спокойствие до той самой минуты, когда Корнилов откланялся.

После этого, собрав всех обитателей дворца, она сообщила им, что все они свободны и могут сегодня же покинуть Царское.

— Мы не вправе задерживать вас против вашей воли. Через несколько недель нас отправят в Англию…

И может, для вас было бы разумней уехать тотчас — то есть до возвращения низложенного императора.

Алике все-таки не могла поверить, что их поместили под домашний арест только для их собственной безопасности.

Но никто не воспользовался представившейся возможностью. Утром следующего дня — хмурого и холодного — вернулся наконец бледный и измученный Николай. Узнав о его приезде, Алике поспешила вниз и пошла навстречу мужу по бесконечному вестибюлю дворца. Глаза ее красноречивей всяких слов выражали то, чем было полно ее сердце, — безмерную любовь и сострадание. Он двинулся ей навстречу и крепко обнял. По-прежнему не произнося ненужных слов, они стали подниматься по лестнице к детям.

Глава 6

Дни, последовавшие за возвращением Николая Александровича, были проникнуты страхом и безмолвным напряжением, смешанным с чувством радости оттого, что он дома и ему ничего не грозит. Да, он потерял все, но по крайней мере сохранил жизнь. Он часами сидел с наследником, и Александра могла больше внимания уделять дочерям. Хуже всех чувствовала себя Маша — у нее после кори началась жестокая пневмония. Мучительный кашель сотрясал ее тело, и постоянно держался жар. Зоя не отходила от постели подруги.

— Маша, ну, ради меня… сделай глоточек…

— Не могу… Горло очень болит… — Маша едва могла говорить. Кожа ее была сухой и горячей. Зоя смачивала ей лоб туалетной водой и вполголоса вспоминала, как они прошлым летом играли в Ливадии в теннис.

— Помнишь, государь снял нас всех… Такая глупая фотография — мы все в куче. Она у меня с собой. Хочешь взглянуть?

— Потом, Зоя… Глаза режет… Мне так плохо…

— Тес, тебе нельзя говорить. Постарайся уснуть.

А когда проснешься — покажу тебе снимок.

Чтобы развлечь Машу, Зоя даже привела в комнату Саву, но и она не заинтересовала больную. Оставалось надеяться, что, когда придет время отправляться в Мурманск, а оттуда морем — в Англию, Маша уже оправится от болезни. Отъезд должен был состояться через три недели, и Николай дал, как он сам сказал, свой последний императорский указ: всем выздороветь. Выслушав его, все заплакали. Государь изо всех сил старался приободрить и утешить детей, как-нибудь развеселить их. И он, и Алике выглядели день ото дня все хуже. Как-то Зоя встретила Николая в коридоре и поразилась мертвенной бледности его лица.

Через час она поняла причину. Король Георг, его двоюродный брат, отказался принять Романовых. Почему — пока неизвестно. Но ясно было одно: в Англию они не едут. Николай давно уже просил Евгению Петровну и Зою не разлучаться с ними, но теперь никто не знал, чего ждать.

— Что же теперь будет, бабушка? — испуганно спрашивала Зоя в тот же вечер. — Что, если их не выпустят из Царского и убьют здесь?

— Не знаю, дитя мое. Николай Александрович скажет нам, когда дел" решится. Может быть, их отправят в Ливадию.

— Нас убьют?

— Что за дурацкие мысли, Зоя! — оборвала ее Евгения Петровна, хотя эти «дурацкие мысли» не давали покоя и ей самой.

Теперь, когда рухнула надежда на англичан, было решительно непонятно, откуда подкрадется опасность. Куда ехать? Путь в Ливадию сопряжен с риском. Пока они безвыездно сидели в Царском, Николай старался сохранять спокойствие сам и успокаивал близких. Но разве могли они не волноваться?

На следующее утро Зоя, подбежав на цыпочках к окну, увидела, как государь и Евгения Петровна прохаживаются по заснеженному саду. Вокруг никого не было, их стройные, подтянутые фигуры четко вырисовывались на снегу. Зое показалось, что ее бабушка, державшаяся на удивление прямо, плачет. Николай осторожно обхватил ее за плечи, и оба скрылись за углом дворца.

Вскоре Евгения Петровна вошла в комнату и опустилась на стул — глаза ее были печальны. Она посмотрела на внучку: еще несколько недель назад Зоя была ребенком, а сейчас как-то вдруг повзрослела. Она стала еще тоньше и изящней, но бабушка знала: ужас последних событий закалил ее, и хрупкость Зои была обманчива. Что ж, сейчас и ей, и им всем понадобятся все их силы.

— Зоя… — начала старая графиня и замолчала, не зная, как сказать ей то, что намеревалась. Но Ники прав. Она отвечает за жизнь Зои, за то, чтобы жизнь эта была долгой, счастливой и не оборвалась на самом взлете. Ради этого Евгения охотно пожертвовала бы своей собственной жизнью.

— Что-нибудь случилось? — спросила Зоя, и вопрос этот звучал нелепо, если вспомнить все, что случилось за последние две недели. Однако Зоя чувствовала, что грядут новые беды и новые испытания.

— Я только что имела разговор с государем, Зоя. Он советует… он настаивает, чтобы мы с тобой покинули Царское… пока это еще возможно.

Зоины глаза мгновенно наполнились слезами. Она бросилась к бабушке и опустилась перед ее стулом на пол.

— Но почему? Мы ведь обещали, что останемся с ними и поедем туда, куда поедут они… И ведь они же скоро уедут? Или нет? Не уедут?

Старая графиня медлила с ответом, не желая лгать и не смея сказать правду. Наконец она все же решилась:

— Не знаю, Зоя. Видишь, англичане отказались принять государя. Ники опасается, что дело может принять совсем нежелательный оборот: их будут держать здесь под арестом или даже могут перевести еще куда-нибудь. Нас всех разлучат, а он… он не в силах защитить нас. Здесь, среди этих дикарей, я буду бояться, Зоя, за твою жизнь. Ники прав: надо уезжать, пока это еще возможно. — Она печально глядела на свою повзрослевшую внучку, но и представить не могла, какую бурю негодования вызовут ее слова.

— Я никуда не поеду! Никуда! Я не брошу их ни за что!

— Нет, поедешь! Иначе ты окажешься в Сибири — одна! Без них! В ближайшие день-два нам надо бежать. Государь предполагает, что скоро с ним перестанут церемониться. Революционеры не хотят, чтобы он оставался вблизи от столицы, Англия его не принимает. Что же остается? Положение очень серьезно.

— Я умру вместе с ними! Вы не заставите меня покинуть их!..

— Заставлю, если понадобится. Ты будешь поступать так, как я скажу. Дядя Ники тоже советует нам уехать. Не советует, а велит. И ты не смеешь его ослушаться! — Графиня была слишком измучена, чтобы спорить с Зоей, но понимала, что должна напрячь остаток сил и убедить ее.

— Как же я оставлю Мари?.. Ей так плохо!.. И у меня никого больше нет. — По-детски всхлипывая, Зоя положила голову на скрещенные руки, а руки бессильно уронила на стол — тот самый, за которым всего месяц назад она сидела с Мари. Та расчесывала ей волосы, они болтали и смеялись. Куда исчезла прежняя жизнь?

Что случилось с ними со всеми? Где Николай? Где отец? Где мама?

— У тебя есть я, — промолвила Евгения Петровна. — Ты должна быть сильной. Нужно быть сильной — это от тебя требуется сейчас. Ты должна, Зоя. Должно делать то, что должно.

— Но куда же мы поедем?

— Пока не знаю. Государь сказал, что устроит все.

Может быть, нас доставят в Финляндию, а оттуда переберемся во Францию или в Швейцарию.

— Но ведь мы никого там не знаем. — Зоя подняла залитое слезами лицо.

— Что ж поделаешь, дитя мое. Будем уповать на милосердие божье и исполнять волю нашего государя.

— Бабушка, я не могу… — взмолилась Зоя, но старая графиня оставалась непреклонна. Она была тверда как сталь и исполнена отчаянной решимости. Не Зое было тягаться с нею, и обе они сознавали это.

— Ты не должна и не имеешь права говорить о нашем отъезде детям. Хватит с них своих собственных горестей и тревог. Нечего взваливать им на плечи еще и наше бремя — это будет непорядочно.

— Но что же я скажу Маше?

Слезы стояли в глазах старой графини, когда она, глядя на бесконечно любимую внучку, хрипловатым шепотом, полным скорби по тем, кого они уже потеряли, и тем, кого им еще предстоит потерять, произнесла:

— Скажи ей, как сильно и верно ты ее любишь.

Глава 7

Зоя, осторожно ступая, прокралась в спальню Мари и долго стояла у ее постели. Очень не хотелось будить больную, но и исчезнуть, даже не попрощавшись, Зоя не могла. Разлука казалась непереносимой, но пути назад уже не было. Евгения Петровна стояла внизу в ожидании. Николай все продумал: они ехали кружным путем — через Финляндию, Швецию и Данию. Николай дал им адреса друзей в Копенгагене.

Федор сопровождал старую графиню и барышню.

Итак, все было решено. Оставалось лишь сказать последнее «прости» подруге. Зоя видела, как Маша в жару мечется по постели. Но вот она открыла глаза и улыбнулась знакомому лицу. Зоя изо всех сил сдерживала слезы. В тишине спальни раздался ее шепот:

— Как ты себя чувствуешь?

В соседней комнате спали три другие великие княжны. Все они уже поправлялись, и только состояние Мари все еще внушало опасение врачам. Зоя старалась сейчас об этом не думать — об этом и вообще ни о чем. Прошлое было отрезано напрочь, будущее — туманно: вспоминать было слишком мучительно, а загадывать — бессмысленно. Был только этот миг — мимолетный миг прощания. Зоя склонилась над Машей и нежно прикоснулась к ее щеке. Маша приподнялась в постели:

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего… Просто мы с бабушкой уезжаем… в Петроград. — Она обещала Алике, что не скажет Маше правды — это было бы для нее слишком сильным ударом. Но великая княжна каким-то шестым чувством поняла, что происходит нечто необычное, и в тревоге сжала руку подруги своей горячей рукой:

— Это не опасно?

— Нет, конечно, — солгала Зоя, откинув назад свои огненные волосы. — Государь иначе не позволил бы нам ехать. — И взмолилась про себя: «Только бы мне не заплакать». Она протянула Мари стакан воды, но та отвела ее руку, стараясь заглянуть в глаза:

— Нет, тут что-то не то… Вы уезжаете?..

— Домой, и всего на несколько дней… Совсем скоро мы снова будем вместе. — Она подалась вперед и обняла Машу, крепко прижав ее к себе. — Ты скоро выздоровеешь — слишком уж долго на этот раз ты хвораешь. — Они обнялись еще крепче, а потом Зоя с улыбкой высвободилась: бабушка и Федор ждали ее.

— Ты напишешь мне?

— Конечно! — Не в силах уйти, она неотрывно глядела на подругу, словно впитывая ее взглядом, словно желая навсегда унести с собой и пожатие этой горячей руки, и холодящее прикосновение накрахмаленных простыней, и взгляд огромных синих глаз. — Я люблю тебя, Маша! — прошептала она, вложив в эти слова всю свою нежность. — Я так люблю тебя! Выздоравливай поскорей!..

Она в последний раз наклонилась поцеловать Машу, почувствовала под пальцами мягкие вьющиеся волосы, рассыпанные по подушке, — и, резко повернувшись, почти побежала к двери, а на пороге, помедлив еще мгновение, помахала. Но глаза Маши были закрыты, и Зоя выскользнула за дверь, только в коридоре дав волю слезам, давно уже подступавшим к горлу.

Со всеми остальными она простилась полчаса назад, но все же у дверей наследника остановилась.

— Можно? — вполголоса спросила она, увидев там Нагорного, Пьера Жильяра и доктора Федорова — он как раз собирался уходить.

— Спит, — сказал доктор, ласково дотронувшись до ее руки.

Зоя только кивнула и побежала по знакомой лестнице вниз, где ее ждали Николай, Алике и Евгения Петровна. Федор был на дворе, запрягая в сани пару лучших лошадей из царской конюшни. На подгибающихся ногах Зоя двинулась навстречу царю и царице.

Душевные ее силы были на исходе. Ей хотелось, чтобы время замерло или потекло вспять, а она — кинулась бы наверх, в спальню Мари… Она чувствовала себя так, будто предавала их всех: какая-то неодолимая сила отрывала ее от них.

— Ну, как она? — с беспокойством спросила Александра, заглядывая ей в глаза: она надеялась, что дочь не поняла истинный и мучительный смысл происходящего.

— Я сказала, что мы ненадолго должны вернуться в Петроград. — Зоя теперь уже не сдерживала слез.

Плакала и Евгения Петровна. Николай поцеловал ее в обе щеки и крепко сжал ее руки; в глазах его застыла безмерная печаль, но губы по-прежнему улыбались. Старая графиня слышала, как рыдал государь в ночь своего возвращения, но на людях он всегда был сдержан и собран, его отчаяние было скрыто от посторонних глаз. Напротив, он старался всех подбодрить и вселить в душу каждого надежду и спокойствие.

— В добрый час, Евгения Петровна, с богом! Будем надеяться на скорую встречу.

— Мы будем молиться за вас. — Графиня поцеловала его. — Храни вас бог. — Она повернулась к Александре:

— Берегите себя, не надрывайтесь… Бог даст, дети скоро будут здоровы.

— Напишите нам, — печально произнесла та. — Мы будем с нетерпением ждать от вас весточки. — И обернулась к Зое, которую знала со дня ее появления на свет: они с Натальей родили дочерей чуть ли не в один и тот же день, и все восемнадцать лет жизни Зои прошли у нее на глазах. — Будь умницей, слушайся бабушку… — И крепко прижала ее к своей груди — на миг ей показалось, что она расстается с родной дочерью.

— Прощайте, тетя Алике… Я так люблю вас… Вас всех… Я не хочу ехать… — еле выговорила Зоя, рыдая.

Николай обнял ее с отцовской нежностью.

— И мы все любим тебя, Зоя, любим и всегда будем любить. Ничего, когда-нибудь мы снова будем все вместе… Верь в это, Зоя. Господь да пребудет с вами. До свидания, дитя мое… — С легкой улыбкой он чуть-чуть отстранил припавшую к его груди Зою. — Пора.

Он подал ей руку и торжественно повел к саням.

Александра держала под руку старую графиню. Пока они садились в сани, вокруг собрались последние дворцовые лакеи. Они тоже плакали. Зоя, которую они знали с детства, уезжала, а вскоре за нею последуют и их господа. И страшно было представить, что никто уже не вернется. Только об этом и могла думать Зоя. Федор тронул лошадей, взявших с места бодрой рысью, и фигуры Николая и Александры, которые махали вслед, стали расплываться в серых сумерках.

Прижимая к себе собачку, Зоя обернулась. Щенок заскулил, словно сознавал, что никогда больше не увидит родного дома. Зоя уткнулась лицом в плечо Евгении Петровны: она не могла больше смотреть, как тают позади силуэты царя и царицы, и Александровский дворец, и вот уже в снежной пелене скрылось все Царское Село. Зоя разрыдалась. Маша… Машенька… Мари, ее единственная и лучшая подруга… Она лишилась ее, как лишилась отца, матери, брата… Она плакала горько и безутешно, а Евгения Петровна сидела прямо и не утирала слез, замерзавших на щеках: позади оставалась целая жизнь, все, что знала она и любила, — все это сгинуло, растаяло дымом. Лошади уносили их все дальше и дальше от дома, от прежнего мира, от дорогих и близких.

— Прощайте, дорогие мои… — по-французски прошептала бабушка, — прощайте.

Теперь на всем свете они остались вдвоем — старуха и девочка, только начинающая жить. Прежний мир исчезал за спиной. Николай и его семья уходили в историю. Ни Евгения Петровна, ни Зоя никогда не забудут их — и никогда больше не увидят.

Глава 8

ПАРИЖ

От Царского Села до станции Белоостров на финской границе добрались за семь часов, хотя путь был недальний, — просто Федор избегал большаков и кружил по проселочным дорогам. Так на прощание посоветовал ему царь. К удивлению Евгении Петровны, границу они пересекли без особых сложностей. Им начали было задавать вопросы, но бабушка вмиг превратилась в дряхлую, выжившую из ума старуху, а Зоя выглядела в эти минуты совсем девочкой. Выручила Сава: пограничники отвлеклись на потешную собачонку и открыли шлагбаум. Лошади рванули. Беглецы вздохнули с облегчением. Федор, запрягая двух пристяжных из царских конюшен, предусмотрительно не взял ничего из сбруи и упряжи — то и другое было украшено двуглавыми орлами, которые неминуемо навлекли бы на них подозрения.

От Белоострова до Турку через всю Финляндию они ехали двое суток и добрались до места назначения глубокой ночью. Зое казалось, что она уже никогда не согреется: все тело ее онемело от долгого сидения. Бабушка тоже еле передвигала ноги и с трудом вылезла из саней. Даже Федор выглядел усталым. Переночевали в маленькой гостинице, а утром Федор по смехотворной цене, чуть не задаром, продал лошадей.

Потом поднялись на борт ледокола, отправлявшегося через залив в Стокгольм. Еще один нескончаемый день на борту… Путешественники почти все время молчали, каждый был погружен в свои мысли.

Во второй половине дня они прибыли в Стокгольм и как раз успели на вечерний поезд в Мальме, там пересели на паром и утром оказались наконец в Копенгагене. Друзья, чьи адреса дал им царь, были за границей. А еще через сутки на британском пароходе Евгения Петровна, Зоя и Федор отплыли во Францию.

Зоя была ошеломлена калейдоскопом новых впечатлений, омраченных, впрочем, жестокой морской болезнью. Бабушке даже показалось, что у нее жар, но она отнесла это на счет изнурительного путешествия, продолжавшегося уже шестые сутки — на лошадях, поездом, морем. Немудрено было измучиться, если даже могучий Федор выглядел лет на десять старше своих лет. К усталости примешивалась и глубокая печаль — ведь им пришлось покинуть отчизну. Они мало говорили, почти не спали и совсем не испытывали голода — слишком сильны были тягостные потрясения последних дней. Все было брошено — и прежний уклад, и тысячелетняя история, и дорогие им люди, живые и мертвые. Это было непереносимо, и Зоя даже мечтала, что они не доберутся до Франции, а лягут на дно, потопленные торпедой германской субмарины. Здесь, вдали от России, свирепствовала не революция, а мировая война. Однако Зоя подумала о том, что погибнуть в бою — много легче, чем взглянуть в лицо нарождающемуся миру, который она не знала и не хотела постигать. Она вспомнила, сколько раз они с Машей мечтали, как отправятся в Париж, как там будет весело и романтично, каких дивных платьев они там накупят!..

Действительность оказалась совсем иной. Они с бабушкой располагали очень скромной суммой денег, которую вручил им перед отъездом царь, да зашитыми в подкладку драгоценностями. Евгения Петровна собиралась немедленно продать их по приезде в Париж. А ведь был еще Федор, наотрез отказавшийся оставаться в России — его там ничто не держало, и он не представлял себе жизни без своих господ. Бросить его было бы беспримерной жестокостью, тем более что он обещал не быть им в тягость, а сейчас же подыскать себе работу. Так что было еще неизвестно, кто кого будет кормить в Париже… Федор тоже страдал от морской болезни, ибо впервые в жизни плыл на пароходе, и с мученическим лицом цеплялся за леер фальшборта.

— Что же мы будем делать, бабушка? — печально спросила Зоя, усевшись в тесной каюте напротив Евгении Петровны.

Сгинули как дым императорские яхты, дворцы, праздники и балы, исчез уютный отчий дом и тепло семейного очага. Исчезли окружавшие их люди, привычный образ жизни и даже уверенность в том, что Зоя и завтра будет есть досыта. У них не осталось ничего, кроме собственных жизней, а жить Зое не очень-то хотелось. О, если бы можно было перевести стрелку часов назад, вернуться в прежнюю Россию, в мир, которого больше не существовало! К Мари… К людям, которых больше не было на свете, — к отцу, матери, Николаю!.. Даже нельзя узнать, поправляется ли Маша…

— Прежде всего подыщем квартирку, — Ответила Евгения Петровна.

Она давно не бывала в Париже и вообще после смерти мужа почти не выходила из дому. Однако теперь она отвечала за жизнь Зои и ради внучки должна была собрать все свои силы, надежно устроить ей жизнь, а уж тогда… Господь продлит ее дни, чтобы она могла позаботиться о внучке. А та явно недомогала: сильно побледнела, отчего глаза стали казаться огромными, плохо выглядела. Коснувшись ее руки, графиня сразу поняла, что у девочки жар. Начался кашель, бабушка заподозрила воспаление легких. К утру кашель усилился, а по пути из Булони в Париж выяснилось, чем больна Зоя; на лице и руках, а потом и на всем теле появилась сыпь. Зоя заразилась корью! Бабушку это открытие не обрадовало: надо было как можно скорее доставить Зою в Париж, но дорога заняла десять часов. В Париже оказались около полуночи. Послав Федора за такси, всегда ожидавшими пассажиров у Северного вокзала, Евгения Петровна вывела Зою из вагона — та едва шла, почти повиснув на бабушке; лицо ее пылало, сделавшись почти такого же цвета, как волосы. Она надрывно кашляла и от жара с трудом осознавала происходящее.

— Я хочу домой, — хрипло пробормотала она, прижимая к груди собачку. Сава выросла за это время, прибавила в весе, и Зоя с трудом несла ее по перрону.

— Мы и едем домой, дитя мое. Сейчас Федор подгонит такси.

Но Зоя расплакалась совершенно по-детски: юная женщина исчезла, на Евгению Петровну глядел сквозь слезы больной измученный ребенок:

— Я хочу в Царское!..

— Потерпи, Зоенька, потерпи еще немного, скоро мы будем дома, — уговаривала ее бабушка.

Федор уже отчаянно махал им рукой, и Евгения Петровна мягко втолкнула Зою на сиденье таксомотора, а сама села возле. Федор с вещами поместился рядом с водителем — таким же пожилым и потрепанным, как и его автомобиль. Все молодые и здоровые были на фронте. Но куда же ехать? Они никого не известили о своем приезде и не забронировали номер по телеграфу.

— Alors?.. Onyva, mesdames? — улыбнулся шофер и, с удивлением заметив, что Зоя плачет, спросил:

— Elle est malade?[1].

Евгения Петровна поспешила заверить его, что ее внучка совершенно здорова, но страшно утомлена, как и она сама.

— Откуда вы, мадам? — любезно поинтересовался шофер, пока Евгения Петровна лихорадочно вспоминала название отеля, в котором останавливалась когда-то с мужем… Немудрено: ей было восемьдесят два года, и она была измучена дорогой. А Зою нужно было срочно уложить в постель и вызвать к ней доктора.

— Скажите, не знаете ли вы какой-нибудь отель — небольшой, чистый и не слишком дорогой? — не отвечая на вопрос, спросила она.

Пока шофер раздумывал, она с опаской придвинула поближе свою сумку, где лежал последний и самый ценный подарок императрицы — пасхальное яйцо, сделанное по ее заказу Карлом Фаберже три года назад.

Это было подлинное произведение искусства — розовая эмаль, отделанная бриллиантами. Евгения Петровна знала, что это ее последний ресурс: когда все кончится, придется жить на деньги, вырученные от продажи этого творения Фаберже.

— В какой части города, мадам?

— В приличном квартале, разумеется. — Потом можно будет перебраться в гостиницу получше, а сегодня ночью им нужны только крыша над головой и три кровати. Пока обойдемся без роскошеств, думала Евгения Петровна.

— Неподалеку от Елисейских Полей есть недурной отель, мадам. Ночной портье — мой родственник.

— Там не очень дорого? — резко спросила Евгения Петровна.

В ответ водитель неопределенно пожал плечами.

Его пассажиры были не слишком хорошо одеты, старуха — так и вовсе как крестьянка, и денег у них, по всей видимости, негусто. Однако она хорошо говорила по-французски. И девочка, наверно, тоже. Она плакала всю дорогу, плакала и кашляла. Будем надеяться, у нее не чахотка…

— Не очень.

— Хорошо. Везите нас туда, — властно приказала Евгения Петровна.

«Сразу видно — дама старого закала», — подумал водитель.

Отель, стоявший на улице Марбеф, в самом деле был невелик, но выглядел прилично, и в вестибюле было чисто. Комнат было всего десяток, но портье заверил, что два свободных номера найдутся. Евгению Петровну неприятно поразило, что ванной комнаты в номере не было — приходилось пользоваться общим туалетом на первом этаже, но даже и это в конечном счете не имело значения. Были кровати, было свежее постельное белье. Она раздела Зою, спрятала сумку под матрас. Федор внес в номер остальные вещи. Он согласился взять Саву к себе. Уложив Зою, графиня спустилась к портье и попросила послать за доктором.

— Вам нездоровится, мадам? — спросил он: Евгения Петровна была очень бледна и едва держалась на ногах.

— Больна моя внучка. — Она не стала говорить, чем именно, но доктор, появившийся часа через два, подтвердил диагноз: корь.

— И в тяжелой форме, мадам. Где, по-вашему, она могла заразиться?

Ответ «во дворце императора всероссийского, от его дочерей» прозвучал бы нелепо, и потому графиня ответила так:

— Мы приехали издалека и долго были в дороге. — Взглянув в ее печальные и мудрые глаза, доктор понял, что эти женщины прошли через многие испытания, но он и представить себе не мог, что пришлось им вынести за последние три недели, как мало осталось им от их былой жизни и как страшит их грядущее. — Мы из России, — продолжала она. — В Париж добирались через Финляндию, Швецию и Данию.

Доктор с изумлением посмотрел на нее и вдруг понял, кто перед ним. В последнее время в Париж по такому же маршруту уже попадали люди из России, бежавшие от революции. Ясно было, что с каждым месяцем их будет все больше — тех, кто сумеет вырваться.

Уцелевшая русская знать хлынет за границу, и ее большая часть осядет в Париже.

— Мне очень жаль, мадам…

— И мне тоже. — Графиня печально улыбнулась. — Значит, воспаления легких нет?

— Пока нет.

— Кузина, от которой она заразилась, заболела пневмонией.

— Посмотрим. Я сделаю все, что будет в моих силах, и завтра утром навещу ее.

Однако к утру состояние Зои ухудшилось: она вся горела и то бредила, то впадала в полное беспамятство. Доктор прописал ей какое-то лекарство, добавив, что на него вся надежда. Когда еще через сутки портье сообщил Евгении Петровне, что Америка объявила войну Германии, эта новость оставила ее совершенно равнодушной. Какое ей было дело до войны и какое все это имело значение по сравнению с тем, что происходило рядом?

…Евгения Петровна сидела в номере, послав Федора за лекарством и фруктами. Федор проявлял чудеса изворотливости, добывая в Париже, где еду и все прочее отпускали по карточкам, то, чего требовала от него графиня. Он был очень рад тому, что повстречал водителя такси, говорившего по-русски: как и Юсуповы, тот совсем недавно попал в Париж. Он был князем и петербуржцем и дружил с Константином — все это Евгения Петровна не дала рассказать Федору: ей некогда было его слушать, здоровье Зои все еще очень тревожило ее.

Прошло еще несколько дней, прежде чем Зоя очнулась, обвела взглядом незнакомую убогую комнатку, посмотрела на бабушку и только тогда вспомнила, что они в Париже.

— Сколько же времени я больна? — спросила она, пытаясь приподняться в постели. Она испытывала страшную слабость: разве что кашель не терзал ее, как прежде.

— Со дня нашего приезда, дитя мое, почти целую неделю. Ты заставила нас с Федором поволноваться.

Он обегал весь город, ища для тебя фруктов. Здесь — как в России: почти ничего нет.

Зоя кивнула, словно в ответ своим мыслям, и, глядя в окно, произнесла:

— Теперь я знаю, каково было Маше… Наверно, еще хуже, чем мне… Поправилась ли она?..

— Не надо об этом думать, — с мягким упреком сказала бабушка. — Конечно, поправилась: ведь прошло уже две недели, как мы покинули Россию.

— Да? — вздохнула Зоя. — А кажется — целая вечность…

Так казалось и Евгении Петровне, которая почти не спала с того дня, как они бежали из Царского Села, — она лишь изредка дремала на стуле, чтобы не беспокоить горевшую в лихорадке Зою и оказаться рядом, если внучка попросит чего-нибудь. Теперь она наконец могла дать себе роздых и лечь в ногах единственной в номере кровати.

— Завтра ты сможешь уже встать… А пока надо побольше есть, спать, набираться сил. — Она потрепала Зою по руке, а та слабо улыбнулась в ответ:

— Спасибо, бабушка. — И со слезами на глазах девушка прижалась щекой к этой когда-то изящной, а теперь изуродованной подагрическими шишками руке, сейчас же напомнившей ей детство.

— За что, глупенькая? За что ты меня благодаришь?

— За то, что привезли меня сюда, за ваше мужество, за то, что спасли нас. — Только в этот миг Зоя осознала, каких сверхъестественных усилий все это потребовало от Евгении Петровны. Ее мать, к примеру, не смогла бы сделать ничего подобного: вывозить, лечить, спасать пришлось бы ее самое.

— И здесь люди живут, Зоя. Вот увидишь, жизнь наладится, и тогда можно будет без душевной муки оглянуться на прошлое…

— Не могу в это поверить… Не могу представить себе время, когда воспоминания не будут так ранить.

— Время очень милосердно, друг мой, оно пожалеет и нас, обещаю тебе. Все будет хорошо.

Однако совсем не так, как было в России. Зоя отгоняла эти мысли, но, когда Евгения Петровна уснула, она слезла с кровати и достала из своего саквояжа фотографию, сделанную в Ливадии прошлым летом. На снимке она, Мария, Анастасия, Ольга и Татьяна дурачились на пляже, а Николай подстерег этот миг и запечатлел его. Как это было глупо — и как прекрасно!..

И великие княжны, застывшие в нелепых и смешных позах, казались такими красивыми, такими милыми!..

С ними она росла, их она любила — Татьяну, Анастасию, Ольгу. И, конечно, Машу…

Глава 9

Оправлялась после болезни Зоя медленно, но все же, когда в Париж пришел прекрасный апрель, ожила. Она заметно изменилась: стала серьезней и как-то взрослей, но иногда — и все чаще — ее зеленые глаза смеялись, как прежде, радуя Евгению Петровну.

Отель на улице Марбеф явно был им не по карману, надо было подыскивать квартиру. Они уже истратили большую часть полученных от царя денег, и к середине мая стало ясно, что придется продавать драгоценности, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

И вот в один прекрасный день, оставив Зою и Федора в отеле, Евгения Петровна с извлеченным из-за подкладки рубиновым ожерельем отправилась в ювелирный магазин на улицу Камбон. Кроме ожерелья, она несла пару сережек, пропутешествовавших через четыре границы под пуговицами на жакете.

Она вызвала такси, и автомобиль уже ждал ее у подъезда отеля. Усевшись, бабушка назвала адрес шоферу, но тот неожиданно повернулся и посмотрел на нее. Это был высокий, представительный мужчина с седой головой и белоснежными, тщательно подстриженными усами.

— Быть этого не может!.. Графиня, вы ли это? — воскликнул он по-русски.

Евгения Петровна пригляделась повнимательней, сердце ее забилось: за рулем парижского такси сидел князь Владимир Марковский, один из близких приятелей Константина, известный в Петрограде тем, что его старший сын сватался к великой княжне Татьяне и получил решительный отказ. Татьяна считала его слишком легкомысленным и беспутным. Впрочем, он, как и его отец, пользовался в высшем свете большим успехом.

— Какими судьбами?!

Графиня, засмеявшись, покачала головой, дивясь таким поворотам судьбы. Она уже не раз видела на парижских улицах знакомые лица, а двое шоферов такси оказались русскими. Русские аристократы, прекрасно воспитанные, обходительные, но ничего не умевшие, могли заработать себе на пропитание только за рулем такси. При виде князя Владимира на нее нахлынули воспоминания, одновременно и горькие, и сладостные, и она со вздохом рассказала ему, как они с Зоей сумели покинуть Россию. Сам князь попал в Париж тем же путем, но подвергался на границе несравненно большим опасностям.

— Вы остановились здесь? — Он показал на отель.

— Пока да. Но нам с Зоей скоро придется снимать квартиру.

— Ах, так и Зоя с вами?! Да ведь она совсем еще ребенок. А Наталья? — Князь, как выяснилось, ничего не слышал о гибели жены Константина, которую всегда считал женщиной необыкновенно красивой, но вздорной.

— Ее убили… Всего через несколько дней после того… как погиб Константин… И Николай, — медленно, с трудом ответила графиня: ей больно было произносить дорогие имена, тем более что князь был дружен с ее сыном.

Владимир скорбно кивнул: он сам потерял двоих сыновей, а в Париж приехал с незамужней дочерью.

— Примите, графиня, мои…

— Да-да, несчастье никого не обошло стороной. Но ужасней всего судьба государя. Вы что-нибудь знаете о нем, об Александре?..

— Ничего, кроме того, что они все еще содержатся под стражей в Царском, и один бог знает, сколько еще продлится это заточение. По крайней мере, там они если не в безопасности, то хотя бы дома. — В России больше никто не мог считать себя в безопасности. — Вы намерены остаться в Париже? — Русским эмигрантам больше некуда было податься, и с каждым днем прибывали новые и новые толпы беженцев, переполняя и без того густозаселенный город.

— Да, по-видимому. Здесь все-таки лучше, чем где-нибудь еще. Здесь нам ничто не угрожает, и я могу не трястись за жизнь Зои.

— Я подожду вас, Евгения Петровна? — спросил князь, остановив машину у входа в ювелирный магазин.

От звуков русской речи сердце графини начинало биться сильней — к ней ведь так давно никто не обращался по имени и отчеству.

— Вас это не слишком обременит? — сказала она, хотя ей бы очень хотелось, чтобы князь Владимир дождался ее возвращения и доставил домой, в отель, особенно если при ней будут деньги, вырученные от продажи колье.

— Ну что вы, нисколько!

Он открыл перед графиней дверцу, помог выйти и проводил до дверей магазина. Нетрудно было понять, зачем приехала к ювелиру графиня Юсупова. Вся русская эмиграция делала то же самое, продавая драгоценные безделушки, вывезенные с собой и припасенные на черный день. День этот настал для очень многих.

Через полчаса Евгения Петровна, держась особенно прямо и величественно, вышла из магазина. Князь, ни о чем не спрашивая, привез ее в отель, подал руку.

Графиня была явно подавлена: не по годам ей было все это — жить на чужбине, где не от кого ждать помощи и участия, распродавать драгоценности, заботиться о юной внучке. Князь не помнил, сколько лет Зое, но полагал, что она много моложе его тридцатилетней дочери.

— Все прошло хорошо? — с некоторым беспокойством спросил он, когда у входа в отель графиня затравленно обернулась к нему.

— Более или менее, — ответила она. — Времена не выбирают. — И снова взглянула на князя. Он был очень красив в молодости, да и сейчас еще тоже, но, как и она сама, как все они, сильно изменился здесь, в Париже. Да, преобразились люди, неузнаваемой стала сама жизнь — всему виною революция. — А времена настали лихие, не правда ли, Владимир?

Ну, хорошо, а чем они станут жить, когда будет нечего продавать ювелирам? Ни она, ни Зоя не умеют водить машину, а Федор не знает ни слова по-французски и вряд ли когда-нибудь сумеет объясниться. Сейчас он скорее обуза, чем подспорье… Но можно ли бросить его — он так бесконечно предан их семье, так верно служил ей, он помог им бежать… Нет, она несет ответственность и за него тоже… Однако два номера в отеле стоят — простая арифметика — вдвое дороже, чем один… Денег за рубиновое колье и серьги она выручила немного, хватит их ненадолго… Что дальше?

Надо что-то придумать. Может быть, начать шить, брать заказы?.. Одолеваемая этими тягостными мыслями, графиня довольно рассеянно попрощалась с князем, за этот час она как будто постарела на несколько лет. Марковский поцеловал ей руку и наотрез отказался взять деньги за проезд. Вряд ли они с ним увидятся еще когда-нибудь.

Однако через два дня, спустившись в вестибюль вместе с Зоей и Федором, она неожиданно увидела князя.

Он склонился к ее руке, а потом взглянул на Зою, явно поразившись тому, какая красавица выросла из маленькой девочки, которую он знавал когда-то. Она была очень хороша собой и обещала еще большее.

— Прошу прощения, графиня, что вмешиваюсь не в свое дело, но… но тут сдается квартирка… Маленькая, зато возле самого Пале-Рояль… Я подумал: может быть, она вам подойдет? Вы ведь сказали тогда, что подыскиваете жилье, вот я и… Там две комнаты… — Он виновато посмотрел на старика Федора. — В тесноте, да не в обиде…

— Святые слова. — Графиня улыбнулась ему как самому близкому другу. Как отрадно было увидеть знакомое лицо, даже если в Петрограде они виделись лишь изредка. Князь Владимир был человек из прежнего мира, из той жизни, которая еще не успела забыться.

Она поспешила представить ему внучку, а потом сказала:

— Мы с Зоей прекрасно поместимся в одной комнате. Здесь, в отеле, мы даже спим на одной кровати — и ничего.

— Конечно, ничего, — улыбнулась Зоя, с любопытством поглядев на высокого, видного русского.

— Тогда я попрошу хозяина оставить ее за вами? — спросил князь. Он тоже явно заинтересовался Зоей, но бабушка предпочла этого не заметить.

— Может быть, мы ее прямо сейчас и посмотрим?

Мы все равно шли гулять.

В такой погожий и ясный майский день трудно было представить, что где-то льется кровь, что Европа объята пламенем войны, в которую вступила теперь и Америка.

— Ну что же, я отвезу вас туда, и, быть может, вам позволят осмотреть квартиру.

Усадив Федора рядом, а обеих дам на заднее сиденье, князь покатил по улицам Парижа, одновременно рассказывая новости. За последние дни появилось еще несколько беглецов, но никто из них не знал о судьбе царя и его семьи.

Зоя внимательно слушала. Большая часть имен, которые называл князь, была ей знакома, хотя близких друзей среди новоприбывших не было. Владимир, кстати, упомянул и Дягилева — он тоже в Париже и собирается ставить очередной балет. Спектакль пройдет в Шатле, а на будущей неделе состоится генеральная репетиция. Зоя почувствовала, как заколотилось ее сердце: она была как в тумане и даже не замечала, по каким улицам они едут.

Квартирка и вправду оказалась маленькой, зато окна ее выходили в соседний очень ухоженный сад.

Состояла она из двух спален, крошечной гостиной и кухоньки. Туалет помещался внизу, на первом этаже: им пользовались и обитатели трех соседних квартир.

Разумеется, это жилье отличалось от дворца на Фонтанке, как небо от земли, и было еще скромней, чем номер в отеле на рю Марбеф, но выбирать не приходилось. Евгения Петровна объяснила Зое, какую смехотворную сумму получила она за колье. Конечно, у них оставались и другие драгоценности, но было ясно, что этого хватит ненадолго.

— Да, конечно, она маловата…

— — не без смущения заметил князь.

— Это то, что нам надо! — решительно отрезала Евгения Петровна, уловив, правда, гримаску разочарования на лице Зои.

В коридоре отвратительно пахло мочой и кухонным чадом. Ничего: можно побрызгать духами и пошире открыть окна, выходящие в этот чудный сад. Главное, что это им по карману. Графиня с признательной улыбкой повернулась к Марковскому и принялась благодарить его.

— Не стоит, Евгения Петровна, мы должны поддерживать друг друга, — ответил он, не сводя глаз с лица Зои. — Я отвезу вас в отель.

Перебраться было решено на будущей неделе, а пока бабушка принялась составлять список вещей, включавший только самое-самое необходимое.

— Вы знаете, если положить хорошенький коврик на пол, комната будет казаться просторней, — весело говорила она, стараясь не вспоминать о тех великолепных коврах ручной работы, которые украшали ее дом в Петербурге. — Как ты считаешь, Зоя?

— А? Простите, бабушка, что вы сказали? — переспросила Зоя, которая смотрела в окно автомобиля на проплывающие мимо Елисейские Поля и думала совсем о другом — о том, что нужно предпринять отчаянный и решительный шаг. Тогда они смогут жить хоть и не во дворце, как раньше, но и не в этой смрадной каморке. Она мечтала поскорее добраться до отеля: пусть бабушка займется своими списками, пусть пошлет Федора по магазинам за ковриком, посудой и прочим, а она…

Поблагодарив Марковского, они поднялись в номер, и тут, к изумлению Евгении Петровны, Зоя заявила, что хочет пройтись, а Федор ей совершенно не нужен.

— Обещаю вам, бабушка, ничего со мной не случится. Я недалеко: до Елисейских Полей и обратно.

— Не пойти ли мне с тобой, дитя мое?

— Нет-нет, не надо! — Она улыбнулась Евгении Петровне, сознавая, сколь многим обязана ей. — Отдохните, а когда я приду, будем пить чай.

Графиня после некоторого колебания отпустила ее, взяв с нее слово быть осторожной, и, опираясь на руку Федора, стала медленно подниматься по лестнице. Нужно упражняться: ступени в их новой квартире куда круче.

Зоя между тем, завернув за угол, остановила такси, надеясь, что шофер знает, где находится нужное ей место, а там, куда она едет, отыщется понимающий человек. Она надеялась на чудо, но упускать единственный, быть может, шанс не хотела.

— В Шатле, пожалуйста, — сказала она таким тоном, словно отлично знала, где это, и молитва ее была услышана; когда же водитель доставил ее по указанному адресу, она дала ему очень щедрые чаевые. Во-первых, за то, что довез, а во-вторых, подумала Зоя, испытывая одновременно и вину, и облегчение, за то, что не оказался соотечественником. Так ужасно было видеть, как петербургские аристократы возят парижан и уныло обсуждают новости из России.

Она торопливо юркнула в подъезд театра, вспомнив при этом, как обещала когда-то Маше сбежать из дому и стать балериной Мариинки. Интересно, что сказала бы Маша о сегодняшней ее авантюре? Зоя улыбнулась и стала оглядываться по сторонам, ища, к кому бы обратиться. Тут она заметила женщину в балетной пачке, разминавшуюся у станка, — по всей видимости, репетитора. К ней она и направилась, объявив:

— Мне нужен господин Дягилев!

— Сию минуту? Нельзя ли узнать, на какой предмет? — улыбнулась та.

— Я — балерина и хотела бы, чтобы он посмотрел, подхожу ли я. — Зоя, до смерти перепуганная собственной отвагой и оттого очень хорошенькая, выложила все свои карты.

— Ах, вот как? А он хоть знает о вашем существовании? — И, не дожидаясь ответа на этот коварный вопрос, женщина сказала:

— Однако показываться вам не в чем. В вашем костюме танцевать едва ли возможно.

Зоя растерянно оглядела свою узкую юбку из синей саржи и белую матроску, черные уличные башмачки, в которых она ходила в Александровском дворце, — и вспыхнула от смущения. Женщина улыбнулась ей: она была такая юная, такая неискушенная, такая прелестная, но представить ее на сцене на пуантах было нелегко.

— Извините, я не подумала… Разрешите, я приду завтра? — И полушепотом спросила:

— А Сергей Павлович здесь?

— Обещал скоро быть. В одиннадцать часов у него генеральная репетиция.

— Да, я знаю. Я хотела бы поступить к нему в труппу и танцевать в этом спектакле, — выпалила Зоя на одном дыхании, и женщина громко рассмеялась:

— В самом деле? А где вы учились?

— В Петрограде, у мадам Настовой… — Зое не хватило духу солгать и сказать «в училище при Мариинском театре», тем более что Дягилев все равно узнал бы правду. Да и школа Настовой считалась одной из лучших в России.

— Да? Ну а если я дам вам трико и балетки, сможете сейчас показать мне, чему вы там научились?

— Хорошо, — ответила Зоя после секундного колебания. Сердце ее колотилось и замирало, но ей нужна была работа, ангажемент, а все прочее не имело значения. Она умела только танцевать, она хотела только танцевать — значит, надо решаться. Хотя бы ради бабушки.

Атласные балетные туфли были ей не по ноге, и Зоя казалась самой себе ужасно неуклюжей. Как, должно быть, глупо выглядит она на сцене… Наверно, Настова хвалила ее только по доброте душевной… Но вот раздались звуки рояля, и страх стал понемногу исчезать, а вместе с ним и скованность, и стеснение.

Зоя начала танцевать, делая все, чему учила ее Настова. Продолжалось все это около часа, и сидевшая за роялем женщина не сводила с нее сощуренных глаз, и на лице ее не отражалось ни одобрения, ни неудовольствия. Пот лил с Зои градом, когда музыка наконец смолкла. Она присела в поклоне. Глаза ее встретились с глазами репетитора, и та медленно наклонила голову.

— Вас не затруднит, мадемуазель, прийти сюда через два дня?

Зеленые Зоины глаза стали огромными, когда она подбежала к роялю:

— Меня примут?

— Нет… Но здесь будет Сергей Павлович. Послушаем, что скажет он. И остальные педагоги.

— Хорошо, я приду Туфли постараюсь достать — У вас нет своих балеток? — удивилась женщина.

— Все, что у нас было, осталось дома, в России Отца и брата убили, когда началась революция, а мы с бабушкой бежали… Месяц как мы в Париже. Я должна найти работу, бабушка уже старенькая… А денег у нас нет. — Эти простые слова, стоившие толстых томов премудрых книг, проняли репетитора до глубины души, хотя она и постаралась не показать этого.

— Сколько вам лет?

— Скоро будет восемнадцать. Я занимаюсь балетом с шести.

— У вас талант. Что бы вам ни сказал Дягилев… или другие — не верьте и не давайте себя запугать. Знайте: у вас настоящий дар танцовщицы.

От радости Зоя громко рассмеялась. Не об этом ли счастливом миге мечтала она тогда, в Царском Селе?!

— Спасибо! Спасибо вам! — Ей хотелось броситься этой строгой женщине на шею и расцеловать ее, но она сдержала свой порыв, боясь, что та истолкует его превратно. Она готова на все, чтобы показаться Дягилеву, и ей предоставят эту возможность. Об этом она могла только мечтать… Может быть, и Париж — не такой уж скверный город и понравится ей, если она станет балериной. — Я ведь два месяца не танцевала:

«заржавела» немножко. В следующий раз будет лучше.

— Да? Два месяца? В таком случае вы еще одаренней, чем мне показалось сначала. — И она улыбнулась этой красивой рыжеволосой девочке, так изящно и непринужденно стоявшей у рояля.

Тут только Зоя спохватилась, что обещала бабушке скоро вернуться, а прошло не меньше двух часов.

— Ой! Бабушка… Я должна бежать!.. Простите… — И она кинулась переодеваться. Через минуту лебедь вновь превратился в утенка. — Я приду через два дня!..

Спасибо вам за туфли!.. — Она заторопилась к дверям. — А в котором часу?

— К двум. Как вас зовут?

— Зоя Юсупова! — на бегу крикнула Зоя и исчезла в дверях.

А женщина осталась сидеть у рояля, с улыбкой вспоминая, как двадцать лет назад и она впервые танцевала перед Дягилевым… Хорошая девочка эта…

Зоя… Сколько же ей пришлось пережить… Конечно, все, что она так бесхитростно рассказала, — правда…

Как трудно поверить, что и ей было когда-то восемнадцать… и она была так же полна жизни, как и эта девочка…

Глава 10

В пятницу, в два часа дня, Зоя снова появилась у входа в театр Шатле с ковровой сумкой через плечо — там лежали трико и новые, ни разу не надеванные балетные туфли. Чтобы купить их, пришлось продать часы. Бабушке она не сказала ни слова. За эти двое суток она думала о той волшебной возможности, которая открывается перед нею, и молилась своему ангелу-хранителю, чтобы тот не оставил ее в час испытания… А что, если она не понравится Дягилеву? Что, если Настова обманывала ее и она никуда не годится?

Все эти мысли мучили Зою по дороге в Шатле, и она несколько раз готова была повернуться и убежать, но было уже поздно. Женщина, перед которой она танцевала два дня назад, представила ее Сергею Павловичу Дягилеву. А потом Зоя, сама не помня как, оказалась на сцене и стала танцевать, забыв про то, что из зала на нее смотрят строгие судьи. Скованность ее исчезла бесследно: волна музыки подхватила, завертела ее и бережно поставила на место. Комиссия, к ее удивлению, попросила станцевать еще — на этот раз с партнером. И снова Зоя, точно на ангельских крыльях, взмыла в воздух. В общей сложности показ продолжался полтора часа, и, как в первый раз, пот лил с нее градом, а новые туфли безжалостно терзали ступни. И все же Зое казалось — она ничего не весит и может долететь до луны. Сидевшие в партере кивали и что-то говорили — слов она не разбирала. Совещались они целую вечность, и наконец один из них повернулся к Зое и крикнул ей, как о чем-то вполне заурядном и обыденном:

— Так, благодарю вас! В следующую пятницу, в четыре — генеральная репетиция.

И все забыли о ней, а она стояла, и по щекам ее катились слезы счастья. Мадам Настова говорила ей правду, и ангел-хранитель не отступился от нее. Зоя не знала, означают ли эти слова, что она получает ангажемент, а спросить не решалась. Понимала она одно: в пятницу, в четыре часа, состоится генеральная репетиция… А дальше не загадывала.

Ей очень хотелось поделиться своей радостью с Евгенией Петровной, но она знала, что это невозможно.

Узнав о том, что ее внучка, графиня Зоя Юсупова, сделается танцовщицей, бабушка придет в неописуемую ярость. Лучше уж пока хранить это в тайне… Вот если ее и в самом деле примут в прославленную труппу, тогда…

Однако на следующей неделе, получив вожделенный ангажемент, она все-таки не утерпела.

— Что-что? — не веря своим ушам, переспросила Евгения Петровна.

— Я показывалась Сергею Дягилеву, и он разрешил мне танцевать в своем балете. Премьера — через неделю.

Бабушка, как и ожидалось, не разделила ее восторга:

— Не сошла ли ты с ума? Танцевать на сцене?.. Что сказал бы твой отец, если бы узнал о таком? — Это был хорошо рассчитанный удар ниже пояса, и Зоя с тоской в глазах посмотрела на бесконечно любимую ею Евгению Петровну.

— Зачем ты так? Папы нет… Он не принял бы ничего из того, что случилось с нами. Однако это случилось. Значит, нужно что-то предпринимать, а не сидеть сложа руки — так мы просто умрем с голоду.

— Ты этого боишься? Напрасно. Сегодня же я закажу тебе двойную порцию. С голоду ты не умрешь. Но и на сцене танцевать не будешь! Вот и весь сказ.

— Буду! — Впервые в жизни Зоя с вызовом взглянула на бабушку. Спорить она осмеливалась только с матерью. Однако уступить сейчас значило отказаться от единственной надежды. Как еще могла она зарабатывать? Продавщицей в магазин она идти не собиралась. Мыть полы, поступить в швейную мастерскую?

Идти в модистки и украшать перьями чужие шляпы?

Никогда! А больше она ничего не умеет. Рано или поздно придется искать работу, и бабушка знает это не хуже, чем она сама. — Вспомните, какие гроши вам дали за рубиновое колье. Сумеем ли мы прожить, продавая наши драгоценности?! Все эмигранты занимаются этим. Все равно придется поступать куда-нибудь, так не лучше ли делать то, что я умею и люблю?!

— Твои рассуждения просто нелепы. Во-первых, у нас еще есть деньги. Ну а когда они кончатся, мы найдем достойный способ заработать. Мы обе вполне прилично шьем. Ты можешь преподавать русский или французский, английский или даже немецкий, если немножко поднапряжешься. — Да, в Смольном Зою учили и языкам, и еще множеству других, совершенно бесполезных вещей. — Так что незачем тебе полуголой прыгать на сцене, как… — От досады она чуть было не назвала имя любовницы Николая. — Ну, не важно. Я не позволяю. И все. Кончен разговор.

— Тогда я обойдусь без вашего позволения, — произнесла Зоя тихо, но упрямо: Евгения Петровна даже не подозревала, что она может быть такой.

— Зоя, ты должна слушаться меня!

— Нет, бабушка. Я хочу вам помочь. А помочь могу только этим.

На глаза Евгении Петровны навернулись слезы: для нее танцевать в балете было почти то же самое, что выйти на панель.

— Почему вас это приводит в такой ужас? Вон князь Владимир работает таксистом — неужели это уж так почетно? И чем это лучше, чем танцевать в балете?

— Сравнение неуместное, — сказала бабушка, которая была близка к отчаянию. — Всего три месяца назад он занимал важный пост, а его отец вообще был знаменит на всю Россию. Сейчас Марковский почти нищенствует. Но ему ничего другого не остается, Зоя, он ничего больше не умеет — только водить автомобиль.

Его жизнь уже прожита, ему хватает на хлеб — и слава богу! А ты стоишь в самом начале пути! И я не позволю тебе загубить свою жизнь так безрассудно. — Закрыв лицо руками, старая графиня заплакала. — Чем еще я могу тебе помочь?

Зоя впервые видела эту сильную и строгую женщину в слезах; душа ее разрывалась от жалости, но она знала, что будет танцевать в труппе Дягилева, чего бы это ей ни стоило. Ни шить, ни стоять за прилавком, ни давать уроки языков она не собиралась. Обхватив шею Евгении Петровны, она нежно притянула ее к себе.

— Пожалуйста, пожалуйста, не плачьте… Не надо плакать, милая бабушка… Если бы вы знали, как я люблю вас!..

— Любишь? Тогда поклянись, что не выйдешь на сцену! Я умоляю тебя, дитя мое!.. Не делай этого, не ломай себе жизнь!..

Зоя устремила на нее печальный и не по годам мудрый взгляд. За последний месяц она вдруг стала совсем взрослой и прежней девочкой быть уже не могла. Понимала это и Евгения Петровна, хотя еще не собиралась складывать оружие.

— Моя жизнь будет не похожа на вашу, бабушка…

Теперь это уже ясно. И тут уж ничего не поделаешь.

Назад пути нет, прошлого не воскресить. Надо жить.

Надо делать то, что ты должен, — как государь и тетя Алике. Пожалуйста, не сердитесь…

Бабушка, съежившись и как-то резко постарев, бессильно опустилась на стул и со скорбью взглянула на Зою:

— Я не сержусь, Зоя. Я — в отчаянии. Я чувствую себя совершенно беспомощной.

— Вы спасли мне жизнь, вы увезли меня из Петрограда… из России. Если бы не вы, меня убили бы, растерзали тогда, когда загорелся наш дом… Но историю нельзя переписать заново. Мы должны делать то, к чему призваны. Мое дело, мое призвание — балет.

Прошу вас, разрешите мне. Я прошу у вас благословения…

Евгения Петровна, закрыв глаза, только покачивала головой, думая о сыне. Но Зоя была права: Константина не вернуть, как не вернуть и прошлого. Зоя все равно настоит на своем… Впервые бабушка почувствовала, что стара и слаба и что ей не совладать с внучкой.

— Хорошо, я благословлю тебя! Но знай — ты вырвала его у меня, гадкая девчонка! — Она улыбнулась сквозь слезы, грозя ей пальцем, и только сейчас спохватилась: а как же Зоя добилась просмотра? — Да где же ты пуанты-то раздобыла? У тебя же ни копейки, ни сантима денег!

— Купила! — с озорной улыбкой сказала Зоя. Отец похвалил бы ее за такую находчивость.

— На какие деньги?

— Часы продала. Они были очень уродские, я их не любила. Одноклассницы подарили на именины!

На это Евгения Петровна могла только рассмеяться, одновременно и дивясь на свою необыкновенную внучку, и сердясь на нее. Такой она любила ее еще больше.

— Что ж, спасибо и на том, что мои не додумалась продать!

— Бабушка! Как вы могли такое подумать! — воскликнула Зоя, притворяясь обиженной.

— С тебя станется… Ты еще и не то можешь вытворить…

— Вы говорите в точности как Николай… — грустно улыбнулась Зоя, вспомнив брата. Бабушка и внучка поглядели друг другу в глаза. Неведомый мир открывался перед ними — новые люди, новые принципы, новые ценности. Зоя начинала новую жизнь.

Глава 11

Репетиция балета, в которой Зоя 11 мая приняла участие, была настоящей каторгой — она кончилась лишь около десяти вечера, и Зоя еле доплелась до дома, хотя душа ее была полна ликования. После бесконечных повторений «па-де-де» и «туржете» пальцы ног были стерты в кровь. По сравнению с этой репетицией занятия у мадам Настовой были детскими игрушками: за двенадцать лет она еще ни разу так не уставала.

Евгения Петровна ждала ее в их крохотной гостиной. Они переехали в эту квартиру два дня назад вместе с кушеткой и двумя столиками, лампами под аляповатыми абажурами и ковриком с вытканными по зеленому полю красными цветами. И это вместо обюссоновских гобеленов, мебели в стиле ампир и прочих прекрасных вещей, которые они так любили. Но квартира была удобна, а Федор вымыл и вычистил ее. Вместе с князем Марковским он привез из-за города несколько огромных охапок хвороста, и теперь в плите весело гудело пламя, а на столе стояла чашка горячего чая.

— Ну, дитя мое, как прошла репетиция? — спросила бабушка, в душе все еще надеясь, что Зоя выбросит из головы эту блажь — танцевать в дягилевской труппе.

Но по сияющим глазам внучки тут же поняла, что надеждам этим не суждено сбыться. Никогда еще за все время, прошедшее со дня гибели Николая, не была Зоя так счастлива. Нет, она не забыла ни объятого пламенем особняка, ни рвущихся в ворота громил, но все это уже перестало ее мучить с прежней силой.

Усевшись напротив бабушки на неудобный стул, она широко улыбнулась.

— Великолепно, просто великолепно… Но я устала так, что не могу шевельнуться.

Да, она была совершенно измучена, но чувствовала, что мечта ее наконец стала сбываться, и думала теперь только о предстоящей через две недели премьере. Евгения Петровна и князь Марковский с дочерью обещали непременно быть в театре.

— Значит, ты не передумала?

Зоя, устало улыбаясь, замотала головой и налила себе чаю. Сегодня ей сказали, что она будет занята в обоих отделениях, и выдали небольшую сумму в виде аванса. Эти деньги она со смущенно-горделивой улыбкой вложила в руку бабушке, которая прослезилась от умиления. Вот она и дожила до того дня, когда внучка кормит ее… Зарабатывает деньги ей на пропитание, танцуя на потеху публике.

— Что это значит?

— Это вам, бабушка.

— В этом пока еще нет необходимости, — сказала бабушка, хотя голые стены и убогий ковер красноречиво свидетельствовали об обратном. Евгения Петровна и Зоя сильно пообносились за последнее время, а деньги, вырученные за рубиновое колье, были на исходе. Конечно, имелись еще какие-то драгоценности, но на них нельзя существовать вечно. — Неужели ты в самом деле хочешь этим заниматься? — печально продолжала она.

Зоя потерлась щекой о ее щеку, а потом нежно поцеловала ее:

— Да… Да, бабушка. Это так прекрасно…

В ту же ночь, когда Евгения Петровна легла спать, она сочинила Мари длинное, веселое письмо, в котором рассказывала ей и про Париж, и про новых знакомых, и про неожиданно привалившую удачу, умолчав только о том, в какой конуре живет. Она представляла, как будет улыбаться Маша, читая его, как будто поговорила с подругой и излила душу. Она адресовала его в Царское Село доктору Боткину в надежде, что когда-нибудь оно дойдет до адресата.

Утром Зоя снова побежала на репетицию, а вечером германская авиация совершила налет на Париж.

Бабушка, Зоя и Федор пережидали бомбежку в подвале — война неожиданно напомнила о себе, но даже ее близость не смогла отвлечь Зою от мыслей о премьере.

Дома она часто заставала теперь князя Марковского. Он непременно приносил с собой какие-нибудь лакомства — фрукты или сласти — и ворох новостей и сплетен. А однажды оставил им свое единственное сокровище — бесценную икону древнего письма. Евгения Петровна, зная, как отчаянно нуждаются они все, не хотела принимать такой подарок — икону можно было продать за большие деньги, — но князь, беспечно махнув длиннопалой холеной рукой, заявил, что на жизнь ему пока хватает. Его дочь уже начала давать уроки английского.

На премьере все они сидели рядом, в третьем ряду партера. Отказался пойти только Федор: хотя тоже был очень горд за барышню, но смотреть балет, его, как он сам говорил, «и калачом не заманишь». Зоя принесла ему программку, где красивым шрифтом было напечатано ее имя. Счастлива была и Евгения Петровна: но, увидев внучку на сцене, она не смогла сдержать слез досады. Она предпочла бы все что угодно, лишь бы Зоя не стала танцовщицей.

— Вы были обворожительны, Зоя Константиновна, — сказал князь, подняв бокал с шампанским, которое сам же и принес после премьеры. — Мы гордимся вами. — Он ласково улыбнулся этой девушке с гривой огненных волос, не обращая внимания на косой взгляд дочери. Она тоже считала, что для графини Юсуповой танцевать в балете — недопустимый «шокинг».

Раньше Зоя никогда не встречалась с этой высокой сухопарой старой девой, для которой жизнь в Париже была нескончаемой цепью мучений. Она ненавидела детей — за то, что приходилось учить их английскому, презирала и стыдилась отца — потому что он водил такси, чтобы заработать на кусок хлеба… Зоя, впрочем, не замечала ее недовольства: глаза ее горели, щеки разрумянились, рыжие пряди растрепались и языками пламени вились по плечам. Пережитое волнение, сбывшаяся мечта, пришедший успех делали ее в этот вечер настоящей красавицей.

— Но, должно быть, вы очень утомлены, — продолжал Марковский, осушив свой бокал.

— Нет, нисколько, — ответила Зоя, балетным прыжком оказываясь на середине комнаты. Ей еще хотелось танцевать, каждая жилка ее тела еще трепетала.

Спектакль оказался в точности таким, как она мечтала когда-то, и даже превзошел самые смелые ее ожидания. — Ни капельки! — повторила она и выпила еще шампанского, хотя Елена, дочь князя, посмотрела на нее с явным осуждением. Зое хотелось веселиться всю ночь и рассказать им все закулисные истории: ей надо было выговориться.

— Это было волшебно, — сказал князь.

Зое льстили слова этого сдержанного, серьезного и немолодого человека: чем-то он неуловимо напоминал ей отца… Как бы ей хотелось, чтобы отец видел ее сегодняшний успех!.. Конечно, он негодовал бы, но тайно, в самой глубине души, гордился бы ею… И Николай тоже… Со слезами на глазах она поставила бокал на стол и подошла к открытому в сад окну. «Как вы прелестны сегодня», — услышала она шепот князя, повернула к нему голову, и он заметил ее слезы. Его неодолимо влекло к ней, к ее сильному, гибкому юному телу, и, должно быть, желание отразилось в его глазах, потому что Зоя отступила на шаг. Князь был старше отца, и ее неприятно поразило изменившееся выражение его лица.

— Благодарю вас, — спокойно ответила она, испытывая внезапную грусть: в каком тупике они все оказались, как жаждут любви, которая, быть может, хотя бы отдаленно напомнит им навсегда исчезнувший мир!.. В Петербурге он мог бы и не заметить ее или не обратить особенного внимания, но здесь… здесь оба они принадлежали прошлому, цеплялись за него.

И для Марковского Зоя была не просто хорошенькой девушкой, а частью былого, способом воплотить его в настоящее. Обо всем этом ей хотелось сказать Елене, чопорно и сухо простившейся с нею.

Раздеваясь и ожидая, когда вернется из ванной комнаты бабушка, она опять задумалась о князе.

— Как мило, что князь Владимир принес шампанского, — сказала Евгения Петровна, причесываясь на ночь. В полутьме лицо ее казалось совсем молодым и таким же прекрасным, как много лет назад. Глаза их встретились в зеркале. Интересно, заметила ли бабушка те явные и не очень скромные знаки внимания, которые оказывал ей князь, задерживая ее руку в своей, слишком нежно целуя ее при прощании?

— Эта Елена всегда такая печальная? — спросила Зоя.

— Мне помнится, она и в детстве была угрюмой девочкой — этакой букой, — кивнула бабушка, кладя на подзеркальник щетку. — Братья были много интересней, походили на Владимира, особенно старший, тот, кто сватался к Татьяне. Владимир тоже очень хорош собой, как по-твоему?

Зоя отвернулась, но сейчас же вновь прямо взглянула на Евгению Петровну:

— Мне кажется, бабушка, я ему… нравлюсь, слишком нравлюсь.

— Как прикажешь тебя понимать? — нахмурилась бабушка.

— Я хочу сказать, — Зоя совсем по-детски залилась краской, — он… он брал меня за руку… А может быть, все это глупости… и просто мне показалось…

— Ты красива, Зоя, и, наверно, пробудила в его душе какие-то воспоминания… Знаешь, они с Константином в юности были очень близки, а он был сильно увлечен твоей мамой… Не принимай это слишком всерьез. Он так внимателен к нам. С его стороны было очень любезно зайти поздравить тебя с дебютом. Он просто хорошо воспитан, дитя мое, и учтив.

— Возможно, — ответила Зоя, явно не желая продолжать этот разговор.

Они погасили свет и легли на кровать — слишком узкую для двоих. Лежа в темноте, Зоя слышала, как храпит за стеной Федор, и, вспоминая о волшебном дне, прожитом ею, стала погружаться в сон.

Однако уже на следующее утро ей пришлось убедиться, что дело было не в учтивости князя Марковского. Когда она, спеша на репетицию, сбежала по лестнице, он ждал ее внизу.

— Вы позволите вас подвезти? — спросил он, протягивая удивленной его появлением Зое цветы.

— Нет, не стоит… мне не хочется вас затруднять… — Зое хотелось пробежаться до театра, под взглядом князя она чувствовала себя неловко. — Спасибо.

Я пойду пешком.

Погода была прекрасная, Зоя радовалась, что опять будет репетировать с дягилевской труппой, и ей ни с кем не хотелось делить эту радость — и уж меньше всего с красивым седовласым князем, галантно протягивавшим ей розы, белые розы. От этого ей стало грустно — весной Маша всегда дарила ей такие. Но он этого, разумеется, знать не мог. Он и вообще ничего не знал о ней — он ведь дружил с ее родителями. Она вдруг заметила, что пиджак его заштопан, а воротник сорочки сильно потерт, и почему-то сильно огорчилась. Да, как и все остальные, князь бросил в России все, а унес ноги, немного бриллиантов и ту самую икону, которую подарил им.

— Вы заглянете к бабушке? Она будет вам очень рада, — любезно сказала Зоя, но Марковский посмотрел на нее с обидой:

— Вы, стало быть, записываете меня в друзья к Евгении Петровне? — Зоя не произнесла «да», но слово это подразумевалось. — Вы, Зоя Константиновна, верно, считаете меня древним старцем?

— Я?.. Нет… Ну что вы… — залепетала Зоя. — Простите… Я опаздываю…

— Вот я и предлагаю вас подвезти, а дорогой поговорим.

Зоя заколебалась, но времени у нее и впрямь оставалось в обрез. Князь распахнул перед нею дверцу, Зоя забралась на переднее сиденье, положив рядом белые розы. Как это мило с его стороны, хотя такой букет стоит порядочных денег… Немудрено, что Елена сердится…

— Как поживает ваша дочь? — спросила она, избегая его взгляда. — Вчера вечером мне показалось, что она грустит.

— Ей плохо здесь, — вздохнул Марковский. — Да и кому из нас хорошо? Перемены произошли столь разительные и внезапные, что никто не успел подготовиться… — Произнеся эти слова, он вдруг свободной рукой дотронулся до руки Зои:

— Дорогая моя, как вы считаете: я слишком стар для вас?

Зоя осторожно выпростала руку из-под его ладони.

— Вы были другом моего отца, — прерывающимся голосом сказала она, печально взглянув на князя. — Нам всем здесь очень трудно, мы все цепляемся за свое прошлое, за прежнюю жизнь, которой больше нет…

Думаю, я для вас — всего лишь часть этой жизни…

— Вы правда так думаете? — улыбнулся он. — А вам говорили, Зоя, что вы обворожительны?

Зоя вспыхнула до корней волос.

— Благодарю вас… Но ведь я моложе, чем ваша дочь…

Я уверена, она будет очень огорчена… — Вот и все, что пришло ей в голову в эту минуту. Она не могла дождаться, когда они наконец доедут до Шатле.

— У Елены — своя жизнь. У меня — своя. Мне бы очень хотелось как-нибудь пообедать с вами — у «Максима», например. — Все это было настоящим безумством: шампанское… розы… самый дорогой парижский ресторан. Они жили впроголодь, князь работал таксистом, она танцевала в балете: как мог он тратить те жалкие крохи, которые зарабатывал, на подобные роскошества?! У Зои язык не поворачивался сказать ему, что князь Владимир Марковский безнадежно стар для нее.

— Мне кажется, бабушка не… — начала было она, виновато глядя на него, но он все же обиделся:

— Вам лучше проводить время, Зоя Константиновна, с человеком вашего круга, чем с каким-нибудь юным болваном…

— Да у меня просто нет времени, князь. Если со мной заключат постоянный контракт, мне придется работать день и ночь, чтобы соответствовать требованиям Дягилева.

— Время найти можно всегда. Было бы желание.

Вот, скажем, сегодня вечером я мог бы заехать за вами в театр… — дрогнувшим голосом сказал князь, глядя на нее с надеждой.

Но она виновато покачала головой:

— Нет… Я не… Я не смогу сегодня… Правда. — Тут она с облегчением увидела впереди здание Шатле. — Прошу вас, князь. Не ждите меня. Я хочу только одного — забыть все, что было прежде. Время вспять не повернешь. Не надо… ничего этого не надо. Так будет лучше для нас обоих.

Князь промолчал. Зоя выскочила из автомобиля и побежала к подъезду. Букет белых роз остался лежать на сиденье.

Глава 12

— Тебя привез Владимир? — с улыбкой спросила Евгения Петровна, когда Зоя вернулась домой и со стесненным сердцем заметила в вазе на столе белые розы.

— Нет. Один из наших танцовщиков. — Усевшись, она с блаженной улыбкой вытянула ноги. — Устала… — Но усталость ничего не значила: балет возродил ее к жизни.

— А он сказал, что заедет за тобой и доставит домой, — нахмурилась бабушка. Князь привез ей сегодня свежего хлеба и банку джема. Ее трогала его забота, и на душе становилось спокойней, когда она знала, что Зоя — с ним.

— Бабушка… — медленно, подбирая слова, произнесла Зоя. — Я… не хочу, чтобы он… возил меня.

— Почему? С ним ты в безопасности…

Сегодня днем, когда Владимир Марковский принес ей оставленные Зоей розы, он наговорил ей такого, что боль за внучку, танцующую в балете, с новой силой полоснула ее по сердцу. Но она знала, что остановить Зою уже не удастся. Кто-то из них должен работать и зарабатывать. Она — не могла. Оставалась Зоя.

Евгения Петровна мечтала, что подвернутся частные уроки. А сегодня князь предложил взять Зою под свое крыло, как он выразился. Может быть, в этом случае она оставит балет?.. Князь предстал перед бабушкой в новом свете — как герой и спаситель.

— Бабушка… Мне кажется, у него другое на уме.

— Он порядочный человек, Зоя. И друг твоего покойного отца, он безупречно воспитан… — продолжала бабушка, до поры придерживая под полой понравившееся ей предложение Владимира.

— Вот именно! Друг папы, но никак не мой! И ему, наверно, лет шестьдесят!

— Он — русский князь, Зоя, и в родстве с царствующей фамилией.

— Неужели этого достаточно? — Рассердившись, Зоя порывисто поднялась. — Ведь он годится мне в деды! Тебя это не смущает?

— Он не причинит тебе никакого вреда… Должен ведь кто-то опекать тебя. Не забывай — мне восемьдесят два года. Я не вечна. — В глубине души она желала, чтобы внучка ее попала в надежные руки князя: в конце концов, его она знала по Петербургу, и взгляды их на жизнь во многом были схожи. Кто еще в Париже мог понять, какую жизнь они вели в России?

Она умоляюще взглянула на Зою, но та ничего не замечала.

— Вы хотите, может быть, чтобы я вышла за него замуж? Говорите уж прямо! — Слезы брызнули у нее из глаз при одной мысли об этом. — Он старик, как вы этого не понимаете?!

— Он будет заботиться о тебе. Вспомни, как он опекал нас, когда мы приехали сюда.

— Я больше не могу этого слышать! — Зоя выскочила из комнаты, вбежала в спальню и, повалившись на кровать, заплакала от сознания собственной беспомощности. Неужели тем все и кончится? Неужели ей придется выйти за него потому только, что он — древнего княжеского рода? Ведь Марковский в три раза ее старше… При одной этой мысли ей делалось дурно, и воспоминания об исчезнувшей жизни и о друзьях терзали ее с новой силой.

— Ну-ну… будет. Перестань плакать, дитя мое. — Евгения Петровна, присев рядом, нежно погладила ее по голове. — Я же не собираюсь делать что-либо против твоей воли. И принуждать тебя не стану… Но меня тревожит твоя судьба, Зоя. Я стара, да и Федор далеко не молод. Кто будет заботиться о тебе, когда нас не станет?

— Мне восемнадцать лет! — уткнувшись лицом в подушку, всхлипывала Зоя. — Ни за кого не хочу выходить замуж, а за него — и подавно… — Все в князе отталкивало ее, а мысль о том, что придется жить под одной крышей с Еленой, доводила до исступления.

Она хотела только одного — танцевать, и надеялась, что сумеет этим обеспечить и себя, и бабушку с Федором. Если она выйдет замуж за нелюбимого, то потеряет к себе всякое уважение. Нет, лучше работать день и ночь, делать все, что угодно.

— Ну, хорошо, хорошо, только не плачь. — Евгения Петровна, думая о жестокости судьбы, сама готова была разрыдаться. Быть может, Зоя и права… Конечно, князь Марковский слишком стар для ее внучки, но зато он принадлежит к их кругу, а это очень важно…

Что ж поделать: даст бог, появятся другие женихи, помоложе… Зоя сама встретит и полюбит достойного и порядочного человека. Даст бог… Только на него и на эту счастливую встречу и оставалось ей уповать. Правда, было еще немного драгоценностей, спрятанных под матрацем их кровати, — кучка бриллиантов и изумрудов, длинная нитка великолепного жемчуга и пасхальное яйцо, подарок императрицы… Нет, не о таком будущем для своей внучки мечтала она. — Довольно плакать! Вытри слезы и пойдем погуляем.

— Не пойду. — Зоя глубже зарылась лицом в подушку. — Он наверняка ждет нас внизу…

— Что за глупости! — Евгения Петровна улыбнулась: Зоя, в сущности, оставалась ребенком, хоть и стремительно повзрослела за эти два месяца. — Не станет человек с такими безупречными манерами околачиваться у твоего подъезда.

Зоя перевернулась на спину: она была поразительно красива сейчас.

— Простите меня, бабушка… Я не хотела вас огорчать… А о себе и о вас, и о Федоре позабочусь я.

— Я не хочу, чтобы ты работала на нас, дитя мое.

Все должно быть иначе: должен появиться человек, который будет опекать и оберегать тебя.

— Сейчас не то время, все переменилось, бабушка. — Зоя приподнялась на кровати и застенчиво улыбнулась. — А может быть, я стану великой балериной!

— Можно и впрямь подумать, что тебе нравится скакать по сцене.

— Я обожаю балет, бабушка!

— Знаю, знаю! И ты талантливая у меня. Но нельзя же всю жизнь только танцевать. Да, сейчас тебе приходится этим заниматься. Но наступит день, и все опять переменится. — В ее голосе звучало не столько обещание, сколько надежда, и Зоя, вскочив с кровати, подумала вдруг, что не хочет, чтобы надежда эта сбылась. Она любила балет сильней, чем думала и могла понять бабушка, и танцевала не только ради куска хлеба.

Они вышли из дому и медленно пошли к Пале-Роялю, разглядывая лавочки, примостившиеся под его арками. Зоя невольно ощутила душевный трепет.

Париж был прекрасен, парижане ей нравились. Жизнь не так ужасна. Она чувствовала себя юной и счастливой — слишком юной, чтобы тратить время, принимая ухаживания князя Марковского.

Глава 13

Весь июнь Зоя танцевала в дягилевском балете и была так увлечена своей работой, что даже не знала о творящихся в мире событиях. И вход в Париж американских войск под командованием генерала Першинга был для нее полной неожиданностью. Колонна американцев строем прошла к площади Согласия. Париж сошел с ума от восторга: люди кричали, размахивали руками, засыпали солдат цветами с криками «Vive 1'Amerique!»[2]. Зоя с трудом пробралась сквозь толчею домой и стала рассказывать бабушке об увиденном:

— ..Их тысячи, тысячи!..

— Тогда, может быть, они смогут завершить войну поскорее, — отвечала та. Евгения Петровна, измученная ночными бомбежками, лелеяла тайную надежду, что скорое окончание войны изменит положение в России и они смогут вернуться на родину. Впрочем, надежду эту разделяли с нею очень немногие.

— Хотите — пойдем посмотрим? — сияя глазами, спросила Зоя.

Ликование парижан и вид молодцеватых, краснощеких, крепких солдат в хаки радовали ее и вселяли уверенность в будущем, хотя бабушка только скептически покачивала головой.

— Знаешь, дитя мое, я не люблю солдат на улицах. — Воспоминания о петроградском феврале были еще свежи. — Держись от них подальше, а лучше вообще сиди дома. Настроение толпы может измениться в минуту: сейчас ликуют, а потом идут убивать.

Но, судя по всему, она ошибалась. Все были счастливы, а в театре даже отменили репетиции. Впервые за месяц у Зои выдалось свободное время: она могла поспать подольше, остаться в постели с книгой, погулять, посидеть у камина… Вечером она написала Мари очередное письмо, рассказывая о вступлении в Париж генерала Першинга и о своих успехах на сцене. Ей было о чем написать, хотя об ухаживании князя Марковского она даже не упомянула, зная, что подругу обескуражит посредничество бабушки. Но теперь все это было в прошлом: князь понял, что ему отказано, и, хотя по-прежнему привозил Евгении Петровне свежий хлеб, Зою больше не караулил возле театра.

Зоя водила пером по бумаге, а Сава, мирно посапывая, спала у нее на коленях. «…Она — вылитый Джой, и, когда она вбегает в комнату, я сразу же вспоминаю Царское и тот день, когда ты мне ее подарила. Впрочем, никакие напоминания мне не нужны — я и так не забываю тебя ни на минуту. Мне так дико, что мы в Париже, а ты — дома, и этим летом мы не поедем вместе в Ливадию. Та смешная фотография всегда лежит у моего изголовья».

Зоя неизменно смотрела на нее, перед тем как заснуть. Она бережно хранила и фотографию Ольги с наследником на коленях — Алексею было тогда года три-четыре, — и снимок Николая и Александры. Неделю назад она получила отправленное доктором Боткиным письмо от Мари: та писала, что у них все обстоит благополучно, их по-прежнему держат под домашним арестом, но в сентябре обещают отправить в Ливадию, сама она давно поправилась и просит прощения за то, что заразила Зою корью… Читая, Зоя улыбалась сквозь слезы.

В тот день должен был состояться спектакль «Петрушка» для генерала Першинга и его штаба, и Зою срочно вызвали в театр. Бабушку, как и следовало ожидать, эта новость не очень обрадовала: танцевать перед солдатней — это уже предел падения. Но, наученная горьким опытом, она даже не стала отговаривать внучку.

— Я хочу, чтобы Федор сегодня встретил тебя после театра, — сказала Евгения Петровна.

— Какие глупости, бабушка, со мной ничего не случится. Американские генералы ничем не отличаются от русских. Они достаточно благовоспитанны, чтобы не лезть на сцену и не хватать балерин в охапку, — сказала Зоя. В этот вечер заглавную партию танцевал Нижинский, и она сама не верила своему счастью: оказаться партнершей великого артиста — об этом можно было только мечтать. — Все будет хорошо, обещаю вам.

— Одну я тебя не пущу. Или Федор, или князь Владимир — выбирай. — Она-то отлично знала, кого выберет себе в провожатые Зоя, и в глубине души жалела, что не проявила в том памятном разговоре должной настойчивости. Впрочем, князь действительно не подходил Зое по возрасту.

— Ну, хорошо. Я пойду с Федором. Воображаю, как он будет томиться за кулисами от скуки.

— Ради тебя, дитя мое, он готов и не на такое. — Федор был фанатично предан им, и она знала: Зоя будет в полной безопасности, пока он рядом.

Зоя решила согласиться, чтобы успокоить бабушку.

— Только скажи ему, чтобы не вылез ненароком на сцену.

— Не бойся, не вылезет.

Взяв такси, они поехали в «Гранд опера». Зою сразу же подхватила и завертела царившая в театре суета: шла подготовка к приезду генерала Першинга и его штаба. Зоя знала, что и «Опера комик», и «Комеди Франсез» давали спектакли в честь генерала — Париж раскрывал ему объятия.

В этот вечер она танцевала как никогда. Присутствие Нижинского окрыляло ее. Сам Дягилев сказал ей в антракте несколько одобрительных слов. Она была в таком упоении и так полно отдавалась танцу, что и не заметила, как подошел к концу спектакль и опустился занавес. Ей бы хотелось, чтобы этот вечер продолжался бесконечно. Выйдя на поклоны, она потом вместе с остальными балеринами ушла переодеваться и разгримировываться. Еще очень не скоро она станет примой и получит отдельную уборную, но ее это мало беспокоило. Она мечтала танцевать в балете, и мечта ее осуществилась, а остальное не имело значения. И, медленно развязывая ленты на атласных пуантах, Зоя была горда собой. И даже стертые в кровь пальцы показались ей слишком ничтожной платой за ту радость, которую она испытала сегодня. А про генерала Першинга она и не вспоминала: танец занимал все ее мысли и чувства… И потому удивилась, услышав слова вошедшего в комнату репетитора:

— Вы все приглашены на прием к генералу Першингу. Вас отвезут туда на армейских грузовиках. — С горделивой любовью репетитор оглядела своих питомиц: они поработали на славу. — Всем шампанского! — добавила она с улыбкой, и сразу вся уборная заполнилась говором и смехом.

С появлением американцев Париж ожил: бесконечной чередой шли празднества, званые вечера, спектакли, приемы… И тут Зоя вспомнила, что ее ждет Федор. Ей до смерти хотелось вместе со всеми отправиться на прием, несмотря на все бабушкины страхи.

Она выскользнула из уборной и у двери, ведущей на сцену, увидела Федора, стоявшего там с несчастным видом. Он выглядел необыкновенно нелепо в окружении мужчин в трико и женщин в балетных пачках.

Толпа полуодетых, ярко накрашенных людей явно приводила его в смятение.

— Федор, я должна вместе со всеми поехать на прием… — сказала она, — а тебя взять с собой не могу. Ты поезжай к бабушке, а я вернусь домой сама — как только сумею.

— Нет, барышня, — покачал головой он. — Я обещал Евгении Петровне, что привезу вас домой.

— Но ты же не можешь идти к генералу! — воскликнула Зоя. — Со мной ничего не случится!

— Евгения Петровна будут гневаться.

— Ничего. Я ей сама все объясню.

— Нет, барышня, я уж вас дождусь. — Федор говорил так непреклонно, что Зое захотелось заплакать с досады. Ей совершенно не нужен был провожатый — этакая бородатая дуэнья. Она хотела быть как все: она уже взрослая, ей восемнадцать лет… А вдруг — если ей повезет — с нею заговорит сам Нижинский?.. Или Сергей Павлович захочет продолжить беседу?.. Эти люди интересовали ее больше, чем офицеры-американцы.

Но прежде надо было уговорить Федора не ждать ее, а вернуться домой. В конце концов ей это удалось, и старый слуга согласился оставить ее, хоть и продолжал твердить, что Евгения Петровна «будут очень недовольны».

— Говорю тебе, я ей все сама объясню!

— Ладно, барышня, — вздохнул Федор, поклонился и побрел к выходу.

— С кем это т л, Зоя? — спросила ее какая-то балерина.

— Да так, старый знакомый нашей семьи.

Зоя улыбнулась. Никто в театре не знал, как она живет, никому не было до этого дела, никто не расспрашивал, какими путями пришла она в труппу.

Здесь людей не интересовало ничего, кроме балета…

Федор, стоявший возле нее как на карауле, был нелеп, и она с облегчением вздохнула, когда его массивная фигура скрылась из виду. Теперь можно было со спокойной душой переодеваться для приема.

Артисты в прекрасном настроении, еще немного подогретом шампанским, разместились по автомобилям и, распевая старые русские песни, пересекли мост Александра III. У дома, где остановился Першинг, песни после неоднократных просьб смолкли.

Но генерал — высокий, стройный, в полной парадной форме встречавший гостей в отделанном мрамором вестибюле, — казался человеком приветливым и добродушным. Сердце Зои сжалось — особняк, занимаемый Першингом, напомнил ей дворцы Санкт-Петербурга: мраморный пол, колонны, широкая лестница были словно из той, прежней жизни, которая еще не успела изгладиться из ее памяти.

Гостей проводили в бальную залу с зеркальными стенами и мраморным камином в стиле Людовика XV.

Зоя вновь почувствовала себя совсем юной, когда рассевшийся по местам военный оркестр заиграл медленный вальс. Гостей стали обносить шампанским.

Зоя едва не разрыдалась от нахлынувших чувств и поспешила выйти в примыкавший к залу сад.

Там она молча остановилась возле статуи Родена, жалея, что приехала сюда, как вдруг за спиной у нее в теплом вечернем воздухе мягко прозвучал незнакомый голос:

— Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен, мадемуазель? — Это, несомненно, был американец, хотя говорил он на безукоризненном французском языке.

Обернувшись, Зоя увидела высокого привлекательного мужчину с седеющей головой и блестящими синими глазами. Первое, что мелькнуло у нее в голове:

«Он — добрый». Офицер посмотрел на нее с безмолвным вопросом, когда она покачала головой, а потом спросил, заметив, очевидно, еще не высохшие слезы у нее на глазах:

— Что-нибудь случилось?

Зоя все так же молча покачала головой и поспешно вытерла глаза. На ней было простое белое платье, подаренное в прошлом году императрицей, — едва ли не единственное из тех, что они успели взять с собой.

Оно очень шло ей. Что она могла объяснить этому американцу? Уж лучше бы он ушел, оставив ее наедине с воспоминаниями. Однако офицер неотрывно смотрел ей в глаза и даже не думал уходить.

— Здесь так хорошо… — сумела она выдавить из себя и сейчас же подумала о своей убогой квартирке возле Пале-Рояль, о том, как переменилась ее жизнь, как не соответствует она этому роскошному особняку.

— Вы, должно быть, из труппы русского балета?

— Да, — улыбнулась она, надеясь, что он забудет про ее слезы. Из зала долетали звуки вальса, и она с гордостью произнесла, думая, что ей все-таки очень и очень повезло:

— Правда, Нижинский был сегодня великолепен?

Смущенно улыбнувшись, американец подошел чуть ближе, и Зоя заметила, как он высок ростом и хорош собой.

— Знаете, я не… слишком разбираюсь в балете. Нам просто было приказано явиться сегодня вечером на спектакль.

— Ах, вот как?! — рассмеялась Зоя. — И вы, должно быть, измучились?

— Да. Я очень страдал и еще минуту назад чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Не хотите ли бокал шампанского?

— Чуть попозже. Мне не хочется уходить отсюда, здесь так хорошо. А вы тоже живете в этом особняке?

— Нет, — покачал он головой. — Нас разместили в доме на рю дю Бак. Это, конечно, не такой дворец, но там удобно. И это совсем рядом.

Офицер не отрывал от нее глаз, произнося эти слова. В каждом движении Зои сквозило изящество — не грациозность танцовщицы, а почти царственное величие, — но улыбка была невыразимо печальна.

— Вы служите в штабе генерала Першинга?

— Да, — отвечал он, не уточняя, что был одним из его адъютантов. — Вы давно на сцене? — спросил он и тотчас спохватился, что вопрос его, адресованный совсем юной девушке, звучит странно.

Беседа продолжалась по-английски, которым Зоя владела благодаря Смольному институту превосходно.

— Меня приняли в труппу месяц назад, — улыбнулась она. — К величайшему неудовольствию моей бабушки.

— Зато ваши родители, должно быть, гордятся вами, — сказал офицер и тотчас пожалел о своих словах: искорки смеха в глазах Зои погасли.

— Моих родителей убили в Петрограде… в марте, — еле слышно произнесла она. — Я живу с бабушкой.

— Простите…

Под мерцающим взглядом этих синих глаз Зоя чуть было опять не расплакалась. Она впервые рассказала постороннему о своей трагедии: ее коллеги почти ничего не знали о ней. А этот офицер чем-то напоминал ей отца — то ли сдержанным изяществом движений, то ли коротко остриженными, темными с проседью волосами, то ли блеском глаз.

— А здесь вы с нею? — Сам не понимая почему, он пленился этой совсем еще молоденькой русской девушкой с такими большими и печальными зелеными глазами.

— Да, мы приехали сюда… после… после того, что случилось… — Голос ее пресекся.

— Прогуляемся немного? — спросил он, мягко беря ее руку в свои, показавшиеся Зое удивительно надежными. — И, может быть, выпьем немного шампанского.

Они стали прогуливаться вокруг скульптуры, болтая о войне, о Париже, обо всем, что не было так мучительно вспоминать Зое.

— А вы откуда? — спросила она.

— Из Нью-Йорка. — Зое это почти ни о чем не говорило: она знала об Америке очень мало.

— А какой это город?

— Большой, суетливый, — засмеялся он, глядя на нее с высоты своего роста. — Наверно, не такой красивый, как Париж. — Ему хотелось спросить ее о Петрограде, но он понимал, что это будет не к месту и не ко времени. — У вас каждый день спектакли?

— Да. Но перед сегодняшним мне дали неделю, чтобы отдышаться.

— А как же вы проводите свой досуг?

— Мы ходим с бабушкой гулять. Пишу письма друзьям в Россию… читаю… сплю… играю со своей собачкой.

— Я вижу, у вас довольно приятная жизнь. А какая у вас собачка?

Он произносил эти пустые, ничего не значащие слова, потому что ему хотелось узнать ее поближе, а почему — он и сам не сумел бы ответить. Эта девушка явно была вдвое его моложе, но чем-то трогала его душу.

— Коккер-спаниель, — улыбнулась Зоя. — Ее мне подарил мой самый близкий друг…

— Друг? — переспросил он с интересом.

— Подруга, я хочу сказать. Троюродная сестра.

— И вы привезли собачку из России?

Зоя кивнула, и ее огненные волосы взметнулись, точно языки пламени.

— Да. И она перенесла это путешествие лучше, чем я. В Париж я приехала с тяжелой корью. Как глупо, правда?

Но уже ничего из того, что касалось так или иначе этой девушки, глупым ему не казалось, хотя он не знал даже, как ее зовут.

— Отчего же? Вовсе не глупо. Скажите, мадемуазель, не пора ли нам представиться друг другу?

— Зоя Юсупова, — присела Зоя.

— Клейтон Эндрюс. Капитан Клейтон Эндрюс.

— И мой брат был капитаном лейб-гвардии Преображенского полка, но вы, наверно, и не слыхали о таком. — Она взглянула на него выжидательно, и опять дымка печали заволокла ее прекрасные глаза.

Посмотрев в них, капитан понял смысл расхожего выражения «глаза — зеркало души»: как стремительно менялось ее настроение! Сейчас их изумрудная глубина блестела от непролитых слез, и Клейтон готов был сделать все, что только можно, лишь бы они вновь заблестели радостью.

— Я, к сожалению, так мало знаю о России, мисс Юсупова…

— Тогда мы с вами квиты: я тоже почти ничего не знаю об Америке.

Они вернулись в бальный зал, где продолжали танцевать вальс гости, и он принес ей бокал шампанского.

— Могу ли я просить вас?..

Зоя, мгновение поколебавшись, кивнула. Поставив ее бокал на столик, он подал ей руку, и они заскользили в медленном и даже несколько церемонном танце.

И Зое снова почудилось на миг, будто ее обнимают руки отца… Если закрыть глаза, можно представить, что она — в Петербурге… Но голос капитана вернул ее к действительности.

— А скажите, мадемуазель Юсупова, вы всегда танцуете с закрытыми глазами? — поддразнивая, спросил он, а она улыбнулась в ответ. Ей было хорошо в объятиях этого высокого, крепкого мужчины. И вечер был такой необыкновенный… И этот волшебный дворец…

— Как здесь прекрасно, правда?

— Да, — ответил он, хотя ему больше нравилось говорить с нею наедине, в саду, а не здесь, среди многолюдства и музыки. И к тому же генерал Першинг по окончании танца подозвал своего адъютанта к себе.

Когда Клейтон вернулся в зал, Зои там уже не было.

Он принялся повсюду искать ее, снова вышел в сад — тщетно. Наконец ему сказали, что штабной автобус увез первую часть труппы домой. И капитан тоже побрел к себе на рю дю Бак, вспоминая имя этой девушки, ее огромные зеленые глаза, раздумывая над тем, кто же она такая. Ее окружала какая-то тайна.

Глава 14

— Вот что я вам скажу, Зоя Константиновна: когда я в следующий раз пошлю за вами Федора, вы уж будьте добры не отсылать его домой.

Разговор этот происходил на следующее утро за завтраком. Старая графиня была в ярости: накануне Федор, растерянно моргая, сообщил ей, что солдаты увезли куда-то всех балерин, а его, ясное дело, с собой не взяли. У Евгении Петровны хватило выдержки не устраивать Зое скандал, когда та вернулась домой, а отложить выяснение отношений на утро. За ночь ее гнев нисколько не остыл — она была доведена, что называется, до белого каления.

— Бабушка, поймите, что я никак не могла взять Федора с собой. Генерал Першинг устроил роскошный прием. — И ей тотчас вспомнились цветы в зимнем саду и капитан, с которым она там познакомилась. Однако бабушке она ничего говорить не стала.

— Ах, вот уже до чего дошло! Развлекаем солдатню!

Что-то дальше будет?! Вот почему барышни из хороших семей не должны служить в балете! Это неприлично! И больше я терпеть это не намерена! Я требую, чтобы ты немедленно ушла из театра!

— Бабушка, вы же знаете, что я… что это невозможно!..

— Очень даже возможно, если я тебе велю!

— Бабушка… Пожалуйста, не надо об этом… — Зое совершенно не хотелось сейчас затевать спор с Евгенией Петровной: она еще не отошла от воспоминаний об этом чудесном вечере и этом седом капитане — он был таким милым. И все же она сочла за благо не рассказывать о нем бабушке. К чему? Все равно она с ним никогда больше не увидится, а Евгении Петровне — лишний повод для тревоги. — Ну, простите меня, я больше не буду.

Вот это верно: больше ей в таких местах бывать не придется — вряд ли генерал Першинг намерен устраивать прием для дягилевской труппы после каждого спектакля.

— Куда ты направляешься, позволь спросить? — осведомилась графиня.

— На репетицию.

— Я больше не могу слышать этого слова! — Стараясь успокоиться, графиня поднялась из-за стола и прошлась по комнате. — Репетиция, репетиция! Довольно!

Она собиралась продать еще одно колье — на этот раз изумрудное. Может быть, Зоя все же выбросит эту дурь из головы?! Какая она балерина?! Девчонка еще!

— Когда тебя ждать?

— К четырем. Репетиция начнется в девять, а спектакля сегодня нет.

— Зоя, я прошу тебя, подумай серьезно о том, что я тебе сказала: оставь театр! — сказала Евгения Петровна, отлично понимая, что говорит впустую: Зое так нравится балет, да и деньги, которые ей платят в театре, далеко не лишние. Сама мысль об этом была ей невыносима, но Евгения Петровна должна была признать, что и ее новое платье, и теплая шаль были куплены на Зоино жалованье. Из него же они платили за квартиру и покупали еду, не позволяя себе, впрочем, никаких излишеств. Кое-что по-прежнему привозил им князь Владимир в надежде хоть мельком увидеть Зою.

— Вот я вернусь, и мы пойдем гулять.

— С чего ты решила, что я собираюсь идти с тобою гулять? — ворчливо осведомилась графиня.

Зоя рассмеялась:

— С того, что вы меня очень любите, а я — вас!

Она чмокнула ее в щеку, и словно гимназистка, опаздывающая на урок, выбежала из комнаты.

Графиня вздохнула и принялась убирать со стола.

Ах, как трудно стало с Зоей!.. Как сильно все переменилось! И сильней всего — сама Зоя… Она уже не ребенок, за нею теперь не уследишь…

Репетиция проходила в «Гранд опера». Зоя занималась у станка, потом танцевала на сцене и через несколько часов почувствовала, что сильно устала: давала себя знать бессонная ночь. Наконец около четырех она со вздохом облегчения вышла на улицу, залитую июньским солнцем.

— У вас утомленный вид, мадемуазель Юсупова, — раздался вдруг чей-то голос.

Вздрогнув от неожиданности, Зоя подняла голову и увидела капитана Клейтона Эндрюса, стоявшего возле штабного автомобиля.

— Ох, как вы меня напугали… Здравствуйте, капитан.

— Был бы рад сказать то же самое, но… Я здесь томлюсь уже часа два. — Он рассмеялся.

— Вы меня ждете? — изумилась Зоя.

— Вас. Вчера мне не удалось попрощаться с вами.

— Вы были чем-то заняты, когда я уходила.

— Должно быть, вас посадили в первый автобус, и я, вернувшись, вас уже не застал.

Зоя кивнула, недоумевая: неужели он искал ее и выяснял, каким автобусом ее повезли домой? Она не думала, что они когда-нибудь встретятся, но чувствовала, что ей приятно видеть его: он и вправду был очень красив — высок ростом, изящен. Она вспомнила, как легко и грациозно он кружил ее вчера в вальсе.

— Я надеялся, что вы окажете мне честь и пообедаете со мной, но, кажется, уже поздно.

— Да, мне надо домой… к бабушке… она ждет меня. — Зоя улыбнулась ему, как напроказившая девчонка. — Она ужасно сердится из-за вчерашнего…

— А вы поздно вернулись? — озадаченно спросил капитан. — Я не заметил, который был час, когда вы ушли.

Значит, она и вправду очень молода — совсем девочка, невинное дитя, а вот глаза не по-детски мудры.

Вдруг она расхохоталась:

— Бабушка считает, что барышне неприлично ходить одной, и она послала нашего Федора в виде дуэньи, а я отправила его домой! Он был рад несказанно, а я — еще больше.

— В таком случае, мадемуазель, не позволите ли мне проводить вас? Я доставлю вас на машине в целости и сохранности.

Зоя заколебалась, однако капитан выглядел человеком благовоспитанным… Подумаешь, что тут такого?

Тем более что никто не узнает… Она выйдет за квартал до Пале-Рояля.

— Спасибо.

Клейтон распахнул перед нею дверцу, и Зоя, усевшись, назвала ему адрес. За несколько сот метров от дома она попросила остановиться.

— Разве вы здесь живете?

— Не совсем. — Зоя засмеялась и снова залилась краской. — Я подумала, что не стоит доводить бабушку до полного исступления: она ведь еще не простила меня за вчерашнее.

Рассмеялся и Клейтон, отчего лицо его стало совсем молодым.

— Да вы просто сорванец! Ну а если я попрошу вас оказать мне честь и отужинать со мной? Что вы на это скажете?

— Не знаю, право. Я сказала бабушке, что сегодня нет спектакля… — Она всегда говорила ей правду, неужели теперь придется лгать? Но отношение графини к «солдатне» было ей хорошо известно.

— А она вас никуда не отпускает? — Капитан был одновременно и позабавлен, и удивлен.

— Я пока нигде еще не была, — честно призналась Зоя.

— О боже!.. — воскликнул капитан. — А не позволено ли мне будет узнать в таком случае, сколько же вам лет? — Очевидно, она еще моложе, чем кажется.

— Восемнадцать, — с ноткой вызова ответила Зоя.

— И вы, должно быть, думаете, что это очень много?

— Достаточно. Совсем недавно бабушка попыталась выдать меня замуж за друга нашей семьи. — Она снова вспыхнула, подумав, что поступает глупо, рассказывая ему о князе. Однако Клейтон был иного мнения.

— А ему сколько? Двадцать один?

— Нет, ну что вы! — рассмеялась Зоя. — Он гораздо, гораздо старше! Ему чуть ли не шестьдесят уже стукнуло!

На этот раз Клейтон был поражен, но отнюдь не позабавлен:

— Неужели? И… что же заставило вашу бабушку?..

— Так, в двух словах не объяснить. Но он мне не нравится, не говоря уж о том, что он старик.

— Я тоже, — очень серьезно сказал капитан. — Мне сорок пять лет. — Ему с самого начала хотелось быть с нею честным.

— И вы не женаты? — удивилась Зоя, но тотчас догадалась, и Клейтон подтвердил ее догадку:

— Я в разводе.

Клейтон Эндрюс десять лет назад расстался с женой, происходившей из семьи Вандербильтов. В Нью-Йорке он пользовался огромным успехом у женщин, но ни одна из них за эти десять лет не тронула его сердце.

— Вы шокированы? — спросил он.

— Нет, — ответила Зоя, взглянув на него и подумав, что не ошиблась: он и в самом деле хороший человек.

Теперь она была просто убеждена в этом. — А почему вы расстались?

— Думаю, потому что разлюбили друг друга… Впрочем, мы с нею всегда были очень разные… Она замужем, у нас добрые отношения, хотя видимся мы довольно редко. Она живет в Вашингтоне.

— Где это? — Название города ничего не говорило ей и звучало таинственно.

— Недалеко от Нью-Йорка. Недалеко, но и не очень близко. Как от Парижа до Бордо. Или до Лондона.

Зоя кивнула: теперь понятно. Капитан взглянул на часы: ему пора было возвращаться.

— Ну так как же, принимаете вы мое предложение отужинать сегодня?

— Боюсь, что сегодня не получится. — Зоя посмотрела на него печально.

— А завтра? — улыбнулся капитан.

— Завтра у меня спектакль.

— А после спектакля? — Он был настойчив, ибо, отыскав ее, не хотел, чтобы она ускользнула.

— Я постараюсь.

— Вот и отлично. Итак, до завтра. — Он выпрыгнул из машины и помог Зое выйти. Она поблагодарила, он помахал ей вслед и как на крыльях пустился в обратный путь по рю Константин.

Глава 15

Впервые в жизни она солгала бабушке. Это случилось на следующий день, когда Зоя опять отправилась в Opera[3]. Ей было стыдно, она испытывала жгучее чувство вины, однако старалась убедить себя, что ее невинный обман никому не причинит вреда. В конце концов, уговаривала себя Зоя, что уж тут такого страшного? Велика важность — принять приглашение на обед от человека, который хорош собой и интересен!

А бабушке было сказано, что Дягилев устраивает небольшой банкет для всей труппы, и не пойти было бы просто не по-товарищески.

— Не ждите меня, я приду поздно! — крикнула она, не оборачиваясь, чтобы Евгения Петровна не видела выражения ее глаз.

— Тебе непременно надо там быть?

— Непременно, бабушка, я не могу отказаться. — И Зоя пулей вылетела за дверь.

После репетиции Клейтон ждал ее у театра в машине. Увидев Зою, он улыбнулся и распахнул перед нею дверцу.

— Ну, как прошла репетиция? — спросил он, не столько ожидая ответа, сколько вслушиваясь в само звучание ее голоса и вглядываясь в ее глаза, которые горели еще ярче обычного — настоящие изумруды.

— Отлично. Но Нижинский сегодня вечером не танцует. Какая жалость, правда? Он замечательный танцовщик! — И она тотчас спохватилась, что Клейтон не любит балет. — Ох, я совсем забыла!..

— Ничего, — ответил капитан. — Может быть, я не так уж безнадежен, как может показаться.

Он повез ее прямо к «Максиму». Переступив порог этого знаменитого ресторана, Зоя почувствовала, что у нее перехватывает дыхание: отделанный бархатными портьерами зал был полон нарядными дамами в вечерних туалетах и элегантными мужчинами в парадных мундирах. «Сколько взрослых», — подумала Зоя, мысленно принявшись сочинять письмо Маше и представляя, как она все это опишет. Но как объяснить и подруге, и самой себе, кто такой капитан Клейтон, почему она приняла его приглашение… Он очень любезен и внимателен, но, наверно, этого еще недостаточно?.. Но ей хорошо с ним, она нисколько его не стесняется, ей нравится разговаривать с капитаном. Что тут такого? Зоя изо всех сил старалась вести себя не как восторженная девочка, а как взрослая дама. Капитан, не сводя с нее любующихся глаз, заказал шампанского. Зоя незаметно оглядывалась по сторонам.

— Вы бывали здесь?

В ответ Зоя покачала головой, припомнив свою убогую квартирку и дешевый отель, в котором они жили до переезда. Не только у «Максима» — она вообще не была ни в одном ресторане. Они с бабушкой сами себе стряпали незатейливую еду и обедали вместе с Федором.

— Нет, — сказала она, решив ничего не объяснять: вряд ли капитану будет это понятно.

— Славное место, правда? До войны я частенько сюда захаживал.

— Вы много ездили по свету?

— Порядочно. А вам не случалось бывать в Париже до… до того, как перебрались сюда три месяца назад?

Зоя поняла, почему он запнулся, и была тронута его тактом и тем, что он, оказывается, все о ней помнил.

— Мне — нет, а вот родители приезжали сюда часто.

Мама была немкой по крови, но всю жизнь прожила в России…

Клейтону очень хотелось расспросить ее о революции, но он догадывался, что разговор этот будет для нее мучителен, и решил не затевать его.

— А скажите, Зоя, вы когда-нибудь видели царя?

Зоя рассмеялась, а вслед за нею — и капитан.

— Но что же тут смешного?

— Да нет, просто дело в том… — Капитан был ей так симпатичен, что Зоя решила ему открыться. — Дело в том, что он — мой родственник, и не очень дальний.

Но ей тотчас припомнилось прощание в Царском, и лицо ее вновь стало серьезным и печальным. Клейтон налил ей шампанского.

— Не будем говорить об этом, если вам не хочется.

Зоя взглянула ему прямо в глаза:

— Нет-нет, я просто… — Она едва сдерживала слезы. — Я просто очень скучаю по ним… Не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь… Они ведь по-прежнему содержатся под стражей, там, в Царском…

— Вы получаете от них какие-нибудь известия? — удивился капитан.

— Мне пишет великая княжна Мария… Маша, моя самая лучшая подруга. Когда мы бежали из России, она была очень больна. — Зоя грустно улыбнулась. — И меня заразила. У всех была корь…

Капитан не скрывал изумления: русский царь — близкий родственник этой очаровательной девушки?!

— И вы росли вместе с его детьми?

Зоя кивнула, и Клейтон улыбнулся: да, он был прав — эта маленькая балерина совсем не так проста, как кажется. Она из знатной русской семьи, у нее необыкновенное прошлое, он это сразу почувствовал.

Зоя начала рассказывать ему о своем доме, о той ночи, когда погиб Николай, о бегстве в Царское и потом, через три границы — сюда, в Париж.

— У меня остались такие чудесные фотографии, когда-нибудь я вам их покажу. Август мы всегда проводили в Ливадии. Маша написала мне, что, может быть, их отправят туда. Мы всегда отмечали там день рождения тети Алике — во дворце или на яхте.

Капитан глядел на нее во все глаза. Этот волшебный мир был для нее частью обыденной жизни, а коронованные особы — родственниками, троюродными сестрами и братьями: она играла с ними в теннис, каталась на яхте… А теперь она танцует в дягилевской труппе. Неудивительно, что бабушка послала с нею провожатого, этого самого Федора… К концу обеда капитану казалось, что он всех знает лично, а сердце его ныло: как много уже успела потерять эта девочка!..

— И что же вы будете делать?

— Не знаю, — честно призналась Зоя. — Когда нечего будет продавать, будем жить на мое жалованье. Бабушка не может работать — ей ведь уже за восемьдесят, — а Федор не говорит по-французски, его никто не наймет… Да и он тоже немолод… — Она боялась думать о том уже недалеком дне, когда и Евгения Петровна, и Федор уйдут из жизни.

Капитан, слушая эту очаровательную девушку, такую невинную, непосредственную, такую юную и уже столько пережившую, не решился спросить, что будет, когда она останется одна.

— Судя по вашим рассказам, отец ваш был достойнейшим и очень милым человеком.

— Да.

— Трудно представить себе, что вы лишились всего этого, и еще трудней — что лишились навсегда и прошлое не вернется.

— Бабушка считает, что после окончания войны дела пойдут лучше. И дядя Ники сказал мне так на прощание.

Капитану странно было слышать, что самодержца кто-то называет «дядя Ники».

— Но сейчас я по крайней мере танцую. Когда-то я мечтала сбежать из дому и поступить в Мариинский театр. — Зоя рассмеялась этому воспоминанию. — Это гораздо лучше, чем давать уроки, шить или стать модисткой.

Капитан при этих словах широко улыбнулся:

— Говоря по совести, не думаю, что вы сможете мастерить шляпы.

— Не могу и не буду. Лучше голодать. Но голод нам не грозит: Сергеи Павлович платит мне вполне прилично.

Зоя рассказала ему, как показывалась Дягилеву, и капитан был поражен ее наивной отвагой. Впрочем, ее согласие пообедать с ним тоже свидетельствовало о том, что она — не робкого десятка. Это полудитя с каждой минутой нравилось ему все больше, и Зоя представлялась капитану в новом свете. Дело было уже не в ее хорошеньком личике и по-балетному изящной фигурке. Она, принадлежа к подлинной аристократии, все имела — и всего лишилась, не утратив лишь достоинства и не пав духом.

— Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились с бабушкой, — сказала она, будто прочитав его мысли.

— Почту за честь.

— Она, конечно, будет шокирована, что нас с вами никто не представил друг другу, как требует хороший тон… Но я постараюсь ей все объяснить.

— Может быть, скажем, что я — приятель вашего Дягилева?

— Ну что вы! — Зоя рассмеялась. — Это вам только повредит в ее глазах. Она терпеть не может все, что связано с балетом! Она предпочла бы видеть меня женой князя Марковского, который водит такси, а не балеринкой на сцене «Гранд опера»!

Капитан, поглядев в эту минуту на Зою, понял, что не может осуждать ее бабушку: девушка казалась такой беззащитной и неискушенной и представляла такую легкую добычу для жестокого мира, для любого, кто пожелал бы ее обидеть, — да и для него, капитана Клейтона, тоже.

Он расплатился и по дороге домой сказал внезапно погрустневшей Зое:

— Вы разрешите как-нибудь навестить вас и выпить чаю с вами и с вашей бабушкой?

Ему не хотелось, чтобы этому существу пришлось что-либо скрывать, лгать или притворяться: ему не хотелось причинять ей боль.

— А что же я ей скажу? — испуганно спросила Зоя.

— Что-нибудь придумаем. Вы заняты в воскресенье?

— По воскресеньям мы с бабушкой гуляем в Булонском лесу.

— Я отвезу вас туда. В четыре часа удобно?

Зоя машинально кивнула, продолжая думать, что она скажет Евгении Петровне. Но Клейтон предложил самый простой выход:

— Вы ей скажете, что я — адъютант генерала Першинга и что мы познакомились на приеме. Говорить правду куда легче, чем лгать. — И снова, уже не в первый раз за этот вечер, он чем-то неуловимо напомнил ей отца.

Клейтон проводил ее до подъезда и видел, как Зоя, обернувшись в дверях, помахала ему на прощание.

Потом по ступенькам застучали ее каблучки.

Глава 16

Однако церемония знакомства Клейтона с Евгенией Петровной прошла легче и проще, чем они думали. Зоя объяснила, что ее представили капитану на приеме, устроенном генералом Першингом в честь дягилевской труппы, и она пригласила его на чашку чая. Старая графиня на мгновение смутилась: одно дело — общаться с князем Владимиром, таким же бедняком, как она с внучкой, и совсем иное — с американским офицером, адъютантом главнокомандующего.

Однако тут же оправилась от замешательства.

К чаю Зоя купила полдюжины пирожных, показавшихся особенно вкусными — они ведь так давно не видели сластей и лакомств! Графиня принесла чайник с кипятком. На столе не было ни самовара, ни серебряных ложечек, ни льняных салфеток, да и угощение было более чем скромным, но томила ее другая забота: что понадобилось американцу в их доме? Все остальное уже не слишком ее волновало.

Однако, когда ровно в четыре пополудни Федор распахнул перед капитаном дверь и тот шагнул через порог, все страхи ее улетучились. Он принес и вручил ей и Зое цветы, яблочный пирог и вообще вел себя как «порядочный человек из хорошего общества», приветствуя Зою со сдержанной почтительностью, а ее — с подчеркнутым уважением. Зою он в тот вечер как бы почти не замечал, разговаривая только с Евгенией Петровной — рассказывал о своих путешествиях, о днях юности, прошедшей в Нью-Йорке, расспрашивал о России, о которой почти ничего не знал. Евгении Петровне, как и ее внучке, он тоже постоянно напоминал Константина, такого же остроумного и обаятельного. Когда Зоя вышла из комнаты, чтобы поставить чайник, графиня откинулась на спинку кресла и спокойно принялась разглядывать гостя: цель его визита стала ей теперь понятна. Разумеется, он был стар для Зои, но очень понравился графине, произведя на нее впечатление человека достойного и с изысканными манерами, умного и тонкого.

— Каковы ваши намерения? — вдруг спросила она.

Капитан, не отводя взгляда, ответил честно:

— Еще не знаю. Мне раньше не приходилось даже разговаривать с девушками ее возраста. Но она — необыкновенное существо, необыкновенное во всем.

Я думал, что смогу стать ей другом, ей — и вам…

— Хочу вам сказать, капитан Эндрюс: Зоя — не игрушка, она только начинает жить, и жизнь эта может быть непоправимо вами испорчена. Судя по всему, она от вас без ума. Мне кажется, дальше заходить не стоит.

Однако оба знали, что это вряд ли возможно, и Евгения Петровна сознавала даже отчетливей, чем Клейтон, что он подошел уже слишком близко, и в любом случае жизнь Зои никогда не станет прежней.

— Она еще очень, очень юна, — промолвила графиня.

Капитан молча кивнул, поражаясь проницательности этой женщины. Он и сам всю эту неделю упрекал себя в том, что так безрассудно увлекся этой едва расцветшей девушкой. «Зачем я преследую ее? — спрашивал он себя. — Что будет, когда придет пора покинуть Париж? Воспользоваться ее благосклонностью и бежать? Это просто подло».

— Вы ведь понимаете, надеюсь, — продолжала Евгения Петровна, — что в другой жизни, в другое время все это было бы просто-напросто невозможно.

— Отлично понимаю, — сказал капитан. — Но и вы, графиня, не станете отрицать, что времена изменились. Не так ли?

— Так, — согласилась она.

Беседа была прервана появлением Зои, которая налила им чаю. Как и было обещано, она показала капитану фотографии, сделанные прошлым летом в Ливадии. На этих снимках он увидел ее рядом с цесаревичем на борту яхты, увидел великих княжон, императрицу и самого Николая. Все это немного напоминало урок истории, и лицо Зои не раз озарялось счастливой улыбкой, когда она объясняла или вспоминала, а капитан слушал, глядел на нее и знал, что он должен был ответить Евгении Петровне. О нет, не другом хотелось ему стать для этой девушки, которая вызывала в нем неведомые, никогда прежде не испытанные чувства…

Но что может он предложить ей, он, сорокапятилетний офицер, прихотью войны занесенный во Францию? Ничего. Ей нужен сверстник — юноша, вместе с которым она будет взрослеть, смеяться, вспоминать…

Клейтон ясно сознавал это, и все же ему так хотелось обнять эту девочку и пообещать ей, что никогда больше она не будет страдать…

Потом он повез Евгению Петровну и Зою в Булонский лес и смотрел, как она наперегонки с лающей Савой носится по траве, играет с нею, и тут наконец, неожиданно для самого себя, он обнял и привлек к себе девушку, которая продолжала заливаться звонким смехом. Евгения Петровна глядела на них и со страхом понимала, что неминуемое случится.

Вернувшись домой, она поблагодарила Клейтона и вновь устремила на него спокойно-проницательный взгляд.

— Крепко подумайте, Клейтон: то, что для вас забава, может сломать Зое жизнь. Будьте благоразумны, прошу вас, и… не обижайте ее.

— О чем вы говорили с ним, бабушка? — спросила Зоя, когда капитан откланялся.

— Сказала «спасибо» за пирог и пригласила бывать у нас.

— И все? Он был такой серьезный, когда уходил.

Я думала, что-то важное. Он даже не улыбнулся мне на прощание и о чем-то думал…

— Ему есть о чем подумать, дитя мое, — ответила Евгения Петровна и прибавила:

— Он и в самом деле слишком стар для тебя.

— Ну и что? Он такой красивый, такой милый…

— Что есть, то есть, — согласилась графиня, надеясь, что капитан будет до такой степени мил, что больше не встретится на пути ее внучки. Зоя влюблена или вот-вот влюбится в него. И что тогда? Катастрофа?

Глава 17

Напрасно надеялась Евгения Петровна, что капитан Клейтон Эндрюс больше не появится. Целую неделю он не искал встреч с Зоей, но ловил себя на том, что беспрестанно думает о ней, вспоминает ее глаза, ее волосы, ее смех — это было похоже на наваждение.

На память ему постоянно приходили то ее игры с Савой, то фотографии царской семьи, то еще что-нибудь, так или иначе с Зоей связанное. Даже события, происходившие в России, переслали быть некой далекой абстракцией, а царь из трагической фигуры русской истории сделался живым человеком — у него была жена, дети, три собаки… Клейтон начал понимать, какие жестокие испытания уготовила судьба русскому императору, томившемуся под караулом в своем загородном дворце.

И Зоя то и дело возвращалась мыслями к американцу.

Так прошла неделя, в конце которой Клейтон не выдержал разлуки и появился снова. Он пришел не в театр, а домой и с разрешения графини повел Зою смотреть «Веселую вдову». По возвращении Зоя буквально захлебывалась от восторга, а капитан, улыбаясь, разливал привезенное с собой шампанское по хрустальным бокалам. Боясь обидеть Евгению Петровну и Зою, он тем не менее делал все, чтобы как-то облегчить их жизнь, доставить им радость, а потому дарил им какие-то милые пустяки, которых они были теперь лишены: привез дюжину бокалов и теплые одеяла, уверяя, что их ему «выдали», красивую скатерть и даже постель для Савы.

Графиня отчетливо сознавала, что американец влюблен в ее внучку, а та отвечает ему взаимностью. Они подолгу прогуливались в парке, сидели в маленьких кафе, и капитан объяснял ей, какие именно солдаты и офицеры проходят мимо — зуавы в красных штанах, англичане и американцы в хаки, французские пехотинцы — «пуалю» в голубых шинелях и даже сенегальские стрелки. Они говорили обо всем на свете — от Библии до детей. Зоя рассмешила его, сказав, что мечтала когда-то иметь шестерых детей.

— Почему именно шестерых?

— Сама не знаю, — со счастливой улыбкой ответила она. — Мне нравятся четные числа Она прочла ему последнее письмо от Маши: та писала, что Татьяна снова заболела, но на этот раз — ничего серьезного, что дядька наследника Нагорный поражает ее своей нежной и преданной привязанностью к Алексею и не оставляет его ни на минуту, что «папа очень ласков с нами и старается, чтобы мы не падали духом, были веселы и счастливы…».

Представить все это было нелегко. Сердце Клейтона готово было разорваться от сочувствия к этим незнакомым ему людям.

Но, разумеется, говорили они не только об ужасной судьбе русского императора и его близких. Зоя поверяла Клейтону свои секреты и мечты, да и он был с нею предельно откровенен.

Это было необыкновенное, волшебное лето. Если Зоя не была занята в спектакле, капитан заезжал за нею и увозил, старался развлечь, делал ей и бабушке маленькие подарки, которые обходились ему подчас весьма недешево.

Но пришел сентябрь, и все эти невинные радости кончились. Генерал Першинг объявил своим адъютантам, что ставка переносится в Шомон-на-Марне.

Клейтон должен был через несколько дней покинуть Париж. А Дягилев задумал ехать с гастролями по Испании и Португалии Зое предстояло принять мучительное решение. Оставить бабушку она не могла — и ей пришлось покинуть труппу, что просто подкосило ее.

— Но ведь на Дягилеве свет клином не сошелся, — пытался утешить ее Клейтон. — Поступите в другой театр.

Но для Зои существовал один-единственный театр, и она страшно горевала из-за того, что приходится расстаться с ним. Однако это было еще не все: спустя две недели после дня рождения наследника Зоя получила письмо от Маши, отправленное, как всегда, доктором Боткиным. Письмо это содержало ужасные вести.

14 августа всю семью Романовых вывезли из Александровского дворца в Царском и отправили в далекий сибирский город Тобольск. Маша написала ей за день до отъезда, и Зоя не знала о них ничего — ни где они теперь, ни как перенесли трудную дорогу, ничего, кроме того, что в Царском их больше нет Это было невыносимо. Она-то предполагала, что их со дня на день увезут в Ливадию, в благословенный Крым, где они будут в безопасности. Все обернулось иначе, и она с замирающим от зловещих предчувствий сердцем читала и перечитывала письмо подруги. Напрасно Клейтон, которому она показала письмо, старался ее ободрить.

— Я уверен, Зоя, что она скоро даст о себе знать, — говорил он, — и все ваши страхи покажутся смешными и глупыми. Не стоит воображать себе всякие ужасы. Успокойтесь.

Он произносил эти слова, а сам прекрасно понимал, что все они — впустую: как могла Зоя успокоиться, если всего несколько месяцев назад лишилась всего, что у нее было, если воочию увидала все ужасы революции, если ее близким и родным действительно грозила опасность. Ему и самому было страшно думать об этом, но ни он, ни кто другой ничего не в силах были предпринять. Соединенные Штаты сразу же признали Временное правительство, и никто не решился предоставить убежище низложенному императору. Ему не было спасения от революционеров. Оставалось только молиться и уповать на то, что когда-нибудь его с семьей все-таки освободят. Вот и все, чем мог Клейтон утешить Зою. А хуже всего было то, что он и сам должен был уезжать.

— Это не очень далеко. При первой же возможности я примчусь в Париж, обещаю вам!

Но Зоя глядела на него с ужасом. Маша… Дягилев…

А теперь еще и это. Три месяца он ухаживал за нею, и это дарило ему возвышенное и чистое наслаждение.

Евгения Петровна с облегчением видела, что оказалась права и тревожиться за внучку нет оснований, капитан не позволял себе ни малейшей нескромности, которая могла бы спугнуть или насторожить Зою. Он просто радовался возможности видеть Зою и старался, чтобы возможности эти случались почаще, а потому приглашал ее на прогулки, в театр, пообедать у «Максима» или в скромном бистро. Сама же она расцветала, чувствуя себя под его надежной и нежной защитой, зная, что его интересует каждая мелочь, касающаяся ее жизни. Порой ей казалось, что она вновь обрела семью. И вот теперь она одновременно теряла и Клейтона, и любимое дело и должна была устраиваться в какой-нибудь театр. Евгения Петровна скрепя сердце должна была признать, что они обе сильно зависели от Зоиного жалованья.

10 сентября она поступила в труппу балета, не обладавшего ни изысканным стилем, ни техникой, ни железной дисциплиной, отличавшими дягилевский театр, да и денег на новом месте ей платили гораздо меньше.

Однако на еду хватало. С фронта не поступало никаких отрадных известий, продолжались авианалеты, и в довершение всех бед пришло очередное письмо от Маши.

В Тобольске царскую семью поселили в губернаторском дворце… мистер Гиббс, их учитель, продолжает заниматься с девочками и наследником, "…папа почти каждый день читает нам из истории и построил нам что-то вроде солярия, но лето уже кончается, скоро наступят холода… Говорят, зимы здесь суровые и очень длинные… Мы отпраздновали день рождения Ольги — ей исполнилось двадцать два. Мсье Жильяр тоже с нами… Он с папой пилит дрова, и, значит, у нас нет уроков… Мама выглядит очень усталой, ее сильно тревожит здоровье Беби: переезд подорвал его силы, но я рада сообщить тебе, что сейчас он чувствует себя гораздо лучше. Мы все вчетвером спим в одной комнате — дом губернатора небольшой, но очень уютный, думаю, такой же, как у тебя с Евгенией Петровной в Париже… Поцелуй ее от меня, моя милая, милая Зоя, и напиши мне сразу же. Когда я сказала маме, что ты танцуешь в балете, она сначала была поражена, а потом засмеялась и сказала: «Зоя все-таки добилась своего, хотя для этого ей и пришлось сбежать в Париж!»… Письмо было подписано ОТМА, что означало: Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия — так подписывали они свои письма в детстве, и Зоино сердце дрогнуло при виде этого наивного шифра.

Когда Клейтон уехал, Зоя особенно остро ощутила свое одиночество. В ее жизни не осталось ничего, кроме спектаклей, после которых она шла домой, к Евгении Петровне. Только теперь она осознала, до какой степени она привязалась к американцу и как он умел заполнить ее время прогулками, беседами, сюрпризами. Она писала ему даже чаще, чем Маше, но его ответные письма были краткими и какими-то торопливыми. Генерал Першинг заваливал его работой.

Октябрь принес новую беду: Федор заболел испанкой. Евгения Петровна и Зоя несколько недель ухаживали за ним, но все их усилия пропали втуне: он не мог ни пить, ни есть, ослеп и тихо скончался. Они молча плакали, сидя у его кровати. Он был бесконечно предан им, верен собачьей верностью, но, как дерево, лишенное корней, зачах на чужбине. Перед смертью он ласково улыбнулся и сказал: «Теперь вернусь в Россию».

Они похоронили его на маленьком кладбище в Нейи. Всю дорогу домой — их привез князь в своем таксомоторе — Зоя проплакала, сознавая, что они с бабушкой лишились последнего друга. Все вдруг стало как-то особенно уныло, даже погода. Они постоянно мерзли: Федора не было, а Евгения Петровна и Зоя не могли дотащить достаточно дров.

Казалось, эта черная полоса никогда не кончится.

Капитана не было уже два месяца. Но вот однажды Зоя, вернувшись из театра, открыла дверь и остолбенела. В их комнате стоял мужчина без пиджака, с закатанными рукавами сорочки. Сердце девушки замерло — ей показалось, что это доктор.

— Что случилось?

Незнакомец смотрел на нее с таким же изумлением, но в его широко раскрытых глазах она увидела вдобавок и восхищение, восхищение Зоиной красотой.

— Прошу прощения, мадемуазель… Я… Видите ли, ваша бабушка…

— Что с ней? Где она?

— Наверно, у себя в комнате.

— А вы кто такой?

— Да разве она вам не сказала? Я здесь живу. Утром переехал. — И этот бледный, лысеющий высокий мужчина лет тридцати, сильно прихрамывая, удалился в комнату Федора и закрыл за собой дверь.

Зоя вне себя от гнева ворвалась к Евгении Петровне.

— Я не верю своим глазам! Что вы сделали? Зачем?

Кто этот человек?

Бабушка спокойно подняла на нее глаза:

— Это наш квартирант, я сдала ему комнату Федора.

У нас не было другого выхода. Ювелир заплатил за жемчуга сущие пустяки, а скоро нам вообще нечего будет продавать. Рано или поздно нам пришлось бы пойти на этот шаг, — промолвила она со столь несвойственным ей кротким смирением.

— Но вы могли ведь по крайней мере спросить, как я к этому отнесусь, или хоть предупредить заранее.

Я ведь не грудной младенец, не имеющий права голоса, я тоже здесь живу! Пустить в дом совершенно постороннего человека! А если он нас зарежет ночью или ограбит?! А если он будет водить сюда уличных женщин или пьянствовать?! Тогда что?

— Тогда мы попросим его съехать. Успокойся, Зоя, он производит впечатление человека порядочного.

К тому же он очень застенчив. По профессии — школьный учитель, в прошлом году был тяжело ранен под Верденом.

— Мне нет до этого никакого дела. Эта квартира слишком мала, чтобы делить ее с посторонним мужчиной, а я зарабатываю в театре достаточно… И зачем, зачем вам это понадобилось? — Зое казалось, будто незнакомец отнимает у нее последнее достояние — ее дом, и больше всего ей хотелось разреветься с досады. Жилец был последней каплей. — Не могу, не могу поверить, что вы и вправду решились на это!

Но у Евгении Петровны другого выхода не было, Зое же она ничего не сказала заранее, ибо предвидела такую реакцию. Зоино негодование лишь подтвердило ее правоту.

— Пойми, Зоя, у нас нет вариантов. Может быть, со временем подвернется что-либо более подходящее…

Но не сейчас.

— Я теперь не смогу даже чаю утром выпить, не одеваясь! — На глазах Зои выступили слезы.

— Постыдилась бы, Зоя! Вспомни лучше, как живут в Тобольске твои кузины! Тебе еще грех жаловаться!

Брала бы пример с Маши.

Эти слова возымели действие: Зоя, почувствовав себя виноватой, бессильно опустилась на стул.

— Извините меня, бабушка… Но все это было так неожиданно… — Она улыбнулась. — Наверно, я его до смерти перепугала. Подняла такой крик, что он скорей-скорей улизнул в комнату и заперся.

— Прекрасный молодой человек, благовоспитанный, милый. Утром не забудь извиниться за свою несдержанность.

Зоя, размышляя над тем, до какого края они дошли, ничего не ответила. Как все уныло! И все одно к одному: даже Клейтону, кажется, нет больше до нее никакого дела… Обещал при первой же возможности приехать в Париж, а его все нет да нет…

На следующий день она написала ему, но о квартиранте пока ничего сообщать не стала, решив сначала понять, что это за человек.

Его звали Антуан Валье, и, когда утром они с Зоей встретились, он был так сконфужен, что, пытаясь уступить ей в коридоре дорогу, перевернул лампу, чуть не разбил вазу и сам едва не свалился, споткнувшись.

Зоя заметила, какие у него печальные глаза, и уже готова была пожалеть его, но досада все же оказалась сильней: этот человек вторгся в святая святых — в ее дом, который она не желала ни с кем делить.

— Доброе утро, мадемуазель. Не хотите ли кофе? — робко спросил он.

В кухне витал приятный аромат, но Зоя, покачав головой, сухо ответила:

— Нет, благодарю вас, я пью чай.

— Извините. — Взглянув на нее с испуганным восхищением, он поспешно вышел из кухни, а потом отправился в свой коллеж. Однако когда Зоя вернулась с репетиции, он уже был дома и сидел в гостиной за столом, проверяя тетрадки.

— Ну вот, теперь мне даже письмо негде написать, — сердито сказала она, входя к себе.

— Но это же не на весь вечер, — примирительным тоном отозвалась бабушка, но видно было, что и ей неуютно в этом добровольном заточении.

А Зое теперь некуда было спрятаться, чтобы побыть одной, чтобы собраться с мыслями или, напротив, отогнать тяжкие думы. Все это было невыносимо, и она уже раскаивалась, что не уехала с труппой на гастроли. Но в эту минуту, обернувшись, она увидела в глазах Евгении Петровны слезы и, охваченная острым чувством вины, разрывавшим ей сердце, опустилась перед бабушкой на колени.

— Извините меня . Сама не знаю, что со мной такое… Нервы разгулялись. Наверно, очень устала…

Но Евгения Петровна отлично понимала, что все дело в Клейтоне. Как она предполагала, так все и вышло: он уехал на фронт, а внучке придется привыкать жить без него. Хорошо еще, что он оказался порядочным человеком и не натворил бед… Она не спрашивала Зою, дает ли он о себе знать, ибо надеялась, что их пути никогда больше не пересекутся.

Зоя ушла на кухню и стала готовить обед. Антуан время от времени поднимал голову, явно привлеченный вкусными запахами. Было бы очень неучтиво не предложить ему присоединиться к их скромной трапезе.

— Что вы преподаете? — с вежливым безразличием спросила она за столом.

Руки у жильца сильно дрожали, и сам он казался каким-то запуганным, нервным: видно было, что ущерб, нанесенный войной, не ограничивается только покалеченной ногой.

— Историю, мадемуазель. А вы балерина, как я понял?

— Да, — сухо ответила Зоя, не собираясь распространяться о театре, в котором теперь служила: не в пример дягилевской труппе им гордиться не приходилось.

— Я очень люблю балет. Может быть, мне как-нибудь удастся увидеть вас на сцене?..

Зоя знала, что должна ответить какой-нибудь любезностью, но не нашла в себе силы сказать: «Да, мне будет очень приятно» или что-нибудь в том же духе.

Вовсе ей не будет приятно!

— Комната очень славная, — сказал жилец как бы в пространство, но графиня благосклонно улыбнулась:

— Мы рады, что вы у нас поселились.

— И все очень вкусно…

— Спасибо, — не поднимая глаз, отозвалась Зоя.

Эти ни к чему не обязывающие комплименты раздражали ее и еще сильнее настраивали против Антуана.

Он, хромая, сновал по кухне, пытаясь помочь ей убрать со стола, а потом прошел в гостиную и развел огонь в камине, что вызвало у Зои новый всплеск досады. Дров было мало; она подошла и стала греть руки над пламенем — в квартире было холодно.

— А я однажды был в Санкт-Петербурге, — робко, не отрываясь от своих тетрадок, сообщил жилец, боясь взглянуть на эту очаровательную, но такую неприветливую девушку. — Очень красивый город.

Зоя в ответ только кивнула и повернулась к нему спиной, глядя на языки пламени и едва сдерживая слезы. Антуан смотрел на нее: он был женат когда-то, но жена от него ушла к его же другу, а ребенок их умер от воспаления легких. Зоя не собиралась выслушивать его исповеди — для нее он был человеком, чудом избегшим мясорубки войны, страшных опасностей.

Но даром ему это не прошло: вместо того чтобы закалить его дух, испытания сломили его. Она обернулась и взглянула на него, в который уж раз недоумевая, почему бабушка оказала предпочтение этому человеку.

Должно быть, и в самом деле положение у них отчаянное, иначе Евгения Петровна не пошла бы на такую меру.

— Холодно… — сказала она просто так, но Антуан, сорвавшись с места, подбросил в огонь толстое полено.

— Завтра я принесу дров, — сказал он. — Будет теплее. А пока, если хотите, я вскипячу чаю? Согреетесь.

— Нет, не стоит, спасибо, — ответила Зоя, пытаясь угадать, сколько же ему лет: должно быть, сильно за тридцать. На самом же деле Антуану недавно исполнился тридцать один год — просто жизнь его не баловала, и выглядел он старше.

— Это вашу комнату я занял? — застенчиво осведомился он, стараясь понять, почему хозяйка так-с ним сурова.

Но Зоя со вздохом покачала головой.

— Вместе с нами из России бежал один из наших старых слуг. Он умер в октябре.

— Как все это печально… Какие тяжкие времена…

А вы давно в Париже?

— С апреля. Мы уехали сразу же после революции.

Он снова кивнул.

— Мне случалось встречаться тут с русскими — славные, отважные люди. — Ему хотелось добавить: «Такие же, как вы», но он не решился.

У молодой хозяйки были такие большие, яркие и такие суровые глаза; когда же она встряхивала головой, казалось, лоб ее объят рыжим пламенем.

— Если я могу быть вам чем-то полезным, пожалуйста, скажите. Я с радостью помогу вам: умею готовить, сбегаю куда угодно по поручению вашей бабушки. Стряпать мы с вами можем по очереди. Прошу вас, располагайте мной.

Зоя молча кивнула, безропотно решив принимать все, что выпадет на ее долю. Может быть, он и не так уж плох, этот Антуан Валье, но он — здесь, а ей это совершенно не нужно.

Жилец собрал свои тетрадки и ушел к себе в комнату, прикрыв дверь поплотнее. Зоя осталась одна. Она смотрела на огонь и думала о капитане Эндрюсе Клейтоне.

Глава 18

Продолжалась зима, все хуже становилась погода, и люди на улицах казались голодными и оборванными, и все больше русских эмигрантов стекалось в Париж. Ювелиры давали теперь за предлагаемые ими драгоценности сущие гроши. В декабре Евгения Петровна продала свои серьги и была поражена мизерностью вырученной суммы. Теперь они жили целиком на Зоино жалованье, а его едва хватало на еду и оплату квартиры. От князя Марковского помощи ждать не приходилось: у него было множество собственных бед — сломался автомобиль, и князь совсем истаял, экономя на чем только можно. Тем не менее он по-прежнему любил порассуждать о добром старом времени и знал наперечет всех, кто появился в Париже за последнее время.

Оказавшись в столь стесненных обстоятельствах, перед лицом голода и холода, Евгения Петровна благодарила судьбу за то, что та послала ей жильца: он и сам получал нищенское жалованье, из которого платил графине за комнату, но при этом еще ухитрялся приносить то хлеба, то дров, то книг — причем русских, купленных, очевидно, у совсем разорившихся эмигрантов, готовых за полкраюхи расстаться с чем угодно. Антуан всячески старался порадовать обеих женщин: услышав однажды, как Зоя мимоходом обмолвилась, что очень любит шоколад, он время от времени дарил ей маленькие плитки.

Время шло, Зоя, благодарная ему за эти заботы, уже не была с ним так неприязненно-строга. Особенно трогало ее то, как относился жилец к Евгении Петровне. Ее стал мучить ревматизм: колени болели так, что подняться или спуститься по лестнице было для нее настоящей мукой. Зоя, вернувшись однажды с репетиции, увидела, как Антуан, сам волоча больную ногу, помогает бабушке взойти по ступенькам, почти таща ее на себе. Он никогда ни на что не жаловался и только думал: чем бы помочь своим хозяйкам, что бы еще для них сделать?

Евгения Петровна по-настоящему привязалась к нему и отлично знала, как он относится к ее внучке, не раз в беседах с нею затрагивая эту тему. Однако Зоя уверяла, что ничего не замечает.

— Надо очень сильно постараться, дитя мое, чтобы не заметить, как он влюблен в тебя, — сказала бабушка однажды.

Но Зою гораздо больше беспокоили не сами эти слова, а сухой, мучительный кашель, который сопровождал их: Евгения Петровна уже несколько недель была простужена, и Зоя очень боялась, как бы и у нее не началась испанка, сведшая в могилу Федора, или не развилась чахотка, свирепствовавшая в ту зиму в Париже. Ее собственное здоровье тоже оставляло желать лучшего: она слишком много и тяжело работала, слишком плохо питалась, а потому сильно похудела и выглядела старше своих лет.

— Как себя чувствует сегодня ваша бабушка? — осторожно осведомился Антуан, когда они были на кухне одни. Это ежевечернее приготовление ужина стало для них своеобразным ритуалом: теперь они стряпали не по очереди, а вместе; а если Зоя была занята в театре, жилец готовил еду сам и сам кормил Евгению Петровну. Скорее всего и продукты тоже были куплены на его жалкие учительские гроши. Как и очень многие в Париже, Антуан еле-еле сводил концы с концами. — Она была утром очень бледна.

Зоя пыталась из двух вялых морковок приготовить ужин на троих, а жилец глядел на нее с беспокойством. Ей до смерти надоела тушеная морковь, которую они ели чуть ли не каждый день, но делать было нечего: какие-никакие, а витамины, и потом гарнир этот делал сомнительной свежести мясо более съедобным.

— Меня очень тревожит ее кашель, Антуан, — ответила Зоя. — Мне кажется, он усилился. Как по-вашему?

Печально кивнув, он положил в кастрюльку, где варилась морковь, еще два ломтика мяса. Сегодня не было даже хлеба, и счастье еще, что никто особенно не хотел есть.

— Завтра же отведу ее к доктору.

Однако за визит надо будет платить, а у них не оставалось уже ничего, кроме отцовского портсигара и трех серебряных коробочек, но Зоя взяла с бабушки слово, что они не будут продавать последнюю память о близких.

— Я знаю одного доктора: он недорого берет. Живет неподалеку, на рю Годо-де-Моруа… — сказал Антуан.

Этот врач, делавший аборты всем окрестным проституткам, несколько раз консультировал Антуана по поводу его покалеченной ноги, и тот мог убедиться, что человек он и отзывчивый, и знающий… С наступлением холодов нога болела нестерпимо, и Зоя замечала, что Антуан хромает сильнее, чем прежде. Однако, несмотря на это, он выглядел счастливей, нежели в тот день, когда она увидела его впервые: он радовался, что обрел подобие домашнего очага, что ему есть куда прийти из своего коллежа, есть о ком заботиться.

Зое и в голову не могло прийти, что она придает смысл его существованию, а по ночам он, чутко прислушиваясь к ровному дыханию, доносящемуся из соседней комнаты, думает о ней.

— Ну как ваши уроки? — спросила Зоя, снимая кастрюльку с плиты.

Она мало-помалу привыкла к жильцу, глядела на него без прежней суровости и даже иногда обменивалась с ним безобидными шутками, живо напоминавшими ей пикировку с Николаем. Да, Антуан был некрасив, но очень умен и начитан и обладал отличным чувством юмора, которое было особенно кстати во время бомбежек и в такие унылые, холодные вечера, как сегодня. Умение относиться к житейским трудностям легко и весело заменяло им и вкусную еду, и тепло, и прочие маленькие радости.

— Все хорошо, но я уже с нетерпением жду каникул: хоть смогу почитать в свое удовольствие. Кстати, не хотите ли как-нибудь сходить в театр? Будет желание — скажите: у меня есть знакомые в «Опера комик», нас пропустят бесплатно.

Его слова неизвестно почему напомнили Зое о Клейтоне и о безмятежных летних днях. Он давно не писал ей — наверно, генерал Першинг, готовивший генеральное наступление, не давал своим штабным ни минутки роздыха. Кампания готовилась в обстановке секретности, но Зоя знала о ней. Бог знает, когда они теперь увидятся… Да и увидятся ли вообще?

Что ж, ей не привыкать к утратам: она уже потеряла всех, кого любила… Трудно даже представить, что можно любить — и не потерять… Усилием воли она отвлеклась от этих печальных дум — Антуан ждал ответа.

— Я бы лучше сходила в какой-нибудь музей. — Антуан, хоть и не обладал тем блеском, что ее русские друзья, был образован, и с ним было очень интересно и приятно проводить время.

— Ну вот, кончатся занятия, я вас свожу. Как морковка?

— Такая же гадость, как всегда, — засмеявшись, сказала Зоя.

— Очевидно, надо положить побольше специй.

— Очевидно, надо хоть изредка есть нормальные фрукты и овощи. Честное слово, при виде этой старой, вялой моркови я готова заплакать. А когда вспоминаю, как мы питались в России, у меня начинается истерика. Знаете, этой ночью мне даже приснилось что-то вкусное.

Антуан не сказал ей, что ему-то снилась она, он просто кивнул и стал помогать ей накрывать на стол.

— А как ваша нога? — Зоя знала, что он не любит, когда говорят о его увечье, но ей случалось кипятить ему воду для грелки, унимавшей боль.

— В сырую погоду мозжит… Старость — не радость, Зоя. Мы с Евгенией Петровной отлично это усвоили. — Он улыбнулся и стал наблюдать, как она раскладывает тушеную морковь с мясом по трем выщербленным мискам. Зоя всякий раз при этом вспоминала великолепный фарфор, на котором ели у них во дворце на Фонтанке, и вправду готова была расплакаться. Как же много исчезло из их жизни навсегда! А тогда все принималось как должное… Лучше об этом не думать…

Антуан постучал в дверь их с бабушкой комнаты, приглашая Евгению Петровну ужинать, но через минуту вернулся на кухню один и не без тревоги сказал:

— Говорит, ей не хочется есть. Давайте-ка я сегодня же приведу к ней доктора.

Зоя задумалась: вечерний визит обойдется еще дороже.

— Может быть, она просто устала? Посмотрим. Сейчас поем и принесу ей чаю. Она лежит?

— Нет, сидит и вяжет.

Евгения Петровна уже несколько месяцев вязала что-то нескончаемое, по ее словам — свитер для Зои.

Усевшись за кухонный стол напротив друг друга, они принялись за еду, по безмолвному уговору не трогая бабушкину порцию, хотя добавка была бы для обоих нелишней, — а вдруг Евгения Петровна все же решит поужинать?

— Как прошла сегодня репетиция?

Как всегда, его некрасивое лицо выражало непритворный интерес ко всем ее делам: внимательный взгляд, в котором было что-то мальчишеское, не отрывался от ее лица. У Антуана были мягкие, начинающие редеть белокурые волосы, разделенные аккуратным пробором, и — Зоя давно уже это заметила — изящные руки. В последнее время они перестали дрожать, и вообще Антуан выглядел, несмотря на боли в ноге, не таким изможденным и нервным.

— Все в порядке. Я жду не дождусь, когда вернется Сергей Павлович, мне так не хватает его и моих прежних партнеров — эти сами не понимают, что делают, — сказала Зоя, подумав про себя, что по крайней мере они не голодают, а это не так уж мало в Париже зимой семнадцатого года.

— Сегодня в кафе я слышал, что месяц назад у вас в России произошел государственный переворот. Четверо пацифистов спорили между собой о Ленине, Троцком и большевиках с таким ожесточением, что чуть не подрались. — Антуан хмыкнул. — Хороши пацифисты. Мне очень понравились их аргументы. — Как и многие другие в то время, Антуан относился к большевикам враждебно, а идеи пацифизма разделял.

— Как-то скажется перемена власти на судьбе Романовых? — тихо произнесла Зоя. — Я давно уже не получаю писем из Тобольска.

Молчание Маши вселяло в нее тревогу, но, может быть, доктор Боткин просто не сумел переправить ее письма за границу. Надо терпеливо ждать и не воображать себе всякие ужасы. В это время все терпели, все ждали, когда настанут «лучшие времена», и Зоя тоже надеялась, что они доживут до них. Ходили слухи, что германская армия собирается штурмовать Париж.

В это трудно было поверить — ведь англо-американский экспедиционный корпус контролировал всю Францию, — но Зоя, вспоминая то, что происходило в России девять месяцев назад, понимала, что теперь все возможно.

Поднявшись, она взяла бабушкину тарелку и отнесла ее в комнату, однако уже через минуту вернулась на кухню, тихо сказав Антуану:

— Она заснула. Я решила ее не будить — пусть спит.

Укрыла ее потеплей… — Пригодилось одно из тех одеял, что летом подарил им Клейтон. — Не забудьте завтра перед уходом сказать мне, как имя этого врача.

— Хотите, я пойду с вами? — спросил Антуан.

Но Зоя только покачала головой — она по-прежнему ни от кого не хотела зависеть, даже от их робкого жильца, который наверняка не злоупотребил бы этим.

Перемыв и расставив посуду, она пошла в гостиную и села у огня, стараясь согреться. Антуан смотрел на нее: пламя отбрасывало золотистые блики на ее волосы, играло в зеленых глазах. Незаметно для самого себя он оказался рядом, его манило и притягивало тепло, но еще больше — эта необыкновенная девушка, и ему хотелось быть рядом с нею.

— Какие у вас удивительные волосы, — восторженно вырвалось у него. Зоя с удивлением повернула к нему голову, и Антуан вспыхнул.

— У вас еще удивительней, — поддразнивая, ответила Зоя, которой на миг почудилось, что она ведет шутливую перебранку с Николаем, но сейчас же опомнилась:

— Ой, простите меня, я не хотела вас обидеть, я думала о брате и ответила вам, как ему.

— Какой он был? — спросил жилец, и по его мягкому голосу невозможно было догадаться, что сердце его разрывается от неутоленного желания.

— Чудный… Задумчивый, веселый, смешной, смелый… И очень, очень красивый… Волосы темные — как у отца, а глаза зеленые… — Зоя рассмеялась:

— У него была слабость к балеринам. Но меня бы он не похвалил. — Она взглянула на Антуана с печальной улыбкой. — Он был бы в ярости, узнав, что я танцую на сцене… — И она замолчала, погрузившись в размышления и напрочь забыв про Антуана, глядевшего на нее неотрывно.

— Я уверен, он бы вас понял. Каждый старается выжить и делает не то, что хочет, тем более что выбор у вас был невелик… Наверно, вы с ним были очень близки, да?

— Очень, — сказала Зоя и без видимой связи добавила:

— Когда Николая убили, мама помешалась с горя. — Вспомнив, как лежал, обливаясь кровью, Николай на мраморном полу их дворца, как бабушка разрывала полотно нижней юбки, чтобы перевязать его раны, Зоя не совладала с собой — глаза ее наполнились слезами. Думать об этом было невыносимо, и, по счастью, подошедшая в это время Сава, лизнув ей руку, вернула хозяйку к действительности.

Какое-то время они сидели молча, рядом, погруженные каждый в свои мысли, пока Антуан не отважился спросить:

— Скажите мне, мадемуазель Зоя, как вы намерены строить свою жизнь? Думали ли вы об этом? Что вы собираетесь делать дальше?

— Танцевать, наверно… — Зоя была явно удивлена этими вопросами.

— А потом? — Он не хотел упускать такой редкой возможности поговорить с нею с глазу на глаз.

— Раньше мне хотелось выйти замуж, иметь много детей…

— А теперь больше не хочется?

— Теперь я редко об этом думаю. Балерины нечасто выходят замуж. Танцуют, танцуют — до тех пор, пока есть силы, а потом уходят на пенсию или в репетиторы…

Большинство крупных танцовщиков не обзаводилось семьей, и Зоя и себя не могла представить чьей бы то ни было женой. Клейтон был ее другом, князь Марковский не подходил ей по возрасту, о партнерах по сцене и речи не было. Об Антуане тоже. А больше вокруг никого и не было. Кроме того, надо было заботиться о бабушке.

— Из вас вышла бы прекрасная жена, — сказал Антуан так значительно, что Зоя рассмеялась.

— А Николай сказал бы, что вы с ума сошли: я отвратительно готовлю, я ненавижу шить и не умею вязать. Короче говоря, я — никакая хозяйка, хоть сейчас это и неважно.

— Дело не в том, чтобы уметь стряпать или шить.

— А все остальное, — она выделила эти слова, — выйдет у меня езде хуже. — Зоя засмеялась и залилась краской. Покраснел и Антуан: его вообще очень легко было смутить.

— Что вы такое говорите?

— Ну, виновата. — Но вид у нее был совсем не виноватый, когда она, отвернувшись от жильца, принялась гладить Саву: собачка тоже похудела; ей теперь со стола мало что перепадало.

— Но, может быть, настанет день, и кто-то заставит вас отказаться от сцены, — произнес Антуан, не понимая, что Зоя танцует столько же по любви, сколько и из необходимости: выбора у нее нет, ничего другого она делать не умеет, а надо жить…

— Пойду уложу бабушку, иначе она завтра криком будет кричать от боли в коленях. — Зоя поднялась и направилась в спальню.

Евгения Петровна уже успела проснуться и переодеться в ночную рубашку. На вопрос Зои, не проголодалась ли она, старушка с улыбкой покачала головой.

— Нет, дитя мое. Я слишком устала. Оставим на завтра. Не выбрасывать же! — Действительно, в голодающем Париже это было бы преступлением. — А ты что делала, пока я спала?

— Мы разговаривали.

— Он хороший человек, — сказала Евгения Петровна, глядя на внучку, сделавшую вид, что не заметила особой интонации, с которой были произнесены эти слова.

— Тут неподалеку, на Годо-де-Моруа принимает знающий доктор. Давайте покажемся ему, а? Завтра утром, до репетиции.

— Доктор мне не нужен. — Заплетя косичку, графиня с трудом улеглась. В комнате было холодно, ужасно болели колени.

— Мне не нравится ваш кашель.

— Для такой старой перечницы и это — благо. Доказывает по крайней мере, что я еще жива.

— Не говорите так.

После смерти Федора графиня впервые вслух упомянула о том, к чему постоянно возвращалась мыслями. Потеря верного слуги мучила ее так же сильно, как и то, что она знала: денег у них почти не оставалось и взять их было негде.

Зоя тоже надела ночную рубашку, выключила свет и легла, крепко прижавшись к бабушке и согревая ее в эту студеную декабрьскую ночь теплом своего тела.

Глава 19

Доктор, к которому Зоя повела Евгению Петровну, успокоил ее: никакого туберкулеза, обыкновенный бронхит. За такую отрадную новость никаких денег было не жалко, но отдать пришлось почти все, что у них было. Даже этот «доктор для бедных», бравший очень умеренный гонорар, оказался им не по карману.

Но, возвращаясь с бабушкой домой в машине князя Владимира, бросавшего на девушку многозначительные взгляды, Зоя ничего ей не сказала, но и участия в светском разговоре принимать не стала.

Придя с репетиции, она нашла, что Евгения Петровна выглядит лучше и бодрей — должно быть, прописанное доктором лекарство от кашля уже начало оказывать свое действие.

Антуан был на кухне. Ему удалось раздобыть курицу — большая удача: был обеспечен ужин на сегодня, да еще и суп можно было сварить. Накрывая на стол, Зоя думала: «Интересно, а приходится ли Маше ломать себе голову над такими проблемами? Цыпленок стал для меня настоящей роскошью…» Будь Маша рядом, они бы вместе посмеялись над подобным оборотом событий. Но Маша была далеко, и поделиться этим курьезным наблюдением было не с кем.

— Добрый вечер, Антуан, — улыбнулась она. — Спасибо вам за доктора.

— Совершенно зряшная трата денег, — заметила Евгения Петровна, сидевшая у огня. В довершение удач князь Марковский привез им дров.

— Бабушка, вы говорите глупости.

Полакомившись цыпленком, которого аппетитно зажарил Антуан, они выпили чаю. Потом бабушка ушла к себе, а квартирант задержался на кухне — ему явно хотелось продолжить вчерашний разговор. Он стал рассказывать, как в детстве радовался Рождеству, и даже глаза у него разгорелись при этом воспоминании: присутствие Зои было ему очень приятно.

— А у нас в России Рождество отмечают позже — седьмого января. Устраивают крестные ходы… Наверно, сейчас ничего этого нет… Но мы с бабушкой пойдем в здешнюю православную церковь… — сказала Зоя, зная, что сочельник в Париже не принесет ей радости: в церкви со свечами соберутся ее неприкаянные соотечественники, и каждый будет с горечью вспоминать навсегда утраченный мир. Ей совершенно не хотелось появляться в церкви, но бабушка наверняка не примет никаких отговорок. И подарков не будет — их не на что купить, в кармане — ни одного су.

Но когда пришло Рождество, ее ожидал приятный сюрприз: Антуан купил ей в подарок теплый шарф, пару перчаток и крошечный флакончик ее любимых духов, о которых она как-то однажды упомянула мимоходом, а он, оказывается, запомнил. Да, это были те самые духи, которые когда-то подарила ей Маша, и, когда Зоя, отвинтив крышечку, ощутила знакомый аромат, на глазах у нее выступили слезы: благоухание так живо напоминало все, что было ей так дорого, — и прежде всего Машу. Слезы медленно катились у нее по щекам, и в неосознанном, безотчетном, детском порыве она обвила руками шею Антуана и поцеловала его. Это был сестринский поцелуй, но Антуан весь задрожал оттого, что девушка оказалась так близко. Евгения Петровна, наблюдавшая за ними, тоже не смогла сдержать слезы. Еще совсем недавно она не допустила бы и мысли о возможности брака, но надо было признать: Антуан — честный, добрый, работящий человек, и Зое было бы с ним хорошо… Только вчера еще он говорил с нею об этом, и она дала ему свое благословение, ибо чувствовала, что слабеет с каждым днем. Ей было страшно оставить Зою в этом мире одну… Пусть выйдет за него замуж, и тогда она спокойно ляжет в могилу. Зоя, однако, даже не подозревала об этом замысле и поцеловала Антуана, движимая лишь чувством благодарности. Евгении же Петровне он подарил шаль и книгу русских стихов. Зоя очень сокрушалась, что они со своей стороны смогли подарить ему всего лишь блокнот и книгу о России.

Она наткнулась на нее на лотке букиниста на Кэд'Орсе: книга была по-французски, и она подумала, что Антуану она понравится. Он и в самом деле обрадовался, хотя, конечно, не так, как она духам.

Евгения Петровна, забрав свои подарки, неслышно удалилась к себе и тихо прикрыла за собой дверь, мысленно пожелав квартиранту удачи: хоть бы Зоя оказалась благоразумна и не отвергла его!..

— Антуан, как вам не совестно? Вы, наверно, истратили на нас все, что у вас было, — сказала Зоя, поправляя длинной кочергой дрова в камине. — Это безрассудно, но ужасно мило с вашей стороны. Я вам так благодарна… Буду хранить ваш подарок для самых торжественных случаев. — Она уже решила, что надушится только через две недели, на Рождество, а до тех пор даже не откроет флакончик.

Антуан сел рядом с нею и глубоко вздохнул, стараясь унять свое волнение: еще никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас, подле этой девушки, которая была на тринадцать лет младше его. Никогда — даже под Верденом.

— Зоя, я хотел поговорить с вами… — начал он, чувствуя, как ладони его стали влажными.

Она взглянула на него с удивлением:

— О чем же?

— О том… — Сердце его колотилось. — О том, что я… я люблю вас. — Последние слова он произнес еле слышно.

— Что? — переспросила Зоя, думая, что ослышалась.

— Я люблю вас, люблю с того дня, как поселился здесь. Мне казалось, вы замечаете это…

— Что я должна была заметить? — Зоя была и изумлена и раздосадована. Он все испортил! После его дурацкого признания она не сможет относиться к нему как прежде, их добрым отношениям конец. — Да ведь вы же меня совсем не знаете!

— Мы с вами прожили под одной крышей целых два месяца, это большой срок… И если вы ответите согласием, ничего не изменится, мы будем жить как жили, просто вы переберетесь ко мне в комнату.

— Какая прелесть! — Зоя прошлась из угла в угол. — Просто переберусь к вам в комнату, а в остальном — все по-прежнему… Да как вам в голову могло прийти подобное?! Мы живем впроголодь, ни у вас, ни у меня ни гроша за душой, а вы вознамерились жениться!

С какой стати?! Я не люблю вас, не знаю вас… Вы меня не знаете… Мы с вами чужие друг другу люди, Антуан!

— Но почему же? Мы друзья… Многие удачные браки начинались с этого…

— Я в это не верю. Я хочу любить того, за кого выйду замуж, понимаете? Любить! Любить до безумия, до полного самозабвения!.. Я хочу, чтобы это было возвышенно и романтично.

Она почти кричала, хотя видела, что лицо Антуана выражает глубокую печаль, но остановиться уже не могла, да и обращены были эти слова не столько к нему, сколько к жестокой и несправедливой судьбе, которая свела ее с этим человеком, подарившим ей ее любимые духи.

— А вот ваша бабушка считает, что мы можем быть счастливы вместе… — пробормотал в растерянности Антуан. Этого говорить не следовало: Зою точно подкинуло в воздух от слепой ярости.

— Вот и женитесь на моей бабушке! А я вообще не желаю выходить замуж! По крайней мере сейчас, когда вокруг царят голод, холод, смерть! Все бьются в жестокой нужде, все несчастны и больны, а вы в подобных обстоятельствах решили вкусить радостей супружества! Отличное начало, нечего сказать!

— Все это значит только одно: вы меня не любите, — произнес Антуан спокойно, всем своим видом показывая, что готов снести и это. Неожиданно его спокойствие подействовало на Зою отрезвляюще: она села рядом и взяла его за руку.

— Нет, Антуан, не люблю. Но вы мне очень симпатичны, я думала, мы стали настоящими друзьями, и никогда даже не подозревала, что… Вы ведь никогда не заводили об этом речь, я и не догадывалась… — Глаза ее наполнились слезами.

— Я не осмеливался, Зоя… Но, может быть, вы все же обдумаете мое предложение и дадите ответ потом?

Но она печально покачала головой:

— Нет, я не могу. Это будет нечестно по отношению и к вам, и ко мне. Мы оба заслуживаем иной участи. — Она обвела взглядом убогую комнатку и вновь взглянула ему в глаза:

— Если бы мы любили друг друга, все это не имело бы никакого значения. А так — имеет.

Я не могу быть вашей женой, Антуан, я вас не люблю.

— Но можно ведь попробовать… — Странно было слышать эту детскую интонацию в устах человека, так жестоко битого жизнью.

— Нет, нельзя, извините меня. — И Зоя, оставив на столе шарф, перчатки и флакончик, ушла в свою комнату, без стука притворив за собой дверь.

Антуан огляделся по сторонам и тоже ушел к себе, выключив предварительно свет в гостиной. Может быть, она передумает, может быть, Евгения Петровна сумеет уговорить ее… Она ведь на его стороне… Но в глубине души он сознавал, что его удел — не любовь, а безнадежное отчаяние.

Войдя в спальню, Зоя подошла к окну и, глядя в сад, принялась раздеваться. Графиня, не видя с кровати ее лица, почувствовала, что она беззвучно плачет, но, когда внучка обернулась к ней, глаза ее сухо блестели от негодования.

— Зачем вы это затеяли, бабушка? Зачем вы его ободряли? Это жестоко с вашей стороны. — Вспомнив страдальческие глаза квартиранта, она ужаснулась. Но выйти за него из жалости было бы еще ужасней. Она ведь тоже живой человек… А сердцу, как известно, не прикажешь.

— Это не жестоко, а разумно. Ты должна выйти замуж, Антуан по крайней мере берег бы тебя, заботился о тебе. Он не проходимец, и он любит тебя.

— Но я-то его не люблю!

— В твоем возрасте девушки сами не знают, чего хотят.

Евгения Петровна опасалась, что внучка продолжает вздыхать по американцу, который был вдвое старше ее и с ноября не подавал о себе вестей.

— Я знаю, что хочу выйти замуж за того, кого полюблю. Неужели это надо объяснять? — Со слезами на глазах она уселась на единственный стул, взяв на колени Саву.

— В наших с тобой бедственных обстоятельствах одной любви мало. Будь благоразумна, Зоя. Я уже стара, здоровье мое ухудшается с каждым часом. Мне недолго осталось. А что будет с тобой? Чем ты будешь заниматься? Танцевать в балете? Ждать в одиночестве старости, когда ноги перестанут гнуться? Выбрось дурь из головы, пока не поздно! Скажи ему «да» и заставь себя полюбить его!

— Как вы можете так говорить!

— Могу, представь себе. Могу, ибо прожила жизнь и знаю, когда надо сражаться, когда — сдаваться, а когда накинуть на чувства узду. Неужели ты думаешь, я не хотела бы, чтобы ты вышла за прекрасного принца и жила с ним во дворце на Фонтанке? Но принцы подались в таксисты, и нет больше ни Фонтанки, ни России. Что у нас есть, Зоя, то и есть, и больше уже, боюсь, не будет ничего. Надо смириться. Я не хочу оставлять тебя одну, без защиты…

— Но я же не люблю его!

— Это в данном случае не имеет значения, — скорбно покачала головой Евгения Петровна. — Выходи за него замуж — не раскаешься.

«Но он уродливый, хромой калека!» — захотелось ей крикнуть, но в глубине души Зоя знала, что ни хромота, ни увечье, ни уродство не стали бы препятствиями, если бы… Если бы она его любила. А так, выйдя за него, она обречет себя на вечное прозябание, на всегдашнее убожество… От одной мысли о близости с ним ее охватывал ужас. Иметь от него детей? Нет! Ей не нужны ни эти дети, ни он сам. Это невозможно.

— Это невозможно, — повторила она вслух. — Я не могу.

— Нет, можешь. И должна, должна сделать это — ради меня. Тогда я умру спокойно, зная, что есть человек, который защитит тебя…

— Да от чего он меня защитит? От голода? Он такой же нищий, как я: мы будем голодать вместе. Вы этого хотите? Он не в силах будет переменить мою жизнь, да я и не хочу этого! По мне, лучше уж голодать одной, чем стать женой нелюбимого.

— Не руби сплеча, дитя мое, подумай хорошенько.

Прошу тебя… ради меня — подумай еще раз. — Евгения Петровна глядела на нее умоляюще, и Зоя не выдержала — слезы ручьем хлынули у нее из глаз.

Но когда наутро она подошла к Антуану, слез не было и в помине.

— Я хочу, — сказала она, — чтобы между нами не осталось недоговоренностей. Хочу, чтобы вы знали: я никогда не буду вашей женой, Антуан. Будем считать, что вчера ничего не было.

— Это невозможно. Я не могу оставаться с вами под одной крышей, если вы будете знать, как сильно я люблю и желаю вас.

— Но раньше-то могли? — Неужели они лишатся жильца?

— Раньше было по-другому. Раньше вы не знали о моих чувствах, теперь — знаете.

— Я притворюсь, будто ничего не слышала, — совсем по-детски сказала Зоя.

Антуан печально улыбнулся.

— Нет, так не пойдет… Но ответьте мне, Зоя, ваше решение бесповоротно? Может быть, вы все-таки подумаете?

— Нет. Я не хочу тешить вас несбыточными надеждами. Я не стану вашей женой. Никогда.

— Вы любите другого? — Антуан знал, что у нее есть друг, но не думал, что между ними существуют серьезные отношения.

— Антуан, я пока люблю только свою мечту, но не хочу предавать ее. Исчезнет она — я останусь ни с чем, а это — единственное мое достояние.

— Вот кончится война, и станет легче. У нас была бы своя квартира… — У него тоже была своя мечта, но как несоразмерно мала была она рядом с Зоиной.

Она покачала головой, и на этот раз он поверил.

— Тогда я должен уехать.

— Ради бога, Антуан, не делайте этого, бабушка не переживет! А я постараюсь не попадаться вам на глаза.

— Бабушка не переживет… — повторил он. — А вы?

Вы будете по мне скучать?

Минуту она молча смотрела на него, а потом грустно ответила:

— Я думала, вы — мой друг.

— Да, я ваш друг, есть и буду. Но остаться здесь не могу. — У него сохранились еще какие-то крохи собственного достоинства.

Днем он принялся собирать свои пожитки, и Зоя, испугавшись, умоляла его остаться, обещая все, что угодно, кроме того, что было надо ему. Без тех денег, что платил Антуан за комнату, без провизии, которую он покупал, положение их делалось совсем отчаянным. «Это выше моих сил», — отвечал он на все уговоры. Евгения Петровна обещала воздействовать на внучку, заставить ее переменить свое решение, но Антуан знал, что надежды нет, ибо смотрел в Зоины глаза и слышал, как звучит ее голос. Она была права. Нельзя связывать свою судьбу с человеком, которого не любишь, — это недостойно настоящей женщины. «Будет лучше, если я уйду, — твердил Антуан, — завтра же подыщу себе другое жилье».

Вечером снова состоялся тяжкий разговор с бабушкой.

— Ты упускаешь единственную возможность выйти замуж.

— Я вообще не хочу замуж, — со слезами отвечала Зоя.

Наутро она обнаружила, что Антуан ушел, захватив свои вещи и оставив на столе три потрепанные кредитки и придавленную тем самым флакончиком духов записку, где он желал ей счастья.

Евгения Петровна расплакалась, а Зоя спокойно сунула деньги в карман.

Глава 20

Последующие две недели в квартире возле Пале-Рояля царило уныние. Балетная труппа была отпущена на три недели, и, несмотря на то что они просили князя Марковского подыскать им квартиранта, никто больше не появлялся. Сокрушаясь от того, что наделала Зоя, Евгения Петровна, казалось, старела с каждым днем и, хотя старушка стала меньше кашлять, заметно сдала. Почти ежедневно она корила Зою из-за Антуана, а их финансовое положение стало настолько тяжелым, что вскоре после Нового года Евгения Петровна с трудом спустилась по лестнице, и князь Владимир повез ее к ювелиру на улицу Камбон.

Это была почти бесполезная поездка, но графиня понимала, что выбора нет. Она осторожно развернула привезенный сверток и достала золотой портсигар Константина и три серебряные сувенирные коробочки из коллекции внука. На них были изображения военных орденов, выгравированные надписи и имена его друзей; на одной была изображена крошечная лягушка, а на другой — цепочка белых слонов из эмали.

Все эти вещи были ему когда-то дороги, это были подарки друзей. Графиня в свое время пообещала Зое, что никогда не продаст эти вещи.

Ювелир сразу определил, что это были произведения искусства работы Фаберже, он уже видел больше дюжины подобных.

— Я не могу предложить вам за них много, — извинился ювелир, и сумма, которую он написал, вызвала у графини слезы, но на что-то жить было надо. А она так надеялась, что дорогие сердцу вещицы им удастся сохранить!

— Простите, мадам.

Она молча, с достоинством кивнула, не находя слов, и взяла ту маленькую сумму, которую ей предложили.

На полученные деньги можно было продержаться почти неделю, если не покупать ничего лишнего.

Князь Владимир заметил, что старушка была бледна, когда вышла от ювелира, но, как всегда, не стал задавать лишних вопросов. Он просто отвез ее домой, остановившись по пути, чтобы купить буханку хлеба и крошечного цыпленка. Когда они вернулись, Зоя ждала их: вид у нее тоже был измученный.

— Где ты была? — спросила она, усаживая бабушку в кресло.

Князь Владимир пошел вниз за дровами.

— Владимир возил меня кататься.

Но Зоя подозревала что-то неладное.

— Кататься?

Графиня хотела сказать «да», но слезы навернулись ей на глаза, и она заплакала, чувствуя себя усталой, старой и никому не нужной. Она даже не могла позволить себе умереть. Ей еще надо было заботиться о Зое.

— Бабушка, что ты сделала? — вдруг испугалась Зоя, но старушка уже вытерла слезы кружевным платочком, который сохранился у нее со старых времен.

— Ничего, дорогая. Владимир был настолько добр, что предложил отвезти нас сегодня вечером в собор Александра Невского.

Был канун Рождества, и Зоя знала, что все русские в Париже будут там, но она была не уверена, что бабушке стоит идти в церковь на вечернюю службу. Может быть, ей лучше остаться дома. Но у бабушки был непреклонный вид, когда она выпрямилась и улыбнулась Владимиру, который вернулся с дровами.

— Ты уверена, что выдержишь, бабушка?

— Конечно. — И какое это теперь имело значение? — Я никогда в жизни не пропускала полуночную рождественскую службу.

Но они-то знали, что в этом году это будет тяжело для обеих женщин. После стольких потерь служба напомнит им о прошлогоднем Рождестве, которое они отмечали на родине в кругу родных. И Зоя весь день думала о Маше, о всех остальных, справлявших Рождество в Тобольске.

— Я вернусь в одиннадцать часов, — пообещал князь, уходя.

Зоя собиралась надеть свое лучшее платье, а бабушка выстирала и отгладила единственный приличный кружевной воротничок к черному платью, которое Зоя купила ей.

Это был далеко не самый веселый канун Рождества в тихой квартире, и пустая комната Антуана как будто смотрела на них с укором. Несколько дней назад Евгения Петровна предложила ее Зое, но та отказалась.

После Федора и Антуана ей не хотелось жить в той комнате, и она предпочла находиться вместе с бабушкой, пока они не найдут квартиранта.

Вечером Зоя приготовила цыпленка, аппетитно зажарив его в крошечной духовке. Надо было бы, конечно, сварить из него суп, но это было единственное, что они могли себе позволить, и обе изо всех сил старались не вспоминать о роскошных праздничных застольях в особняке на Фонтанке. Они всегда собирались дома в канун Рождества, затем в полночь всей семьей шли в церковь, а на следующий день ехали в Царское Село, чтобы поздравить августейших родственников. Теперь же вместо этого они радовались цыпленку, говорили о войне, вспоминали о князе Владимире; делали все, чтобы уйти от собственных мыслей. Когда Зоя услышала тихий стук в дверь, ей пришло в голову, что это новый квартирант, которого прислал князь Марковский.

Но это было не лучшее время для делового визита; и Зоя была поражена, когда услышала знакомый голос… не может быть… но это был именно он. Она распахнула дверь и замерла, глядя на вошедшего. Перед ней стоял Клейтон в полном обмундировании, со сверкающими эполетами и кокардой, с серьезным лицом, но с сияющими глазами.

— Счастливого Рождества, Зоя!

Она не видела его четыре месяца, но капитан знал, как дорог им этот праздник, и приложил все усилия, чтобы вовремя уехать из Шомона и отпраздновать его вместе с ними. Ему дали отпуск на четыре дня, и он хотел провести их вместе с Зоей.

— Можно мне войти?

Она стояла в дверях пораженная, не в силах произнести ни слова, глядя на него в безмолвном удивлении.

— Я… О боже… это действительно вы?

— Похоже на то.

Он улыбнулся и слегка наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Их отношения до его отъезда не заходили дальше этого, но Клейтону очень хотелось заключить ее в объятия. Он почти забыл, какая она красивая, и вот девушка стояла перед ним, стройная и грациозная.

Она пошла вслед за ним, с восторгом глядя на его широкие плечи и прямую спину; сердце ее забилось от радости, когда он поздоровался с бабушкой, а затем вынул из сумки бесценные для них сокровища. Там были свежие бисквитные пирожные, коробка шоколада, три больших толстых батона колбасы, головка свежего сыра, яблоки и бутылка вина из собственных запасов генерала Першинга. Это была неописуемая роскошь по сравнению с тем, чем они питались последние месяцы. Зоя смотрела на него широко раскрытыми, счастливыми, полными обожания глазами.

— Счастливого Рождества, графиня, — тихо сказал капитан. — Я скучал без вашего общества.

Но только сейчас Зоя поняла, что она-то испытывала гораздо более сильные чувства, чем скука.

— Спасибо, капитан. Как дела на войне? — спокойно спросила Евгения Петровна, наблюдая за внучкой.

В душе она очень обрадовалась приезду капитана. Это был тот человек, о котором мечтала Зоя. Это было совершенно очевидно.

И вот он приехал, мужественный и красивый, и крошечная гостиная сразу стала как-то меньше.

— К сожалению, война еще не кончилась, но мы стремимся к этому. Надеюсь, что через несколько месяцев ситуация изменится к лучшему.

Остатки их ужина еще были на столе и теперь казались нестерпимо жалкими. Зоя голодными глазами смотрела на шоколад. Она засмеялась, предлагая бабушке шоколадку, а затем, как голодный ребенок, быстро съела сразу две, и Клейтон рассмеялся. Он был так счастлив, что видит ее.

— Впредь буду знать, что вы так любите шоколад, — пошутил он, осторожно взяв ее за руку.

— А?.. Чудесно!.. Большое спасибо…

Евгения Петровна засмеялась, наблюдая за внучкой: она снова была такой юной и счастливой. И в этот момент капитан встретился глазами с графиней.

Она постарела за последние четыре месяца, обе женщины похудели, устали, переутомились, но все же Зоя не утратила своей красоты. Ему так хотелось просто обнять ее и прижать к себе.

— Садитесь, пожалуйста, капитан, — сказала Евгения Петровна, которая выглядела гордой и элегантной, несмотря на возраст, болезни и постоянные жертвы ради Зои.

— Благодарю. А дамы собираются сегодня вечером в церковь?

Он знал, что это было их традицией. Зоя рассказывала ему, как в России празднуют Рождество, и ему хотелось пойти с ними. Он сделал все возможное, чтобы быть вместе с ними в эту ночь, и Зоя выразительно кивнула, глазами спрашивая бабушку.

— Не хотите ли присоединиться к нам, сэр? — поинтересовалась Евгения Петровна.

— С удовольствием. — Он открыл бутылку вина, Зоя достала бокалы, которые капитан подарил им летом, и молча смотрела, как он разливает вино. Это было как в сказке: Клейтон, стоящий здесь в парадной форме. Как видение… И вдруг на память пришел Антуан.

Она ведь ему сказала, что не может выйти замуж за человека, которого не любит. А теперь она знала, что любит! Теперь было ясно, что ни возраст, ни общественное положение Клейтона не играют никакой роли. Это было глупо, конечно. Он не писал целых два месяца. Она не имела понятия, что он чувствовал по отношению к ней, и вообще, интересовала ли она его.

Зоя знала только, что он был благородным и добрым и что он снова вошел в ее жизнь в канун Рождества.

Больше она не знала ничего. Но наблюдавшая за ними Евгения Петровна знала намного больше, даже больше, чем стоявший здесь Клейтон.

Князь Владимир приехал вскоре после одиннадцати. Он пообещал отвезти женщин в церковь и был поражен, увидев Клейтона. Графиня познакомила мужчин, и Владимир пристально вгляделся в лицо капитана, гадая, кто он и что здесь делает. Все было ясно по сияющим глазам Зои. Создавалось впечатление, что она жила последние месяцы только ради того, чтобы дождаться этого момента.

Клейтон прошел за девушкой на кухню и, пока Евгения Петровна наливала вино князю, осторожно взял ее за руку и медленно привлек к себе. Он держал ее в объятиях, закрыв глаза, а его губы мягко касались ее шелковистых волос.

— Я ужасно скучал по тебе, малышка… Я хотел написать тебе, но не мог. Место, где располагался наш штаб, засекречено. Это чудо, что меня вообще отпустили сюда. — Он вплотную занимался разработкой планов Першинга для американских экспедиционных войск. Потом он оторвался от нее и взглянул на Зою сверху вниз своими теплыми синими глазами. — А ты хоть немного скучала?

Она не могла отвечать, едва удерживая слезы. Жизнь была такой трудной: бедность, недоедание, холодная зима, война. Все это было кошмаром, и теперь вдруг появился он: с пирожными, вином и сильными, обнимавшими ее руками.

— Мне вас очень не хватало. — Зоя произнесла эти слова шепотом и отвела глаза. Она боялась даже взглянуть на него; он мог слишком многое понять по ее глазам. Но с ним она чувствовала себя настолько спокойно, как будто ждала его всю жизнь. Но тут они услышали вежливое покашливание в дверях кухни и обернулись.

Это был князь Владимир, который с завистью смотрел на них.

— Нам пора в церковь, Зоя Константиновна. — Он заговорил с ней по-русски и на мгновение встретился глазами с Клейтоном. — Вы пойдете с нами, сэр? Дамы идут на полуночную службу.

— Мне бы очень хотелось. — Он взглянул на Зою. — Как вы думаете, бабушка не будет возражать?

— Конечно, нет. — Зоя ответила за двоих, прежде всего за себя, а в это время думала о том, где он остановился. Она хотела предложить ему комнату Антуана, но вполне резонно решила, что бабушка сочтет это неприличным. Хотя теперь это не имело значения. Что значит прилично или неприлично, когда у тебя нет ни еды, ни денег, ни тепла и мир, в котором они жили прежде, канул в небытие? Кого волновало приличие? Теперь это все казалось Зое таким глупым.

Клейтон осторожно взял ее за руку и повел из кухни.

Сава последовала за ними в ожидании чего-нибудь вкусного, и Зоя, протянув руку, дала собаке кусочек драгоценного бисквита.

Бабушка пошла одеваться, а Зоя сняла свое изношенное пальто с вешалки у дверей, в то время как мужчины ждали их, вежливо беседуя о войне, о погоде и о возможности окончания войны в ближайшие месяцы.

Князь Марковский старался найти в американце что-нибудь неприятное. Конечно, американец был слишком стар для Зои, и со стороны графини было бы глупо позволить внучке увлечь себя. Когда кончится война, капитан вернется в Нью-Йорк и забудет красивую девушку, с которой проводил время в Париже. Но князь в глубине души не мог осуждать американского офицера. Девушка была слишком хороша. Князь до сих пор не мог спокойно смотреть на Зою, хотя уже больше месяца ухаживал за одной из подруг своей дочери. Она была из хорошей семьи, которая приехала в Париж прошлой весной и, как многие эмигранты, зарабатывала шитьем. Она и дочь ждали его в церкви.

Клейтон помог старой графине спуститься вниз, а Владимир пошел к такси. Они медленно ехали по тихим улицам, и Клейтон, любуясь ночным Парижем, поминутно останавливал свой взгляд на Зое. Весной она казалась более оживленной.

Собор Александра Невского был уже полон, изнутри раздавалось мелодичное пение. Войдя, они услышали тихий гул голосов. Сладко пахло ладаном, в соборе было тепло, и Зоины глаза наполнились слезами, когда она, оглянувшись, увидела знакомые лица и услышала русскую речь. Ощущение было такое, будто они снова были дома, лица от длинных свечей казались живыми и теплыми. Князь протянул одну свечку старой графине, другую Клейтону, а Зоя взяла свечку у маленького мальчика. Он посмотрел на нее с застенчивой улыбкой и пожелал счастливого Рождества.

Она вспомнила о других праздниках Рождества, других временах… о Маше и Ольге, Татьяне и Анастасии… тете Алике и дяде Ники… и о маленьком Алексее… Каждый год они вместе встречали светлый праздник Рождества… И когда Зоя попыталась прогнать воспоминания, Клейтон взял ее за руку, как будто почувствовал, что она грустит. Капитан впервые был в православном храме, хор привел его в восторг. Слезы медленно текли по щекам мужчин, а многие женщины плакали навзрыд, вспоминая покинутую Родину. Для Зои это было почти невыносимо: запахи, звуки и чувства были так мучительно знакомы. Закрыв глаза, она представила, что рядом стоят родители, брат… Она снова чувствовала себя ребенком, стоя рядом с Клейтоном, пытаясь представить себя все еще в России.

А после службы множество знакомых подходили к ним. Мужчины кланялись и целовали руку Евгении Петровне, простые люди низко кланялись, некоторые на мгновение становились перед ней на колени, друзья, не стесняясь, плакали и обнимались. Клейтон был растроган увиденным. Зоя представила его своим знакомым. Очень многие лица Зоя видела не в первый раз, хотя некоторых она и не знала. Графиню же и ее внучку знали все. В церкви были Великий князь Кирилл, а также некоторые другие родственники Романовых, все в старых одеждах, изношенной обуви и с озабоченными лицами. Им было нелегко без своего привычного великолепия, и в то же время не прийти они не могли — это было как путешествие в прошлое, которое всем им хотелось вернуть и о котором они будут вспоминать всю жизнь.

Стоявшая рядом с Владимиром Евгения Петровна выглядела изможденной. Она стояла, выпрямив спину, и приветствовала всех, кто подходил к ней. Был ужасный момент, когда Великий князь Кирилл приблизился к ней и заплакал, как дитя. Оба не могли от волнения сказать ни слова, и Евгения Петровна молча перекрестила его. Тогда Зоя осторожно взяла бабушку за руку и, взглянув на Владимира, молча повела ее из церкви к такси. Графиня с тяжелым вздохом откинулась на сиденье, глаза ее говорили о многом.

— Это была красивая служба, — тихо сказал Клейтон, тронутый сверх всяких слов. Он почувствовал значительность, гордость, страдания и скорбь этих людей. Как будто все они в молчаливом согласии молились за своего царя, за его жену и детей. Клейтона интересовало, получала ли Зоя известия от Марии, но он не хотел спрашивать в присутствии Евгении Петровны. Это было слишком болезненно. — Спасибо, что позволили мне пойти с вами.

Когда они вернулись домой, Клейтон проводил их наверх, а Владимир разлил остатки вина. Видя печальные глаза и усталое лицо Евгении Петровны, Клейтон пожалел, что не захватил бренди, оно могло подбодрить усталую графиню. Он снова разжег камин и погладил Саву, а Зоя дала собаке еще кусочек бисквита.

— Тебе надо лечь спать, бабушка.

— Сейчас пойду. — Ей хотелось побыть с ними, предаться воспоминаниям. — Счастливого Рождества, дети. Благослови вас господь. — Она пригубила вино и медленно встала. — Я покидаю вас. Я очень устала.

Клейтон видел, что двигается Евгения Петровна с большим трудом. Вскоре ушел и князь, напоследок взглянув с неподдельной завистью на Клейтона, который беззаботно улыбнулся ему в ответ. Счастливчик: красивая, необыкновенная девушка не сводила с него глаз.

— Счастливого Рождества, Зоя. — Глаза князя были печальны: полуночная служба произвела на него сильное впечатление.

— Счастливого Рождества, князь Владимир.

Он поцеловал ее в обе щеки и поспешил вниз к автомобилю. Дочь с подругой ждали его дома. Как только дверь закрылась, Зоя молча повернулась к Клейтону. Все было так горько и так сладко: старое и новое, радость и печаль. Воспоминания и реальность… Константин… Николай… Владимир… Федор… Антуан…

И вот теперь Клейтон… Глядя на него, она вспоминала их всех. Волосы девушки сверкали, точно золото, в отблесках огня. Капитан тихо подошел к ней, взял ее руки в свои и, не говоря ни слова, обнял и поцеловал ее.

— Счастливого Рождества. — Он сказал это по-русски, так, как слышал много раз в соборе Александра Невского.

Она ответила ему так же, и потом он долго стоял, держа ее в объятиях. Он нежно поглаживал ее волосы и слушал, как потрескивает огонь, а Сава спала у их ног.

— Я люблю тебя, Зоя…

Раньше капитан не говорил ей этого, он хотел быть уверенным в своих чувствах. Однако уже с сентября, когда расстался с Зоей, знал, что ее любит.

— Я тоже люблю тебя, — едва слышно произнесла она. — О, Клейтон… я люблю тебя… — Но что будет дальше? Идет война, а потом он может в любой момент уехать из Парижа и вернуться в Нью-Йорк. Впрочем, сейчас не стоило думать об этом. Да Зоя и не могла.

Он усадил ее на кушетку, и они сидели, держась за руки, как два счастливых ребенка.

— Я так волновался за тебя. Как бы мне хотелось все это время быть здесь.

А теперь у них всего четыре дня — крошечный островок счастливых мгновений в беспокойном море, которое могло в любой момент поглотить их.

— Я знала, что ты вернешься. — Она улыбнулась. — По крайней мере я на это надеялась. — Зоя была очень рада, что не позволила бабушке уговорить себя выйти замуж за Антуана. Если бы послушалась, то к моменту возвращения Клейтона она могла бы уже быть замужем за Антуаном или даже за Владимиром. Такое просто невозможно было представить.

— Ты знаешь, я неоднократно пытался вырваться. — Он вздохнул и вытянул длинные ноги на мрачном цветном ковре, который еще больше обветшал за последние месяцы. Все в квартире выглядело тусклым, старым, изношенным, за исключением сидевшей рядом с ним красивой девушки с зелеными глазами и рыжими волосами, с лицом как у бесподобной камеи, лицом, о котором он мечтал эти месяцы, несмотря на все доводы, которые приводил сам себе, чтобы забыть ее.

— Я слишком стар для тебя, Зоя. Тебе нужен спутник жизни помоложе, чтобы он вместе с тобой открывал мир, чтобы он сделал тебя счастливой.

Но кто мог быть вместо него? Сын какого-нибудь русского князя, у которого нет ни гроша? Правда заключалась в том, что ей нужен был человек, который мог бы позаботиться о ней, и ему страстно хотелось стать для нее таким человеком.

— Я счастлива, Клейтон. Я никогда не была так счастлива… — Зоя с серьезным видом повернулась к нему. — Это не имеет значения, стар ты или молод.

Значение имеет только то, что мы чувствуем. Меня не волнует, богат ты или беден и сколько тебе лет. Если любишь, то все это не имеет значения.

— Но иногда это важно, малышка. — Он был старше и мудрее ее. — Сейчас тяжелое время, ты потеряла все, идет война, ты здесь, в чужой стране. Мы оба здесь чужие… Но позже, когда все встанет на свои места, ты посмотришь на меня и спросишь себя: «Что я делаю рядом с этим человеком?» — Он робко улыбнулся. — Война любит шутить. Я уже не раз убеждался в этом.

— Для меня эта война будет длиться вечно. Я не смогу вернуться домой… Некоторые думают, что когда-нибудь мы вернемся, но теперь в России произошла еще одна революция. Там все изменится навсегда. И сейчас мы здесь. Теперь это — наша жизнь, это — реальность. — Зоя серьезно посмотрела на Клейтона. В свои восемнадцать она показалась ему сейчас совсем взрослой. — Я знаю только, что я очень люблю тебя.

— С тобой я чувствую себя молодым, маленькая Зоя. — Он снова прижал ее к себе, и она почувствовала его теплоту и силу — все то хорошее, что она чувствовала давным-давно, когда отец прижимал ее к себе.

— А я с тобой чувствую себя ужасно счастливой. — Она сама поцеловала его, и он еще сильнее стиснул ее в своих объятиях, но потом постарался сдержать себя. Он слишком долго мечтал о ней, стремился к ней, нуждался в ней и сейчас с трудом сдерживал свои желания. Он встал, подошел к окну, посмотрел в сад, а затем медленно повернулся к ней. Он приехал в Париж специально, чтобы увидеть эту девушку, а теперь вдруг испугался того, что может произойти.

А Зоя была уверенна и спокойна, она точно знала, что правильно поступает, выбрав его. Когда она посмотрела на капитана, глаза ее увлажнились.

— Я не хочу делать ничего, о чем ты потом пожалеешь, малышка, — сказал капитан, а затем спросил:

— Ты танцуешь на этой неделе? — Она покачала головой, и он улыбнулся:

— Хорошо, значит, у нас до моего возвращения в Шомон будет время, а сейчас мне лучше уйти.

Было уже три часа ночи, но она не чувствовала усталости, когда провожала его до дверей; Сава шла за ними.

— Где ты остановился?

— На сей раз генерал очень любезно предоставил мне дом Огдена Миллза. — Именно там они встретились впервые, в красивом особняке на рю де Варенн, на левом берегу Сены, где они гуляли в саду во время приема в честь русского балета.

— Могу я зайти за тобой завтра утром?

Она радостно кивнула.

— Я приду в десять. — Клейтон еще раз поцеловал ее в дверях, чувствуя, что начинается какая-то другая, новая жизнь.

— Спокойной ночи, господин капитан, — пошутила Зоя, и глаза ее сияли, как никогда прежде. — До свидания, любимый, — тихо добавила она, когда он сбежал вниз по лестнице, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс. Он твердо знал, что никогда прежде не был так счастлив.

Глава 21

— Ты, наверное, очень поздно вчера легла, — спокойно сказала бабушка за завтраком. Зоя разрезала ей несколько яблок и поджарила ломтики хлеба, который принес им Клейтон.

— Не очень. — Девушка отвела глаза и стала пить чай, украдкой отломив кусочек шоколада.

— Ты все еще ребенок, малышка. — Евгения Петровна с грустью посмотрела на внучку. Графиня ждала развития событий и боялась их. Капитан производил впечатление хорошего человека, но время было очень тревожное. Князь Владимир многое сказал ей этой ночью, и она не могла не согласиться, что боится за будущее Зои. Капитану Клейтону Эндрюсу стоит впредь быть благоразумнее. Но он так рвался из Шомона, похоже, он тоже потерял голову. Всем, кто видел его, было ясно, что в Зою он влюблен без памяти.

— Мне уже восемнадцать, бабушка.

— Ну и что? — печально улыбнулась Евгения Петровна.

— А то, что я не такая глупая, как ты думаешь.

— Достаточно глупая, раз влюбилась в человека, который тебе в отцы годится. Кроме того, он военный и во Францию не развлекаться приехал. В один прекрасный день он уедет домой, а тебя оставит здесь. Ты должна подумать об этом, прежде чем совершать легкомысленные поступки.

— Я не собираюсь совершать легкомысленные поступки.

— Посмотрим. — Но Зоя уже полюбила его, и этого было достаточно, чтобы причинить ей боль, если Клейтон уедет. А он уедет, когда кончится война, а то и раньше. — Он не женится на тебе. Ты должна знать это.

— Я не стремлюсь замуж! — воскликнула Зоя, но это была не правда, и они обе знали это.

Когда Клейтон пришел вскоре после завтрака, он заметил со стороны графини некоторую настороженность. На сей раз он принес цветы, свежие яйца и буханку хлеба.

— Вы меня балуете, капитан. Я так растолстею. — Старая женщина поблагодарила его со старомодной учтивостью. Он был приятным человеком. Но благоразумия ему явно не хватало.

— Вам это не грозит, мадам. Не хотите ли прогуляться с нами в Тюильри?

— С удовольствием. — Положительно капитан сумел обворожить графиню. Казалось, щедростью и изысканной вежливостью он несет с собой солнечный свет и радость. — Но боюсь, что мои колени сослужат плохую службу. Похоже, что этой зимой я заработала ревматизм.

Другая, менее сильная женщина от этого уже давно слегла бы. И только Зоя догадывалась, какую боль испытывала бабушка.

— Тогда вы позволите мне прогуляться с Зоей? — Капитан был корректен и хорошо воспитан, что весьма импонировало бабушке.

— Вы очень любезны, что спрашиваете меня, молодой человек. Я думаю, что Зою ничто не остановит. — Они засмеялись, а Зоя пошла собираться, вспыхнув от радости.

Впервые за эти месяцы ей захотелось надеть что-нибудь нарядное. В Санкт-Петербурге у нее было столько красивых платьев! Все они сгорели во время пожара, но она до сих пор помнила свои любимые туалеты.

Зоя поцеловала на прощание бабушку, и старушка улыбнулась, увидев, как Клейтон взял Зою за руку.

Глядя на эту красивую пару, можно было только радоваться. Оба они словно бы светились изнутри. Зоя что-то радостно щебетала, спускаясь по лестнице. На улице стояла американская штабная машина.

— Ну, и куда же мы поедем? — весело спросил капитан, садясь за руль. — Я полностью в вашем распоряжении.

Сегодня Зоя была свободна; не надо было спешить ни на репетицию, ни на спектакль. Она могла весь день провести с Клейтоном.

— Давайте поедем в предместье Сент-Оноре, а потом мне бы хотелось заглянуть в магазины. У меня никогда не хватало на это времени, да, признаться, и возможностей.

Пока они ехали, Зоя рассказывала ему, как они с Машей любили наряды и какие красивые платья были у тети Алике.

— Моя мама тоже всегда красиво одевалась. Но она никогда не была очень счастливым человеком. — Странно признаваться в этом, но было вполне естественно рассказывать ему обо всем; ей хотелось поделиться с ним мыслями, желаниями, мечтами, воспоминаниями, чтобы он мог получше узнать ее. — У мамы врачи находили расстроенные нервы. Бабушка говорит, что папа избаловал ее. — Зоя вдруг засмеялась, снова почувствовав себя молодой.

— Тебя тоже надо баловать. Может быть, когда-нибудь ты станешь такой же избалованной, как и твоя мама.

Зоя громко засмеялась; они остановились и вышли из машины.

— Надеюсь, это не скажется на моей нервной системе, — сказала она.

Он тоже засмеялся, взял ее за руку, и они пошли гулять, время летело незаметно.

Они пообедали в кафе «Де флор», Клейтон вспомнил вечер, проведенный ими у «Максима»; тогда девушка действительно еще не оправилась от шока, связанного с бегством из России. С момента приезда в Париж прошло девять месяцев. Все еще трудно было представить, что всего лишь год назад она была в Санкт-Петербурге, в аристократической семье.

— От Марии ты ничего не получала в последнее время?

— Совсем недавно наконец-то пришло письмо. Кажется, ей нравится в Тобольске, она во всем может найти что-то хорошее. Пишет, что живут они в крошечном домике, сестры занимают одну комнату, а дядя Ники ежедневно читает им историю. Она пишет, что даже в Сибири они продолжают обучение.

Они думают, что скоро смогут уехать из России. Император говорит, что революционеры не причинят им зла, они просто не хотят, чтобы царская семья возвращалась в столицу. С их стороны это так жестоко и глупо..

Зоя до сих пор сердилась на англичан, которые отказались принять у себя императора и его семью. Если бы это произошло, они могли бы жить вместе в Лондоне или Париже.

— Я уверена, что бабушка поехала бы в Лондон, если б они были там.

— Тогда я бы не встретил тебя, согласись? И это было бы ужасно. Может, даже хорошо, что вы приехали в Париж переждать, пока августейшая семья сможет уехать из России.

Клейтону не хотелось волновать Зою, но он вовсе не был уверен в том, что царь и его семья находятся в полной безопасности; какое-то предчувствие томило его.

После обеда они пошли гулять на бульвар Сен-Жермен, освещенный зимним солнцем. Обед в кафе «Де флор» был превосходным. Торопиться было некуда.

Некоторое время они бесцельно бродили по улицам, и, неожиданно оказавшись на рю де Варенн, оба поняли, что находятся возле дома, в котором остановился капитан.

— Хочешь зайти?

У нее сохранились теплые воспоминания о вечере, на котором они познакомились, и она радостно кивнула. Клейтон рассказывал о Нью-Йорке, о своем детстве и о годах, проведенных в Принстоне. Он сказал, что живет в доме на Пятой авеню, и Зоя попыталась мысленно представить себе, что же это за улица.

— Почему у тебя не было детей?

У нее оставалась еще детская непосредственность, поэтому она бесстрашно задавала такие вопросы, которые с возрастом задавать становится все труднее.

Ей даже не приходило в голову, что, возможно, он не мог иметь их.

— Мне очень хотелось иметь детей, но моя жена всегда была против. Она была очень красивой самолюбивой женщиной, ее гораздо больше интересовали лошади. Теперь у нее прекрасная ферма в Виргинии, она разводит лошадей. Ты ездила верхом, когда жила в России?

— Да. — Зоя улыбнулась. — Летом в Ливадии и иногда в Царском Селе. Мой брат научил меня ездить верхом, когда мне было четыре года. Он был ужасно настойчив и всякий раз, когда я падала, опять сажал меня в седло. — Но по тому, как Зоя сказала это, Клейтон понял, что она очень любила брата.

В это время они подошли к дому Миллзов, и Клейтон открыл дверь своим ключом. Сейчас в доме никого больше не было. Весь штаб генерала находился в Шомоне.

— Хочешь чаю? — спросил он. Голос капитана гулко отражался в пустых залах.

— С удовольствием. — На улице было холодно, а Зоя забыла дома перчатки. Ей почему-то вспомнилась роскошная соболья шапка, которую пришлось оставить в России. Убегали они, закутавшись в теплые платки: бабушка решила, что дорогие меха будут слишком привлекать внимание.

Они пошли на кухню, и вскоре чайник уже кипел.

Потом они пили чай и разговаривали, а солнце медленно садилось за садом. Она могла бы часами сидеть и говорить с ним, но внезапно голоса их смолкли, и Зоя почувствовала, что Клейтон как-то странно смотрит на нее.

— Мне пора отвезти тебя домой. Бабушка будет волноваться.

Был уже пятый час, но Зоя на всякий случай предупредила бабушку, что, возможно, не вернется к обеду.

Клейтон приехал всего на четыре дня, и им хотелось провести вместе как можно больше времени.

— Я сказала, что мы можем вернуться поздно. — И тут ей в голову пришла забавная мысль:

— Хочешь, я приготовлю ужин? Здесь есть какие-нибудь продукты?

— Не знаю, — улыбнулся он. В этот момент она была необыкновенно хороша собой. — Может, пойдем куда-нибудь? К «Максиму»? Не возражаешь?

— Как скажешь. — Ей было безразлично, куда идти.

Она желала просто быть с ним.

— О, Зоя… — Он обошел кухонный стол и обнял ее.

Ему хотелось увести ее из дома, пока не произошло то, о чем она потом пожалеет. Она мучительно притягивала его к себе. — Думаю, нам не стоит здесь оставаться, — тихо проговорил он, стараясь держать себя в руках.

— Генерал рассердится, что я была здесь? — Ее наивность поистине была трогательной, и он тихо рассмеялся, глядя на нее.

— Нет, любимая, генерал не рассердится. Но я не ручаюсь за себя. Ты слишком красива. Ты даже не знаешь, как тебе повезло, что я не перепрыгнул через стол и не набросился на тебя.

Она засмеялась и радостно склонила голову ему на грудь.

— Вы так собирались поступить, господин капитан?

— Нет, но мне бы этого очень хотелось. — Они оба совершенно расслабились. Он гладил ее длинные рыжие волосы. — Мне бы хотелось очень многого… поехать с тобой на юг Франции после войны… и в Италию… ты когда-нибудь была там?

Зоя покачала головой и закрыла глаза. Просто сидеть вот так, рядом, было пределом ее мечтаний.

— Нам пора, — мягко повторил он, и Зое вдруг показалось, что в комнате стало тихо. — Я пойду переоденусь. Я быстро.

Но ей его отсутствие показалось вечностью; сначала она задумчиво бродила по красиво обставленным комнатам первого этажа, а затем, из озорства, решила вдруг подняться по мраморной лестнице и попробовать отыскать капитана наверху.

На втором этаже было еще несколько гостиных, прекрасная библиотека с книгами на французском и на английском языках, несколько запертых комнат, а затем вдалеке она услышала его голос. Он что-то напевал в ванной, и она радостно улыбнулась — ей уже очень его не хватало.

— Эй?.. — позвала она, но он не услышал ее из-за шума воды, и, когда он вошел в спальню, Зоя стояла там тихо, как лань, притаившаяся в лесу. Клейтон был в одних брюках. Он решил еще раз побриться перед тем, как идти с ней ужинать. В руках он держал полотенце, на лице и в волосах блестели капельки воды.

Он с удивлением посмотрел на нее.

— Что ты здесь делаешь? — В его голосе слышался испуг — за себя, а не за прелестную Зою.

— Мне было так одиноко без тебя. — Она медленно подошла к капитану, притягиваемая как магнитом.

Помимо ее желания что-то неотвратимо толкало Зою к этому человеку.

Он уронил полотенце к ногам, прижал ее к себе и стал целовать ее лицо, глаза, губы, упиваясь сладостью ее кожи… Он чувствовал, что теряет голову…

— Спускайся вниз, Зоя. — Голос Клейтона звучал глухо, он не мог заставить себя оторваться от возлюбленной. — Пожалуйста…

Она смотрела на него с грустью, почти с болью, но без страха.

— Не хочу…

— Зоя, пожалуйста… — Он снова и снова целовал ее, чувствуя, как бешено бьется ее сердце.

— Клейтон, я люблю тебя…

— Я тоже люблю тебя. — Каким-то титаническим сверхусилием он заставил себя отступить в сторону. — Тебе не стоило подниматься сюда, глупая девочка. — Он попытался придать себе непринужденный вид, повернулся, слегка отстранился, чтобы достать рубашку из шкафа, но, когда обернулся, Зоя стояла в том же положении, бессильно опустив руки. Рубашка выпала у него из рук.

— Я больше не выдержу, малышка. — Она сводила его с ума своей молодостью, своей чувственной красотой. — Зоя, я никогда не прощу себе, если…

— Если что?.. — Девушки больше не было — перед ним стояла настоящая женщина. — Раз ты любишь меня?! Какая разница, Клейтон? Больше нет будущего… есть только настоящее. Неизвестно, что будет завтра. — Это был самый трудный урок, который Зоя извлекла за последний год. Она знала, как сильно она любит Клейтона. — Я люблю тебя. — Она была такая маленькая, гордая и сильная, что у него разрывалось сердце.

Ее глаза говорили, что в ней нет страха, только любовь, — Ты не понимаешь, что делаешь. — Он снова обнял девушку и стал баюкать ее, как ребенка. — Я не хочу причинить тебе боль.

— Не бойся… Я очень сильно люблю тебя… ты никогда не причинишь мне боль.

У Клейтона не осталось больше слов, чтобы убедить ее уйти. Он слишком сильно хотел ее, слишком долго стремился к ней. Их губы слились в поцелуе, и, больше не раздумывая, он позволил своим рукам раздеть ее, затем бережно отнес на кровать, а она целовала его и тихо плакала. Его одежда, казалось, сама соскользнула с него, и они упали на огромную кровать с балдахином, раскинувшимся над ними, словно благословение. В комнате было темно, но в свете, проникавшем из ванной комнаты, он мог видеть лицо Зои, когда овладевал ею, целуя и обнимая ее. Клейтон любил ее так, как никогда не любил ни одну женщину.

Казалось, прошли часы, прежде чем они оторвались друг от друга и легли рядом, и она, вздохнув от счастья, прижалась к нему, как крошечный зверек. У Клейтона был серьезный и даже озабоченный вид: ему не давала покоя мысль о том, что последствия их поступка могут осложнить жизнь девушки. Он повернулся на бок, оперся на локоть и посмотрел на нее.

— Не знаю, должен ли я сердиться на самого себя за те минуты счастья, которые я пережил… Зоя… дорогая, ты ни о чем не жалеешь? — Он боялся услышать ее ответ, но она улыбнулась женственной улыбкой, протянула к нему руки, и желание снова охватило Клейтона. Они лежали, разговаривали и занимались любовью, пока его взгляд случайно не упал на стоявшие у кровати часы — была полночь.

— О боже, Зоя! Твоя бабушка убьет меня! — Она засмеялась, когда он вскочил с постели сам и поднял ее. — Одевайся… а я ведь даже не накормил тебя!

— Я даже не заметила. — Она прыснула смехом, как школьница, и он снова привлек девушку к себе.

— Я люблю тебя, безумица! Знаешь ты это? Я, такой старый, обожаю тебя.

— Вот и хорошо. Потому что я тоже люблю тебя, и ты не старый, ты мой! — Зоя нежно погладила его отливающие серебром волосы и притянула его лицо к своему. — Запомни: что бы ни случилось с нами, я очень люблю тебя! — Это был урок, рано преподанный ей жизнью: никогда не знаешь, какое горе может свалиться завтра. Мысль эта глубоко тронула его, и он крепко прижал ее к себе.

— Ничего не случится, малышка; ты теперь в безопасности.

Он наполнил огромную ванну, и на мгновение ей почудилось, что она снова в особняке на Фонтанке, и, только вновь натянув свое мрачное серое шерстяное платье и изношенные черные туфли, она поняла, что это не так. На ней были черные шерстяные чулки, чтобы не мерзли ноги, и в зеркале она увидела сироту из приюта.

— О боже, я выгляжу ужасно, Клейтон. Как ты можешь любить меня такую?

— Ты прекрасна, глупышка. Каждая твоя клеточка, каждый твой огненно-рыжий волосок… все в тебе великолепно, — прошептал он, зарывшись в ее волосы, которые, ему мнилось, пахли цветами. — Я обожаю тебя.

Они с трудом заставили себя покинуть особняк, но он понимал, что должен проводить ее домой. Зоя никак не могла остаться здесь до утра, и, поднявшись на четвертый этаж, Клейтон в последний раз поцеловал ее в мрачной, темной прихожей. Зоя открыла дверь своим ключом, и они увидели, что Евгения Петровна заснула в кресле, дожидаясь внучку. Зоя наклонилась и поцеловала бабушку в щеку.

— Бабушка?.. Прости, что я так поздно, но тебе не стоило меня ждать…

Старушка улыбнулась им в полусне. У них был такой счастливый вид. Казалось, в мрачную, промозглую комнату заглянула весна, и бабушка поняла, что не может сердиться.

— Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Вы хорошо провели время? — Она смотрела на них обоих, изучая глаза Клейтона, но в них она увидела только доброту и любовь к Зое.

— Мы прекрасно провели время, — ответила Зоя, не чувствуя вины. Теперь она принадлежала ему, любимому, и это было так же естественно, как дышать. — Ты обедала?

— Я съела остатки вчерашнего цыпленка и яйцо, которое принес капитан. Спасибо, — сказала графиня, с трудом поднявшись. — Так мило с вашей стороны, капитан.

Клейтон пожалел, что не принес еще чего-нибудь, но он так торопился сегодня утром. И вдруг он снова вспомнил, что так и не накормил Зою ужином, и подумал, что она, вероятно, так же голодна, как и он. Они забыли обо всем на свете на долгие счастливые часы, но теперь капитан умирал от голода. И, как бы читая его мысли, Зоя с нескрываемой усмешкой взглянула на него и протянула ему плитку шоколада. С чувством вины он проглотил кусочек, а другой положил ей в рот; она улыбнулась и пошла отвести бабушку в спальню.

Вскоре она вернулась, и они снова поцеловались.

Ему ужасно не хотелось возвращаться в свой одинокий дом, но он знал, что это необходимо.

— Я люблю тебя, — радостно прошептала Зоя на прощание.

— Но я люблю тебя вдвое больше, — ответил Клейтон также шепотом.

— Как ты можешь такое говорить?

— Потому что я старше и мудрее, — пошутил он и тихо закрыл за собой дверь, а Зоя осталась стоять, помолодевшая, счастливая и свободная. Постояв с минуту, она погасила свет.

Глава 22

На следующее утро Клейтон пришел безукоризненно одетый, с огромной корзиной съестного. На сей раз он нашел время для покупок.

— Доброе утро, милые дамы! — У него было прекрасное настроение, что Евгения Петровна подметила с некоторым беспокойством.

Капитан принес мясо, фрукты, сыр двух сортов, пирожные и шоколад для Зои. Он нежно поцеловал ее в щеку, пожал руку Евгении Петровне и настоял, чтобы графиня поехала с ними на прогулку. В Булонском лесу они прекрасно провели время, и даже Евгения Петровна, казалось, забыла о своих недугах.

Они вместе пообедали, на сей раз в «Клозери де Лила», а затем отвезли графиню домой. Она так устала, что не могла сама подняться по лестнице, и Клейтон чуть ли не на руках донес ее на четвертый этаж, и она с благодарностью улыбнулась ему. Она чудесно провела время и на какое-то мгновение забыла о бедности, войне и горестях.

Они долго все вместе сидели в гостиной и пили чай, а потом Зоя с Клейтоном поехали в дом Миллзов на рю де Варенн, где снова предавались страстной любви. Но на этот раз Клейтон настоял, чтобы они поехали ужинать. Он отвез ее к «Максиму», а затем, к своему сожалению, домой, и, когда они вошли, Евгения Петровна уже спала. Влюбленные на цыпочках ходили по гостиной, ели шоколад, шептались, целовались при свете камина и делились мечтами. Зое хотелось быть с капитаном вместе всю ночь, но она не представляла, как это можно осуществить. Уходя в тот вечер и пообещав прийти утром, Клейтон чувствовал себя двадцатилетним юношей.

Однако на следующее утро он не появился, ив одиннадцать часов Зоя начала волноваться. У них не было телефона, и она не могла позвонить, но в половине двенадцатого капитан пришел с огромным свертком в оберточной бумаге, взгромоздил его на кухонный стол и с загадочным видом сообщил Зое, что это — подарок бабушке. Когда старая графиня присоединилась к ним, Клейтон отошел в сторону и стал следить, как она разворачивает бумагу. Вскоре показался чрезвычайно красивый серебряный самовар с выгравированными инициалами русских владельцев, которые привезли его в Париж, но были вынуждены продать. Клейтон даже не мог представить, как это они умудрились довезти его сюда, но когда он сегодня утром увидел самовар в магазине, то тотчас понял, что должен купить самовар для Евгении Петровны.

У нее перехватило дыхание, и она отступила, глядя на самовар с удивлением, на мгновение ее пронзила острая боль от сознания того, насколько ей были дороги ее собственные сокровища и как она переживала, когда вынуждена была продавать их. Ей до сих пор было очень жаль портсигара и табакерок, которые ей пришлось продать перед самым Рождеством. Но сейчас она могла только, не отрываясь, смотреть на самовар и на их благодетеля, который преподнес его.

— Капитан… вы слишком добры к нам… — Ее глаза наполнились слезами, и она поцеловала Клейтона, слегка коснувшись морщинистой старческой щекой его загорелого лица, напомнившего ей лица ее сына и мужа. — Вы так добры.

— Что вы, такие пустяки.

Он подарил Зое белое шелковое платье, и у нее широко раскрылись глаза от изумления и восторга, когда она развернула его. Платье было выполнено маленькой модельершей, которую звали Габриэль Шанель.

У нее было небольшое ателье, и она производила впечатление удивительно одаренной модистки. Собственноручно продемонстрировав свои изделия, она удивила капитана энергией, жизнелюбием и вкусом: парижане казались капитану вялыми и изнуренными войной.

— Тебе нравится?

Зоя побежала в свою комнату примерить платье и, когда вернулась, выглядела совершенно обворожительной. Ей только очень хотелось бы иметь красивые туфельки к этому платью и жемчужное ожерелье, когда-то подаренное отцом, которое сгорело вместе с особняком на Фонтанке.

— Мне оно ужасно нравится, Клейтон!

Зоя обедала с Клейтоном в новом платье, а, потом оно лежало на полу в его спальне.

Следующий день был последним; капитан уезжал в четыре часа дня, и мысль об этом была для нее невыносимой. Зоя, как ребенок, никак не могла поверить в разлуку, предаваясь любви в последний раз. Даже Евгения Петровна огорчилась, что он уезжает. Прощания в их жизни стали слишком болезненными.

— Будьте осторожны, капитан… мы будем каждый день молиться за вас. — В те дни бабушка и Зоя молились за многих. Графиня поблагодарила Клейтона за огромную доброту к ним обеим.

Капитан же никак не мог заставить себя уйти, оставить Зою. Он понятия не имел, когда вновь окажется в Париже.

Евгения Петровна дала влюбленным возможность побыть наедине; слезы застыли в Зонных глазах, когда она смотрела на капитана, чье лицо причудливо отражалось в серебряном самоваре. Перед самым уходом Клейтона Зоя, рыдая, бросилась ему в объятия, и они долго стояли, прижавшись друг к другу.

— Я так люблю тебя, малышка… пожалуйста, прошу, береги себя. — Он знал, как опасно сейчас жить в Париже: угроза захвата города еще оставалась, и капитан молился, чтобы с Зоей ничего не случилось. — Я вернусь, как только смогу.

— Поклянись мне, что будешь беречь себя. Клянись! — потребовала Зоя сквозь слезы; она даже боялась подумать о том, что может потерять еще одного близкого ей человека.

— Обещай не жалеть о том, что мы сделали. — Клейтон понимал, что последствия их любви могут тяжело сказаться на положении девушки. Он боялся, что она могла забеременеть в первый день их любви. В последующие дни, правда, он был более осторожен, но в тот, первый, совладать с собой не мог.

— Я никогда ни о чем не пожалею. Я слишком сильно люблю тебя.

Зоя проводила капитана до машины и стояла, махая рукой, пока автомобиль не скрылся из виду. Слезы катились у нее по щекам, когда она смотрела, как исчезает, растворяется в сумерках ее любовь — быть может, навсегда.

Глава 23

Несмотря на обещание писать, известий от Клейтона не было. Вероятно, расположение штаба все еще было засекречено, и они были совершенно отрезаны от мира, когда стояли на Марне, перекрывая немцам путь к Парижу.

В марте началось последнее крупное наступление немецких войск, и союзники обороняли подступы к Парижу. Па улицах рвались снаряды, и Евгения Петровна боялась теперь выходить из дома.

Взрывом снесло голову у статуи Святого Луки в Мадлен. Повсюду бродили голодные, испуганные люди. Дягилев предоставил Зое возможность уехать.

3 марта он с труппой балета уезжал на гастроли в Испанию, но Зоя не могла оставить Евгению Петровну одну.

Она вновь осталась в Париже, но спектакли прекратились. Теперь было слишком опасно даже ходить по улицам. И однажды Зоя чудом уцелела, когда на Великую пятницу рухнула церковь Святых Георгия и Прокофия возле Отель-де-Вилль. В тот день она решила пойти туда вместо собора Александра Невского и только успела выйти наружу, как снарядом пробило крышу, которая рухнула, убив и искалечив около сотни прихожан.

Поезда на Лион и на юг были заполнены людьми, в панике покидавшими Париж. Но когда Зоя предложила бабушке уехать, Евгения Петровна рассердилась.

— Как ты полагаешь, сколько можно убегать? Нет!

Нет, Зоя! Пусть они убьют меня здесь! Пусть только посмеют! Я проделала слишком долгий путь из России, и я больше убегать не собираюсь!

Зоя впервые услышала, как старушка кричит в бессильной ярости. Прошел почти год с тех пор, как они потеряли все и бежали из России. Теперь у них не стало Федора, ничего нет на продажу и некуда ехать.

Все совершенно безнадежно.

Само французское правительство было готово бежать в случае необходимости. Оно планировало переехать в Бордо, но генерал Фош поклялся оборонять Париж до конца, призывая к этому даже горожан. А в это время союзники несли большие потери на Марне.

Першинг находился там, и Зоя думала только о Клейтоне. Она ужасно боялась, что его убьют; с тех пор как он уехал из Парижа, от него вестей не было.

Зато Зоя получила письмо от Марии, которое доктору Боткину удалось переслать ей; в письме говорилось, что месяц назад семью императора перевели из Тобольска на Урал, в Екатеринбург. Из того, что писала Мария, следовало, что жить им стало намного труднее. Им больше не разрешали запирать двери, солдаты сопровождали их даже в баню. Зоя содрогнулась, читая все это, переживая за подруг детства, особенно за Татьяну, которая была девушкой очень гордой и застенчивой. Мысль о том, в каких ужасных условиях они оказались, была для Зои невыносимой.

«Нам здесь ничего не остается, как терпеть. Мама заставляет нас петь церковные гимны, когда солдаты внизу горланят свои ужасные песни. Теперь они очень грубы с нами. Папа говорит, что мы не должны делать ничего, что могло бы рассердить их. Днем нам позволяют немного погулять, а в остальное время мы читаем или занимаемся вышиванием…» Слезы потекли по Зоиным щекам, когда она прочла: «А ты знаешь, как я ненавижу вышивание, милая Зоя. Чтобы скоротать время, я пишу стихи. Я покажу их тебе, когда мы наконец-то будем вместе. Даже трудно представить, что сейчас нам по девятнадцать лет. Я всегда считала, что девятнадцать — это так много, но теперь мне кажется, что я слишком молода, чтобы умирать. Только тебе я могу сказать это, моя любимая кузина и подруга. Я молюсь, чтобы в Париже ты была счастлива и в безопасности. Сейчас мне пора идти заниматься. Мы все любим тебя, и, пожалуйста, передай привет от нас и наилучшие пожелания тете Евгении». На сей раз она подписалась не ОТМА, их семейным сокращением, а просто «любящая тебя Машка».

Зоя долго сидела в своей комнате и плакала, снова и снова перечитывая письмо, прижимала его к щеке, как будто прикосновение бумаги могло вернуть ей подругу. Внезапно страх за них пронзил ее. Казалось, все вокруг становится угрожающим.

Но по крайней мере балетная труппа, в которой она танцевала, в июне возобновила репетиции. Она и Евгения Петровна очень нуждались в деньгах, но им так и не удалось найти квартиранта. Жители покидали Париж. Даже некоторые русские эмигранты уехали на юг, но Евгения Петровна наотрез отказывалась уезжать. Она твердила, что еще одно бегство не переживет.

К середине июля город немного отогрелся, но по-прежнему голодал. Зоя ужаснулась, когда услышала от князя Марковского, что они с Еленой ловят в парке голубей и едят их. Он утверждал, что голуби удивительно вкусные, и предложил принести голубиного мяса и им, но Зоя отказалась; ей становилось дурно от одной мысли об этом.

А два дня спустя, когда она начала сомневаться в том, что война когда-нибудь кончится, вновь, словно мечта или видение, появился Клейтон. Зоя от радости чуть не лишилась чувств. Это было накануне Дня взятия Бастилии, и они вместе ходили смотреть парад от Триумфальной арки до площади Согласия; мундиры солдат и офицеров переливались под ярким солнцем: шли альпийский корпус в беретах и черных мундирах, английские солдаты лейб-гвардии, итальянские берсальеры в шляпах с перьями, даже антибольшевистский полк казаков в меховых шапках; но в тот день Зоя смотрела только на Клейтона.

Они снова пришли в особняк на рю де Варенн, как и прежде, сгорая от любви, но в полночь раздался громкий стук в дверь. Военная полиция поднимала всех, отпуска аннулировались — немецкие войска перешли в наступление. Немцы находились всего в пятидесяти милях от города, и союзникам предстояло остановить их.

— Но ты не можешь уехать сейчас… — всхлипнула Зоя. Несмотря на все старания быть стойкой, она плакала навзрыд. — Ты ведь только что приехал!

Клейтон появился лишь сегодня утром, и после шести месяцев разлуки она не могла пережить столь скорого отъезда. Но выбора не было. Капитан должен был через полчаса явиться в штаб военного комиссариата на улицу Святой Анны. У него едва хватило времени, чтобы отвезти Зою домой. Зоя совершенно отчаялась, они так мало пробыли вместе перед его возвращением на фронт, он снова будет рисковать своей жизнью. И точно маленький брошенный ребенок, в ту ночь она долго сидела в гостиной и плакала, и даже бабушка была не в силах утешить ее.

Но слезы, пролитые по Клейтону, были ничто в сравнении со слезами, которые она проливала спустя несколько дней. Двадцатого июля в квартире появился печальный князь Владимир с номером русской газеты «Известия». Открыв дверь, Зоя тотчас поняла, что произошло нечто ужасное, и ее мучили мрачные предчувствия, когда она впустила князя и прошла с ним в спальню к бабушке.

Князь заплакал, протянув графине газету. В этот момент он выглядел как несчастный обиженный ребенок, седые его волосы были почти такого же цвета, как лицо, и он вновь и вновь повторял одно и то же:

— ..Они убили его, о боже… они убили его…

Узнав об ужасном известии, он поспешил к Юсуповым: от них нельзя было скрыть происшедшего, ведь они были родственниками Романовых.

— Как вас прикажете понимать? — Евгения Петровна с ужасом посмотрела на князя и приподнялась с кресла, пробежав глазами заметку в газете, где говорилось, что 16 июня царь Николай был расстрелян.

Там же было сказано, что его семью перевезли в безопасное место. «Перевезли куда? — хотелось крикнуть Зое. — Где моя любимая Машка?.. Где они?..» И, как будто понимая, что произошло, Сава начала тихонько скулить, а трое русских сидели и плакали по человеку, который был их отцом, их царем… и вдобавок горячо любимым родственником.

В комнате еще долго раздавались скорбные звуки, и наконец князь Владимир встал и подошел к окну с опущенной головой и с невыносимой тяжестью на сердце. По всему свету будут плакать русские люди, которые любили своего императора, даже крестьяне, во имя которых совершилась эта страшная революция.

— Какой ужасный, ужасный день, — тихо сказал князь. — Упокой его душу, господи, — прошептал он и обернулся к женщинам. Евгения Петровна сидела совершенно раздавленная страшным известием, а лицо Зои покрывала мертвенная бледность. Единственным ярким пятном на ее лице были блестящие зеленые глаза с веками, покрасневшими от слез, которые до сих пор текли у нее по щекам. В ее голове вихрем проносились сцены прощания в Царском Селе, когда император поцеловал ее и сказал, что будет молиться о ней. «Я люблю тебя, дядя Ники», — отзывались эхом у нее в голове собственные слова… а потом он сказал ей, что тоже любит ее. И вот теперь он мертв. Канул в небытие. А другие?.. Она снова перечитала заметку в «Известиях»: «Семью перевезли в безопасное место».

Глава 24

Июль был сплошным кошмаром. Известие, что царь Николай убит, давило их невыносимым грузом.

Казалось, печаль их никогда не рассеется. По всему Парижу русские были погружены в скорбь, а война тем временем подходила все ближе.

Зоя была приглашена на свадьбу к знакомой балерине. Ее звали Ольга Хохлова, несколько дней тому назад она венчалась с художником Пабло Пикассо в соборе Александра Невского, однако Зоя не испытывала никакого желания развлекаться. Она носила оставшиеся у нее черные платья и была в глубоком трауре по своему августейшему родственнику.

В августе телеграфировал Дягилев, предлагая присоединиться к труппе на гастролях в Лондоне, но Зоя по-прежнему не могла оставить бабушку, да и видеть никого не хотела. Она с трудом заставляла себя ходить на репетиции, чтобы было на что жить.

А в сентябре союзники снова перешли в наступление, и через несколько недель немцы готовы были подписать мирное соглашение. Но от Клейтона не было никаких вестей. Зоя боялась даже думать о возлюбленном: ведь если бы с ним что-то случилось, она бы не пережила несчастья. Творилось что-то невероятное. Дядя Ники был мертв. Его прощальные слова снова и снова звучали у нее в голове. Она написала Маше три письма с тех пор, как услышала это ужасное известие, но ответа до сих пор не было. Неясно было, где теперь доктор Боткин: если семья убитого императора переехала, как говорилось в газете, то неизвестно, как долго будут идти письма.

Но вот после бесконечного октября с полным отсутствием вестей от тех, кого Зоя ждала и любила, наступил наконец ноябрь, который принес долгожданный мир.

Эта новость застала Евгению Петровну и Зою дома: с улицы слышались громкие крики, возгласы восторга, поздравления, звон колоколов, канонада. Война кончилась. Весь мир содрогался в конвульсиях от кровопролития, и вот оно завершилось. Мировая война осталась в прошлом.

Зоя молча налила бабушке чаю и потом, подойдя к окну, долго наблюдала за ликованием на улицах. Повсюду были войска союзников: американцы, англичане, итальянцы, французы, но она не знала главного — жив ли Клейтон. Она обернулась и посмотрела на Евгению Петровну, которая за эту осень сильно сдала: у нее возобновился кашель, мучивший ее еще прошлой зимой, и у нее так болели колени, что она больше не могла выходить из квартиры.

— Теперь все изменится к лучшему, Зоя, — тихо сказала графиня и закашлялась. Она-то хорошо понимала, о чем думает внучка. От Клейтона не было вестей с тех самых пор, как он покинул Париж ночью в День взятия Бастилии. — Он вернется к тебе, девочка. Верь и жди. Наберись терпения. — Она улыбнулась Зое, но в Зоиных глазах не было радости. Она потеряла слишком много. Слишком многих оплакивала.

— Верь и жди? Неужели ты веришь, что кто-нибудь вернется?

— Жизнь продолжается. Люди рождаются и умирают, одни уходят, другие приходят. Вечно живет только наша собственная печаль. Николаю теперь не больно. Он почивает в мире.

— А другие? — Она уже написала Маше пять писем, а ответа не было.

— Мы можем только за них молиться.

Зоя кивнула. Все это она слышала прежде. Она сердилась на судьбу, которая отняла у нее так много.

В первые дни после прекращения военных действий улицы были завалены обломками домов, пострадавших от бомбардировок, и Зоя выходила только за продуктами. Денег не хватало даже на самое необходимое. Спектаклей не было, и они жили на те гроши, которые удалось сберечь.

— Позвольте помочь вам, мадемуазель?

Зоя почувствовала, что кто-то потянул за батон, который она держала под мышкой. Зоя обернулась, готовая дать отпор непрошеному помощнику. Не всем в Париже хочется получить поцелуй восторженного юнца в мундире, подумала она, оборачиваясь и сжав кулаки, — и… задохнулась, роняя бесценный батон…

Клейтон прижал ее к себе.

— О боже, боже! — Слезы брызнули у нее из глаз, когда она упала в его объятия. Он был жив… жив… Казалось, они остались одни на белом свете… одни в этом потерянном мире.

— Ну, ну, будет! — Он ласково улыбался: высокий, в грязном, мятом полевом мундире, с огрубевшим, обросшим щетиной лицом, капитан приехал в Париж только что. Он уже повидался с Евгенией Петровной, и она сказала ему, что Зоя пошла в магазин, и он, словно мальчик, кинулся ее искать.

— У тебя все в порядке? — Она одновременно смеялась и плакала, а он снова и снова целовал ее, радуясь, как и она, что оба они живы.

Клейтон не стал рассказывать ей, как несколько раз был на краю гибели. Сейчас это не имело значения. Они были живы, и, пробираясь через толпу обратно к дому, он благодарил за это своего ангела-хранителя.

На этот раз он поселился в маленькой гостинице на Левом берегу с многими другими офицерами. Першинг же вновь въехал в дом Миллзов, и влюбленным некуда было податься. Естественно, они урывали каждое мгновение, чтобы остаться вдвоем, и однажды вечером, когда Евгения Петровна заснула, они рискнули даже уединиться в бывшей комнате Антуана. Графиня очень уставала и большую часть времени спала.

Зоя уже несколько месяцев очень волновалась за нее, но теперь ей придавало сил то, что Клейтон вернулся и был рядом.

Как-то они заговорили о расстреле в Екатеринбурге, и капитан признался, что предвидел нечто подобное. Зоя поделилась с ним своими опасениями насчет остальных членов царской семьи.

— В газете говорилось, что их перевели в безопасное место… но куда? Я написала Маше пять писем, а ответа так и не получила.

— Вероятно, Боткин не может больше пересылать письма. Это еще ничего не значит, малышка. Ты должна набраться терпения, — спокойно сказал капитан, стараясь рассеять тревогу девушки.

— Ты говоришь, как бабушка, — прошептала она, прижимаясь к любимому.

— Иногда я тоже чувствую себя стариком.

Клейтон заметил, как сдала графиня по сравнению с прошлым его приездом. Она плохо выглядела, и он чувствовал, что Зоя тоже замечает это. Сейчас графине было восемьдесят четыре года, причем последние два года выдались особенно тяжелыми. Поразительно, что ей вообще удалось выжить.

Но тут тела их вновь соединились, и они предавались любви до утра, забыв о своих заботах.

Последующие недели они были неразлучны, но десятого декабря, почти через месяц после окончания войны, Клейтон пришел к Зое с нерадостными известиями. В конце недели его отправляли обратно в Америку, но намного важнее было то, что он принял мучительное решение относительно девушки, которую любил.

Узнав, что Клейтон уезжает, Зоя буквально оцепенела. В это невозможно было поверить. Он не мог так поступить. И вот пришел тот момент, о котором она никогда не задумывалась, считая, что он никогда не наступит.

— Когда? — только и спросила она Сезжизненным голосом.

— Через два дня. — Он не отрывал от нее глаз; капитану надо было сказать ей многое, но он не был уверен, что отважится на это.

— Нам осталось мало времени для прощания, не так ли? — печально сказала Зоя.

Они сидели в крошечной, мрачной гостиной, день был пасмурный; Евгения Петровна мирно спала в их комнате, последнее время она часто спала днем. Зоя снова начала ходить на репетиции, но бабушка, казалось, даже этого не замечала.

— Ты будешь приезжать в Париж? — Она спросила это так, как спрашивают постороннего, чувствуя себя уже оторванной от него, готовя себя к тому, что должно произойти. В ее жизни собралось уже слишком много разлук и прощаний, и она не знала, переживет ли еще и эту.

— Не знаю.

— Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь.

Возможно, он женат и у него в Нью-Йорке десять детей. Все может быть. Жизнь слишком часто предавала ее, хотя к Клейтону это пока не относилось. Но сейчас она сердилась даже на него.

— Зоя… Я знаю, ты меня не поймешь, но я очень много думал… о нас с тобой.

Она мучительно ждала, что он скажет дальше. Душа, в которой, казалось бы, не было уже живого места, болела как никогда.

— Зоя, ты свободна. Сначала я думал увезти тебя с собой в Нью-Йорк… Мне этого очень хотелось. Но, боюсь, графиня не способна на такое путешествие.

И потом… Зоя… — Он сделал паузу. — ..Зоя, я слишком стар для тебя. Я уже говорил тебе. Это несправедливо.

Когда тебе будет тридцать, мне будет шестьдесят.

— Какое это имеет значение? — Зоя никогда не разделяла его опасений насчет разницы в возрасте, и теперь она сердито смотрела на него. Похоже, он ищет предлог для своего решения. — Ты просто хочешь сказать, что не любишь меня.

— Наоборот, я говорю это потому, что слишком люблю тебя и не хочу, чтобы ты связала свою жизнь со стариком. Мне сорок шесть лет, а тебе всего девятнадцать. Это по отношению к тебе несправедливо. Ты заслуживаешь молодого и энергичного мужчину, и, когда здесь все образуется, ты встретишь кого-нибудь более подходящего, чем я, полюбишь его. Раньше у тебя просто не было возможности. Ты была еще ребенком, когда вы уехали из России два года назад; там ты была в безопасности, а в Париже на тебя свалилось слишком много всего. Когда жизнь нормализуется, ты встретишь кого-нибудь, более подходящего тебе по возрасту, Зоя. — Внезапно голос его прозвучал твердо, почти как у отца. — С моей стороны было бы эгоизмом увозить тебя в Нью-Йорк. Я сейчас думаю о тебе, а не о себе.

Но Зоя не понимала этой логики и смотрела на любимого глазами, полными слез.

— Для тебя это было просто развлечением, да? — Ей хотелось причинить Клейтону боль в ответ на ту боль, которую причинил ей он. — Все понятно. Военный роман. Маленькая балерина, с которой ты наездами развлекался в Париже.

Ему хотелось ударить ее, но он сдержался.

— Послушай меня. Ничего подобного не было. Не говори глупостей, Зоя. Я больше чем вдвое старше тебя. Ты заслуживаешь лучшего.

— А… понимаю. — Ее зеленые глаза вспыхнули. — Куда уж лучше! Здесь ведь у меня одно сплошное счастье! Я тебя половину этой войны ждала, чуть дыша от страха, что тебя убьют, а теперь ты как ни в чем не бывало садишься на пароход и возвращаешься в Нью-Йорк. Так легче для тебя, правда?

— Нет, не правда. — Он отвернулся, чтобы она не видела, как на глаза у него навернулись слезы. Может, это и к лучшему: ожесточившись, Зоя будет меньше страдать, когда он уедет. — Я очень люблю тебя. — Он направился к двери и обернулся напоследок.

— Убирайся! — Он был потрясен. — Зачем ждать еще два дня? Почему бы не покончить с этим сейчас?

— Мне бы хотелось попрощаться с графиней.

— Она спит, и я сомневаюсь, что она захочет попрощаться с тобой. К тому же ты ей никогда не нравился. — Зое не терпелось, чтобы он поскорее ушел и можно было выплакаться в одиночестве.

— Зоя, пожалуйста… — Ему хотелось снова обнять ее, но он знал, что этого делать не стоит. Пусть думает, что она сама порвала с ним, не надо задевать ее гордость. Лучше, если сердце будет разбито только у него одного.

Капитан ненавидел сам себя, когда спускался вниз по лестнице и вышел, хлопнув дверью, на улицу. Ненавидел себя за то, что сошелся с ней. Он-то с самого начала знал, что ей будет больно, но не подозревал, что будет так же больно и ему самому. Но он был уверен, что поступает правильно. Назад дороги нет. Он слишком стар для Зои, и, даже если сейчас ей очень плохо, ей лучше освободиться от него, связать свою жизнь с человеком своего возраста, начать жизнь заново.

Следующие два дня у Клейтона было тяжело на сердце. Накануне отъезда он пошел в банк и выписал чек на пять тысяч долларов. Он вложил чек в письмо к графине, умоляя ее принять деньги, и в случае необходимости просил обращаться к нему. Клейтон заверил ее, что всегда будет другом их семьи и что его чувства к Зое умрут только вместе с ним.

«Я поступил в ее интересах, клянусь. Убежден, вы тоже хотели такой развязки. Она моложе меня и еще будет счастлива, не сомневаюсь. А сейчас я прощаюсь с вами обеими с печальным, но любящим сердцем».

Капитан поставил свою подпись и приказал капралу из штаба генерала Першинга доставить письмо утром, когда он уедет.

В день его отъезда прибыл президент Вильсон с супругой. В их честь на Елисейских Полях состоялся парад; а в это время с капитаном на борту от пристани в Гавре отошел пароход. Капитан неотрывно думал о Зое.

Глава 25

Несколько недель после отъезда Клейтона Зоя просидела в бывшей комнате Антуана и проплакала, думая, что умрет от разрыва сердца. Жизнь потеряла для нее всякий смысл. Она варила для бабушки суп, совершенно не удивляясь, откуда взялись деньги на продукты. Вскоре после отъезда Клейтона Евгения Петровна послала князя Марковского в банк, после чего сунула несколько банкнот Зое, желая, вероятно, обрадовать внучку.

— Мне удалось кое-что сберечь. Купи себе что-нибудь нужное.

Но Зое ничего не хотелось. Он уехал. Жизнь кончилась. Впрочем, деньги, которые бабушка, сэкономив, давала ей на покупки, позволили Зое оставаться дома и не появляться в труппе. Она сказалась больной, но ее нисколько не волновало, если б ее уволили.

Вернулся с гастролей дягилевский балет, и, если б Зоя захотела, она могла бы танцевать у Дягилева. Но сейчас ей не хотелось даже этого. Сейчас ей ничего не было нужно: ни еды, ни друзей, ни работы и, уж конечно, никаких мужчин — ни молодых, ни старых.

Как глупо с его стороны было сказать, что ей нужен мужчина помоложе. Ей никто не был нужен. Кроме доктора для бабушки, у которой в рождественскую ночь начался тяжелый грипп и которая заявила, что все равно пойдет в церковь. От слабости она не могла даже сидеть, и Зоя настояла, чтобы она не вставала с постели, а когда приехал князь Владимир, уговорила его срочно привезти врача.

Доктор оказался добрым старым человеком, который знал русский язык и заговорил с графиней по-русски. Осмотрев больную, он вызвал Зою в другую комнату.

— Она очень больна, мадемуазель. Может не дожить до утра, — сокрушенно прошептал он.

— Но еще днем она прекрасно себя чувствовала!

Доктор, вероятно, ошибался. Бабушка не может умереть. Зоя знала, что не перенесет еще одну потерю. У нее на это просто не было сил.

— Я сделаю все, что в моих силах. Вызовите меня сразу же, если ей станет хуже. Мсье может заехать за мной. — Доктор сам недавно вернулся с фронта и выезжал на вызовы. Князь встретился с доктором глазами и утвердительно кивнул головой.

— Я останусь с вами, — предложил Зое князь.

Она кивнула. Она знала, что теперь может его не опасаться: еще год назад князь сошелся с какой-то женщиной, и это привело его дочь в такую ярость, что она переехала в монастырь на Левом берегу.

— Благодарю вас, князь Владимир.

Зоя пошла налить бабушке чаю и застала ее почти без сознания. Лицо больной было бледным, тело всего за несколько часов словно бы ссохлось. Зоя вдруг осознала, насколько старушка похудела за последнее время. Это не было так заметно, когда она была одета, но сейчас, в постели, она выглядела крайне исхудавшей, и когда она открыла глаза, то с трудом узнала Зою.

— Это я, бабушка… шш… не разговаривайте.

Она попыталась напоить ее чаем, но Евгения Петровна только слабо отмахнулась, пробормотала что-то невнятное и заснула снова. И только на рассвете она зашевелилась и заговорила. Все это время Зоя сидела в кресле и, заметив, что старушка пришла в себя, нагнулась к ней поближе, чтобы расслышать ее слова.

Бабушка слабым движением руки подозвала ее к себе, Зоя склонилась над ней, дала глоток воды, чтобы смочить слипшиеся губы, и лекарство, которое оставил доктор. Видно было, что больной намного хуже.

— ..ты должна…

— Бабушка… не разговаривайте… не тратьте силы…

Старушка покачала головой. Ей необходимо было что-то сказать Зое.

— ..ты должна поблагодарить американца от моего имени… Скажи ему, что я очень благодарна ему… Я собиралась отплатить ему…

— За что?! — За что бабушка благодарна Клейтону?

За то, что он покинул их? За то, что бросил ее и вернулся в Нью-Йорк?

Но Евгения Петровна слабо махнула рукой в направлении крошечного столика в углу комнаты.

— Посмотри… в моем красном шарфе…

Зоя выдвинула ящик стола и вынула оттуда сверток.

Развернув его, она задохнулась от удивления. В шарфе было целое состояние. Зоя пересчитала: почти пять тысяч долларов.

— О боже… бабушка, когда он дал вам это? — Она решительно ничего не понимала. Зачем он это сделал?

— Он прислал их, когда уезжал… Я собиралась отослать деньги обратно… но я боялась… вдруг они потребуются тебе… Я знала, что он хотел как лучше…

Мы вернем долг, когда сможем… — Графиня шарила рукой за кроватью, явно что-то искала, и Зоя видела, что старушка начинает нервничать, она боялась, что ей станет еще хуже.

— Бабушка, успокойтесь… пожалуйста… — Зоя все еще не могла прийти в себя от того богатства, которое оставил им Клейтон. Это был широкий жест, но она снова рассердилась на него. Им не нужна его благотворительность. Слишком дешево он решил откупиться от них…

И тут она увидела старый шерстяной шарф, который бабушка держала в дрожащих руках, достав его, вероятно, из-под подушки. Это был шарф, который был на графине в тот день, когда они покинули Санкт-Петербург, она его прекрасно помнила. И вот теперь бабушка протягивала ей этот шарф с легкой улыбкой на бледных губах.

— Николай… — с трудом проговорила она, и слезы навернулись ей на глаза, — ..ты должна сохранить его, Зоя… хорошенько спрячь его… когда совсем ничего не останется, продай его… но только когда совсем не будет выхода… не раньше… больше ничего не осталось.

— А папин портсигар и то, что Николай?.. — попыталась было спросить Зоя, но старушка покачала головой.

— ..Я продала их год назад… у нас не было выбора…

Но для Зои эти слова были как нож в сердце. Теперь у них ничего не осталось: ни безделушек, ни сувениров, только воспоминания да этот старенький шарф, что сейчас держала в руках бабушка. Зоя осторожно взяла у нее из рук шарф и развернула его на кровати, и тут… у нее перехватило дыхание… внутри было пасхальное яйцо, которое Ники подарил Алике, когда Зое было семь лет… Оно было поистине великолепно, шедевр Фаберже, изумительное произведение искусства. Само пасхальное яйцо было из бледно-лиловой эмали с прожилками бриллиантов, изящно обрамлявшими эмаль, и крошечной пружинкой, при нажатии которой яйцо раскрывалось и появлялся миниатюрный золотой лебедь, плывущий по озеру из аквамарина и издававший нежный звук от нажатия рычажка, находившегося у него под крылом. Лебедь расправлял свои крошечные золотые крылья и двигался по ее ладони.

— Сохрани его, оно прекрасно… — прошептала бабушка и закрыла глаза. Зоя осторожно завернула драгоценность в шарф, а затем тихонько взяла бабушку за руку.

— Бабушка… — Евгения Петровна снова открыла глаза и умиротворенно улыбнулась. — Останься со мной… пожалуйста, не уходи… — Она чувствовала, что старушке стало легче, дыхание стало ровнее.

— Будь хорошей девочкой, Зоя… Я всегда так гордилась тобой… — Она снова улыбнулась, а Зоя заплакала.

— Нет. Пожалуйста, бабушка… — Это были слова прощания, и Зоя не могла позволить ей умереть. — Не оставляй меня одну, бабушка… пожалуйста… — Но графиня только улыбнулась и закрыла глаза. Она сделала последний подарок внучке, которую так любила, которую спасла от смерти, которой дала новую жизнь… Но теперь все кончилось.

— Бабушка… — прошептала Зоя в отчаянии, но Евгения Петровна больше не открывала глаз. Она упокоилась с миром. Ушла со всеми остальными. Евгения Петровна Юсупова вернулась домой.

Глава 26

Евгению Петровну похоронили на русском кладбище под Парижем. Зоя молча стояла у свежей могилы рядом с князем Владимиром и несколькими русскими, знавшими ее. Впрочем, Евгения Петровна не была близка ни с кем из них. В Париже она почти все свое время проводила с Зоей, и у нее не хватало терпения выслушивать жалобы и горестные воспоминания других эмигрантов. Графиню занимали сегодняшние заботы, а не бессмысленные сожаления о прошлом.

Она умерла 6 января 1919 года в крошечной квартирке в тот же день, когда во сне умер Теодор Рузвельт.

В один из январских дней 1919 года Зоя сидела, глядя в окно и поглаживая Саву. Было невозможно без конца думать о жизни бабушки. Она все еще не могла опомниться от оставленного бабушкой подарка — царского пасхального яйца работы Фаберже, которое старушка прятала почти два года, и от денег, которые ей передал перед отъездом Клейтон. Этих денег ей хватит на целый год, если их не транжирить, и впервые за эти годы у нее сейчас не возникало желания танцевать на сцене. Ей вообще не хотелось видеть кого-либо из труппы. Не хотелось ничего предпринимать.

Зое хотелось просто сидеть дома со своей собачкой и спокойно умереть. Но тут она с чувством вины подумала, как бы рассердилась бабушка, если б узнала о таких мыслях. Бабушка благословила ее не умирать, а жить.

Так, в одиночестве, прошла целая неделя. Зоя сильно похудела и осунулась. Как-то утром к ней зашел князь Владимир. Он нерешительно стоял в дверях, и Зоя заметила, что в темной прихожей кто-то еще стоит за его спиной. Может быть, он привел врача, но она не хотела никого видеть, врача во всяком случае. На ней было черное платье, и рыжие волосы, стянутые в пучок, оттеняли мертвенную бледность ее лица.

— Можно? — Князь Владимир далеко не сразу решился привести его сюда, ибо знал, что удар для Зои будет слишком велик.

— Здравствуйте, князь.

Не говоря ни слова, он отступил в сторону, и Зоя задохнулась от изумления, увидев стоявшего за ним Пьера Жильяра.

Когда он посмотрел на нее, на глаза у него навернулись слезы: с их последней встречи прошло около двух лет. Он шагнул вперед, и Зоя упала в его объятия.

Рыдания не давали ей говорить.

— Неужели они наконец-то приехали?

Жильяр был учителем, всю жизнь обучавшим царских дочерей, и Зоя знала, что он сопровождал их в Сибирь. Не в силах отвечать, он только отрицательно покачал головой.

— Нет, — наконец выговорил он, — нет… они не приехали…

Зоя ждала, что он скажет дальше, и, каменея, прошла в мрачную гостиную. Жильяр, бледный, худой, изможденный, последовал за ней. Князь Владимир оставил их наедине. Уходя, он тихо закрыл дверь и, опустив голову, медленно сошел вниз, к своему такси.

— С ними все в порядке?

Они сели друг против друга, сердце ее лихорадочно билось, а он подался вперед и взял ее руки в свои, ледяные.

— Я только что приехал из Сибири… Я должен был во всем убедиться сам перед тем, как ехать сюда. Мы расстались с ними в Екатеринбурге в июне. Нам приказали уехать. — Казалось, он за что-то извинялся. Зоя сидела ни жива ни мертва. Ужасно странно было видеть Жильяра в Париже.

— Вы не были там, когда… когда государя… — Она не могла заставить себя произнести страшное слово, но он все понял и печально покачал головой.

— Нам с Гиббсом пришлось уехать… но мы вернулись туда в августе. Охрана впустила нас в дом, но он был пуст, мадемуазель. — Жильяр не в силах был описать то, что они нашли там: отверстия от пуль, едва заметные следы смытой крови. — Нам сказали, что царскую семью перевезли куда-то, но мы с Гиббсом боялись худшего.

Она с трепетом в сердце ждала продолжения рассказа, уверенная, что конец будет счастливый. После всего случившегося хоть что-то должно же быть хорошо. Не могли же большевики убить всех тех, кого она так любила… одного больного маленького мальчика и четырех девушек, которые были ее кузинами и подругами, а также их мать. Неужели им мало одной жизни — жизни государя?! Страшнее этого уже и быть не могло. Она не спускала глаз с его лица, когда он снова заговорил, закрыв глаза, стараясь сдержать слезы. Он очень устал с дороги, и, хотя прибыл в Париж только прошлой ночью, первым делом он отправился к Зое.

— Мы вернулись в Екатеринбург ко дню рождения Алексея, но никого уже не было, — вздохнул он. — С тех пор мы находились там. Я был уверен, что они еще живы, даже когда увидел в стенах дома следы от пуль.

Она почувствовала, как у нее замерло сердце, дрожат руки.

— Следы от пуль?! Неужели они расстреляли отца в присутствии детей?

— За три дня до этого они убили Нагорного… он пытался остановить солдата, который украл медали у Алексея. Для царевича это был ужасный удар: ведь Нагорный был с ним всю жизнь.

Преданный слуга, который отказался покинуть детей… Неужели этот кошмар никогда не кончится?

— В середине июля большевики сообщили царской семье, что их влиятельные родственники будут пытаться освободить их, поэтому придется перевезти их в другое место. В данный момент никто не знает, где находятся члены царской семьи. — Зоя подумала о первых Машиных письмах, в которых она писала, где они находились. Но кто же пытался спасти их? — Кровавая революция свирепствовала с июня, и уехать было почти невозможно. Их подняли среди ночи и приказали одеться. — Жильяр замолчал, и Зоя до боли сжала его руки, а он посмотрел ей прямо в глаза; они остались вдвоем на необитаемом острове, все остальные исчезли… но куда? Она молча ждала продолжения рассказа. Скоро, скоро он скажет ей, что они на пути в Париж. — Они спустились вниз: царица, Николай, дети… Анастасия несла Джимми. — Это был спаниель наследника. И Пьер Жильяр снова заплакал. — И Джой… — Сава заскулила, как будто знала имя своей матери. — К этому времени царевич не мог идти сам, он был очень слаб… Им приказали одеться и отвели их в подвал, где им предстояло ждать переезда… Николай потребовал, чтобы принесли стулья для Александры и Алексея, и он… — Жильяр говорил с трудом, — ..он посадил сына на колени, когда вошли убийцы… он прижимал его к себе, когда раздались выстрелы. — Зоя почувствовала, что сердце ее окаменело. Жильяр всхлипнул:

— Они убили всех, Зоя Константиновна… только Алексей жил чуть дольше остальных, и тогда ему проломили голову прикладом ружья… а затем они убили маленького Джимми, щенка. Анастасия упала в обморок, и, когда она вскрикнула, они закололи ее штыками, а потом… — Зоя рыдала, не в силах поверить в то, что он рассказывал ей, — они облили тела кислотой и зарыли их в землю… их больше нет, моя маленькая Зоя… нет… никого из них… даже бедного милого Беби. — Зоя упала в объятия Жильяра, и они зарыдали оба. Даже сейчас, спустя месяцы, он и сам не мог в это поверить. — Мы нашли Джой, которую подобрал один из солдат, она уже умирала с голода, когда они нашли ее около того страшного места… Боже мой, Зоя, ведь никто никогда не узнает, как дороги они нам были, как мы любили их.

— О боже… О боже… моя бедная маленькая Машка… их добивали прикладами и штыками… Как ей, должно быть, было страшно…

— Государь встал, пытаясь остановить убийц, но это было невозможно. Если бы только нам позволили остаться… но это ничего бы не изменило. — Он не сказал ей, что белогвардейцы освободили Екатеринбург восемь дней спустя. Всего восемь дней. С тем же успехом могло пройти восемь столетий.

Зоя смотрела на Жильяра пустыми глазами. Теперь уже ничто не имеет значения. Теперь уже все и навсегда кончено… и для нее… и для них… Она закрыла лицо руками и плакала, а он прижимал ее к себе.

— Я должен был сам рассказать тебе все… Мне очень жаль… очень, очень жаль… — Жильяр понимал, что слова слишком бледны, чтобы выразить его чувства. Зоя сидела неподвижно, пораженная неожиданной мыслью: она не имеет права жить, ей нужно было остаться в Царском Селе, ее тоже должны были расстрелять, бить прикладом или заколоть штыком, как Машу и Беби…

Жильяр ушел, пообещав вернуться на следующий день, когда выспится. Уходя, он не мог заставить себя смотреть на Зою, ее лицо с потухшими глазами выражало страшную муку. Оставшись одна, она прижала к себе Саву и качала ее на руках, плача и крича в пустоту:

— Бабушка… их больше нет… они убили их всех…

А в тишине комнаты прозвучал лишь глухой шепот, когда она в последний раз выговорила имя своей подруги… Она уже никогда больше не сможет произнести снова «моя Машка»…

Глава 27

Зоя была в шоке в течение нескольких дней.

Смерть бабушки, известие о расправе над близкими людьми — все это повергло ее в состояние полной прострации. Вернувшись на следующий день, Пьер Жильяр рассказал, что доктор Боткин был убит вместе с остальными — поэтому-то и не приходили письма; впрочем, отвечать уже все равно было некому. Она узнала, что Великий князь Михаил тоже был расстрелян за неделю до расправы над царской семьей. После этого расстреляли еще четверых Великих князей.

Убитым не было конца. Похоже, большевики хотели уничтожить весь царский род, вычеркнуть его из истории. Они перебили Всех, кого можно, действуя с беспримерной жестокостью.

В свете того, что она теперь знала, понятно было, что Мирная конференция в Версале не имела для нее значения. Окончание войны ничего не меняло. Зоя потеряла абсолютно всех: родителей, брата, бабушку, родственников, друзей, родину, и даже человек, которого она любила, бросил ее. День за днем Зоя сидела в крошечной квартирке, глядя в окно, и жизнь казалась ей конченой. Перед отъездом Пьер Жильяр несколько раз заходил к ней. Он собирался домой, в Швейцарию, повидаться с родными, затем планировал вернуться в Сибирь, чтобы помогать вести расследование о злодеяниях. Но даже это уж" не занимало ее. Ее ничто не занимало. Для нее все было кончено.

К концу января Париж снова оживился, улицы были полны американских солдат. Устраивались балы, специальные представления и парады в честь высокопоставленных особ, прибывших из Соединенных Штатов для подписания Версальского мирного договора и празднования конца Великой авантюры. Все ожидали начала новой, благополучной эры.

Общий подъем оставил Зою совершенно равнодушной. После отъезда Пьера Жильяра в Берн к жене князь Владимир несколько раз заходил навестить ее.

Душевное состояние Зои внушало ему серьезные опасения. Его визиты сопровождались теперь почти полным молчанием — Зоя не реагировала на его попытки завести разговор. Ужасные новости постепенно распространились среди эмигрантов, и потекли бесконечные слезы, начался молчаливый траур. Гибель Романовых была ужасной потерей для всех, кто их знал.

Русский Париж был потрясен.

— Позволь мне прокатить тебя, малютка. Тебе полезно куда-нибудь поехать.

— У меня здесь есть все необходимое, князь Владимир.

Она печально смотрела на него, поглаживая маленькую Саву. Он привез ей продукты, как в те времена, когда они с бабушкой только приехали. Однажды, отчаявшись ее развеселить, он даже принес ей водку.

Но бутылка осталась нераскупоренной, водка нетронутой, как и большинство продуктов, которые он приносил. Казалось, девушка угасает, создавалось впечатление, что жизнь ей не мила, что она хочет поскорей присоединиться к тем, кого уже нет.

Несколько его знакомых приходили к ней, но в большинстве случаев она на их стук не отвечала — она молча сидела одна в темной квартире и ждала, когда они уйдут.

К концу января князь не на шутку испугался и даже обратился к врачу. Приходилось ждать — иного выхода не было, но князь боялся, что Зоя сделает с собой что-нибудь ужасное.

Однажды в конце дня он ехал в своем такси в направлении отеля «Крийон» в надежде найти там клиента. Ни о чем, кроме Зои, он думать не мог. Глядя по сторонам, он вдруг увидел знакомую фигуру. Князь Владимир неистово засигналил и замахал руками, но стройный мужчина в мундире исчез в дверях отеля.

Владимир выскочил из машины, бросился бегом через улицу, вбежал в отель и в последний момент остановил Клейтона, ибо это был он, у входа в кабину лифта. Клейтон Эндрюс удивленно обернулся, услышав свое имя. Затем он медленно вышел из лифта, испугавшись, что произошло что-то ужасное.

— Слава богу, это вы, — с облегчением вздохнул князь Владимир, надеясь, что капитан захочет увидеть девушку. Он не знал точно, что произошло между капитаном и Зоей, но догадывался, что между ними перед отъездом капитана из Парижа возникло какое-то отчуждение.

— С Зоей что-нибудь случилось? — Сердце Клейтона сжалось в тревоге. Он приехал накануне и с трудом заставил себя отказаться от немедленной встречи с ней. Не стоило мучить ни себя, ни девушку. Лучше покончить со всем этим. Он хотел, чтобы она начала новую жизнь, о себе же капитан думал меньше всего. Не успел он приехать в Нью-Йорк, как его попросили вернуться в Париж для участия в совещаниях, связанных с подписанием Версальского договора, перед тем как он окончательно оставит службу в армии. Вернулся капитан в весьма тревожном состоянии. Он не знал, сможет ли он приехать в Париж и не увидеть Зою.

— Что-то с Зоей? — спросил он князя, испугавшись выражения его глаз.

— Мы можем пойти куда-нибудь поговорить? — Владимир окинул глазами заполненный людьми вестибюль; ему надо было рассказать капитану очень многое.

Клейтон взглянул на часы. В его распоряжении было два часа. Он кивнул и последовал за князем на улицу к ожидавшему их автомобилю.

— Скажите только, с Зоей все в порядке? С ней ничего не случилось?

Князь выглядел подавленным; его обтрепанные манжеты и поношенный пиджак свидетельствовали о бедности, но подстриженные усы и белоснежные волосы смотрелись безукоризненно. Все в его облике говорило о благородном происхождении. Теперь в Париже было очень много таких, как он; графы, князья, да и просто люди хороших фамилий водили такси, подметали улицы, служили официантами.

— С ней-то ничего не случилось, капитан, — сказал он, и Клейтон вздохнул с облегчением. — По крайней мере непосредственно с ней.

Они подъехали к «Де-Маго», сели за столик в глубине зала, и Клейтон заказал две чашки кофе.

— Графиня умерла три недели назад…

— Я боялся этого. Она была очень плоха, когда я покидал Париж больше месяца назад.

— Но еще хуже то, что из Сибири приехал Пьер Жильяр. Новости из России убивают Зою. Она не выходит из дому с тех пор, как он обо всем рассказал ей.

Я боюсь, что она сойдет с ума, ее состояние ужасно. — В глазах князя стояли слезы, и он пожалел, что Эндрюс не заказал чего-нибудь покрепче. Он бы с удовольствием выпил водки. Одна мысль о Зое разрывала ему сердце. Им всем досталось, а Зое особенно.

— Жильяр был там, когда убили царя? — Клейтону казалось, что он лично знает русского императора и его семью. Ведь Зоя столько рассказывала о них.

— Очевидно, большевики приказали ему и учителю английского незадолго до этого уехать. Но они вернулись через два месяца и долгое время опрашивали охрану, местных жителей Екатеринбурга, помогая расследованию, проводимому белогвардейцами. Уже известно очень многое, но Жильяр хочет вернуться и довести дело до конца. Впрочем, это уже не имеет значения. — Когда он посмотрел на Клейтона Эндрюса, тот сидел постаревший и подавленный. — Они все мертвы… они все… убиты одновременно с царем… даже дети.

Капитан, видевший много крови, потерявший на войне много друзей, плакал, не стесняясь своих слез.

— Маша тоже? Это была последняя надежда… для Зои…

Но князь Владимир только покачал головой.

— Да. В живых не осталось никого. Никого.

Он рассказал Эндрюсу леденящие душу подробности, о которых Жильяр не осмелился поведать Зое.

О том, что трупы облили кислотой, изуродовали и сожгли. Их хотели стереть с лица земли, чтоб не осталось следа. Но уничтожить красоту, достоинство, благородство, доброту и сострадание невозможно. Осталась память, человеческая память. Их тела уничтожили, над ними надругались. Но души их будут жить вечно.

— Как Зоя восприняла это известие?

— Я не уверен, что она сможет пережить услышанное. Она худеет с каждым днем. Не ест, не говорит, не улыбается. У меня разрывается сердце при взгляде на нее. Вы пойдете к ней? — Князь был готов умолять капитана не бросать Зою. Она должна жить. В отличие от старой графини Зоя еще совсем молода, в девятнадцать лет жизнь только начинается. Невозможно свыкнуться с мыслью, что она может умереть. Она должна жить, быть и впредь такой же неотразимо красивой, как прежде, а не хоронить себя в расцвете сил.

Клейтон Эндрюс тяжело вздохнул, задумчиво помешивая кофе. То, что ему рассказал князь Владимир, было настолько чудовищным, что в это трудно было поверить, у него разрывалось сердце… Даже мальчик…

Об этом же подумал Пьер Жильяр, когда впервые услышал о случившемся: «Дети!.. Только не дети…» Капитан с грустью посмотрел на князя и вновь вспомнил о Зое.

— Я не уверен, что она захочет увидеть меня.

— Вы должны попытаться. Ради нее. — Князь не осмеливался спросить этого человека, любит ли он еще Зою. Кроме того, он всегда считал, что капитан слишком стар для нее, и не раз говорил об этом Евгении Петровне. Но сейчас князь возлагал на Клейтона последнюю надежду. Он видел сияющие глаза Клейтона, когда год назад гот ходил с ними на рождественскую службу. Тогда по крайней мере он горячо любил девушку. — Она почти ни с кем не видится. Временами я просто оставляю для нее продукты у дверей, иногда она их забирает, иногда — нет. — Но он делал это в память о ее бабушке. Как жаль, что некому точно так же позаботиться о его дочери Елене… И вот сейчас он умолял Клейтона Эндрюса навестить Зою. Он бы сделал что угодно, чтобы помочь девушке. Он почти сожалел о приезде Жильяра, но, с другой стороны, им надо было узнать, не могли же они продолжать надеяться вечно.

— Я сделаю все, что смогу. — Капитан взглянул на часы. Пора было возвращаться на очередное заседание. Он встал, расплатился за кофе и по дороге в отель поблагодарил князя Владимира.

Клейтон сомневался, что Зоя захочет его видеть.

Ведь он бросил ее, при этом она так и не поняла почему. Должно быть, теперь она ненавидит его — что ж, может, это и к лучшему. Но капитан не мог допустить, чтобы Зоя угасла во цвете лет. Князь Владимир нарисовал кошмарную картину.

В тот вечер он с нетерпением ждал конца заседаний и в десять часов, выйдя из гостиницы, поймал такси и назвал шоферу Зоин адрес. К счастью, на этот раз водитель оказался французом, а не нищенствующим русским аристократом.

Дом показался капитану до боли знакомым, и на мгновение он заколебался, прежде чем начал медленно подниматься по лестнице. Он не знал, что сказать, может быть, ничего говорить и не надо. Главное — это то, что он здесь. Лестница показалась капитану бесконечной. В подъезде по-прежнему было темно и холодно. А запахи стали еще более отвратительные. Он покинул Париж полтора месяца назад, но за столь короткое время так много изменилось, так много всего произошло! Он долго стоял перед дверью, прислушиваясь: возможно, она уже спит — и внезапно вздрогнул, услышав шаги.

Он тихо постучал, и шаги смолкли. Их долго не было слышно, наверное, она подумала, что стучавший ушел. И снова послышался звук шагов. На сей раз он услышал, как залаяла Сава. У него сильнее забилось сердце от одной только мысли, что Зоя так близко, но сейчас он не имел права думать о себе, он должен был подумать о ней. Он пришел сюда, чтобы помочь ей, а не себе, и с этой мыслью он вновь постучал и крикнул через дверь:

— Telegramme! Telegramme![4].

Это был обман, но он знал: иначе она не откроет.

Шаги приблизились, дверь приоткрылась, но там, где он стоял, она его видеть не могла. И тогда он сделал шаг вперед, приоткрыл дверь пошире, слегка отодвинул ее в сторону и мягко проговорил:

— Вам надо быть осторожнее, мадемуазель.

Она задохнулась от изумления, лицо ее было мертвенно-бледно. Он поразился, как она похудела. Князь был прав. Зоя выглядела ужасно: худая, изможденная, бледная, с широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Что вы здесь делаете?

— Я приехал из Нью-Йорка посмотреть, как ты живешь. — Капитан старался держаться непринужденно, но вид ее говорил о многом. Ей было не до смеха, не до любви, не до нежностей.

— Зачем вы пришли сюда? — Она стояла, сердито насупив брови, такая маленькая, что от жалости у него разрывалось сердце. Ему хотелось обнять ее, но он не смел.

— Я хотел увидеть тебя. Я здесь на Версальских переговорах. — Они все еще стояли в прихожей, и он вопросительно смотрел на нее. В это время подошла Сава и лизнула ему руку. Она-то его не забыла. — Можно мне войти на несколько минут?

— Зачем? — Глаза у нее были большие и печальные, но еще красивее, чем прежде.

Клейтон больше не мог лгать.

— Потому что я все еще люблю тебя, Зоя, вот зачем.

Он вовсе не собирался говорить ей это, но это была правда.

— Это уже неважно.

— Для меня важно.

— Полтора месяца назад, когда ты уехал, это было неважно.

— Тогда это тоже было очень важно для меня. Я считал, что поступаю по отношению к тебе правильно.

Я думал, что ты имеешь право на большее, чем я могу тебе предложить. — Он мог предложить ей благополучие, но он при всем желании не мог стать снова молодым, вернуть годы, потерянные до встречи с ней. В тот момент это было правильно, но теперь, после рассказа князя Владимира обо всем происшедшем, он уже в этом не был так уверен.

— Я оставил тебя здесь потому, что люблю тебя, а не наоборот. — Она отказывалась понимать его логику. — Я не собирался бросать тебя. Я не предполагал, что так много всего произойдет после моего отъезда.

— Что ты имеешь в виду? — Она печально посмотрела на капитана и поняла, что он все знает.

— Сегодня я видел князя Владимира.

— И что же он рассказал тебе? — Она по-прежнему находилась на расстоянии и пристально смотрела ему прямо в глаза, отчего у него разрывалось сердце. Она слишком много выстрадала. Это было несправедливо.

Пусть бы это случилось с кем-то другим. А не с ней, не с Евгенией Петровной, не с Романовыми… и даже не с князем Владимиром. Ему было жаль их всех. И кроме того, он любил ее…

— Он рассказал мне все, малышка. — Клейтон шагнул к Зое и осторожно обнял ее. Она не сопротивлялась. — Он рассказал мне о бабушке, — он на мгновение заколебался, — ..и о твоих родственниках… и о бедной маленькой Машке…

Она всхлипнула и отвернулась, но он продолжал держать ее в объятиях, и тогда, как будто плотина прорвалась, она заплакала навзрыд, а он, осторожно захлопнув дверь, понес ее на руках, как маленького ребенка, в комнату и сел на кушетку, держа ее в объятиях. Она плакала очень долго, ее всю трясло, она судорожно всхлипывала, когда рассказывала ему обо всем, что услышала от Жильяра, а Клейтон продолжал держать ее в своих объятиях. И наконец в комнате воцарилась тишина. Она взглянула на него опухшими от слез зелеными глазами, и он нежно поцеловал ее. Поцеловал так, как ему уже давно хотелось.

— Мне очень жаль, что меня не было в Париже, когда он приезжал.

— С тех пор как ты уехал, все было так ужасно…

И Машка… О боже, бедная Машка… по крайней мере, Пьер сказал, что ее-то застрелили сразу. Но другие…

— Не думай больше об этом. Забудь.

— Такое разве забывается? — Она все еще сидела у него на коленях, как во время разговоров с отцом, давным-давно.

— Ты должна себя пересилить, Зоя. Вспомни о своей бабушке, подумай, какой смелой она была. Она увезла тебя из России, спасла тебя, даровала тебе свободу и жизнь. Она привезла тебя в Париж не для того, чтобы ты перестала надеяться, отреклась от всего и сидела взаперти, моря себя голодом. Она привезла тебя сюда в поисках лучшей жизни, в поисках счастья.

Теперь ты просто не имеешь права опустить руки — это было бы предательством по отношению к графине, к ее памяти, ко всему, что она делала для тебя. Ты должна отблагодарить бабушку, сделать все возможное, чтобы наладить свою жизнь.

— Наверное, ты прав, но сейчас это так трудно. — И тут, что-то вспомнив, Зоя робко взглянула на Клейтона. — Перед смертью бабушка рассказала мне о деньгах. Я собиралась отослать их тебе, но пришлось ими воспользоваться. — Она слегка покраснела и стала вновь похожа на себя прежнюю.

— Я рад, что они пригодились. — Клейтону было неловко, и он сменил тему:

— Владимир говорит, что ты уже несколько месяцев не танцуешь.

— С тех пор как бабушка заболела, а потом умерла, после приезда Жильяра… я не могла заставить себя вернуться в балет.

— Теперь это не имеет значения. — Он обернулся и, заметив самовар, ностальгически улыбнулся.

— Что ты хочешь этим сказать? Знаешь, Дягилев снова приглашал меня на гастроли. Теперь я могла бы поехать. — Она снова всхлипнула, а он улыбнулся.

— Нет, не могла бы.

— Почему же?

— Потому что ты едешь в Нью-Йорк.

— Я? — Она не верила своим ушам. — В Нью-Йорк? — В этот момент у Зои был вид ребенка, и он рассмеялся.

— Потому что ты выходишь за меня замуж. Даю тебе две недели на сборы. Что скажешь?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Ты это серьезно?

— Да, если ты согласна выйти за меня. — Он вдруг осознал, что Зоя носит графский титул. Но это только пока он на ней не женился. А потом до конца жизни она будет миссис Клейтон Эндрюс. — Если вы настолько глупы, что хотите связать свою жизнь со стариком, то пеняйте на себя, мисс Юсупова. Я вам о своем возрасте больше не собираюсь напоминать.

— Хорошо. — Она прижалась к нему, как потерявшийся ребенок, и снова заплакала, но теперь это были слезы радости.

— А теперь, — сказал он, осторожно ставя ее на ноги и вставая сам, — возьми с собой кое-какие вещи. Я сниму тебе номер в отеле. Буду присматривать за тобой, пока мы не уедем. Я не хочу стучаться в эту дверь еще две недели и кричать: «Telegramme!»

Зоя засмеялась и вытерла слезы.

— Как же подло ты меня обманул!

— Но и ты хороша: притворяешься, что тебя нет дома. Ладно, собирай вещи. Мы можем зайти сюда через несколько дней и забрать то, что ты захочешь взять с собой.

— У меня немного вещей. — Она оглядела комнату, где не было почти ничего, что бы ей хотелось взять с собой — разве что самовар и кое-какие бабушкины вещи. Зое хотелось все забыть и начать новую жизнь.

И вдруг она с ужасом посмотрела на Клейтона:

— Ты серьезно? — А вдруг он передумал? Что, если он снова бросит ее здесь или в Нью-Йорке? Он увидел страх в ее глазах и инстинктивно потянулся к ней.

— Конечно, серьезно, малышка. Мне надо было забрать тебя с собой в прошлый раз. — Но они оба знали, что тогда она не могла покинуть бабушку. В то время Евгения Петровна была недостаточно здорова, чтобы ехать с ними. — Я помогу тебе упаковать вещи.

Она уложила вещи в маленький, до смешного маленький чемодан, а затем вспомнила о собаке. Зоя не могла оставить Саву здесь, она была единственным оставшимся у нее близким существом — конечно, не считая Клейтона.

— Могу я взять Саву с собой?

— Конечно. — Он подхватил собачку, которая норовила лизнуть его в подбородок, затем взял Зоин чемоданчик, а она выключила свет. Не оглядываясь, она захлопнула дверь и пошла вниз по лестнице за Клейтоном. В новую жизнь.

Глава 28

Чтобы собрать свои вещи, ей потребовалось несколько часов. Она уложила самовар, книги, бабушкино шитье, ее шали, свои платья и их кружевную скатерть, но больше почти ничего не было. Все остальное Зоя раздала — князю Владимиру, нескольким друзьям и священнику собора Александра Невского.

Они попрощались с князем, она пообещала писать.

А через несколько дней она стояла в мэрии рядом с Клейтоном, где их объявили мужем и женой. Это было как во сне: она смотрела на него, а по ее щекам медленно текли слезы. Она потеряла все — а теперь даже собственное имя. У нее был только Клейтон. По дороге в гостиницу Зоя так к нему прижималась, что казалось, будто она боится, что он снова передумает.

Они провели еще два дня в Париже, а затем поехали на поезде в Швейцарию, где решили провести медовый месяц; Зоя призналась Клейтону, что ей очень хочется снова увидеть перед отъездом Пьера Жильяра.

Они ехали до Берна два дня с бесконечными остановками, но, когда она проснулась в последний день путешествия, у нее замерло сердце. Покрытые снегом вершины гор приветствовали ее, и на мгновение Зое показалось, что она снова в России.

Жильяр встретил их на вокзале, и они поехали к нему домой. Жена Жильяра была няней детей Романовых. Она со слезами поцеловала Зою, и весь обед прошел в воспоминаниях. Им было что вспомнить — и горе, и радости объединяли этих людей.

— Когда вы возвращаетесь в Екатеринбург? — тихо спросил Клейтон, когда Зоя с женой Жильяра ушли смотреть фотографии.

— Как только соберемся с силами. Жизнь в Сибири тяжело далась моей жене. Я не хочу, чтобы она снова со мной ехала. Мы договорились встретиться с Гиббсом и посмотреть, сможем ли мы выяснить еще что-нибудь.

— Разве теперь это имеет значение? — Клейтон говорил совершенно откровенно. Ведь все уже было позади, и не имело смысла цепляться за трагическое прошлое. Он часто говорил об этом Зое. Жильяром же владела навязчивая идея. Впрочем, понять его было можно: в течение двадцати лет он был неразлучен с царскими детьми, он вложил в них всю свою жизнь.

— Для меня — да. Я не успокоюсь, пока не узнаю все, пока не найду тех, кто выжил.

Клейтону эта мысль показалась неожиданной.

— Разве это возможно?

— Я в это не верю. Но я должен удостовериться, иначе я никогда не успокоюсь.

— Вы их очень любили.

— Мы все их любили. Это была удивительная семья; даже некоторые охранники в Сибири смягчались, когда узнавали их поближе. Приходилось постоянно менять охрану, чтобы поддерживать строгие порядки. Это постоянно срывало планы большевиков. Николай был добр ко всем, даже к тем, кто разрушил его империю. Не думаю, что он простил себя за то, что отрекся от престола в их пользу. Он постоянно читал книги по истории и говорил мне, что когда-нибудь мир скажет о нем, что он не исполнил своего долга… отступился… Эта мысль наверняка мучила государя…

Это была попытка проникнуть в душу человека. Попытка заглянуть в то особое время, которое никогда ни для кого из них не вернется. Величие русской истории затмевало даже то, что Клейтон мог предложить Зое в Нью-Йорке. Но он знал, что она там будет счастлива. Она больше никогда не будет мерзнуть и голодать. Это по крайней мере он мог ей обещать. Он уже подумывал о покупке нового дома. Его собственный кирпичный дом в конце Пятой авеню вдруг показался ему слишком маленьким.

Молодожены провели в Берне три дня, а затем Клейтон повез Зою в Женеву и Лозанну.

Они вернулись во Францию в конце февраля и взяли билеты на пароход «Париж» до Нью-Йорка. Из четырех высоких труб в безоблачное небо подымался черный дым. Это был великолепный корабль — гордость французского флота, корабль, простоявший на приколе все три года, что шла война.

Почти всю дорогу Зоя напоминала восторженного ребенка. Она немного поправилась, и глаза ее снова ожили. Несколько раз они ужинали за капитанским столиком и танцевали до поздней ночи. Она даже чувствовала себя виноватой из-за того, что так веселится; она потеряла много близких людей, но теперь Клейтон не позволял ей об этом думать. Он хотел, чтобы она смотрела только вперед, где их ждала новая, совместная жизнь. Он говорил о доме, который они построят, о людях, с которыми ей предстояло встретиться, о детях, которые у них будут. Впереди у нее была целая жизнь. Ей было двадцать лет, и жизнь для нее еще только начиналась.

А в ночь перед прибытием в Нью-Йорк она вручила ему свадебный подарок, который для него берегла. Вещица все еще была завернута в бабушкин шарф. Клейтон задохнулся от изумления, когда увидел пасхальное яйцо работы Фаберже. Когда он раскрыл его, Зоя поставила крошечного золотого лебедя на столик и показала, как он действует, — Это самая красивая вещь, какую я когда-либо видел! Нет, пожалуй, есть еще одна… еще красивее, — сказал он, улыбаясь.

Зоя расстроилась — ведь ей так хотелось; чтобы он оценил ее подарок. Это была ее единственная реликвия, единственное, что связывало ее с прошлой жизнью.

— И что же это?

— Ты, любовь моя. Ты самый красивый и самый лучший подарок.

— Глупый! — Она рассмеялась. Всю ночь они предавались любви, а на рассвете на горизонте показалась статуя Свободы, и пароход пришвартовался в Нью-Йоркском порту.

Глава 29

НЬЮ-ЙОРК

Зоя стояла на палубе и с трепетом наблюдала, как «Париж» швартуется на Гудзоне. Владельцы гордились, что у них самые длинные сходни в мире. На Зое был черный костюм от Шанель, который ей купил Клейтон перед отъездом из Парижа. К тому времени мадам Шанель перебралась на улицу Камбон, и ее модели выглядели более привлекательными, чем у Пуаре, хотя сама она еще не была столь знаменита. На голове у Зои была изящная шляпка в тон костюму, волосы были собраны в тугой узел; поначалу шляпка казалась Зое очень элегантной, однако сейчас она почувствовала себя бедно одетой: на дамах были дорогие платья и меха, а такого количества ювелирных украшений она не видела с тех пор, как уехала из России. У нее же было только узкое золотое обручальное кольцо, которое в мэрии надел ей на палец Клейтон.

Здесь, в отличие от Гавра, шампанское не подносили: французские корабли должны были подчиняться недавно введенному запрету на спиртное, который действовал на протяжении последних трех миль перед заходом в порт; спиртное подавали только в нейтральных водах, а на американских пароходах не подавали вовсе, что привело к росту популярности французских и британских линий.

Очертания Нью-Йорка совершенно потрясли Зою.

Здесь не было ни церквей, ни куполов, ни шпилей — древнего изящества России, — ни грациозной красоты Парижа. Этот город был современным, живым, энергичным, и она чувствовала себя совсем юной, идя за Клейтоном к его «Испано-Сюизе».

— Ну как, малышка? — Клейтон не сводил с нее счастливых глаз, пока они не свернули на Пятую авеню и не подъехали к дому, в котором он жил когда-то со своей первой женой. Небольшой, но элегантный дом был построен по проекту Элси де Волф — де Волф и жена Клейтона были близкими подругами; по ее проекту строились дома Асторов и Вандербильтов в Нью-Йорке, а также многие дома их друзей в Бостоне.

— Клейтон, это великолепно!

Целая эпоха отделяла их от заснеженных дорог, по которым когда-то Зоя на тройке ездила в Царское Село. По улицам сновали пролетки и автомобили, женщины красовались в ярких, отороченных мехом пальто, их сопровождали высокие стройные мужчины.

У всех был радостный и возбужденный вид, и глаза у Зои заблестели, когда она вышла из машины и взглянула на кирпичный дом. Конечно, он был меньше, чем дворец на Фонтанке, но, по американским стандартам, он все же был очень большим, а когда она вошла в отделанный мрамором холл, две служанки в серых форменных платьях, накрахмаленных передниках и шапочках взяли у нее пальто. Зоя застенчиво им улыбнулась.

— Это миссис Эндрюс, — спокойно произнес Клейтон, представляя ее служанкам и пожилой кухарке, которая вышла из кухни в сопровождении еще двух девушек. Дворецкий был англичанином, и виду него был очень суровый; в доме чувствовались отличительные признаки того, что так нравилось миссис де Волф: смесь французского античного стиля с модерном. Клейтон уже предупредил Зою, что она может изменить все, что захочет, — ему хотелось, чтобы она чувствовала себя здесь дома. Но ничего переделывать Зоя не собиралась. Ей понравилось то, что она увидела, особенно широкие балконные двери, выходящие в заснеженный сад. Она, как ребенок, захлопала в ладоши, и он, рассмеявшись, повел ее наверх, в спальню с розовыми атласными покрывалами на постелях и великолепными канделябрами. Была тут и специально для нее выделенная туалетная комната, стены которой тоже были задрапированы розовым атласом; встроенные стенные шкафы сразу же напомнили Зое комнату ее матери. Все это великолепие никак не вязалось с несколькими Зоиными платьями, которые служанка уже успела распаковать и повесить.

— Боюсь, прислуга ожидала большего, — засмеялась она, переодеваясь в своей туалетной комнате к обеду.

Она только что выкупалась в роскошной мраморной ванне — не чета той, крошечной, в конце коридора, в квартирке у Пале-Рояль, которой приходилось пользоваться наравне с соседями. Все было как во сне; она даже не представляла, насколько богат ее суженый, ее спаситель, сколь высоко его положение в нью-йоркском обществе. По его мундиру и скромному поведению трудно было предположить такое.

— Почему ты не говорил мне обо всем этом?

— Это бы ничего не изменило.

Клейтон знал, что она его полюбила совершенно бескорыстно, и это тоже доставляло ему радость. К счастью, он не попался в сети к стареющим дебютанткам или дочкам подруг матери, разведенным или недавно овдовевшим, которые охотились за богатыми мужьями из благородных семей. Он прекрасно подходил для этой роли, но для Зои намного важнее было то, что он любил ее всем сердцем, что он спас ее от голодной смерти.

— Я всегда смущалась, когда рассказывала тебе о жизни в Санкт-Петербурге… Боялась, что ты сочтешь все это излишеством…

— О да, — засмеялся он, — очаровательным излишеством… как и моя обворожительная жена.

Она с изяществом облачилась в дорогое шелковое платье, однако Клейтон тут же вновь раздел ее.

— Клейтон!

Но она не сопротивлялась, когда он взял ее на руки и отнес обратно на постель. Они каждый вечер опаздывали к ужину — к вящему неудовольствию дворецкого.

Слуги не питали к Зое добрых чувств, и она даже слышала, как они шепчутся у нее за спиной. Они прислуживали ей, но неохотно и при всякой возможности упоминали его прежнюю жену. Горничная умудрилась даже оставить журнал «Вог» в ее туалетной комнате, раскрытый на той странице, где Сесиль Битон восторженно рассказывала о своем последнем платье и о приеме, который она устроила своим друзьям в Виргинии.

— Она была красива? — тихо спросила мужа Зоя однажды вечером, когда они сидели у камина в их спальне. Здесь, в отличие от парижской квартирки, камин служил лишь украшением и для обогрева не использовался.

Зоя не раз с грустью вспоминала о князе Владимире, вынужденном дрожать от холода в своей неотапливаемой квартире, о других своих друзьях, умирающих от голода в Париже. Она чувствовала себя неловко за все то, что дал ей Клейтон.

— Кто? — переспросил, не поняв ее, Клейтон.

— Твоя жена.

— Ее звали Маргарет. Она очень хорошо одевалась, когда хотела. Но это можешь делать и ты, моя маленькая Зоя. Кстати, мы еще не занялись твоими покупками.

— Ты меня слишком балуешь. — Она робко улыбнулась и покраснела, и это тронуло его до глубины души.

— Ты заслуживаешь намного больше, чем я смогу дать тебе, — сказал он, заключая Зою в объятия.

Ему хотелось возместить ей все то, что она потеряла, все, что она выстрадала в Париже после бегства из России. Царское пасхальное яйцо было выставлено на камине в их спальне рядом с фотографиями его родителей в красивых серебряных рамках и тремя крошечными изящными золотыми статуэтками, принадлежавшими его матери.

— Ты счастлива, малышка?

Ответом ему была ее сияющая улыбка.

— Как я могу не быть счастливой?

Он представил ее своим друзьям, повсюду водил с собой, но оба они чувствовали молчаливую неприязнь других женщин. Зоя была красива, молода и в новых дорогих нарядах выглядела великолепно.

— Почему они так не любят меня? — Ей не раз становилось не по себе оттого, что женщины умолкали, когда она входила, старались ее избегать.

— Просто завидуют, — спокойно ответил Клейтон.

Он был прав, но в конце мая от тех слухов, которые распространялись, пришел в ярость и он. Кто-то сказал, что Клейтон Эндрюс женился в Париже на дешевой танцовщице… Кто-то даже вскользь упомянул «Фоли-Бержер», а какой-то пьяница в клубе даже спросил, танцевала ли она канкан, и Клейтон с трудом сдержался, чтобы не ударить его.

На приеме одна дама, наблюдая, как танцует Зоя, спросила другую даму, правда ли, что она была проституткой в Париже.

— Вполне вероятно. Достаточно посмотреть, как она танцует!

С помощью Клейтона она в совершенстве освоила премудрости фокстрота. И он, гордясь красавицей женой, кружил ее по залу, отчего присутствовавшие ненавидели ее еще больше. Ей было двадцать лет, у нее была тонкая талия, изящные ножки и личико ангела. А когда заиграли вальс и они медленно закружились по залу, слезы навернулись ей на глаза: она смотрела на Клейтона, думая о том вечере, когда они встретились, и с болью вспоминала более далекие дни.

Закрывая глаза, она снова видела себя в Санкт-Петербурге… танцующей с отцом или с красавцем братом в мундире Преображенского полка… или даже с императором Николаем в Зимнем дворце. Она вспомнила, что ей предстоял первый выезд на бал в день ее совершеннолетия и выезд этот так и не состоялся, но теперь воспоминания эти уже не казались такими мучительными. Теперь, после всего, что он для нее сделал, она могла даже смотреть на фотографии Маши с печальной улыбкой, но без слез. Ее друзья и все, кого она любила, навсегда останутся у нее в сердце.

— Я так люблю тебя, малышка… — шепнул он, когда они в июне танцевали на балу у Асторов, и она внезапно остановилась и замерла, как будто увидела призрак. Ее ноги приросли к полу, лицо побледнело, и Клейтон прошептал, обращаясь к ней:

— Что случилось?

— Не может быть…

Он почувствовал, как похолодела ее рука, которую он держал в своей. В комнату в это время входили высокий, поразительно красивый мужчина с хорошенькой женщиной в ослепительно синем платье.

— Ты знаешь их?

Но она не могла говорить. Это был князь Оболенский или кто-то очень на него похожий, а женщина с ним — Великая княгиня Ольга, тетка молодых Великих княгинь, которая каждое воскресенье привозила их в город на завтрак к бабушке, а затем к Зое на чай во дворец на Фонтанке.

— Зоя!

Он испугался, что она упадет в обморок, но в этот момент женщина взглянула на нее, вскрикнула от удивления и поспешила к ним. Зоя тоже вскрикнула и бросилась в ее объятия.

— Дорогая… это ты?.. О, моя маленькая Зоя!.. — Прекрасная Ольга прижимала ее к себе, и обе плакали от радости, переполненные трогательными воспоминаниями о родственниках, которых они потеряли, а в это время Клейтон и князь Оболенский с интересом наблюдали за ними. — Но как ты здесь оказалась?

Зоя сделала низкий реверанс и повернулась, чтобы представить своего красивого мужа.

— Ольга Александровна, разрешите представить вам моего мужа, Клейтона Эндрюса.

Клейтон поклонился и поцеловал руку Великой княгине; Зоя объяснила, что Ольга — младшая сестра русского царя.

— Где ты была с тех пор, как… — Глаза их встретились, и Ольга осеклась. Они не виделись с тех пор, как покинули Царское Село.

— Я была в Париже с бабушкой… она умерла на Рождество.

Великая княгиня вновь обняла девушку, а все в зале наблюдали за ними, и через несколько часов распространилась невероятная новость: жена Клейтона Эндрюса оказалась русской графиней. Басни о «Фоли-Бержер» мгновенно прекратились. Теперь в обществе пересказывали истории князя Оболенского о великолепных балах во дворце на Фонтанке.

— Ее мать была самой красивой женщиной на свете.

Конечно, холодная, как все немки, весьма нервная, но необыкновенно красивая. А отец ее был просто очаровательным человеком! Ужасно, что его убили. Как много хороших людей отправилось на тот свет!

Он произнес эти слова с грустью, слегка пригубив бокал с шампанским. Зоя до конца вечера не отходила от Ольги. Та жила в Лондоне, а в Нью-Йорк приехала навестить друзей. Она остановилась у князя Оболенского и его жены, урожденной Алисы Астор.

По Нью-Йорку молниеносно распространились слухи о Зоином происхождении, ее семье, родственных связях с царем, и она моментально стала любимицей общества. Сесиль Битон комментировала в газете каждый ее шаг, их приглашали во все дома. Люди, которые раньше избегали ее, теперь горячо полюбили.

Элси де Волф сначала собиралась перестроить дом Клейтона. Однако вместо этого сделала молодоженам другое заманчивое предложение. Она и ее друзья купили несколько старых ферм на Ист-Ривер и обновили старые дома на Саттон-плейс. Пока этот район не котировался, но Элси понимала, что после окончания реконструкции он станет очень модным.

— Позвольте мне обустроить один из особняков для вас с Клейтоном.

Она занималась отделкой и украшением дома для Уильяма Мэй Райта, биржевого маклера, и его супруги Кобины. Но Зоя предпочитала оставаться в их уютном кирпичном особняке на Пятой авеню.

Свой первый прием Зоя устроила в честь Великой княгини Ольги перед возвращением той в Лондон, и после этого ее положение в свете установилось окончательно. Ей предназначалось судьбой стать любимицей Нью-Йорка, к огромному удовольствию ее мужа.

Он исполнял все ее желания и по секрету попросил Элси де Волф обустроить для них дом на Саттон-плейс. Это был элегантный особняк, и, когда Зоя увидела его, у нее глаза расширились от изумления. Он не был столь же вычурным, как новый дом Райтов, где они были накануне на приеме, на котором встретились с Фредом Астором и Таллалом Бэнкхедом. Самым невероятным в этом особняке была ванная комната, отделанная норкой, — подобных излишеств в доме Эндрюсов, естественно, не было. Он был весьма изящным, с мраморными полами, прекрасным видом, комнатами с высокими потолками и предметами старины, которые, по мнению Элси де Волф, должны были понравиться молодой русской графине. Зою стали называть именно так: «русская графиня», но она хотела, чтобы ее звали «миссис Эндрюс». Мысль кичиться своим титулом казалась ей нелепой, хотя видно было, что американцам это нравится.

К тому времени в Нью-Йорке появилось множество эмигрантов, приехавших в Америку из Лондона и Парижа, а некоторые попали сюда прямо из России и теперь рассказывали о своем бегстве с душераздирающими подробностями: в России свирепствовала гражданская война; Белая и Красная армии в жестокой борьбе пытались захватить власть над многострадальной нацией. Но русские белогвардейцы в Нью-Йорке нередко вызывали у Зои раздражение. Конечно, среди них были люди действительно благородного происхождения, многих из них она знала лично, но находились и такие, кто присваивал себе титулы, каких у них в России и быть не могло. Каждый второй был или князем, или княгиней, или графиней. Зоя была поражена, когда на одном приеме ее представили княгине якобы родом из царской семьи, в которой она мгновенно узнала модистку, делавшую шляпки для ее матери. Зоя, разумеется, промолчала, а потом эта женщина умоляла ее не раскрывать ее происхождения вечно ноющим русским.

Зоя и сама устраивала приемы для многих русских аристократов, в прошлом друзей ее родителей. Но прошлое кануло в Лету, и никакие разговоры, никакое притворство или мучительные воспоминания не могли его воскресить. Ей хотелось смотреть в будущее, стать неотъемлемой частью той жизни, которую она вела. И только на Рождество Зоя позволила себе роскошь удариться в горькие воспоминания, она страстно шептала старинные православные молитвы, стоя в церкви рядом с Клейтоном и держа свечу, которая так ярко горела в память о тех, кого она любила и потеряла. Рождество навевало тяжкие мысли, но к тому времени она уже девять месяцев жила в Нью-Йорке, и у нее для Клейтона был потрясающий сюрприз.

Зоя дождалась, пока они вернулись домой из церкви, и, уже лежа в их огромной постели под балдахином, после любовных утех сообщила ему новость.

— Что? — Клейтон был потрясен до глубины души и тотчас испугался, что мог ей что-либо повредить. — Почему ты мне сразу не сказала? — Глаза его горели, а у нее на глазах блестели слезы радости.

— Я сама узнала всего два дня назад. — Она украдкой засмеялась, будто хранила самый важный секрет в мире. С тех пор как ее предположения подтвердил врач, у нее было такое чувство, что она поняла истинный смысл жизни. Больше всего ей хотелось иметь ребенка от Клейтона, и она радостно поцеловала мужа, который с обожанием смотрел на нее. Ей еще нет двадцати одного года, и у них уже будет ребенок!

— Когда это произойдет?

— Еще не скоро. Не раньше августа.

Он предложил, что переберется в другую комнату, чтобы не мешать ей спать, но она лишь рассмеялась.

— Только попробуй! Если ты переберешься в другую комнату, я переберусь вместе с тобой!

— Так и будем путешествовать по спальням… — засмеялся он.

Благодаря Элси де Волф в спальнях в новом доме недостатка не было. Весной Зоя попросила ее приготовить детскую комнату. Она сделала ее бледно-голубой с веселыми фресками и изящными кружевными занавесками. Эта работа увлекала миссис Волф; ей претило стремление Кобины Райт подражать Роллсам, куда больше ей импонировали сдержанные взгляды Зои на то, что подходит детям. Зоя всегда демонстрировала достоинство и хороший вкус, привитый ей с детства, и многое сделала сама в новом доме на Саттон-плейс. Здесь царили покой и изысканная красота, о которой говорили все. Эндрюсы давно продали дом на Пятой авеню и наняли новых слуг.

В тот день, когда Алексею Романову, милому Беби, исполнилось бы семнадцать, у них родился первый ребенок — сын. Роды прошли легко, и зычный крик здорового мальчика весом восемь фунтов донесся до отца, который нервно вышагивал под дверями комнаты, где находилась роженица.

Когда Клейтона наконец впустили, Зоя уже засыпала с крошечным херувимом на руках. У малыша были рыжие волосы, как у матери, круглое личико, он лежал в обрамлении кружев. И слезы радости потекли по щекам Клейтона, когда он увидел малыша.

— О, он такой красивый… он так похож на тебя…

— Только цветом волос, — сонно прошептала Зоя.

Доктор дал ей снотворное, и она, засыпая, взглянула на мужа:

— У него твой нос.

Малыш выглядел как крошечный бутон розы на личике ангела, и Клейтон засмеялся и погладил шелковистые рыжие волосики, а Зоя умоляюще взглянула на мужа с молчаливым вопросом в глазах:

— Давай назовем его Николаем?

— Как ты скажешь. — Ему нравилось это имя, к тому же он знал, как много оно значило для нее. Так звали и царя, и ее погибшего брата.

— Николай Константинович… — прошептала она, радостно взглянув на него, и тотчас уснула; обожающий муж еще долго смотрел на нее, а затем, благодаря судьбу, на цыпочках вышел из комнаты. Теперь и у него есть сын… сын! Николай Константин Эндрюс.

Прекрасно звучит, сказал он про себя, и поспешил вниз выпить бокал шампанского.

— За Николая! — произнес он тост, говоря с самим собой, а затем с улыбкой добавил:

— За Зою!

Глава 30

Следующие несколько лет пролетели как один миг: люди, веселье, приемы. Зоя, к ужасу мужа, сделала короткую стрижку, начала было курить, но затем одумалась, решив, что это глупо. Сесиль Битон постоянно писала о ней и о замечательных приемах в их летнем доме на Лонг-Айленде.

Они видели последнее выступление Нижинского в Лондоне, и Зоя расстроилась, когда услышала, что он сошел с ума и помещен в венскую психиатрическую клинику. Балет, впрочем, перестал быть частью ее жизни, хотя она и ходила на премьеры с Вандербильтами или с Асторами. Они жили активной светской жизнью: ходили на поло, на балы, сами устраивали приемы и только в 1924 году, когда Зоя обнаружила, что снова беременна, стали вести более размеренный образ жизни. Однажды в их доме на Лонг-Айленде побывал после игры в поло принц Уэльский. Зоя на этот раз плохо переносила беременность, и Клейтон очень надеялся, что у них будет дочь. Пятидесятидвухлетний отец мечтал о дочери.

Она родилась весной 1925 года, когда Жозефина Бейкер стала предметом всеобщего увлечения в Париже.

Сердце Клейтона забилось от радости, когда он впервые увидел девочку. У нее были такие же огненно-рыжие волосы, как у ее матери и у брата Николая, и она тотчас же громогласно заявила о своем присутствии. Хотя девочка начинала горько плакать, если малейшие ее желания не исполнялись, она стала любимицей отца с момента рождения. Александру Марию Эндрюс крестили в рубашке, которая служила для этой цели уже четырем поколениям Клейтонов.

Сшита она была во Франции во время войны 1812 года, и в ней девочка выглядела как настоящая королева.

Цвет волос Саша унаследовала от матери, глаза — от Клейтона, зато характером она была ни на кого не похожа. В два года малышка уже командовала всеми, даже братом. Ники, как его называли дома, унаследовал мягкость и доброту отца и живой юмор Зоиного брата. Им все восхищались, и его все любили.

Саша же в свои четыре года стала настоящим деспотом, командовала даже отцом. Старая Сава с ужасом убегала, когда девочка сердилась. Собаке было уже 12 лет, и она по-прежнему жила в доме, вечно крутилась у Зоиных ног и не отходила от маленького Ники, которого обожала.

— Саша! — вне себя от ужаса кричала мать, когда, вернувшись домой, обнаруживала, что дочь нацепила ее лучшие жемчуга или вылила на себя целый флакон ее любимых духов, которые Клейтон всегда дарил ей. — Никогда так не делай!

Даже няня, молодая француженка, которую они привезли с собой из Парижа, с трудом с ней справлялась.

На маленькую графиню не действовали ни упреки, ни ласки, ни уговоры.

— Она ничего не может с собой поделать, мама, — словно бы извинялся за нее Николай. К тому времени ему исполнилось восемь лет, и он был красив, как его отец. — Она ведь девочка. А девочки любят носить красивые вещи. — Он встретился с Зоей глазами, и она улыбнулась. Он был таким добрым, таким отзывчивым, так был похож на Клейтона. Она любила их всех, но именно Александра — Саша, как все ее называли, — испытывала ее терпение.

Вечером они собирались идти в знаменитый «Коттон-клаб» на танцы, а всего несколько месяцев назад они побывали в бесподобном особняке на Парк-авеню у неподражаемого Конде Наста. Разумеется, там были Коул Портер и Элси де Волф, которая уговаривала Зою построить дом на Палм-Бич, но у Зои была нежная кожа, и она не любила солнца — ей вполне достаточно было ежегодных поездок на Палм-Бич к Уитнисам, В тот год Зоя покупала туалеты у Лелонга и была в восторге от его очаровательной жены княгини Натальи, дочери Великого князя Павла, русской, как и Зоя.

А Таллал Бэнкхед не раз упрекал Зою, что она мало пользуется косметикой.

В те годы модными стали костюмированные балы, Клейтону они особенно нравились. Ему было 57 лет, и он безумно любил свою жену, что не мешало ему часто подшучивать над ней, говоря, что теперь, в свои тридцать, она наконец «подходит ему по возрасту».

Гувер был избран президентом, победив на выборах губернатора Нью-Йорка Алфреда Смита. Калвин Кулидж решил не выставлять снова свою кандидатуру.

А губернатором Нью-Йорка стал Франклин Рузвельт, интересный мужчина с умной, хотя и не очень красивой женой. Но Зое нравилось ее общество, и ей всегда было приятно, когда Рузвельты приглашали их на обед. Они вместе были на премьере «Каприза». Клейтону пьеса показалась скучной, а вот Зое и Элеоноре она понравилась. Потом они вместе с удовольствием смотрели «Уличные сцены», получившие Пулитцеровскую премию. Клейтон же признался, что ему больше по душе кино. Он был в восторге от Колин Мур и Клары Боу. А Зоя восхищалась Гретой Гарбо.

— Тебе просто нравятся иностранцы, — подшучивал он, однако сама Зоя больше уже никому иностранкой не казалась; она уже десять лет жила в Нью-Йорке и стала полноценной американкой. Она обожала театр, балет и оперу и в январе взяла с собой на «Кавалера роз» Ники, который был потрясен, увидев женщину, игравшую мужскую роль.

— Но это же девушка! — громко прошептал он, и сидевшие в соседней ложе заулыбались. Зоя сжала его ручку и, как могла, объяснила мальчику, что вокальная партия написана для женского голоса. — Это отвратительно, — заявил малыш и сел на место, а Клейтон улыбнулся: он-то, пожалуй, был согласен с сыном.

Николая куда больше интересовали полеты Линдберга. А Клейтон и Зоя получили приглашение на свадьбу Линдберга с Анной, дочерью посла Морроу, — было это в июне, незадолго до отъезда на Лонг-Айленд.

Дети любили проводить лето на Лонг-Айленде, да и Зое нравились длительные прогулки вдоль берега с Клейтоном или с друзьями, а иногда и в одиночестве — вспоминались летние каникулы в Крыму, в Ливадии.

Эти воспоминания по-прежнему посещали ее, и довольно часто. Образы ушедших близких все еще жили в ее сердце, но память о них постепенно стиралась, и иногда она с трудом вспоминала их лица. В спальне на камине в рамках работы Фаберже стояли фотографии Марии и ее сестер. Но больше всех Зоя любила фотографию, где все они висели вниз головой, любил эту фотографию и маленький Николай, он знал всех Зоиных родственников по рассказам матери. Ему нравилось слушать, какими они были, что они говорили и делали, об их детских шалостях, и его удивляло, что у него и у царевича день рождения в один и тот же день.

Он любил рассказы и о «печальных событиях», как он называл их… рассказы о дедушке, который, вероятно, был очень хорошим, и о забавном Николае, в честь которого был назван. Мать рассказывала ему об их досуге, о шутках, о ссорах и уверяла сына, что она дралась с Николаем почти так же часто, как и он с Сашей.

Мальчик считал, что в свои четыре года сестра «слишком много себе позволяет». Этой же точки зрения придерживались и другие домочадцы. Сашу сверх всякой меры избаловал отец, но ругать девочку в его присутствии никто не решался.

— Она еще маленькая, Зоя. Не обижай ее.

— Клейтон, в двенадцать лет Саша превратится в чудовище, если мы не будем воспитывать ее сейчас.

— Дисциплина — для мальчиков, — возражал Клейтон, но у него не подымалась рука наказывать и Николая. Впрочем, Николай был сама доброта, в то лето он ни на шаг не отходил от родителей.

Английский король Георг выздоровел, и Зое становилось не по себе, когда она видела его фотографии.

Он был настолько похож на своего двоюродного брата, Николая II, что у Зои всякий раз начиналось сильное сердцебиение. Его внучка Элизабет была всего на год моложе Саши.

В то лето на Николая неизгладимое впечатление произвело выступление в Нью-Йорке Иегуди Менухина. Ребенок изумительно играл на скрипке и был всего на три года старше Николая, который был потрясен искусством своего сверстника и еще долго, к радости Зои, вспоминал его.

Клейтон же часами просиживал на берегу, читая «На Западном фронте без перемен»; в то лето он увлекся также игрой на бирже. С марта акции то подымались, то резко падали, и некоторые наживали на этом целые состояния. Везло и Клейтону: за последние два месяца он подарил Зое два бриллиантовых колье; а в августе из Вены до них дошло известие — умер Дягилев. Казалось, для Зои закрылась еще одна, столь важная страница ее жизни.

— Если бы не Дягилев, — сказала она Клейтону во время прогулки, — мы действительно умерли бы с голоду. Больше ведь я ничего не умела. — Она с грустью посмотрела на Клейтона, и он взял жену за руку, вспоминая, какой тяжелой была тогда ее жизнь, в какой ужасной квартире она жила, ведя полуголодное существование. Это было нелегкое время, но оно ушло в прошлое, и Зоя с улыбкой взглянула на мужа. — А потом появился ты, любимый… — Она никогда не забывала, что спас ее он.

— Нашелся бы еще кто-нибудь.

— Никого я не смогла бы полюбить так, как тебя, — прошептала она. Он наклонился поцеловать ее, и они долго стояли, прижавшись друг к другу, в ярких отблесках летнего заката. На следующий день они возвращались в Нью-Йорк. Николаю надо было идти в школу, а Саше предстояло впервые пойти в детский сад: Зоя в отличие от Клейтона считала, что ей полезно пообщаться с другими детьми. Впрочем, в таких вопросах Клейтон полностью доверял жене.

Вскоре после возвращения в Нью-Йорк Клейтон и Зоя снова обедали у Рузвельтов, которые и сами только что вернулись из своего летнего дома в Кампобелло. А спустя неделю Эндрюсы устраивали у себя прием в честь открытия зимнего сезона. Был, как всегда, князь Оболенский, были и многие другие — сливки нью-йоркского общества.

Сентябрь пролетел незаметно — в приемах, премьерах и балах, и вот наступил октябрь. Обеспокоенный тем, что его акции падают, Клейтон позвонил Джону Рокфеллеру, но тот уехал на несколько дней в Чикаго, и предстояло дожидаться его возвращения. А еще спустя две недели советоваться с Рокфеллером было уже поздно: акции Клейтона продолжали стремительно падать. Зоя не знала, что муж вложил в них все свои сбережения. Ведь раньше все шло хорошо, и Клейтон был уверен, что сможет укрепить материальное положение семьи.

До 24 октября все лихорадочно продавали акции, все, кого знал Клейтон, находились в панике. Сам же Клейтон, побывав в тот день на бирже, пришел в отчаяние; впрочем, на следующий день положение стало еще хуже; понедельник же обернулся новой трагедией: прогорели акции более чем на 16 миллионов, и к вечеру Клейтон понял, что разорен. Биржа, бессильная остановить неистовую продажу акций, закрылась только в час ночи, но для Клейтона все было кончено: он уже потерял все, что имел. У них с Зоей остались теперь только дома и то, что было внутри. Клейтон шел домой пешком, на душе у него скребли кошки.

Вернувшись, он не мог смотреть Зое в глаза.

— Что случилось, милый? — Зоя увидела, что лицо мужа было серым. Она сидела у зеркала и расчесывала свои великолепные вновь отросшие волосы — модные стрижки Зое не нравились. Войдя в комнату, Клейтон уставился на камин невидящим взором, а затем медленно обернулся к жене.

— Что случилось? — Выронив щетку, Зоя бросилась к нему. — Клейтон… Клейтон, что случилось?!

Он посмотрел ей в глаза, и ей тут же вспомнился взгляд отца, когда убили Николая.

— Мы потеряли все, Зоя… все… я сделал глупость…

Он попытался объяснить ей, что произошло, она слушала его с широко раскрытыми глазами, а потом крепко обняла за шею.

— О боже!.. Как я мог поступить так глупо!.. Что мы теперь будем делать? — восклицал Клейтон.

У нее зашлось сердце. История повторялась… Но тогда она была одна и выжила, а теперь они вместе.

— Мы продадим все… Мы будем работать… Мы выживем, Клейтон. Не переживай.

Но он вырвался из ее объятий и нервно зашагал по комнате в ужасе от мысли, что они разорены, что мир вокруг рушится.

— Ты сошла с ума! Мне пятьдесят семь лет… Что, по-твоему, я смогу делать? Работать таксистом, как князь Владимир? А ты снова вернешься в балет? Не валяй дурака, Зоя… Мы разорены! Разорены! Дети умрут с голода… — Он плакал, и, когда она взяла его руки в свои, они были холодными как лед.

— Они не умрут от голода. Я могу работать, ты тоже. Если мы продадим то, что у нас есть, мы сможем прожить несколько лет. — Одни бриллиантовые колье могли бы обеспечить им кров и пропитание надолго.

Но Клейтон с отчаянием покачал головой, ибо понимал сложившуюся ситуацию намного лучше, чем жена.

Он уже видел человека, выбросившегося из окна собственной конторы. И потом, она ничего не знала о тех огромных долгах, которые он наделал, полагая, что сможет вскоре расплатиться.

— И кому, интересно знать, ты все это продашь?

Тем, кто потерял все, до последней рубашки? Все бесполезно, Зоя…

— Не правда! — спокойно сказала она. — Мы вместе, у нас есть дети. Когда мы убегали из России, у нас не было ничего, кроме лошадей дяди Ники и драгоценностей, которые мы зашили в подкладку нашей одежды, и все-таки мы выжили. — Они оба одновременно подумали об убожестве ее парижской квартирки, а ведь теперь у нее был он и дети. — Подумай о том, что потеряли другие… подумай о дяде Ники и тете Алике… Не плачь, Клейтон… по сравнению с тем, что пережили они, наше положение не так уж плохо, согласись, любимый…

Клейтон по-прежнему не мог сдержать рыданий.

В тот вечер за обедом он почти ничего не говорил.

Она пыталась что-то придумать, строила планы, прикидывала, что продать и кому. У них было два дома, множество антикварных вещей, которые Элси де Волф, теперь леди Мендл, помогла им купить, драгоценности, картины, вещи… список был бесконечным. Чего она ему только не предлагала, чего только не придумывала — но он тяжелой походкой поднялся наверх, в спальню, и не слушал, что она ему говорит. Зоя ужасно боялась за Клейтона. Это был и в самом деле страшный удар, но, пережив столько всего, она не желала сдаваться. Она поможет ему, поможет пережить случившееся, если понадобится, она будет мыть полы…

Тут она прислушалась, и ей показалось, что Клейтон вышел из комнаты. Он уже несколько минут не отвечал ей.

— Клейтон?

Она вошла в спальню, облачившись в одну из тех кружевных ночных сорочек, которые он привез ей в прошлом году из Парижа… Клейтон лежал на полу у кровати; Зоя подбежала к нему и осторожно перевернула мужа на спину. Но он смотрел на нее невидящими глазами.

— Клейтон! Клейтон!

Она истошно закричала, похлопала его по щекам, попыталась протащить по полу, как будто все это могло вернуть ему жизнь. Но Клейтон не двигался, он не видел и не слышал ее. Клейтон Эндрюс умер от разрыва сердца, не будучи в силах пережить случившееся… Зоя опустилась на колени и, взяв обеими руками его голову, заплакала, она смотрела на мужа и не верила своим глазам. Человека, которого она любила, больше не было. Он покинул ее. Оставил в одиночестве и в нищете. Мечта, ставшая ее жизнью, внезапно обернулась кошмаром.

Глава 31

— Мама, почему умер папа? — Саша не отрываясь смотрела на Зою своими огромными голубыми глазами, когда они на «Испано-Сюизе» возвращались с кладбища. На похоронах был весь Нью-Йорк, но Зоя никого и ничего не видела. Она и сейчас, в машине, плохо понимала, что к чему, и невидящим взором смотрела на поникших детей сквозь тяжелую черную вуаль.

Во время похорон Николай стоял рядом с матерью — маленький мужчина держал ее за руку и тихо плакал, когда хор запел берущую за душу «Аве Мария».

За последнюю неделю с жизнью расстались многие; одни покончили жизнь самоубийством, другие, как и Клейтон, умерли от удара. Зоя не боялась за себя, она горевала — как бы там ни было, она лишилась его.

— Не знаю, любимая… Не знаю почему… Он перенес ужасное потрясение и… улетел в рай к богу. — Зоя всхлипнула. Николай внимательно слушал.

— Теперь он будет с дядей Ники и тетей Алике? — тихо спросил он, и Зоя встретилась с ним глазами.

Она всегда говорила ему, что они живы, но зачем?

Какое это теперь имело значение? Все, кого она любила, умерли… все, кроме ее детей. Выйдя из машины, она прижала их к себе и поспешила в дом. Домой она не пригласила никого, она не хотела никого видеть, ей не хотелось ничего объяснять, ничего рассказывать. Достаточно уже того, что пришлось сказать детям. Зоя решила подождать несколько дней, она уже сказала прислуге, что они вольны уходить. Она решила оставить только одну служанку и няню, готовить она сможет сама. И шофер собирался уйти, как только она продаст машины. Он пообещал помочь ей. Он знал несколько человек, которым нравились «Альфа-Ромео» Клейтона и «Мерседес», которым пользовалась она; продать же «Испано-Сюизу» не составляло труда. Правда, Зоя сомневалась, остались ли состоятельные люди, которые могли бы купить такие дорогие автомобили.

Старая Сава подошла к ней и лизнула ей руку, как будто она все понимала. Зоя села в спальне у камина, глядя на то место, где он умер всего несколько дней назад. Казалось невероятным, что он умер… что Клейтона больше нет… Теперь ей предстояло так много сделать. Она позвонила адвокатам на следующий же день после его смерти, и они пообещали все ей объяснить.

После консультаций с ними Зоя пришла в ужас. Положение было еще хуже, чем думал Клейтон. Долги были огромными, денег не оставалось совсем. Адвокаты посоветовали ей попытаться продать дом с обстановкой на Лонг-Айленде за любую цену. Зоя дала согласие, и дом со всем содержимым продали с аукциона. Она даже не стала забирать собственные вещи, ибо знала, что не сможет смотреть на них. Зоя не была исключением, все, кто не покончил жизнь самоубийством или не бежал куда глаза глядят подальше от кредиторов, поступали точно так же.

И только в субботу она смогла заставить себя заняться детьми. Она ела вместе с детьми, но двигалась машинально, ходила из комнаты в комнату и говорила только по необходимости. Она была не в силах ни о чем думать. Столько всего надо было сделать, столько всего уложить, продать, — а потом еще искать жилье…

Зоя понимала, что ей надо найти работу, но пока она не могла даже думать об этом. Дети вызывали у нее щемящее чувство горечи. Она знала: Саша пока слишком мала, чтобы понять происходящее, да и Николаю еще многое предстоит объяснить; разговора с сыном она боялась больше всего, боялась посмотреть ему в глаза. Кончилось тем, что она просто прижала его к себе, и они вместе заплакали по мужу и отцу, которого так любили. Но Зоя знала: она должна быть сильной, такой, как была ее бабушка, ведь тогда их жизнь складывалась еще хуже. Она даже подумала, не вернуться ли с детьми в Париж, где жизнь, возможно, дешевле, но и там были свои проблемы; Сергей Оболенский рассказывал, что сейчас в Париже четыре тысячи русских работают водителями такси. Да и дети будут чувствовать себя там чужими — нет, лучше остаться в Нью-Йорке.

— Николай… милый… нам придется переехать отсюда. — Зоя сама чувствовала, как натужно, неестественно звучат ее слова.

— Потому что папа умер?

— Да… нет… ну, потому… Потому что теперь мы бедные… Потому что мы больше не можем позволить себе жить здесь… Потому… потому что для нас наступают трудные времена. Мы больше не можем здесь оставаться.

Мальчик серьезно посмотрел на нее, стараясь не выдавать своего страха; Саша же в это время как ни в чем не бывало играла с собакой, а няня в слезах тихо вышла из комнаты. Она-то знала, что тоже должна будет уйти, и у нее разрывалось сердце, оттого что придется расстаться с детьми, которых она воспитывала с самого рождения. Но Зоя уже предупредила няню, чтобы та искала себе место, и делать было нечего.

— Мама, мы будем бедными?

— Да. — Она всегда говорила ему правду. — У нас не будет ни большого дома, ни автомобилей. Но у нас будет все необходимое… кроме папы… — Зоя почувствовала, что комок подступает к горлу. — Главное, мы вместе, дорогой. И всегда будем вместе. Помнишь, что я рассказывала тебе о дяде Николае и тете Алике и их детях, когда они вместе поехали в Сибирь? Они были смелыми и сделали из этого что-то вроде игры. Они всегда помнили, что самое главное — быть вместе, любить друг друга и быть сильными… именно так должны поступать сейчас и мы.

— Мы поедем в Сибирь? — Николай оживился, и Зоя улыбнулась.

— Нет, дорогой, не поедем. Мы останемся в Нью-Йорке.

— А где же мы будем жить? — Как и всех детей, его интересовали самые простые вопросы.

— В квартире. Мне надо будет найти квартиру.

— Красивую?

Зоя вдруг подумала о Машиных письмах из Тобольска и Екатеринбурга.

— Красивую, обещаю.

Николай вновь печально посмотрел на нее.

— Мы сможем взять с собой собаку?

Слезы снова навернулись ей на глаза, когда она посмотрела на Саву, играющую на полу с Сашей, а затем вновь перевела взгляд на сына.

— Конечно, сможем. Она ведь у меня с Санкт-Петербурга. — Зоя осеклась. — Мы ее не бросим.

— Я могу взять игрушки?

— Можешь, но не все… возьмешь столько, сколько поместится в квартире. Обещаю тебе.

Он немного успокоился и улыбнулся.

— Хорошо.

А затем его глаза вновь наполнились слезами: он подумал об отце и о том, что никогда его больше не увидит.

— Мы скоро переедем?

— Думаю, что да, Николай.

Он кивнул, обнял ее, а потом позвал Сашу и собаку, и они вышли из комнаты. Зоя сидела на полу, глядя им вслед, и молила бога, чтобы она стала такой же сильной, какой была Евгения Петровна… Но тут Николай на цыпочках вернулся в комнату.

— Я люблю тебя, мама.

— Я тоже люблю тебя, Николай… очень, очень люблю тебя…

Он подошел поближе и, не говоря ни слова, вложил ей что-то в руку.

— Что это?

Это была золотая монета, которой мальчик очень гордился. Клейтон подарил ему эту монету несколько месяцев назад, и мальчик всем ее показывал.

— Ты можешь продать ее, если хочешь. Тогда, может быть, мы не будем такими бедными.

— Нет… нет, милый… она твоя… Папа подарил ее тебе.

Но тут Николай выпрямился и, едва сдерживая слезы, сказал:

— Папа хотел, чтобы я позаботился о тебе.

Зоя была не в силах говорить, она вложила монету мальчику в руку и, крепко обняв его за плечи, проводила в детскую.

Глава 32

Райты разорились тоже. Кобина с дочерью организовали в клубе представление с песнями, нарядившись в широкополые ковбойские шляпы. Они с Биллом развелись, и дом на Саттон-плейс был продан за гроши.

Многие светские дамы продавали свои роскошные манто в холлах гостиниц; все шло на продажу. За исключением кровавого террора, картина была та же, что в Санкт-Петербурге 12 лет назад.

Их собственный дом на Лонг-Айленде готовы были купить примерно за те же деньги, что и автомобили.

Адвокаты Клейтона советовали Зое не торговаться.

«Никербокер»[5] почти ежедневно сообщал о новых скандалах. Автором этих скандальных хроник был Мори Пол; в то, о чем он писал, трудно было поверить: женщины высшего света становились горничными и продавщицами. Некоторым, правда, удалось избежать банкротства; но, когда Зоя смотрела теперь с улицы на свой дом, особняк казался мертвым. Зоины слуги тоже ушли, за исключением няни, которая присматривала за детьми. Саша, судя по всему, до сих пор не понимала, почему исчез Клейтон; Николай же стал задумчивым и тихим и постоянно спрашивал мать о том, где они будут жить, когда продадут дом. Эти вопросы свели бы Зою с ума, если бы ей не было жалко сына. В свое время она ведь тоже боялась русской революции. Его глаза были как бездонные зеленые озера, полные боли и тревоги. Когда он смотрел, как она укладывает в спальне свои самые скромные платья, он был похож на маленького опечаленного мужчину. Ей казалось, что изысканные вечерние туалеты от Пуаре и Шанель, Ланвена и Скьяпарелли ей теперь ни к чему, она связала их в узел и отдала няне, чтобы та продала их в вестибюле гостиницы «Плаза», — она шла на подобное унижение ради детей: на счету был каждый цент.

В конце концов они продали дом со всей обстановкой, с картинами, персидскими коврами, фарфором и хрусталем. Увы, вырученной суммы едва хватило, чтобы заплатить долги Клейтона и прожить еще несколько месяцев.

— Нам ничего не останется, мама? — Николай печально огляделся по сторонам.

— Только то, что потребуется в новой квартире.

Зоя целыми днями ходила по городу, заглядывая в кварталы, в которых никогда не бывала прежде, и наконец нашла две маленькие комнатки на Семнадцатой Западной улице. Это была крошечная квартирка с двумя окнами, выходящими на глухую стену соседнего здания. Мало того, что квартира была маленькой и темной, в ней еще стоял отвратительный запах помойки. В течение трех дней Зоя с помощью няни и старого негра, которого она наняла за доллар, переносили туда вещи. Они перенесли две кровати, стол, небольшой диван из ее будуара, один небольшой ковер и несколько светильников. А еще она повесила картину Наттье, которую Элси де Волф недавно привезла им из Парижа. Она боялась показать новое жилье детям, но в конце ноября дом на Саттон-плейс был продан, и спустя два дня они со слезами распрощались с няней.

Стоя в мраморном зале, Зоя смотрела, как та целует Сашу; они все плакали.

— Мы когда-нибудь вернемся сюда, мама? — Николай храбрился, но подбородок у него дрожал, а в глазах стояли слезы. Зое очень бы хотелось избавить сына от этих страданий, она взяла его маленькую ручку в свою, запахнула потуже свое демисезонное пальто и ответила:

— Нет, дорогой, не вернемся.

Она уложила почти все их игрушки и коробку книг для себя, хотя сосредоточиться на чем-то ей теперь было трудно. Кто-то подарил Зое «Прощай, оружие!»

Хемингуэя, но книга так и лежала непрочитанной на ее ночном столике. Она с трудом могла думать, не то что читать, к тому же надо было заниматься поисками работы. Если повезет, то денег, оставшихся от продажи дома, хватит всего на несколько месяцев. Теперь все обесценилось: все продавали дома, меха, антиквариат и драгоценности. Цены устанавливали те, кто еще мог что-то купить, и рынок был переполнен когда-то бесценными, а теперь грошовыми вещами. Казалось невероятным, что еще существуют те, кого не коснулся крах, и «Никербокер» продолжал сообщать об их свадьбах, приемах и балах. Еще оставались люди, которые каждый вечер танцевали в «Эмбасси-клаб» или в казино «Сентрал Парк» под музыку Эдди Дачина. Когда же Зоя с детьми в последний раз спускалась по парадной лестнице с чемоданами, а Саша держала в руках свою любимую куклу, ей казалось, что она уже никогда не будет танцевать. И, словно это случилось только вчера, она не могла думать ни о чем, кроме пылающего дворца на Фонтанке… фигуры матери в ночной рубашке, охваченной пламенем, и Евгении Петровны, которая вела ее черным ходом к Федору и ожидавшей их тройке.

— Мама! — Саша обратилась к ней, когда они садились в такси, а Николай махал рукой няне, которая стояла на тротуаре и плакала. Она собиралась погостить у друзей, и ей уже предложили работу в семье Ван Алене в Ньюпорте. — Мама, скажи, пожалуйста… — Саша настойчиво дергала ее за рукав, в то время как Зоя с потухшими глазами и окаменевшим лицом давала шоферу их новый адрес. У нее было такое чувство, будто она снова расставалась с Клейтоном… с домом, в котором они жили вместе… с жизнью, которая была такой легкой. Десять лет пролетели как мгновение; глаза Зои наполнились слезами — как ей сейчас не хватало его! Она откинулась на сиденье и закрыла глаза — так сильно она страдала.

— Прости, Саша… что ты сказала? — Зоя говорила еле слышным голосом. Саттон-плейс она видела в последний раз. Больше не будет красоты и легкой жизни, что оборвалась так внезапно в тот трагический октябрьский день.

— Я хотела спросить, кто теперь будет о нас заботиться? — Девочку не слишком трогало расставание с няней, ее больше волновало, кто будет заботиться о ней. Слова эти звучали так странно, что все смутились, даже Николай, который был на четыре года старше ее.

— Я, милая.

— Ты? — Саша очень удивилась, а Николай посмотрел на мать с той мягкой улыбкой, которую унаследовал от отца. Было больно видеть теперь эту улыбку.

Все напоминало Зое о том, что они потеряли, — как и в те дни, когда они уехали из России.

— Я буду помогать тебе, мама, — решительно произнес Николай, держа мать за руку и стараясь не заплакать. — Я буду заботиться о тебе и о Саше. — Он знал, что именно этого от него хотел отец, и он не обманет его ожиданий. Теперь он неожиданно стал единственным мужчиной в семье. За какой-то месяц весь его спокойный, счастливый мир перевернулся, но он должен быть на высоте, так же как и мама. Она будет бороться. Бороться ради детей… она пойдет работать… и когда-нибудь… когда-нибудь… они снова обретут тепло и безмятежную жизнь. Она не даст себя победить.

Ее жизнь не кончится крахом, как у многих других.

— Ты будешь нам готовить, мама? — спросила Саша, беря у матери куклу и приглаживая ей волосы. Куклу звали Аннабель, это была ее любимая игрушка. Другие куклы уже ждали в новой квартире. Зоя приложила все усилия, чтобы сделать квартиру уютной и обихоженной, однако Семнадцатая Западная улица поразила их мрачностью и безлюдностью. Выйдя из такси, Зоя содрогнулась, в который уж раз пораженная неприглядностью местности, а на лице Николая застыло изумление, когда он поднимался за матерью по лестнице, стараясь не задохнуться от подымающегося из подвала зловония.

— Ой, как здесь отвратительно пахнет! — сказала Саша, поднимаясь за Зоей по ступенькам.

Шофер помог им донести чемоданы, и Зоя протянула ему щедрые чаевые, хотя денег было в обрез. Она дала себе слово никогда больше не пользоваться такси. Теперь им придется ездить на автобусах или ходить пешком. Больше не будет ни такси, ни машин.

Она продала «Испано-Сюизу» Асторам.

Зоя провела детей в единственную в квартире спальню, где едва помещались две кровати. Игрушки были сложены около кроватей, а рисунки из Сашиной детской комнаты аккуратно развешаны по стенам. Рядом с кроватью Николая Зоя повесила портрет Клейтона в военной форме. Она привезла целый чемодан фотографий — своих, Клейтона, детей, да и других, пожелтевших от времени: Ники, Алике и их детей, снятых в Ливадии и Царском Селе. Она привезла также драгоценное царское пасхальное яйцо, тщательно завернутое в носки Клейтона. Она захватила и шкатулку с его запонками и зажимами для галстука, ее же собственные украшения должны были продаваться с аукциона. Для тех, у кого еще остались деньги, открывались фантастические возможности приобрести на аукционах или на частных распродажах за гроши бриллиантовые колье и диадемы, превосходные изумрудные кольца; трагедия одной семьи оборачивалась удачей для другой.

— А где будешь спать ты, мама? — забеспокоился Николай, обойдя квартиру и обнаружив только одну спальню. Он никогда не видел таких маленьких комнатушек, даже у их слуг на Саттон-плейс комнаты были лучше. Квартирка была крошечная и мрачная.

— Я буду спать здесь, на диване, милый. Он очень удобный. — Она улыбнулась сыну, наклонилась поцеловать его в щеку и увидела слезы у него на глазах. Было несправедливо обрекать на это детей, и она, хоть и с трудом, справилась с нахлынувшим гневом, который она испытывала порой по отношению к Клейтону. Другие оказались умнее его, менее смелыми и менее глупыми, чем он, рисковавший всем, что они имели. А если бы он был жив, они могли бы пережить все это иначе… Вдвоем они могли бы по крайней мере бороться с судьбой бок о бок, теперь же она оказалась одинокой, как никогда. Теперь — она поняла это только сейчас — все свалилось на ее плечи, как когда-то на плечи Евгении Петровны. И какой же смелой и сильной она оказалась — теперь это служило Зое примером, и она с нежной улыбкой посмотрела на сына, когда тот предложил ей свою кровать.

— Ты можешь занять мою кровать, мама. Я буду спать на диване.

— Нет, дорогой, мне здесь будет хорошо, — заверила Зоя Николая и с решительной улыбкой добавила:

— Нам всем будет хорошо. А сейчас присмотри за Сашей, пока я приготовлю обед.

Она повесила на вешалку их и свое пальто, радуясь, что захватила теплые вещи. В квартире стоял холод, тут не было даже камина, как в их парижском доме.

— Почему бы тебе не погулять с Савой?

Старая собака тихо сидела у дверей, словно ожидая, что ее снова отвезут домой. Этого же хотелось и всем остальным.

Николай надел поводок и сказал Саше, чтобы та хорошо вела себя, пока он гуляет с собакой, а мама жарит им курицу, которую она захватила из дома на Саттон-плейс. Но Зоя-то очень хорошо понимала, что продуктов, равно как и денег, хватит ненадолго.

Рождество ничем не отличалось от любого другого дня, если не считать того, что Саше она купила куклу, а Николаю вручила карманные часы Клейтона. Они обнялись, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать; потери их были поистине безграничны. В квартире было ужасно холодно, полки в шкафах пусты, а Зоины ювелирные украшения проданы на аукционе за гроши.

Она собиралась во что бы то ни стало сохранить царское яйцо, но, кроме него, почти ничего не осталось, и Зоя понимала, что должна поскорее найти работу, вот только где? Вопрос этот преследовал ее днем и ночью. Она подумывала о работе в магазине, но уж очень не хотелось оставлять детей одних на весь день.

Саша еще не ходила в школу, и Зоя не могла оставить ее одну, Николай же ходил в близлежащую школу вместе с соседскими детьми, большинство из которых были одеты в лохмотья, а некоторые жили в лачугах на берегу Гудзона. Повсюду вырастали целые кварталы лачуг, где ютились люди, которые раньше были биржевыми маклерами, бизнесменами, юристами. Они готовили еду в котлах на кострах, а по ночам бродили по свалкам в поисках пищи и выброшенных вещей, которыми еще можно было воспользоваться. У Зои разрывалось сердце при виде детей с огромными голодными глазами и ввалившимися щеками, когда они толпились у костра, чтобы согреться. По сравнению с этими лачугами их квартира казалась раем, и Зоя ежедневно напоминала детям, что они должны за это благодарить бога. Однако иногда даже ей было тяжело думать о благодарности. Зоя видела, как тают их деньги, и продолжала усердно искать работу. Она предпочла бы работать по вечерам, когда дети спят или, во всяком случае, находятся дома, в безопасности. Она знала, что может положиться на Николая, что он присмотрит за Сашей, когда вернется домой из школы.

Он рос ответственным мальчиком и всегда был добр к сестренке, играл с ней, помогал убирать игрушки, постоянно разговаривал с ней об отце. Тема эта все еще оставалась для Зои слишком болезненной, и, когда заходила речь о Клейтоне, Зоя замыкалась в себе, искала укромный уголок, чтобы тихо поплакать наедине, поглаживая старую Саву. Теперь собачонка почти ослепла, и Николай на руках сносил ее вниз по лестнице на прогулку.

В январе Зоя беспорядочно бродила в поисках работы от Семнадцатой Западной улицы до Шестой авеню и Сорок девятой улицы. Она понимала, что это бессмысленно, но больше ей ничего не приходило в голову. Она обращалась в несколько ресторанов, но — увы! — и здесь она была не первой.

— Что вы знаете о профессии официантки? — спрашивали владельцы ресторанов. Она будет ронять подносы, бить посуду и не сможет подолгу работать за крошечную плату. Зоя уверяла, что согласна на все, но в ее услугах не нуждались, а больше Зоя ничего не умела — разве что танцевать, но здесь ведь не было дягилевского балета.

Не раз в состоянии полного отчаяния она готова была пойти на панель, но чувствовала, что не сможет.

Память о Клейтоне была слишком сильной и чистой, он был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила, и ей была невыносима мысль, что какой-то другой мужчина прикоснется к ней, даже если с его помощью она смогла бы прокормить семью.

Она умела только танцевать, но отлично понимала, что в тридцать лет уже не сможет вернуться на сцену, ведь она не танцевала больше одиннадцати лет. Зоя до сих пор была гибкой и ловкой, но она постарела и чувствовала себя тысячелетней старухой, идя на пробы в театр. Она уже была у Зигфельда, и там ей сказали, что она недостаточно высокая. Неудивительно поэтому, что она решила попробовать себя в варьете. Пройдя на сцену, она старалась не смотреть на полураздетых женщин, ища глазами антрепренера.

— Эй, ты! — сказала старшая из женщин, не скрывая своего удивления. — Разве ты танцуешь?

— Танцевала.

— С кем?

Зоя тяжело вздохнула, понимая, что выглядит на этой сцене нелепо в своем скромном черном платье от Шанель. Ей следовало бы надеть что-нибудь посветлее и попроще, но она давно продала все свои вечерние платья, и у нее остались только темные шерстяные платья, которые она извлекла из шкафов на Саттон-плейс, понимая, что зимой в квартире будет холодно.

— Я танцевала в дягилевской труппе в Париже.

А хореографии училась в России.

— Так ты балерина? — Танцовщица еле сдерживала смех. Зоя молча стояла перед ней с гладко зачесанными рыжими волосами, без всякой косметики. — Послушай, красавица! Это тебе не дом престарелых для бывших балерин. Это варьете Фитцхью! — Она произнесла последние слова с какой-то особой заносчивостью, и Зоя вдруг разозлилась.

— Мне двадцать пять лет, — соврала она, — и в свое время у меня неплохо получалось.

— Ну?! Держу пари, что ты никогда не танцевала ничего подобного.

Это было совершенно справедливо, но Зоя готова была делать что угодно, только бы спасти детей. Она вдруг вспомнила, как впервые пришла к Дягилеву тринадцать лет назад в Париже.

— Позвольте мне попробовать… всего один раз… я смогу научиться… пожалуйста… — Слезы помимо ее воли навернулись ей на глаза, а в это время маленький кругленький мужчина с сигарой прошел мимо, едва взглянув на нее, и закричал на двух рабочих сцены, несущих декорации:

— Идиоты! Вы все сломаете! — А затем с явной тревогой помахал сигарой женщине, разговаривавшей с Зоей:

— Чертовы девки заболели корью… надо же! Набрал по глупости стадо старых телок, которые вдруг взяли да заболели детскими болезнями… трое на прошлой неделе… а теперь еще семеро… Черт подери, что я скажу зрителям, которые платят приличные деньги, чтобы посмотреть наше шоу? Что они могут полюбоваться стадом старых шлюх, вихляющих своими толстыми задницами? Что ж, я готов пойти на это, если они все-таки явятся на работу. — И он помахал сигарой в сторону Зои, даже не взглянув на нее — такие, как Зоя, для него не существовали.

Не дождавшись, что он обратится непосредственно к ней, Зоя заговорила сама.

— Я бы хотела поступить на работу в качестве танцовщицы. — Она говорила с незначительным акцентом, но никому и в голову не пришло, что она русская.

Женщина подумала, что она, если судить по дорогому черному платью и элегантным манерам, — француженка. В варьете Фитцхью француженки не требовались.

— Вы танцовщица? — Толстяк обернулся и оценивающе посмотрел на нее; судя по всему, впечатления она на него не произвела.

— Да. — Зоя решила ничего ему не объяснять.

— Балерина, — с нескрываемым презрением процедила женщина.

— Болели корью? — Это было для него сейчас самое важное, ведь десять танцовщиц уже заболели, и бог знает, сколько из них еще могут заболеть в ближайшие дни.

— Да, болела, — пробормотала Зоя, моля бога, чтобы она еще была способна танцевать. Возможно, она все забыла. Возможно…

Толстяк пожал плечами и сунул в рот потухшую сигару.

— Пусть она покажет, на что способна, Мэгги. Если у нее что-то получится, то пусть остается, пока другие не поправятся.

Толстяк ушел, а женщина, которую он назвал Мэгги, недовольно поморщилась. Меньше всего им нужна была такая изысканная бледная дамочка, которая считала, что она слишком хороша для варьете. Но делать было нечего: больных было столько, что шоу находилось на грани срыва.

— О'кей, — небрежно сказала она, а затем крикнула:

— Джимми! Хватит спать, иди работай!

Из-за кулис вышел чернокожий с широкой улыбкой и посмотрел на Зою.

— Ну-с, беби, что тебе сыграть? — спросил он, садясь за пианино.

Зоя чуть не рассмеялась нервным смехом. Что он мог сыграть? Шопена? Дебюсси? Стравинского?

— Что вы обычно играете на пробах? — спросила она его, и негр улыбнулся. Он сразу заметил, что перед ним стояла светская дама, из тех, для кого наступили плохие времена, и ему стало жалко ее, эту молодую женщину с большими зелеными глазами и тоскливой улыбкой. В этот момент она так была похожа на ребенка, и он вдруг засомневался, танцует ли она вообще. Он слышал и о других дамах высшего света, которые, как Кобина Райт с дочерью, пошли работать в ночные клубы.

— Откуда ты? — Мэгги уже разговаривала с кем-то другим, и Джимми решил, что Зоя ему нравится.

Она широко улыбнулась ему, все еще боясь наделать глупостей, хотя рискнуть и стоило.

— Из России. Я приехала сюда после войны.

А затем он понизил голос и нервно обернулся:

— Ты когда-нибудь танцевала раньше, малышка? Скажи мне правду, пока Мэгги не слышит. Доверься Джимми. Я не смогу помочь тебе, если я не буду знать, умеешь ли ты танцевать.

— Я танцевала в балете в юности. После я не танцевала одиннадцать лет, — прошептала она с благодарностью в голосе.

— Да… — Джимми огорченно покачал головой, — Фитцхью — это не балет… — В это время, словно в подтверждение его слов, две полуобнаженные девицы прошли мимо. — Послушай, — сказал он заговорщическим тоном, — я буду играть как можно медленнее, а ты просто вращай глазами и улыбайся, чуть покрутись, потряси задом, покажи ножки — и все будет в порядке.

У тебя есть костюм? — Но по ее взгляду Джимми понял, что костюма у нее нет.

— Извините, я…

— Неважно. — В это время Мэгги снова обратила на них внимание.

— Ты что, собираешься весь день просиживать свой толстый черный зад, Джимми, или мы все-таки посмотрим эту дамочку? Лично меня она не интересует, но Чарли хочет, чтобы я посмотрела, на что она способна. — И Мэгги презрительно посмотрела на Зою, которая молилась, чтобы не провалиться.

Но когда Джимми начал играть, Зоя последовала его совету, и Чарли, директор, снова пройдя мимо, чертыхнулся. Ему хотелось, чтобы Зоя поторопилась, так как надо было посмотреть двух новых комиков и исполнительницу стриптиза.

— Черт! Только благородных девиц мне здесь не хватало! — в сердцах пробормотал он. — Потряси-ка задом… вот так… покажи ножки… выше… — Зоя приподняла юбку и, покраснев, продолжала танцевать под аккомпанемент Джимми. У нее были красивые ноги и великолепное чувство ритма, приобретенное за тринадцать лет занятий балетом…

— Господи, покраснела-то как! — прикрикнул на нее толстяк. — Ты что, девственница, что ли? Люди приходят сюда не молиться, а полюбоваться на шлюх. А у тебя такой вид, будто тебя только что изнасиловали.

— Я постараюсь, сэр… Сделаю все возможное…

— Ладно, тогда приходи сегодня вечером в восемь.

Мэгги с нескрываемым презрением отошла в сторону, а Джимми засмеялся, вскочил и обнял Зою.

— Вот видите, мэм! Получилось!

— У меня нет слов. — Зоя пожала ему руку и с благодарностью посмотрела на него. — У меня двое детей, я… мы… — Она вдруг чуть не расплакалась под пристальным взглядом старого негра. — Мне очень нужна работа… — Слезы потекли у нее по щекам, и она вытирала их, не в силах вымолвить ни слова.

— Не переживай. Все у тебя будет хорошо. Увидимся вечером. — Джимми улыбнулся и пошел за кулисы доигрывать партию в карты, которую безнадежно проигрывал, когда его вызвали на сцену.

Зоя шла домой и думала о том, что она сделала. По сравнению с поступлением в дягилевский балет сейчас у нее не было ощущения, что она добилась победы, достигла поставленной цели. Она испытывала облегчение оттого, что нашла работу, и унижение оттого, что ей предстояло делать. С другой стороны, это было единственное, что она умела, и потом, занята она будет по вечерам, и ей не придется оставлять Сашу с незнакомыми людьми. В ее положении эта работа могла бы считаться идеальной, если бы она не была такой отвратительной.

В тот вечер Зоя сказала Николаю, что ей надо уйти, умолчав, куда и зачем. Ей не хотелось объяснять сыну, что она будет танцевать в варьете. У нее в ушах до сих пор звучали слова Чарли: «Потряси-ка задом… покажи ножки… Ты что, девственница?..» В их понимании она и была девственницей. В свои тридцать лет, несмотря на все трудности, какие выпали на ее долю, она всегда была защищена от таких людей, как Чарли, от публики, перед которой ей предстояло танцевать.

— Куда ты идешь, мама?

— Я ненадолго… — Она уже уложила Сашу в постель. — Не засиживайся допоздна, — предупредила она и поцеловала сына с таким жаром, будто шла на казнь. — Ложись спать через полчаса.

— Когда ты вернешься? — Николай подозрительно посмотрел на нее.

— Поздно.

— Что-то случилось, мама? — Николай был очень чувствительным ребенком; его горький жизненный опыт подсказывал ему, что жизнь может перемениться в один миг.

— Нет, все в порядке, малыш. — Зоя улыбнулась. — Честное слово.

Теперь у них будут хоть какие-то деньги.

Но, собираясь в варьете, Зоя даже представить себе не могла, что ей предстоит: грубые шутки, вульгарные девицы в облегающих костюмах и комики, которые норовили ущипнуть ее всякий раз, пробегая мимо. Но, когда заиграла музыка и поднялся занавес, она сделала все, чтобы угодить пьяной, хохочущей, возбужденной публике, и никто не возмущался, когда она несколько раз сбивалась с ритма. В отличие от дягилевского балета здесь ритм никого не волновал. Зрители шли посмотреть на смазливых полуобнаженных девиц, танцевавших в блестках и бусах, маленьких атласных трусиках и такого же цвета шляпах, в горжетках из перьев и с высокими прическами. Это была дешевая имитация тех костюмов, в которых танцевали у Флоренца Зигфельда, куда Зою не взяли из-за невысокого роста. Зоя вернула свой костюм девушке, которая ей его одолжила, и медленно пошла домой, даже не смыв грим. Она чуть было не упала в обморок, когда какой-то прохожий предложил ей пять центов за «то удовольствие, которое она могла бы ему доставить» в ближайшем подъезде. Всю оставшуюся дорогу она бежала бегом, и слезы струились у нее по щекам при мысли о той ужасной жизни, которая предстояла ей в варьете Фитцхью.

Когда она вернулась домой, Николай уже спал; она нежно поцеловала его, измазав помадой щеку мальчика, и заплакала при мысли о том, какой он красивый, как он похож на своего отца… Невозможно вообразить, что его больше нет… что он оставил ее в таком положении… если бы он только знал… если бы только… но теперь уже слишком поздно. Она на цыпочках вернулась в гостиную, где спала, смыла грим и переоделась в ночную рубашку. Больше не будет ни шелков, ни атласа, ни кружев. Теперь ей придется носить тяжелый фланелевый халат, чтобы спасаться от ужасного холода в едва отапливаемой квартире.

Утром Зоя накормила Николая завтраком, состоявшим из стакана молока, кусочка хлеба и одного апельсина, который она купила накануне. Мальчик никогда не жаловался; он только улыбнулся, погладил мать по руке и поспешил в школу, поцеловав на прощание Сашу.

А вечером она снова пошла на работу, и продолжалось это еще несколько недель, пока танцовщицы не поправились после кори. Но когда они вернулись, Чарли в своей развязной манере заявил, что Зою оставляют в труппе: у нее были красивые ноги, и она «хорошо работала». Чтобы отметить это событие, Джимми принес ей пива, которое стащил в ближайшем баре, где незаконно торговали спиртными напитками. Она поблагодарила и выпила глоток, чтобы не обижать его. Зоя не сказала ему, что у нее день рождения — ей исполнился тридцать один год.

Джимми стал ее единственным другом, остальные же сразу поняли, что она «не такая, как все». Девушки никогда не шутили с ней и практически никогда не разговаривали, хотя между собой постоянно рассказывали о своих дружках и о тех зрителях, которые после представления провожали их за кулисы. А некоторые убегали с мужчинами, которые предлагали им деньги. О таком Зоя и помыслить не могла, и это устраивало в ней Чарли. Она была замкнута, угрюма, но по крайней мере никогда его не подводила. После года работы ей повысили жалованье. Она сама не могла поверить, что уже так давно работает здесь, но другого выхода не видела: ей некуда было больше идти, негде было больше зарабатывать. Она сказала Николаю, что танцует в маленькой балетной труппе, и дала ему номер телефона театра, чтобы он мог позвонить, если что-то случится. Но, по счастью, сын никогда не звонил ей в варьете. И, чувствуя, что мама стыдится своей работы, он никогда не просил взять его с собой на представление. За это, за отзывчивость и доброту по отношению к ней она всегда была ему очень благодарна. Однажды ночью Саша проснулась от кашля и температуры, и Николай просидел у ее постели, дожидаясь матери, звонить в театр и беспокоить ее он не стал. Он во всем помогал ей, был для нее большой поддержкой.

— Мы когда-нибудь увидимся с нашими старыми друзьями? — тихо спросил он ее однажды днем, когда она стригла ему волосы, а Саша играла с Савой.

— Не знаю, милый.

Несколько месяцев назад она получила письмо от их няни. Та устроилась работать к Ван Аленсам и подробно описывала летний дебют Барбары Хаттон.

И выступление Дорис Дьюк в Ньюпорте. По иронии судьбы, няня по-прежнему оставалась частью того мира, а Зоя — нет. Когда-то свет сторонился ее, когда она только приехала в Нью-Йорк, ибо все были убеждены, что она танцевала в «Фоли-Бержер», теперь же избегала их она сама — танцовщица из варьете. Кроме того, теперь она понимала, что, как и многие другие из их окружения, она не представляет для них никакого интереса — графини ведь больше не было. Теперь она была никем, просто обычная танцовщица. Воды сомкнулись над ней. Она исчезла. Как Клейтон, как многие другие. Чаще, чем других, она время от времени вспоминала Сержа Оболенского и его друзей, русских аристократов. Но и они, вероятно, не смогли бы понять, что произошло с ней, почему она пошла на такую работу. Серж был по-прежнему женат на Алисе Астор.

В то время светскую хронику вела Эльза Максвелл, и, когда Зое попадались газеты, она читала в «Никербокере» истории о людях, которых знала, когда была замужем за Клейтоном. Сейчас все эти истории казались ей чем-то фантастическим, абсолютно нереальным. Эльза писала о финансовом крахе, самоубийствах, свадьбах, разводах, и Зоя радовалась, что ее имя не мелькает в газетах. Она прочла также о смерти Анны Павловой от плеврита в Гааге. А в мае она повела детей на открытие Эмпайр-стейт-билдинг. Шел 1931 год, стоял прекрасный майский день. Николай с удивлением смотрел на внушительную конструкцию.

Поднявшись на лифте, они постояли на обзорной площадке на сто втором этаже, и даже у Зои возникло ощущение полета. Это был самый счастливый день в их безотрадной жизни, и, возвращаясь домой, они радостно вдыхали свежий весенний воздух, а Саша бежала впереди, смеясь и играя. Ей уже исполнилось шесть лет, у нее была красивая головка, обрамленная рыже-золотистыми кудрями, — вылитая Клейтон.

На улицах продавали яблоки, и продавщицы искренне восхищались двумя красивыми детьми. В августе Николаю должно было исполниться десять лет, а в июне на город обрушилась невероятная жара. Второго июля был зафиксирован самый жаркий день за всю историю Нью-Йорка. Дети еще не спали, когда Зоя уходила на работу в белом льняном платье в цветочек. Николай знал, что она работает, но до сих пор не понимал где, — впрочем, значения это не имело.

Она оставила им кувшин лимонада и напомнила Николаю, чтобы тот следил за Сашей. Окна были широко раскрыты, иначе бы в тесной квартирке совсем нечем было дышать.

— Не разрешай ей сидеть на подоконнике, — предупредила Зоя и полюбовалась, как Николай повел девочку с золотистыми волосами в спальню. Она шла босиком, в одной ночной рубашке и в этот момент была похожа на ангела.

— Вы будете хорошо себя вести? — спросила Зоя, как всегда, когда уходила; она не любила оставлять детей одних, на этот же раз по дороге в театр ее томило какое-то тяжелое предчувствие. Зоя еле шла — такая стояла жара; даже вечером асфальт плавился у нее под ногами, а дырки на подошвах ее туфель усугубляли это неприятное ощущение. Иногда она с ужасом думала о том, чем же все это кончится, как они проживут и как долго она будет скакать по сцене в плюмаже и горжетке из перьев.

— Зрителей в тот вечер из-за жары было мало. Все, кто мог, уехали в Ньюпорт или на Лонг-Айленд, остальные изнывали от жары возле окон или сидя на крыльце. Подходя к дому, Зоя не чуяла под собой ног от усталости, но тут вдруг услышала издали пронзительные звуки сирен, а в следующий момент почувствовала едкий запах дыма и страшно испугалась, увидев пожарные машины, — казалось, горит весь квартал. Объятая ужасом, она побежала, а когда увидела пожарные машины возле своего дома, будто ледяная рука сдавила ей горло.

— Нет!.. Нет!.. — кричала она, пробираясь через толпу, стоявшую на улице и глазевшую на три здания, охваченные пламенем. Дым ел глаза, и она закашлялась, пробираясь вперед, но у дверей дома ее остановил пожарный.

— Сюда нельзя!.. — Пожарные перекрикивались в дыму. Лопались стекла, осколок порезал ей руку, и капли крови попали на белое платье, а какой-то человек с силой оттолкнул ее назад:

— Я же сказал, что туда нельзя!

— Мои дети! — задохнулась она. — Мои маленькие дети… — Она боролась с пожарным с такой силой, о какой даже не подозревала, и в какой-то момент вырвалась, но он в последнее мгновение снова схватил ее. — Дайте мне пройти! — Соседи смотрели с безмолвным ужасом, как она истошно кричит, дерется, вырывается. — Там мои дети… о боже… пожалуйста… — Она нервно всхлипывала, задыхаясь от дыма, который обжигал ей глаза и горло… Пожарные уже вынесли нескольких старух и парня, который лежал на тротуаре без сознания, и двое пожарных пытались привести его в чувство.

— Эй, Джо! — позвал пожарный одного из своих подчиненных, а затем быстро повернулся к Зое:

— Где они? В какой квартире?

— На последнем этаже… мальчик и девочка… — Она закашлялась от дыма, она уже видела, что пожарные лестницы достают только до третьего этажа. — Позвольте мне пройти… пожалуйста… пожалуйста… — Она упала перед ним на колени, и двое пожарных снова вбежали в здание; минуты тянулись бесконечно…

Зоя смотрела на дом, сознавая, что, если дети погибли, ее жизнь кончится. У нее, кроме них, больше ведь никого на свете не было, она заботилась только о них, жила только ради них. Пожарные все не выходили, и в дом побежали еще трое с топорами. Тут раздался грохот, здание рухнуло, в небо взвился сноп искр, крыша провалилась. Глядя на все это, Зоя едва не лишилась чувств. Ее глаза наполнились ужасом, внезапно она рванулась вперед, готовая найти детей или умереть вместе с ними. Она проскочила мимо пожарных, вбежала в вестибюль, но в этот момент в густом дыму, еще не веря своему счастью, она увидела бегущих ей навстречу пожарных. Двое несли кого-то, и сквозь шум пожара она услышала детский крик и увидела, что это кричит Николай и машет ей руками, а третий пожарный подхватил ее на руки, как ребенка, после чего все трое буквально в последний момент выскочили из здания — огонь уже настигал их. Едва они выбежали на улицу, как раздался оглушительный грохот; казалось, рухнуло все здание. Они бежали, а за ними стеной надвигалось пламя. Николай прижимался к ней, кашляя и всхлипывая, а Зоя снова и снова целовала его. Вдруг она заметила, что Саша без сознания. Мать со стоном опустилась на колени рядом с ребенком, стала звать ее, пожарный тоже прилагал все силы, чтобы привести девочку в чувство; наконец Саша едва заметно пошевелилась, заплакала, и Зоя легла рядом с ней и, плача, прижала ее к себе и погладила ее кудри.

— Моя девочка… моя девочка… — Ей подумалось вдруг, что это было наказанием за то, что она каждый вечер оставляла их одних. Сейчас она размышляла только о том, что было бы, приди она домой позже и… нет, лучше об этом не думать… Посреди всеобщей суматохи она сидела на тротуаре, крепко прижимая к себе детей, глядя на горящее здание, и они, все трое, плакали, глядя, как все, что у них было, сгорает в огне.

— Главное, что вы живы, — твердила она снова и снова, вспоминая ту ночь, когда ее мать погибла на Фонтанке в пламени пожара.

Пожарные трудились до рассвета, предупредив, что еще несколько дней нельзя будет входить в здание. Придется покамест найти другое место для жилья, прежде чем они смогут проникнуть внутрь и поискать среди развалин остатки имущества. Зоя вспомнила фотографии Клейтона… все те памятные безделушки, которые она так бережно хранила… фотографии ее родителей, бабушек и дедушек, царя… она вспомнила о царском пасхальном яйце, которое так берегла, чтобы на худой конец продать его, но сейчас ее это уже не волновало. Главное, что Николай и Саша уцелели.

И тут она вдруг вспомнила о Саве. Собачка, которую она привезла с собой из Санкт-Петербурга, наверняка погибла в огне.

— Я не мог вытащить ее, мама… она спряталась под диван, когда пришли пожарные, — всхлипнул Ники. — Я так хотел забрать ее, мама… но они меня не пустили…

— Шш… милый, не плачь…

Ее длинные рыжие волосы после схватки с пожарными рассыпались по плечам, льняное белое платье в цветочек порвалось; лицо ее было черным от пепла, а ночная рубашка Николая пахла дымом. Запах дыма стоял повсюду, и он никогда не пахнул так сладко и не значил так много для нее, как сейчас.

— Я так люблю тебя… Она была очень старая, Ники… шш, малыш, не плачь… — Саве было почти пятнадцать лет, она проделала с ними столь долгий путь, но сейчас Зоя могла думать только о детях.

Соседи из уцелевших домов взяли их к себе, и Зоя с двумя детьми спала на полу в гостиной на одеялах.

И сколько они ни мылись в ванной, волосы все равно пахли дымом, но каждый раз, когда Зоя видела обуглившийся остов здания, она понимала, как им, всем троим, повезло.

На следующий день она позвонила в варьете и сказала, что больше работать не будет, а вечером пошла получить последнюю зарплату. Пусть они лучше будут голодать, но больше она детей одних не оставит… никогда.

Денег должно было хватить лишь на то, чтобы купить кое-что из одежды и немного продуктов, но жить им было негде, некуда пойти. И с выражением полного бессилия она пошла искать Джимми, чтобы с ним попрощаться.

— Вы покидаете нас? — Негру было грустно, что она уходит, но он все понял, когда Зоя рассказала ему, что случилось.

— Я больше не могу так жить. Если бы что-то произошло… — А ведь это может случиться снова. Она не могла больше оставлять детей одних. Ей придется подыскать себе другое место, сказала она, и Джимми с ней согласился.

— Все равно вам было здесь не место, мэм. Вы никогда не принадлежали к этому обществу. — Он улыбнулся. Ее благородное происхождение проявлялось даже в манере двигаться, и, хотя Зоя никогда не рассказывала Джимми о своем прошлом, ему было больно видеть, как она дрыгает ногами вместе с остальными. — Подберите себе что-нибудь другое. Хорошую работу среди вашего круга. Эта работа не для вас. — Правда, она проработала здесь полтора года, и ей прилично платили.

— У вас нет семьи или друзей, к которым вы могли бы обратиться? — Она отрицательно покачала головой, думая, какое счастье, что у нее есть дети. — Вам некуда вернуться? Например, в Россию или куда-нибудь еще? — Она улыбнулась: как же мало он знал о том крахе, который их постиг.

— Я подумаю об этом, — сказала Зоя, не представляя, что она будет делать.

— Где вы сейчас живете?

— У соседей.

Джимми мог бы предложить ей пожить у него в Гарлеме, но понимал, что для нее это не вариант.

Люди ее круга, развлекавшиеся в «Коттон-клабе», ни за что не станут жить в Гарлеме со старым чернокожим пианистом из заштатного варьете.

— Хоть иногда давайте знать, как вы живете. Ладно?

Она наклонилась и поцеловала негра в щеку, и лицо его осветилось улыбкой. Она пошла получить причитавшиеся ей деньги, а когда уходила, он крепко пожал ей руку: она поступила правильно. И только поздно вечером Зоя обнаружила… пять хрустящих двадцатидолларовых купюр, которые Джимми сунул ей в сумочку, когда она ходила за зарплатой. В тот же день утром он выиграл эти деньги в карты и был рад, что может хоть чем-то Зое помочь. Она понимала, что дать ей деньги мог только он, и в первый момент решила, что надо бы вернуться в театр и отдать их ему, но потом передумала — деньги ей сейчас были очень нужны. Она написала Джимми записку, где благодарила его и обещала вернуть сто долларов при первой возможности. Сейчас ей надо было как можно скорее найти работу и жилье.

К концу недели дом остыл, и квартиранты смогли въехать обратно. После такого пожара едва ли многое уцелело, и Зоя, затаив дыхание, медленно поднималась по шатким ступеням, гадая, в каком состоянии она обнаружит квартиру. В воздухе стоял тяжелый запах дыма, и вся гостиная была разрушена. Сгорели все игрушки, большая часть ее и детской одежды, а то, что осталась, теперь всегда будет пахнуть дымом. Она уложила посуду в закопченную коробку и с изумлением обнаружила, что чемодан с фотографиями остался цел. И на том спасибо. Затаив дыхание, Зоя начала копаться в том, что еще недавно было сундуком, и вдруг нашла его… эмаль потрескалась, но и только. Царское пасхальное яйцо уцелело. Она смотрела на яйцо работы Фаберже с безмолвным изумлением и вдруг заплакала… Это была реликвия, это была ее прошлая жизнь, жизнь, канувшая в Лету. Больше ничего не осталось.

Она уложила оставшиеся детские вещи в коробку, а также свое черное платье от Шанель, два костюма, розовое льняное платье и единственную пару обуви. Ей хватило десяти минут, чтобы отнести все вниз. И когда Зоя оглянулась в последний раз, она увидела Саву, тихо лежащую под диваном… Казалось, собака крепко спит. Зоя молча постояла, глядя на нее, а затем тихо прикрыла за собой дверь и поспешила вниз на улицу к детям.

Глава 33

Сердечно поблагодарив соседей за их доброту, Зоя сняла небольшой номер в отеле на часть тех денег, которые дал ей Джимми. На остальные она купила новую одежду детям и приличное платье себе, старые безнадежно пропахли дымом. Каждый вечер им приходилось ужинать в ресторане. И вот однажды, когда она просматривала в газете объявления о приеме на работу, у нее вдруг возникла идея. Пожалуй, это был не самый лучший вариант, но сейчас у нее не было выбора. Зоя должна была использовать даже такую возможность.

На следующий день она надела новое платье, тщательно причесалась, пожалев, что не осталось украшений. У нее сохранилось только обручальное кольцо и царственная осанка, о чем недвусмысленно поведало ей зеркало.

— Куда ты идешь, мама? — спросил Ники, глядя на ее платье.

— Иду устраиваться на работу. — На этот раз она не испытывала перед детьми никакого смущения.

— Ты умеешь что-нибудь делать? — со свойственной ей непосредственностью спросила Саша, и Зоя засмеялась.

— Кое-что.

В чем Зоя разбиралась, так это в одежде; в течение последних десяти лет она носила самые лучшие наряды, и, даже когда была ребенком, они с Марией внимательно изучали все, что надевали их матери и другие родственницы. Зоя знала, что такое хороший стиль, как модно одеваться, и, быть может, она могла бы научить этому и других. На ее вкус можно было положиться. Поручив сыну присмотреть за Сашей, но все-таки нервничая, что оставляет их одних, она села в автобус и доехала до места, указанного в объявлении.

Это было на Пятьдесят первой улице, рядом с Пятой авеню. Подойдя к двери, Зоя увидела, что это именно такое шикарное заведение, каким она его себе представляла. У входа стоял швейцар в ливрее, который помогал дамам выйти из автомобиля, а внутри модно одетые женщины и мужчины разглядывали дорогие товары: платья и шляпы, сумочки и пальто, изумительно красивую обувь ручной работы. Продавщицы были прекрасно одеты, у многих вид был прямо-таки аристократический. Вот куда ей следовало пойти с самого начала, упрекнула она себя, стараясь прогнать из памяти пожар и прося бога, чтобы с детьми на этот раз ничего не случилось. Зоя впервые оставила их одних после той ночи, теперь она никогда не будет уверена, что они в безопасности, когда ее нет рядом с ними. Но она знала, что должна зарабатывать на жизнь.

Теперь у нее выбора не было.

— Чем могу служить, мадемуазель? — тихо спросила седая женщина в черном платье. — Что желаете? — У нее был французский акцент, и Зоя с улыбкой повернулась к ней. Внешне она не теряла чувства собственного достоинства, однако у нее все дрожало внутри, она молила бога, чтобы этого никто не заметил.

— Если можно, я бы хотела поговорить с директором, — сказала она на безупречном французском языке.

— О… как приятно слышать, когда говорят по-французски. — Пожилая женщина улыбнулась. Она походила на школьную учительницу из очень престижной женской школы. — Это я. Что вам угодно?

— Видите ли, — Зоя говорила тихо, чтобы никто больше не услышал ее, — я графиня Юсупова, и я ищу работу. — Глаза двух женщин встретились, и после непродолжительной паузы француженка кивнула.

— Понимаю. — Про себя же она подумала, не обманывает ли ее эта девушка; однако от нее веяло таким достоинством, что ей просто нельзя было не поверить. Француженка указала на дверь у себя за спиной:

— Не возражаете, если мы зайдем в мой кабинет, мадемуазель?

Титул для нее не имел значения, но она знала, что аристократки нравятся клиенткам, которых она обслуживала, таким, как Барбара Хаттон, Элеонора Карсон, Дорис Дьюк и их друзья. У нее были покупатели из высшего света, а титулы там ценились. Многие богатые американки выходили замуж за князей и графов, только чтобы заполучить звания и титулы.

Зоя последовала за директрисой в красиво обставленную комнату. Именно здесь та демонстрировала самые дорогие наряды, и ее единственной соперницей была Шанель, которая недавно привезла свою коллекцию в Штаты, но в Нью-Йорке хватало места им обеим. Француженку звали Аксель Дюпюи, она приехала из Парижа несколько лет назад и открыла элегантный салон под названием «Аксель», который уже несколько лет был самым модным в Нью-Йорке.

Зоя даже однажды покупала себе здесь платье, но тогда она, конечно, не пользовалась своим русским именем, и, по счастью, кажется, мадам Дюпюи ее не помнила.

— У вас есть опыт работы в этой области? — Она внимательно смотрела на Зою. Платье на ней было дешевое, туфли стоптанные, но изящные руки, манера держаться, прическа — все говорило о том, что эта женщина знавала и лучшие времена. Она прекрасно говорила по-английски и по-французски, хотя здесь это почти не имело значения. Да и во всем ее облике чувствовался безупречный вкус. Аксель была заинтригована. — Вы когда-нибудь раньше работали в салоне мод?

— Нет, — честно ответила Зоя, покачав головой. — Никогда. Я приехала в Париж из Санкт-Петербурга после революции.

Теперь она могла спокойно говорить об этом, потому что с тех пор произошли еще более страшные события и ей надо было заботиться о Ники и Саше. Ради них она готова теперь на коленях вымаливать эту работу. Увы, пока что она ничего не могла прочесть на лице женщины, которая молча налила себе и Зое чаю.

Чайный сервиз был превосходен — старинный французский фарфор. У Аксель были манеры истинной леди, и она внимательно следила за тем, как Зоя пьет чай. Такие мелочи для нее значили много, так как ее клиентки принадлежали к высшему обществу, это были самые требовательные женщины на свете, и она не могла допустить, чтобы их обслуживали люди с дурными манерами. Зоей она осталась довольна.

— Когда вы приехали в Париж, вы работали там в салоне мод? — Девушка все больше интересовала Аксель. В каждом ее движении чувствовалось аристократическое воспитание.

— Я танцевала в балете Дягилева. Это единственное, что я умела, а жили мы очень бедно. — Она решила быть честной до конца.

— А потом?

Зоя печально улыбнулась.

— Я вышла замуж за американца и приехала сюда в девятнадцатом году. — Двенадцать лет назад — в это даже трудно сейчас поверить! Двенадцать лет… — Мой муж умер два года назад, он был намного старше меня. — Она не стала рассказывать француженке обо всем, чего они лишились. Теперь это не имело значения, к тому же ей не хотелось пятнать честь покойного Клейтона. — У меня двое детей, и мы лишились всего во время пожара… впрочем, у нас и так оставалось немного… — У нее дрогнул голос при воспоминании о крошечной квартирке, в которой умерла Сава. Она снова посмотрела в глаза Аксель. — Мне нужна работа, а танцевать я больше не могу — возраст не тот. — Усилием воли она вытеснила мысли о варьете и продолжала:

— А потом, я кое-что смыслю в одежде. Перед войной… — Она заколебалась, но заставила себя продолжать: если уж она собиралась сделать ставку на свой титул, ей придется рассказан, кое-что и об этом. — В Санкт-Петербурге женщины были элегантными и красивыми… — Она засмеялась. Аксель не сводила с нее глаз.

— Вы имеете какое-то отношение к Романовым? — Многие русские не слишком благородного происхождения кичились родством с царской семьей, но Зоя явно была не из их числа. Француженка была готова поверить ей, особенно когда встретилась взглядом с Зоиными зелеными глазами и та заговорила своим бархатным голосом, изящно держа чашку чая.

— Я дочь двоюродного брата последнего царя, мадам. — Она больше ничего не сказала, и Аксель надолго задумалась. Эта молодая женщина может стать идеальной визитной карточкой салона, ведь клиенты так падки на титулы! Может, попробовать?

— Я могла бы дать вам возможность попробовать себя, мадемуазель… графиня, полагаю, что я могу вас так называть? Здесь вы должны использовать свой титул.

— Конечно. — Зоя старалась выглядеть спокойной, но ей хотелось кричать от радости, как в детстве…

У нее будет работа! У Аксель! Это превосходно! Осенью дети пойдут в школу, но каждый вечер к шести часам она уже будет дома. Это респектабельная работа… это самое лучшее… Она не смогла скрыть радостную улыбку, когда Аксель ей улыбнулась. — Благодарю вас, мадам. Большое спасибо.

— Посмотрим, на что вы способны. — Она поднялась, дав понять, что аудиенция окончена, и Зоя быстро последовала ее примеру, осторожно поставив чашку на поднос, что весьма порадовало Аксель, которая продолжала незаметно наблюдать за ней.

— Когда вы хотите приступить к работе?

— Как насчет следующей недели?

— Прекрасно. В понедельник, в девять часов. И, графиня… — сказала она с привычной легкостью, посмотрев на Зоино платье… — может быть, вы бы хотели выбрать себе платье перед уходом… что-нибудь черное или темно-синее…

Зоя подумала о своем любимом черном платье от Шанель, которое невозможно было носить после пожара. Оно все еще пахло дымом.

— Большое спасибо, мадам.

— Не стоит благодарности.

Аксель величаво кивнула головой и пошла в торговый зал салона, где женщина в огромной белой шляпе разглядывала туфли. Это напомнило Зое, что и ей надо бы купить новые туфли на те небольшие деньги, которые у нее еще оставались, и внезапно она поняла, что забыла спросить, сколько же ей будут платить — впрочем, сейчас это не имело значения. У нее есть работа, а это самое главное. Это же намного лучше, чем торговать яблоками на улице.

Вернувшись домой, она сразу же сообщила новость детям, и они пошли гулять в парк, а затем вернулись в отель — укрыться от жары. Николай был так же взволнован, как и она, а Саша, посмотрев на мать своими большими голубыми глазами, спросила, есть ли там платья для маленьких девочек.

— Нет, милая, там нет. Но я куплю тебе новое платье, как только смогу. — Зоя уже купила им и себе все самое необходимое, но теперь начиналась новая жизнь.

Она получила хорошую работу и надеялась, что будет получать приличную зарплату. Теперь уж больше никогда не придется танцевать. Жизнь улыбнулась ей.

И тут Зое вдруг пришло в голову, что, возможно, она увидит у Аксель кого-нибудь из своих старых друзей.

Подобно тому как они избегали ее, когда она впервые приехала из Франции, а затем полюбили, теперь они совершенно забыли о ней после смерти Клейтона и окончательно отвернулись, когда она разорилась. Какими же непостоянными были эти люди! Но ее это уже не волновало. С ней ее дети, и это самое главное, самое для нее важное. А все остальное приложится.

И все-таки они выжили… Жизнь вдруг снова показалась ей прекрасной.

Глава 34

Часы работы в магазине тянулись долго; дамы, которых Зоя обслуживала, были очень требовательными, избалованными и нетерпеливыми, а некоторые сами не знали, чего хотят, но она держалась спокойно, приветливо, с достоинством и вскоре поняла, что прекрасно чувствует, что им нужно. Она могла отпустить платье в одном месте, присборить в другом, и женщина расцветала, глядя на себя в зеркало… Она могла подобрать идеальную шляпку, подходящую именно к данному костюму… веточку цветов… меховую оторочку… исключительно красивые туфли. Она изобретала модели, будто слагала стихи, и директриса была чрезвычайно ею довольна. К Рождеству Зоя заняла у Аксель подобающее место; она продавала больше всех остальных, и клиенты просили, чтобы их обслужила графиня. Графиня то… графиня это… а не думаете ли вы, графиня… о, графиня, будьте добры… Аксель смотрела, как она работает: всегда благоразумно и с достоинством, ее собственная одежда всегда была элегантной и безукоризненно подобранной; она приходила на работу в белоснежных перчатках, с красивой прической, а ее легкий акцент придавал ей загадочность. И Аксель очень скоро стала всем рассказывать, что Зоя — родственница русского царя. Именно такой человек был нужен для ее салона. И когда Серж Оболенский пришел посмотреть на «графиню», о которой все говорили, он с изумлением узнал Зою, и на глаза у нее навернулись слезы.

— Зоя! Что ты здесь делаешь?

— Развлекаюсь. — Она ничего не говорила о тех трагических двух годах, которые ей пришлось пережить.

— Хорошенькое развлечение! Впрочем, это, должно быть, довольно забавно. Ты должна прийти к нам пообедать.

Но Зоя всегда отказывалась. У нее теперь не было ни подходящей одежды, ни времени, ни даже сил, чтобы вращаться в их кругу. С этим было покончено.

Каждый вечер она спешила домой к детям, которые ждали ее в квартире на Тридцать девятой улице, неподалеку от Ист-Ривер, куда они переехали перед самым Рождеством. Дети ходили в хорошие школы, и, хотя постоянно повышаемое Аксель жалованье и доплаты не позволяли им приобретать предметы роскоши, денег вполне хватало, чтобы иметь все необходимое, работа же была намного лучше, чем раньше, когда она танцевала в варьете у Фитцхью.

Она продолжала работать у Аксель, когда в мае 1932 года был похищен, а затем найден убитым ребенок Линдбергов; вскоре после этого она с удивлением прочла, что в июле того же года умер Флоренц Зигфельд. Интересно, как бы ей работалось у него, а не в варьете Фитцхью? Любопытно, что с Джимми? Она уже давно вернула ему сто долларов, которые он подсунул ей в сумочку, когда она попала в такое отчаянное положение, и теперь вестей о нем никаких не имела. Он был частью другой жизни, другой, прочитанной главы, она же продолжала работать в качестве «графини» у Аксель. Ей было особенно приятно, когда Элеонора Рузвельт приехала в салон купить кое-что из одежды во время избирательной кампании мужа.

Зоя с теплотой вспоминала старинных друзей Клейтона и послала им поздравительную телеграмму, когда Франклин победил на выборах; Элеоноре же она послала чудесную меховую шапочку, которую та пообещала надеть в январе, в день инаугурации, чем чрезвычайно порадовала Аксель.

— Вы определенно знаете, как вести себя с клиентами, machere[6].

Элегантная француженка смотрела на нее с сияющей улыбкой. Ей очень нравилась Зоя, и она была в восторге от маленького Николая. У него были благородные манеры маленького принца; в истории, которые ей однажды рассказал Оболенский о Зое и дочерях царях, теперь легко было поверить. Зоя была необычной женщиной, родившейся в неудачное время.

Если бы судьба сложилась иначе, она, вероятно, вышла бы замуж у себя на родине за князя и жила бы в одном из дворцов в Петербурге. Это было несправедливо — так же несправедливо, как и сокрушительная депрессия, которая все еще продолжалась. Казалось, что в тот год голодали все, кроме клиентов Аксель.

На Рождество Зоя повела Николая на фильм «Тарзан», и он был в восторге, а потом они вместе пошли в кафе. Он учился в школе и прекрасно успевал, а в одиннадцать лет заявил вдруг, что хочет стать бизнесменом, как его отец. Саша же хотела стать кинозвездой.

Зоя купила ей с знаменитую куклу Шерли Темпл, и она всегда носила ее с собой вместе с Аннабель, которая уцелела во время пожара. У них было счастливое детство, несмотря на все трудности, которые им пришлось пережить. Весной Аксель назначила Зою заместителем директора, что означало большую зарплату и более высокий престиж и давало самой Аксель чуть больше свободного времени. Зоя уговорила Аксель разрешить Элси де Волф по-новому оформить магазин, и салон стал пользоваться еще большим спросом.

— Счастлив тот день, когда вы вошли в эту дверь! сказала Аксель, глядя на оживленную толпу покупателей — салон только что открылся после косметического ремонта. Среди клиентов был даже мэр Нью-Йорка Фиорелло ла Гуардиа, и дела пошли еще лучше, чем прежде. Аксель подарила Зое норковую шубу, и та задохнулась от восторга, глядя на нее. Она была сделана из прекрасной норки и безукоризненно сшита. Зоя смотрелась в ней превосходно, когда возвращалась домой к детям на автобусе, а еще через год она смогла переехать в новую квартиру, которая находилась всего в трех кварталах от «Аксель». Теперь у каждого из детей была своя комната. К тому времени Николаю было уже почти тринадцать, и он был рад, что Саша не будет теперь постоянно путаться у него под ногами.

А два года спустя, в день рождения Саши, которой исполнилось одиннадцать, Аксель пригласила Зою поехать с ней в Париж за покупками. Николай отправился погостить у друга, Зоя наняла к Саше няню на три недели, и они с Аксель отплыли во Францию на «Куин Мэри». Когда шампанское было выпито и всеобщее возбуждение улеглось, Зоя увидела удалявшуюся статую Свободы и подумала, как много событий произошло после смерти Клейтона. Он умер семь лет назад. Ей исполнилось тридцать семь, но казалось, что прожила она не одну, а несколько жизней.

— О чем вы думаете, Зоя? — Аксель не могла оторвать от Зои глаз. Она была прекрасно одета в изумрудно-зеленый, цвета моря, костюм и маленькую элегантную меховую шапочку. Про такие глаза, как Зоины, говорят «цвета морской волны», подумала Аксель.

— Я думала о прошлом.

— Мне кажется, вы слишком много думаете о прошлом, — откликнулась Аксель. Она очень уважала Зою и часто недоумевала, почему та не пытается восстановить свои прежние светские связи. Ведь у нее для этого было достаточно возможностей. Все клиенты были влюблены в нее, и на столе у Зои всегда были сложены пачки приглашений, адресованных «графине Зое», однако она почти никуда не ходила, повторяя, что «это все у нее уже было».

— Может быть, Париж внесет что-нибудь новое в вашу жизнь?

Зоя только засмеялась и покачала головой.

— В моей жизни было более чем достаточно острых ощущений. — Революции и войны, брак с человеком, которого она обожала… После всех этих лет она все еще любила Клейтона и понимала, что снова попасть в Париж без него будет мукой. Он был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила; она была убеждена, что никогда в ее жизни не будет такого человека, как он… разве что ее сын… Она улыбнулась этой мысли и глубоко вдохнула морской воздух. — Я еду в Париж работать, — заявила она, затем засмеялась.

— Как знать, как знать, дорогая. Не зарекайтесь.:, Потом они вернулись в каюту, Зоя открыла чемодан и поставила фотографию детей на столик у кровати. Кроме них, ей никого больше не надо. Она легла в постель, взяла новую записную книжку и стала составлять перечень тех вещей, которые они собирались заказать в Париже.

Глава 35

Аксель забронировала номера в отеле «Ритц» на Вандомской площади, и Зою ослепила давно забытая роскошь. Прошли годы с тех пор, как она нежилась в глубокой мраморной ванне, именно такой, какая была у нее в доме на Саттон-плейс. Она закрыла глаза и погрузилась в теплую воду. Они собирались делать покупки лишь на следующий день, поэтому по приезде Зоя, ничего не сказав Аксель, вышла одна из гостиницы прогуляться. Ее переполняли воспоминания, когда она шла по улицам, бульварам и паркам, где они когда-то бродили с Клейтоном. Она зашла в кафе «Де флор», а затем, не удержавшись, взяла такси, поехала в Пале-Рояль и молча постояла перед домом, где жила с Евгенией Петровной. Бабушка умерла семнадцать лет назад; за эти семнадцать лет было и плохое, и хорошее, была работа, тяжелая работа, и теперь у Зои есть свои, любимые дети. Воспоминания о бабушке и о муже переполнили ее, и слезы медленно потекли у нее по щекам. Казалось, она ждет, что Клейтон подойдет сзади и похлопает ее по плечу, как в тот вечер, когда они встретились. Ей все еще слышался его голос, как будто он говорил с ней несколько часов назад. Медленно повернувшись, она пошла в Тюильри и села на скамейку, погрузившись в воспоминания, глядя на играющих детей. Она размышляла, как сложилась бы жизнь, если б она воспитывала Николая и Сашу здесь, — возможно, ей было бы легче, чем в Нью-Йорке, но там ее жизнь протекала стремительнее, а работа у Аксель дала ей новую цель в жизни. У Аксель она работала уже пять лет, ей было интересно покупать самой, а не обслуживать всех этих избалованных, капризных дамочек. Она ведь так хорошо их знала.

Это были женщины, с которыми она умела общаться, которых понимала, с которыми была знакома всю жизнь. Иногда в этой связи ей вспоминалась ее же собственная мать.

Зоя нравилась и мужчинам; она была способна красиво одеть их жен, но так же внимательно относилась и к их любовницам, которых они с собой приводили.

Она не позволяла себе никаких сплетен, никакой критики — только изысканный вкус и дельные советы. Аксель знала, что без Зои успех салона никогда не был бы так велик. «Графиня», как ее называли, придавала салону аристократический шик, украшала жизнь обеспеченных Нью-Йоркцев. Но сейчас вдруг Зоя почувствовала себя опять молодой, и в то же время ей грустно было думать о новой жизни, которая началась, когда она впервые оказалась в Париже.

Когда она села в такси, чтобы ехать обратно в гостиницу, у нее слегка дрогнуло сердце, ведь за рулем мог оказаться князь Владимир Марковский. Вечером в отеле она поискала его имя в телефонном справочнике, но не нашла. Вероятно, он умер. Сейчас ему было бы около восьмидесяти.

В тот вечер Аксель предложила ей поужинать у «Максима», но, справившись с ностальгией, Зоя отказалась, сказав, что устала и хочет хорошенько отдохнуть перед тем, как они начнут подбирать новую коллекцию. Она не стала объяснять Аксель, что воспоминания о том, как Клейтон возил ее к «Максиму», будут слишком болезненными. Здесь ей вообще постоянно приходилось отгонять воспоминания о прошлом. Казалось, отсюда всего один шаг до Санкт-Петербурга.

Она вновь посетила места, где они жили с Евгенией Петровной, встречались с князем Владимиром, куда водил ее Клейтон. Для нее было тяжело находиться здесь, и ей не терпелось поскорее приступить к работе, чтобы забыть прошлое и погрузиться в настоящее.

В тот вечер она позвонила в Нью-Йорк Николаю и рассказала ему про Париж, пообещав свозить его сюда при первой возможности. Этот красивый город сыграл огромную роль в ее жизни. Николай сказал, чтобы она берегла себя и что он ее любит. Даже в свои четырнадцать, без малого пятнадцать лет он, не стесняясь, ласкался к матери. «Это в тебе чисто русское», — иногда подтрунивала над ним Зоя, думая, насколько он порой похож на ее брата Николая, особенно когда слышала, как сын дразнит Сашу. Затем она позвонила дочери, и Саша продиктовала ей целый перечень того, чего ей хочется, в том числе красное платье и несколько пар французских туфель. Она была избалована, совсем как Наталья когда-то, и была почти такой же требовательной. И вдруг Зое пришла в голову мысль: что подумала бы о них Маша, какими бы стали дети самой Маши, если б она выжила и вышла замуж?

Зоя пораньше легла спать, чтобы избавиться от воспоминаний. Путешествие в Париж оказалось для нее намного труднее, чем она предполагала, и в ту ночь ей снились Алексей, Мария, Татьяна и другие.

Зоя проснулась в четыре утра и не могла заснуть до шести. На следующее утро за завтраком она чувствовала себя разбитой.

— Alors[7], мы готовы? — спросила Аксель, появившись в дверях в красивом красном костюме от Шанель, с сумочкой от Гермеса через плечо и с тщательно уложенными седыми волосами. На Зое же было голубое шелковое платье, в тон ему пальто от Ланвена.

Пальто было небесного цвета, а густые рыжие волосы стянуты в тугой узел. Когда швейцар помогал им сесть в такси, они обе выглядели как настоящие парижанки. Зоя улыбнулась, услышав речь шофера: это был один из многочисленных пожилых русских, которые до сих пор работали шоферами такси в Париже, однако, когда она спросила его, не знает ли он князя Владимира, таксист отрицательно покачал головой. Он никогда не встречал его и даже не слышал этого имени. Впервые за многие годы Зоя говорила по-русски (даже с Сержем Оболенским они говорили по-французски), и Аксель с удовольствием слушала их певучую мелодичную речь.

Первым делом они поехали в ателье Скьяпарелли на рю де ла Пэ, решив начать оттуда, и там Зоя и Аксель пришли в безумный восторг. Они заказали множество различных джемперов для своего магазина и очень долго беседовали с модельершей, объясняя потребности и вкусы своих клиенток. Хозяйка ателье была интересной женщиной, всего года на три старше Зои. В то время она пользовалась феерическим успехом, почти таким же, как Габриэль Шанель, чье ателье по-прежнему находилось на улице Камбон. Именно туда они и поехали, после чего посетили магазин Баленсиага, где Зоя выбрала несколько вечерних платьев, примерив их на себя, — посмотреть, как они сидят, как себя в них чувствуешь.

— Вам бы самой надо стать модельером, — улыбнулась Аксель. — У вас удивительное чутье.

— Я всегда любила красивые вещи, — призналась Зоя, поворачиваясь в безукоризненно выполненной модели испанского мастера. — Еще детьми мы с Марией любили разглядывать наряды наших матерей и их подруг. — Она засмеялась:

— Нам всегда претили те, у кого, по нашему мнению, был ужасный вкус.

— Мария — это ваша сестра? — спросила Аксель, обратив внимание на задумчивый вид Зои.

— Нет. — Зоя быстро отвернулась. Она не любила рассказывать о своем прошлом, тем более Аксель, с которой она старалась поддерживать чисто деловые отношения. — Она была моей кузиной.

— Одна из Великих княгинь? — Аксель была поражена, когда Зоя утвердительно кивнула. — Какой ужас!

Они снова занялись делами, а на следующее утро поехали к Диору, обсудив накануне за ужином перечень того, что уже заказано и что еще предстоит заказать. Кое-что из этого списка Аксель покупать не собиралась, она хотела сделать наброски для модельерши, которая по их просьбе копировала иногда чужие модели. Она была очень талантливой и приносила Аксель большой доход.

Их встретил сам Кристиан Диор, обаятельный мужчина, и Аксель представила ему Зою, назвав ее титул. В тот день Диора посетила леди Мендл, урожденная Элси де Волф, и после ухода американок она подробно рассказала Диору о Зое и Клейтоне.

— Ужасно, но они все потеряли в период депрессии, — поясняла она, когда вошла со своими двумя мопсами Уолли Симпсон, большая поклонница Диора.

Во второй половине дня Зоя и Аксель снова встретились с Эльзой Скьяпарелли, на сей раз в ее роскошном демонстрационном зале, построенном два года назад на Вандомской площади, и Зоя рассмеялась, увидев изумительную кушетку в форме губ, которую сконструировал Сальвадор Дали. Они снова говорили о джемперах и некоторых фасонах пальто, которые Аксель собиралась заказать. Но вскоре их денежные запасы иссякли, и Аксель сокрушалась, что не может приобрести все, что хочется. Парижский мир моды был совершенно неподражаем.

Затем Скьяпарелли покинула их, сославшись на то, что у нее назначена встреча с американским предпринимателем, занимающимся выпуском верхней одежды. Как и Аксель, он был одним из ее лучших иностранных клиентов, объяснила она, когда вошла одна из ассистенток Скьяпарелли и прошептала ей что-то на итальянском языке.

— Извините меня, моя помощница покажет вам ткани, из которых можно сшить заказанные пальто; мистер Хирш ждет меня в кабинете.

Она попрощалась, перепоручив дам своей ассистентке, и они заказали пальто из красной, черной и голубовато-серой ткани, которая Зое особенно понравилась — она всегда предпочитала приглушенные тона, что было видно по ее собственной одежде. Сейчас же на ней было элегантное розовато-лиловое платье от мадам Гре, которое ее уговорила купить Аксель, поскольку продавалось оно со скидкой, и немалой.

Когда час спустя они покидали салон, вслед за ними вышел высокий, крепкого сложения мужчина с великолепной темной шевелюрой и лицом, словно высеченным из мрамора. Они встретились с ним снова в лифте отеля.

— Я не преследую вас. Я тоже живу здесь, — сказал он, улыбаясь Зое с мальчишеским выражением лица.

Затем он протянул руку Аксель. — Мне кажется, вы купили кое-что из моего ассортимента. Я Саймон Хирш.

— Конечно, — с улыбкой сказала Аксель. — Я Аксель Дюпюи, а это… — Она мгновенно вспомнила о Зое, — позвольте представить вам графиню Юсупову, мою ассистентку.

Впервые за долгое время Зоя смутилась, когда прозвучал ее титул. Саймон Хирш на вид был открытым, приятным человеком, и она почувствовала себя неловко, пожимая ему руку. У него было мощное рукопожатие человека, владеющего огромной собственностью, их глаза, Зоины зеленые и его темно-карие, встретились.

— Вы русская? — спросил он, когда лифт остановился на их этаже, и Зоя кивнула, как всегда, покраснев; она знала, что этот недостаток будет преследовать ее всю жизнь.

— Да, — мягко произнесла она, любуясь его походкой. Их комнаты оказались рядом; когда он шел по просторным коридорам отеля, они сразу же становились совсем узкими. У него были плечи футболиста и энергия юноши.

— Я тоже. По крайней мере моя родня родом из России. А родился я в Нью-Йорке. — Он улыбнулся.

Женщины остановились у двери Зоиного номера. — Желаю вам удачных покупок. Bonne chance![8] — По-французски он говорил с сильным акцентом.

Войдя в Зоин номер, дамы сняли туфли, и Аксель сказала:

— О боже, как болят ноги… Я рада, что мы его встретили, у него хороший вкус. Я хочу взглянуть еще раз на то, что он выбрал, когда мы вернемся в Америку.

Для следующего сезона нам потребуется много пальто, и если мы не закупим все необходимое здесь, то сможем приобрести некоторые модели у него, если, конечно, он назначит приемлемую цену. — Она улыбнулась, а Зоя заказала чай, и они снова стали просматривать перечень своих заказов. До отплытия в Нью-Йорк на «Куин Мэри» у них оставалось всего четыре Дня.

— Нам действительно стоит больше уделять внимания головным уборам и обуви, — задумчиво произнесла Зоя, прикрыв глаза. — Одних только простых платьев, вечерних нарядов и костюмов маловато. Это всегда являлось нашей сильной стороной, но стоит расширить ассортимент.

— Да, это ваша сильная сторона, — сказала Аксель.

И потом, совершенно неожиданно, взглянув на красивую женщину в розовато-лиловом платье, с распущенными волосами, каскадом рассыпающимися по спине, спросила:

— Красив, а?

— Кто? — Зоя посмотрела на Аксель с недоумением.

Она прикидывала, что лучше заказать: головные уборы от Шанель или что-нибудь из ее модных ювелирных украшений. У их клиенток было столько собственных драгоценностей, что Зоя сомневалась, оценят ли они то, что предлагала Шанель.

— Специалист по верхней одежде из Нью-Йорка, конечно. Будь я на двадцать лет моложе, он был бы моим. — Зоя засмеялась, представив, как такая изысканная дама, как Аксель, присваивает себе мужчин. — Он бы от меня не ушел. — Зоя вообразила, как Аксель охотится за целым стадом мужчин, и снова рассмеялась.

— Мне бы хотелось увидеть, как бы вы это сделали.

— Он так хорошо сложен, и у него такое приятное лицо. Мне нравятся мужчины такого типа. — Хирш был примерно такого же роста, как Клейтон, но намного шире в плечах. С тех пор, как они с ним расстались, Зоя о нем ни разу не вспомнила.

— Я возьму вас с собой, когда пойду в его демонстрационный зал. Может быть, он пригласит вас на обед, ведь вы оба русские. — Непонятно было, шутит Аксель или говорит всерьез. Она заметила, как Хирш смотрел на Зою, и ее титул явно произвел на него впечатление.

— Не говорите глупости, Аксель. Бедняга просто проявил вежливость.

— Mon oeil![9] Меня не обманешь! — засмеялась Аксель, грозя Зое пальцем. — Вы слишком молоды, чтобы вести себя как монахиня. У вас вообще кто-нибудь есть? — Она впервые осмелилась коснуться этой пикантной темы, но они были далеко от дома, и здесь, вдали от салона и клиентов, было проще задавать нескромные вопросы.

— Нет. Никого. — Зоя спокойно улыбнулась. — С тех пор как умер мой муж.

— Но ведь это ужасно! Сколько вам лет? — Она забыла.

— Тридцать семь. Не так уж мало, чтобы крутить романы. Таких в нашем салоне с лихвой хватает. — Она беззаботно засмеялась, но Аксель неодобрительно нахмурила брови. Зоя налила ей еще чаю. Серебряный поднос, старинный чайный сервиз — роскошные мелочи отеля «Ритц» становились привычными.

— Не смешите меня! — возразила Аксель. — В вашем возрасте у меня было два любовника. — Она лукаво посмотрела на свою молодую подругу:

— К сожалению, оба были женаты. — Впрочем, один из них подарил ей этот салон. Эти слухи доходили до Зои, но она никогда не придавала им значения. Что ж, очень может быть. — И сейчас, — продолжала она, — я встречаюсь в Нью-Йорке с очень приятным мужчиной. Нельзя же провести остаток жизни между салоном и вашими детьми. Когда-нибудь они вырастут, и что вы тогда будете делать?

Зоя засмеялась, но заботу Аксель оценила.

— Работать еще усерднее. В моей жизни нет места для мужчин, Аксель. Каждый вечер до шести часов я на работе, потом до девяти или до десяти занимаюсь с Сашей и Ники. Пока приму ванну, прочитаю газеты, полистаю книгу, уже и спать пора. Если бы кто-то повел меня в ресторан, я бы заснула, уронив голову в тарелку.

Аксель знала, как много Зоя работала, и ей было ее жаль. В жизни молодой женщины образовалась болезненная пустота, и Аксель не была даже уверена, что Зоя понимает это.

— Возможно, мне следует уволить вас ради вашего же блага, — пошутила Аксель. Теперь Зоя была очень нужна ей. С ней ведь она беды не знала.

Но на следующее утро, когда они поехали к Диору — на сей раз, чтобы отобрать нужную им обувь, — они опять столкнулись с Саймоном Хиршем, одновременно с ними выходившим из такси.

— Мир тесен, мы встречаемся вновь. Я должен быть осторожнее, а то вы начнете продавать такие же пальто, что и я! — Он снова оценивающе посмотрел на Зою, которая в тот день была в ярко-розовом льняном костюме, в котором выглядела совсем юной.

— Не волнуйтесь, мистер Хирш, — заверила его Аксель, — мы здесь только для того, чтобы обсудить заказ на обувь.

— Слава богу!

Он вошел в вестибюль вслед за дамами, а еще через час они встретились вновь у выхода; на этот раз все трое рассмеялись.

— Может быть, нам стоит объединить наш распорядок дня, чтобы сэкономить время и расходы на такси? — Хирш улыбнулся Зое, а затем взглянул на часы. Он был хорошо одет, в английских туфлях явно ручной работы и в отличном костюме; на руке у него красовались часы, только что купленные у Картье. — Милые дамы, может, вместе перекусим, или вы слишком заняты?

Зоя собралась отказаться, но тут Аксель, опередив ее, приняла предложение. Саймон Хирш тотчас поймал такси и назвал адрес перестроенной гостиницы «Георг V».

— Там очень хорошая кухня. Я оценил ее в свой прошлый приезд в Париж. — В это время они подъехали к гостинице неподалеку от Елисейских Полей. — Год назад я был в Париже по пути в Германию, но больше я туда не поеду. Там чрезвычайно неприятно. — Хирш не стал вдаваться в подробности, так как они уже выходили из такси.

В ресторане метрдотель провел их к уютному столику. Они сделали заказ, и Хирш спросил Аксель, собираются ли они еще куда-нибудь, но она сказала, что времени у них остается только на Париж.

— Перед приездом сюда я купил чудесную материю в Англии и Шотландии. Из нее получатся прекрасные мужские вещи, — сказал Хирш, заказав вино. Зоя сидела молча и наблюдала за ним. — Ноги моей больше не будет в Германии. До тех пор, пока Гитлер будет у власти.

— Вы считаете, что он действительно делает то, что о нем говорят? — Зоя слышала о преследовании евреев, но не очень в это верила.

— Несомненно. В нацистской Германии расцвел антисемитизм. Я думаю, что это приведет к очень серьезным последствиям. — Его глаза, обычно такие добрые, злобно сверкнули. Зоя кивнула.

— В это трудно поверить. — Но ведь то же самое было и во время русской революции.

— Подобное безумие совершается всегда и везде.

Моя семья уехала из России из-за погромов. А теперь это же происходит здесь, в Европе, конечно, в более утонченном виде. Впрочем, ничего утонченного в преследовании евреев нет. — Глаза Хирша горели, обе женщины внимательно его слушали. А затем, чтобы сменить тему разговора, он с улыбкой повернулся к Зое:

— А когда вы уехали из России, графиня?

— Прошу вас, — она покраснела от смущения, — называйте меня Зоей. Теперь меня зовут Зоя Эндрюс. — Их взгляды на мгновение встретились, и Зоя отвела глаза. — Я уехала из России в семнадцатом году. Сразу после революции.

— Вероятно, для вас это было тяжелое время. Ваша семья тоже уехала вместе с вами?

— Только бабушка. — Теперь у нее были силы говорить об этом. На это ей потребовалось почти двадцать лет. — Остальных убили до нашего отъезда, почти всех. А некоторых спустя год.

Он не понял, что она имела в виду русского царя, он даже не подозревал, что они близкие родственники.

— И вы переехали в Нью-Йорк?

— Нет. — Зоя улыбнулась. Официант разлил по бокалам вино — Саймон заказал прекрасное вино 1926 года. — Мы перебрались в Париж. Я прожила там два года, а уж потом вышла замуж и уехала с мужем в Нью-Йорк.

Хирш перевел взгляд на ее обручальное кольцо и обратил внимание, что надето оно на безымянном пальце. Аксель тоже заметила это, однако она достаточно хорошо знала Зою и понимала, что та ничего объяснять не станет.

— Графиня — вдова, — пояснила она, и Зоя с досадой посмотрела на нее.

— Прошу прощения, — вежливо извинился он, но видно было, что информация заинтересовала его. — У вас есть дети?

— Двое, сын и дочь, — с гордостью ответила Зоя. — А у вас, мистер Хирш? — Она задала этот вопрос из вежливости и тут же поймала на себе довольный взгляд Аксель. Он ей явно нравился, Хирш же проявлял недвусмысленный интерес к Зое. — У вас тоже есть дети?

— Нет. — Он улыбнулся и с сожалением покачал головой. — Я не был женат, и у меня нет детей. Все времени не хватало. Последние двадцать лет я создавал собственный бизнес. Большинство моих родственников работают на меня. В прошлом году мой отец отошел от дел, да и мать, боюсь, уже не та. Мать считает, что если я не женился до сорока лет, то у нее не осталось почти никакой надежды. Раньше-то она ужасно ко мне с этим приставала: женись да женись. Я у нее — единственный сын, единственный ребенок, и ей бы хотелось десятерых внуков.

Зоя задумчиво улыбнулась, вспомнив свои детские разговоры с Машей о том, сколько они хотели иметь детей. Ей хотелось шестерых, а Маше — четверых или пятерых, но ни у одной из них жизнь не сложилась так, как они рассчитывали.

— Еще женитесь и порадуете ее двойняшками.

Саймон Хирш сделал вид, что поперхнулся вином, а затем весело посмотрел на нее.

— Надо будет сказать ей это, но боюсь, она снова начнет на меня давить.

В это время им принесли еду: кнели — Аксель и перепела — Зое. Хирш же заказал себе бифштекс, извинившись за свой американский вкус.

— Могу ли я, милые дамы, спросить вас о ваших покупках или это коммерческая тайна?

Зоя улыбнулась и переглянулась с Аксель, которая пребывала в прекрасном настроении.

— Нам нечего скрывать от вас, мистер Хирш, разве что заказ на пальто. — Все трое рассмеялись, после чего Зоя рассказала Хиршу об их покупках. И прежде всего о свитерах от Скьяпарелли.

— Ее новая модель пуловера — просто сенсация, — не скрывая своего восхищения, сказала Зоя. — А туфли, которые мы сегодня заказали у Диора, просто прелесть.

— Надо будет зайти на все это посмотреть… А вы купили что-нибудь у Эльзы из ее новой коллекции «Розовый сюрприз»? — Хиршу очень понравился этот цвет, он собирался использовать его в своих изделиях, и его интересовало Зоино мнение.

— Я еще своего мнения не составила. Не покажется ли «Розовый сюрприз» нашим клиентам слишком броским?

— Мне кажется, он будет выглядеть великолепно.

Зоя улыбнулась. Странно, что этот сильный, кряжистый мужчина, больше похожий на футболиста, обсуждает модели Эльзы Скьяпарелли из ткани «Розовый сюрприз»; впрочем, его пальто были самыми лучшими в Штатах, у него был наметанный взгляд на моду и цвет, и он знал, что делает.

— Мой отец был портным, — пояснил Хирш, — и его отец тоже. Он и основал «Хирш и компания» со своими двумя братьями в Нижнем Ист-Сайде. Они шили костюмы и пальто своим знакомым, а потом про них узнали на Седьмой авеню и стали заказывать одежду в «Хирш и компания». Но мой отец послал их куда подальше… — Он виновато взглянул на Зою, но та слушала с таким интересом, что не обратила внимания на грубое выражение.

— Он перебрался на Седьмую авеню и открыл собственное ателье, а когда я стал там работать, я перевернул все с ног на голову с помощью того, что называется модой. Несколько раз мы с отцом ужасно ссорились из-за этого, но, когда мои дядья ушли на пенсию, я сделал все по-своему, закупил английскую шерсть такого цвета, что папаша чуть не взвыл от ужаса. Затем мы стали шить и женские пальто и за последние десять лет многого добились как раз в том, с чего, по-моему, надо было начинать. Сейчас все идет прекрасно, особенно теперь, когда отец отошел от дел, а я привожу новые модели из Парижа.

— Интересная история, мистер Хирш, — подала голос Аксель. Это была типичная история удачливого американского предпринимателя. — Ваши пальто великолепны. Они у нас хорошо идут.

— Очень приятно. — Хирш улыбнулся; он чувствовал себя на своем месте. Он имел огромный успех, причем достиг всего почти в одиночку. — Мой отец постоянно твердил, что я погублю дело. Теперь-то, на пенсии, он старается показать, что его больше ничто не интересует. Но, когда меня нет, мои портные и закройщики рассказывают, что он все вынюхивает и разглядывает в мастерских. — Зою рассмешила нарисованная им картина. — А вы, графиня… извините, Зоя… как вы попали к Аксель?

— Это долгая история, — засмеялась она, чувствуя себя с ним удивительно легко. Затем Зоя вновь стала серьезной. — Мы все потеряли во время кризиса. — Она не скрывала, что с ней произошло. — Внезапно мы остались без средств, наши два дома пришлось продать, а также мебель, наряды и меха, даже фарфор. — Она впервые говорила об этом в присутствии Аксель, однако смущения не испытывала. — У меня на руках осталось двое детей, и не было работы. Во время войны я танцевала здесь, в Париже, в труппе дягилевского балета, потом еще в одной балетной труппе, но в 1929 году мне было без малого тридцать лет — многовато, чтобы снова стать балериной. — Зоя со смущенной улыбкой посмотрела на них обоих. Дальнейшее было для Аксель полным сюрпризом. — Я попыталась поступить в труппу Зигфельда, но ему нужны были высокие женщины, и я пошла танцевать в варьете. — У Аксель от удивления широко раскрылись глаза, а Саймон Хирш смотрел на нее с нескрываемым уважением. Немногие женщины так смело шагнули из богатства в нищету, немногие признались бы, что танцевали в варьете. — Это, должно быть, поразило вас, Аксель. Никто не знает об этом, даже мои дети. Это было ужасно. Я проработала в варьете полтора года, я ненавидела свою работу, и вот… однажды ночью, — ее глаза до сих пор увлажнялись, когда она вспоминала об этом, — когда я была на работе, в доме начался пожар, и я чуть не потеряла своих детей. Дети для меня — все, и я поняла, что больше никогда не смогу оставить их одних. Поэтому я собрала все оставшиеся вещи, переехала в гостиницу, одолжила сто долларов и вот… постучалась в дверь к Аксель. Не думаю, чтобы она догадывалась, в каком отчаянии я тогда находилась, — она с благодарностью взглянула на свою подругу, которая была вне себя от услышанного, — и мне очень повезло, что Аксель взяла меня. С тех пор я работаю у нее и надеюсь, что буду с ней всегда. — Она улыбнулась, не подозревая даже, насколько ее рассказ тронул их обоих, особенно Саймона: «И они жили счастливо до самой смерти…»

— Вот так история! — Хирш смотрел на нее с нескрываемым изумлением, а Аксель незаметно вытирала глаза кружевным платочком.

— Почему вы ничего не сказали мне тогда?

— Я боялась, что вы не возьмете меня. Я готова была на все, чтобы получить эту работу. Я даже указала вам свой титул, чего, конечно, в иной ситуации никогда бы не сделала. Если б я выступала в варьете, мне бы кричали: «Браво, графиня!» и свистели, а кто-нибудь выкрикивал бы из-за кулис: «Это наша собственная графиня!» — Все трое засмеялись, и веселее всех Зоя.

Только Аксель знала, как бы отзывались о Зое, если б узнали, что графиня Юсупова танцевала в варьете. — У каждого своя судьба. Во время войны здесь, в Париже, некоторые наши друзья ловили голубей в парке и ели их.

Саймон подумал о том, сколько ей всего пришлось пережить. Революция нанесла ей жестокий удар, вся ее семья погибла. Нет, это не просто женщина в красивом розовом льняном костюме. Это нечто большее.

Ему хотелось поскорее поближе узнать ее. После обеда, пролетевшего так быстро, он подвез их в отель «Ритц» по дороге на встречу с представителем французской фабрики, где он собирался заказать кое-какие новые ткани.

Он пожал руку Зое, когда она вышла из машины, и долго и внимательно смотрел ей вслед, думая, какая же она удивительная женщина. Теперь ему хотелось знать о ней все: как ей удалось бежать из России, как она смогла выжить, какой ее любимый цвет, как зовут ее собаку, чего она больше всего боялась в детстве. За какие-нибудь два часа он понял, что влюбился в женщину, женщину своей мечты. Он сорок лет искал ее, но сегодня, в Париже, в трех тысячах миль от дома, он ее нашел.

Глава 36

.. Как ни грустно это было сознавать, но пребывание их в Париже заканчивалось. Они хорошо провели время, а в последний вечер поужинали в ресторане «Кордон Бле» и пешком вернулись в отель, где Аксель посоветовала Зое хорошенько выспаться и поблагодарила ее за оказанную помощь в подборе осенней коллекции для салона. Она все еще находилась под впечатлением от рассказа Зои в ресторане «Георг V» и еще больше уважала ее за мужество.

С Хиршем они больше не встречались. Зоя не знала даже, уехал ли он. Она оставила ему записку, в которой поблагодарила за ленч и пожелала удачи, а потом они были очень заняты, заканчивая свои собственные дела. Они закупили еще кое-какие головные уборы и кое-что из ювелирных украшений у Шанель, а в последний день Зоя пошла за покупками для детей.

Она подыскала красное платье, которое хотелось Саше, а Николаю купила красивую куртку и пальто, несколько книг на французском языке, на котором он прекрасно говорил, и маленькие золотые часы от Картье, которые напоминали ей часы Клейтона. Саше она купила красивую французскую куклу и изящный маленький золотой браслет. Когда все вещи были уложены и наутро надо было выезжать в Гавр, Зоя после долгих колебаний решила пойти на полуночную пасхальную службу в православный собор Святого Александра Невского. Решение это далось ей с трудом, последний раз она ходила в собор с Клейтоном, князем Владимиром и Евгенией Петровной. Но Зоя знала, что не сможет уехать из Парижа, не сходив туда еще раз. Казалось, какая-то частица ее все еще оставалась там и она никогда не освободится, если не вернется туда еще раз. На родину ей пути не было, Санкт-Петербург давно был для нее потерян, но Зоя должна была прикоснуться к этой последней частице своей прежней жизни, почувствовать ее в последний раз перед тем, как она вернется в Нью-Йорк к своим детям.

Она пожелала Аксель спокойной ночи и в половине двенадцатого вышла на улицу и села в такси. Она назвала водителю адрес на улице Дарю, и, когда увидела собор, у нее перехватило дыхание… Он был такой же, как раньше… ничего не изменилось с той далекой ночи в канун Рождества, когда она пришла туда с бабушкой и Клейтоном.

Служба была столь же прекрасной, как и прежде.

Зоя молилась вместе с другими русскими, пела и тихо плакала, снова и снова вспоминая всех тех, кого ей так не хватало, — она ощущала их присутствие рядом с собой. В эти минуты ее охватила печаль, но и странное умиротворение; наблюдая за тихо переговаривающимися, идущими к выходу людьми, она внезапно увидела знакомое лицо, — правда, очень постаревшее, но она узнала: это была дочь князя Владимира Елена.

Зоя не заговорила с ней, когда та прошла мимо, и, медленно спустившись вниз по ступеням, с улыбкой посмотрела на ночное небо, желая им всем добра — душам, которые когда-то были частью ее жизни. Она взяла такси и вернулась в гостиницу, внезапно почувствовав себя постаревшей, а когда легла в постель, разрыдалась, но это были чистые слезы печали, которую залечило время и о которой теперь она вспоминала лишь изредка.

Утром Зоя и Аксель доехали на поезде до Гавра и поднялись на борт «Куин Мэри». В Америку они возвращались в тех же самых каютах, и Зоя вспоминала, как садилась на пароход «Париж» с Клейтоном.

— Вы сегодня так печальны… — Голос, раздавшийся рядом с ней, заставил ее вздрогнуть, и, обернувшись, Зоя увидела Саймона, с нежностью смотревшего на нее. На палубе Зоя была одна: Аксель раскладывала в каюте вещи. Зоя посмотрела на Хирша, смущенно улыбаясь. Его волосы развевались на ветру, и он выглядел еще более сильным, чем раньше.

— Просто задумалась… воспоминания нахлынули.

— У вас была интересная жизнь, мне кажется, даже намного интереснее, чем вы рассказали нам в ресторане.

— Теперь это уже не имеет значения. — Зоя смотрела на море, не глядя на Хирша, а ему хотелось коснуться ее руки, заставить ее улыбнуться, сделать так, чтобы она почувствовала себя счастливой и молодой. В эти минуты у нее был такой серьезный, даже мрачный вид. — Прошлое важно лишь тогда, мистер Хирш, когда оно влияет на настоящее. Мне было трудно вернуться сюда, но я рада, что сделала это… Париж для меня полон воспоминаний.

Он кивнул, ему хотелось знать о ее жизни все, абсолютно все.

— Должно быть, во время войны во Франции жизнь была трудной. Я тоже хотел пойти воевать, но отец не пустил меня. В конце концов я все же записался в армию, но повоевать не успел, так и не уехал из Штатов. Потом купил фабрику в Джорджии. Текстильную. — Хирш печально улыбнулся. — Всю жизнь только тряпками и торгую. — Его глаза снова стали серьезными. — Вам, вероятно, тяжело жилось здесь?

— Да. Но все же наша судьба сложилась легче, чем судьба тех, кто остался в России. — И Зоя подумала о Маше и обо всех остальных. Хирш же боялся проявить излишнее любопытство, он не хотел отрывать ее от воспоминаний, в этот момент она казалась ему такой красивой… — Все это теперь неважно. Ваша поездка была удачной?

— О да! А ваша?

— Великолепной. Мне кажется, Аксель довольна тем, что мы закупили. — Зоя сделала движение, чтобы уйти, но он испытал острое желание прижать ее к себе, не отпускать…

— Вы не поужинаете со мной сегодня вечером?

— Я должна спросить у Аксель, какие у нее планы.

Большое спасибо, я скажу ей о вашем приглашении. — Зоя хотела дать ему понять, что она не свободна. Он ей очень нравился, но это-то и вызывало у нее смутную тревогу. В его глазах она видела настойчивость, пожатие его руки было таким сильным, таким властным. Когда палуба качнулась и он подхватил ее под руку, ей захотелось вдруг вырваться, оказать ему сопротивление, в этот момент Зоя пожалела даже, что они очутились на одном пароходе. Они слишком часто виделись… Но когда она передала Аксель его приглашение, та пришла в восторг.

— Принимаем без всяких отговорок. Я сама напишу ему записку.

Она так и сделала, а потом, к ужасу Зои, буквально в последний момент заявила, что ее укачало, — и Зоя осталась в ресторане наедине с Хиршем, чего ей совсем не хотелось.

Но через несколько минут она уже забыла о своих колебаниях, увлеченная его рассказом. Он описывал год своего пребывания в Джорджии на текстильной фабрике, признавшись, что не понимал ничего из-за сильного акцента южан и в конце концов, словно бы в отместку, заговорил с ними на идиш. Зоя засмеялась, живо представив себе, как это выглядело, а потом стала слушать его рассказ о семье. Его мать была, по-видимому, такой же деспотичной, как и ее собственная, хотя происхождение у них было совершенно различное.

— Наверное, все русские женщины одинаковы, — пошутила Зоя. — Впрочем, моя мать была немкой. По счастью, бабушка моя оказалась совсем другой — д рой, сильной, с ней всегда можно было договориться.

Я обязана ей жизнью — во всех отношениях. Думаю, она бы вам очень понравилась.

— Не сомневаюсь, — согласился Хирш, а затем, не в силах больше сдерживать себя, сказал:

— Вы удивительная женщина. Жаль, что я не встретил вас много лет назад.

Она рассмеялась.

— Возможно, тогда я бы вам не понравилась. Невзгоды усмиряют человека; раньше, наверное, я была чересчур избалована. — И Зоя вспомнила свою легкую жизнь на Саттон-плейс. — Последние семь лет меня многому научили. Во время войны я дала себе зарок: если моя жизнь когда-нибудь снова станет благополучной, я никогда не буду неблагодарной судьбе… Теперь я ценю все: салон… работу… моих детей… все, что у меня есть.

Он улыбнулся, с каждой минутой все больше влюбляясь в нее.

— Мне бы хотелось узнать о вашей жизни в России.

Они поднялись из ресторана на палубу. Пароход едва заметно покачивало на волнах. Ночной воздух был прохладным, и Зоя поплотнее запахнула меховую пелерину. На ней было серое атласное вечернее платье, сшитое по модели мадам Гре, и жакет, отороченный серебристой лисой, который она позаимствовала в салоне, но и в этом чужом жакете она выглядела необыкновенно красивой.

— Почему вы хотите знать об этом? — поинтересовалась Зоя. Могло ли это иметь для него какое-то значение? Было ли это праздное любопытство или что-то еще? Она не знала, что именно он хотел от нее, зато она знала: ей с ним было так хорошо, так спокойно.

— Мне хочется знать о вас все, вы такая красивая, сильная и загадочная. — В этот момент у него был такой серьезный вид, что Зоя улыбнулась. Никто еще не говорил ей такого, даже Клейтон, но тогда она была гораздо моложе, почти совсем ребенок. А теперь она стала намного старше, намного умнее той рыжей доверчивой девушки…

— Вы уже и так знаете много больше, чем кто-либо, — улыбнулась она. — Я, например, никогда никому не говорила, что танцевала в варьете. — Зоя задорно рассмеялась, снова чувствуя себя молодой. — Бедная Аксель, когда узнала, чуть со стула не свалилась, помните? — Он тоже засмеялся.

— И я, — признался он. — Я никогда прежде не был знаком с танцовщицей из варьете.

Она никак не могла перестать смеяться.

— Только представьте, как обрадовалась бы ваша мать!

Он поперхнулся от смеха, но тут Зоя снова стала серьезной.

— Сомневаюсь, чтобы она была от меня в восторге.

Раз ваши родители уехали из России, чтобы избежать погромов, то едва ли они хорошо относились к Романовым. Я не права?

— Вы действительно с детства были знакомы с царской семьей?

Ему не хотелось смущать ее утвердительным ответом на ее вопрос, но, конечно, она была права. Его мать всей душой ненавидела царя, во всем винила его, да и отец никогда не говорил об императоре ничего хорошего. Но тут Хирш заметил вдруг, что Зоя молча смотрит на него, словно бы что-то взвешивая в уме, а потом чуть заметно кивнула.

— Да, это так. — Она заколебалась, но лишь на мгновение. — Царь и мой отец были двоюродными братьями. Я, можно сказать, выросла вместе с его детьми. — И она рассказала ему о Маше, о том, как жила с ними летом в Ливадии, а зимой в Александровском дворце. — Она была мне как родная сестра. Я чуть не умерла, когда узнала, что их расстреляли, а потом… приехал Клейтон… вскоре мы поженились…

Глаза Зои наполнились слезами, и Хирш взял ее за руку, восторгаясь тем, какой сильной была эта женщина, сильной и смелой. Ему казалось, что он встретил существо из другого мира, таинственного мира, который всегда привлекал и завораживал его. В юности он читал книги о царе, к величайшему неудовольствию своей матери, но ему всегда хотелось побольше узнать об этом человеке: каким он был, за что поплатился.

И вот теперь Зоя рассказывает о царе как о живом человеке, добром, отзывчивом, обаятельном. Если бы не Зоя, Хирш никогда бы не подумал, что царь Николай мог быть таким.

— Как вы думаете, будет ли снова война? — Казалось невероятным, что в течение одной жизни ей доведется пережить две мировых войны, но что-то подсказывало ей, что это возможно, и Саймон с ней согласился.

— Я этой возможности не исключаю, хотя и надеюсь, что войны не будет. — Эти слова он произнес очень серьезно.

— Я тоже надеюсь. Последняя война была такой ужасной, столько молодых людей погибло. Двадцать лет назад Париж опустел, все ушли на войну. Лучше даже об этом не думать. — Особенно сейчас, когда у нее самой был сын.

— Мне бы очень хотелось познакомиться с вашими детьми.

Она улыбнулась:

— Они забавные. Николай очень серьезный, а Саша немного избалована. Она была любимицей отца.

— Она похожа на вас?

Зоя отрицательно покачала головой.

— Нет, скорее на отца.

И все же Зоя не пригласила его зайти к ним в Нью-Йорке. Ей все еще хотелось держаться от него подальше. Он был таким красивым, и с ним было так легко, но именно эта легкость и пугала ее, она не хотела, чтобы между ними что-то было.

Он проводил ее до каюты, и когда она закрывала за собой дверь, то поймала на себе его страстный взгляд.

А на следующий день, когда она вышла на палубу прогуляться с Аксель, Хирш уже поджидал их. Он предложил Зое поиграть в шафлборд[10], пригласил их на обед, и Аксель тут же согласилась, не дав Зое произнести ни слова. День пролетел незаметно. Ужинали они снова вместе, а вечером Хирш повел Зою на танцы, однако почувствовал, что ей не танцуется, что она погружена в себя, и, когда они снова вышли на палубу, он спросил ее, в чем дело.

Она посмотрела в темноте на его красивое лицо и решила быть с ним откровенной:

— Наверное, в том, что я боюсь.

— Чего? — Ему стало обидно. Он ведь не задумывал ничего плохого. Наоборот.

— Вас. — Зоя подняла на него глаза и улыбнулась. — Надеюсь, это не прозвучало слишком грубо?

— Не грубо, но непонятно. Я пугаю вас? — Он никому еще не внушал страха.

— Немного. Вероятно, я больше боюсь самой себя, чем вас. Слишком уж давно я не проводила время с мужчинами, а тут и обедаю, и ужинаю, и танцую… — Ей вспомнилось плавание на «Париже» с Клейтоном, но тогда это был их медовый месяц. — Я ни с кем не встречалась после смерти мужа. И не хочу встречаться.

Он был поражен.

— Но почему?

— Как вам сказать… — Зоя задумалась. — Потому что я не молода, потому что должна думать о детях… потому что очень любила своего мужа… Полагаю, этого достаточно.

— Я прекрасно понимаю, что вы верны памяти вашего мужа, но смешно, что вы считаете себя немолодой. Что же тогда говорить обо мне? Ведь я на три года старше вас!

Она засмеялась.

— Господи, вы — другое дело. Вы еще не были женаты. А я была уже замужем. Все это у меня позади. — Ее уверенность вывела его из себя.

— Это смешно! Как можно говорить такое в вашем возрасте?! Каждый день люди влюбляются и женятся — даже те, кто овдовел и развелся… причем есть и такие, которые вдвое старше вас!

— Возможно, я не такая интересная, как они, — улыбнулась Зоя.

Хирш с грустью покачал головой.

— Предупреждаю вас: сидеть у моря и ждать погоды я не собираюсь. Я с вами решительно не согласен. Вы мне очень нравитесь. — Он смотрел на нее сверху вниз своими темно-карими глазами, и она почувствовала, что в ней шевельнулось что-то, спавшее долгие, долгие годы. — Теперь уж я не отступлюсь. Вы представляете, какие перспективы у мужчины вроде меня?

Двадцатидвухлетние девушки, которые хихикают и прячут глаза; двадцатипятилетние девицы, которые пребывают в постоянной истерике из-за того, что еще не замужем; тридцатилетние разведенные дамы, желающие, чтобы кто-то оплачивал их счета, и сорокалетние матроны, которые доведены до такого отчаяния, что пугают меня до смерти. За последние двадцать лет я не встретил никого, кто бы так мне понравился, и я не собираюсь сидеть сложа руки и слушать разговоры о том, что вы, дескать, слишком старая. Вам это понятно, графиня Юсупова?

Она, неожиданно для самой себя, рассмеялась, а он продолжал:

— И предупреждаю вас, я очень упрям. Я буду преследовать вас повсюду, даже если для этого придется поставить палатку перед салоном Аксель. Я вас убедил?

— Вовсе нет, мистер Хирш. Все, что вы сказали, — абсолютный вздор, — с улыбкой сказала Зоя.

— Прекрасно. Я закажу палатку, как только вернусь в Нью-Йорк. Разумеется, если вы не согласитесь в этот день поужинать со мной.

— Я три недели не видела детей. — И Зоя снова рассмеялась. Что бы там ни было, он ей очень нравился.

Может быть, они станут друзьями?

— Ну, ладно, — Хирш пошел ей навстречу, — на следующий день после приезда. Вы можете взять с собой детей. Возможно, они окажутся более разумными, чем вы. — Он приподнял ее подбородок и заглянул в зеленые глаза, которые завоевали его сердце в тот самый миг, когда он впервые увидел ее у Скьяпарелли.

— Еще неизвестно, будут ли дети вашими союзниками, они очень хорошо помнят и любят отца.

— Это естественно, — спокойно возразил он. — Но вы имеете право на большее в своей жизни, и они тоже. Вы можете сделать для них очень многое. Вашему сыну нужен мужчина, который был бы рядом, да и девочке, вероятно, тоже.

— Возможно, вы и правы.

Он проводил ее до каюты и совершенно неожиданно привлек к себе и нежно поцеловал в губы.

— Пожалуйста, больше не делайте этого, — прошептала она, но слова эти прозвучали не слишком убедительно.

— Не буду, — сказал он и снова поцеловал ее.

— Спасибо. — Она нежно улыбнулась ему и тотчас захлопнула за собой дверь, прямо у него перед носом.

И Хирш пошел наверх, к себе в каюту, со счастливым, как у школьника, выражением лица.

Глава 37

По мере приближения к Нью-Йорку отношения их становились все теснее — и не по ее инициативе. Они вместе обедали, танцевали, целовались и разговаривали. Ей казалось, что она знакома с ним всю жизнь. У них были общие интересы, им нравилось одно и то же, даже страхи у них были одинаковые. Аксель оставляла их наедине и про себя ликовала, наблюдая за ними издали. В последний вечер они стояли на палубе, и Саймон печально смотрел на нее.

— Мне будет очень не хватать тебя, Зоя.

— Мне тебя тоже, — призналась она, — но так будет лучше. — Ей было с ним очень хорошо, но она знала, что этому надо положить конец, хотя она уже точно не помнила почему. Все это имело смысл несколько дней назад, но не теперь. Ей хотелось быть с ним так же, как и ему с ней, но сейчас они возвращались в Нью-Йорк, где каждого ожидала собственная жизнь.

— Зря мы все это затеяли, Саймон, — сказала она, но он молчал и улыбался.

— Я люблю вас, Зоя Юсупова. — Ему нравилось произносить ее русское имя, и он постоянно в шутку называл ее графиней, чего она так не любила, хотя и использовала титул на работе.

— Не говори так, Саймон. Это только все осложняет.

— Я хочу жениться на тебе. — Он произнес это спокойно, без тени колебаний в голосе.

— Это невозможно. — Зоя грустно посмотрела на него.

— Нет, возможно. Приедешь домой и скажешь детям, что мы любим друг друга.

— Это безумие. Мы же только познакомились. — Она даже не допускала близости между ними. Она все еще боялась его и была слишком сильно привязана к покойному мужу.

— Хорошо. Тогда давай подождем неделю.

Она засмеялась, и он снова поцеловал ее.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сумасшедший, — засмеялась она между поцелуями. — Буйнопомешанный.

И я впрямь сойду с ума, если ты не выйдешь за меня. Ты когда-нибудь видела сумасшедшего русского еврея, неистовствующего на английском корабле?

Это же может вызвать международный скандал! Подумай о людях, чье спокойствие ты нарушишь… Считаю, что тебе лучше сказать «да»… — Он снова поцеловал ее.

— Саймон, пожалуйста… будь благоразумным… Ты можешь возненавидеть меня, когда встретишь в Нью-Йорке.

— Об этом ты узнаешь завтра же вечером. А если не возненавижу — то выйдешь за меня замуж?

— Нет. — Иногда с ним было невозможно говорить серьезно, а порой казалось, что он способен заглянуть ей прямо в душу.

Он крепко сжал ее ладони в своих и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я никогда в жизни не предлагал еще женщине выйти за меня замуж. Я люблю тебя. Я серьезный человек. У меня свой бизнес. Моя родня считает меня очень умным. Я умоляю тебя, Зоя… пожалуйста, дорогая… пожалуйста, стань моей женой.

— О, Саймон, не могу. — Она печально посмотрела на него. — Что подумают мои дети? Они полностью зависят от меня, они не готовы к тому, что кто-то войдет в их жизнь, да и я тоже. Я слишком долго была одна.

— Вот именно, — тихо сказал он. — Слишком долго.

Но так не должно быть вечно. Ты подумаешь?

Она заколебалась, но потом под его взглядом смешалась.

— Хорош?, подумаю… но вряд ли это что-то изменит…

На сегодняшний день его устраивал даже такой ответ; они просидели на палубе, разговаривая в течение нескольких часов, а на следующее утро, ровно в семь, он постучал в дверь ее каюты.

— Выходи, посмотри на статую Свободы.

— Так рано? — Она была еще в ночной рубашке, волосы были заплетены в длинную косу. — Который час?

Он улыбнулся, увидев ночную рубашку и косу.

— Пора вставать, соня. Переоденешься потом. Только накинь пальто и обуйся.

Она накинула норковую шубку, которую Аксель подарила ей несколько лет назад, и, засмеявшись, надела на босу ногу туфли на высоких каблуках и поднялась вслед за ним на палубу в своем нелепом наряде.

— Если бы кто-нибудь из моих клиенток увидел меня сейчас, они бы больше никогда не доверились моему мнению.

— И слава богу. Может быть, тогда Аксель уволила бы тебя и я бы смог спасти тебя от этой ужасной судьбы. — Корабль приближался. Впереди вырастала статуя Свободы. — Красиво, не правда ли?

— Да.

Зоя радостно кивнула. Она отдала дань прошлому и теперь снова смотрела в будущее. Все здесь казалось ей новым и оживленным, и, глядя вокруг, она снова почувствовала вкус к жизни. Он повернулся и обнял ее, крепко прижимая к себе, а затем Зоя поспешила вниз, чтобы переодеться и уложить чемоданы. Она увидела его снова только у трапа. Он предложил подвезти их, но им пришлось отказаться, так как их уже ждала машина Аксель. Они вместе спустились по трапу, он помог донести их вещи, и тут Зоя вдруг вскрикнула и устремилась вперед. Николай, такой красивый и юный, встречал ее на причале, пробираясь сквозь толпу. Она побежала ему навстречу, стала звать и наконец заключила сына в свои объятия. Он пришел один, проводив Сашу в школу, и сразу было видно, как она его любит. Саймон с завистью смотрел на них, а затем подошел к Зое, пожал ей руку и улыбнулся мальчику. Ему бы хотелось иметь именно такого сына, особенно когда он увидел, как тот похож на Зою.

— Здравствуй, я Саймон Хирш, — представился он, когда мальчик взглянул на него. — А ты, вероятно, Николай. — Ники смущенно улыбнулся, а потом засмеялся.

— Откуда вы знаете?

— Твоя мама все время говорила о тебе.

— Я тоже всем рассказываю о ней. — Он вновь обнял мать, и Зоя сказала ему, что он вырос. Ему было почти пятнадцать лет, и он уже был такого роста, как Клейтон. — Ты хорошо провела время? — спросил он, когда они ждали багаж.

— Да. Но я очень скучала без вас.

Потом она что-то сказала ему по-русски, и он засмеялся, но и Саймон тоже засмеялся, и Зоя подумала, что он тоже ее понял.

— Это нечестно, — улыбнулся Хирш.

Зоя сказала сыну, что у него отросли волосы и выглядит он как красивая большая лохматая собака.

— Вы говорите по-русски, сэр? — поинтересовался Николай.

— Немного. Мои родители из Владивостока. Моя мама часто говорила такие же слова по-русски, она и сейчас иногда говорит их.

Они все засмеялись.

Когда проверка багажа закончилась и Зоя с Аксель отъехали, Саймон еще долго махал им рукой.

— Кто это был? — спросил Николай у матери, — Друг Аксель. Он оказался с нами на одном корабле.

— Мне кажется, он хороший человек, — довольно равнодушно произнес Николай.

— Да, — сказала Зоя и перевела разговор на другую тему, спросив, как Саша.

— Несносна, как всегда. Теперь она хочет собаку.

Точнее, овчарку. Говорит, что теперь это «предмет всеобщего увлечения» и не отстанет от тебя, пока не получит собаку. Терпеть не могу овчарок. Если уж покупать собаку, то лучше мопса или боксера.

— Кто сказал, что мы собираемся заводить собаку?

— Саша. Она ведь всегда получает все, что хочет.

Аксель улыбнулась. Они перешли с русского на французский, чтобы Аксель понимала, о чем идет речь.

— Ты преувеличиваешь.

— А разве нет? — с усмешкой переспросил Николай.

— Не всегда. — Зоя покраснела. Николай был прав, Саша росла чрезмерно строптивым ребенком, иногда легче было уступить ей, чтобы не ссориться. — А вообще, как она себя вела? — Зоя знала, что он каждый день заходил навестить сестру, хотя жил у друга.

Николай вздохнул в ответ.

— Вчера у нее была истерика: я не разрешил ей пойти с подругой в кино. Но она еще не сделала уроки, и потом уже поздно было. Можешь быть спокойна: она пожалуется тебе, как только ты переступишь порог.

— Ну, вот и приехали, — улыбнулась Аксель, и Зоя засмеялась. Она очень скучала без детей. А теперь ей будет не хватать Саймона; он был так ласков, предупредителен с Николаем.

— У вас симпатичный друг, — вежливо сказала она Аксель, когда они подъехали к дому.

— Я тоже так думаю. — Она выразительно взглянула на Зою, когда мальчик вышел из машины; в душе она надеялась, что здесь, в Нью-Йорке, они с Саймоном еще встретятся.

Вскоре после Зоиного возвращения ей доставили огромный букет роз. На карточке значилось: «Не забывай, люблю. С.». Зоя густо покраснела, пряча карточку в стол, и снова повернулась к дочери, которая, как и предупредил ее сын, жаловалась на брата.

— Помилуй, я только что вернулась домой, дай мне опомниться!

— Мы можем купить собаку?

Николай был прав. Требования лились бесконечным потоком целых два часа, хотя девочке определенно понравилось новое красное платье. А Николай был в восторге от часов, от одежды и новых книг. Он обнял мать за шею и нежно поцеловал в щеку.

— Добро пожаловать домой, мама.

— Я люблю тебя, дорогой… и тебя тоже. — Она заключила в объятия и Сашу.

— Так как насчет собаки? — не унималась та.

— Посмотрим, Саша, посмотрим…

Но тут, к счастью, зазвонил телефон. Звонил Саймон. Зоя поблагодарила его за розы и со смехом стала рассказывать, как Николай и Саша спорили из-за мифической овчарки.

— Ты уже скучаешь без меня?

— Очень. Кажется, мне очень скоро понадобится судья.

— Прекрасно. Выставляю свою кандидатуру на этот пост. Как насчет ужина завтра вечером?

— А как насчет собаки? — засмеялась она, и он растерялся, услышав возбужденные голоса на другом конце провода.

— Ты хочешь съесть на ужин собаку?

— Прекрасная мысль, — снова засмеялась она и вдруг поняла, что ей его не хватает гораздо больше, чем она могла предположить.

— Я заеду за тобой в восемь вечера.

Но тут Зоя вдруг забеспокоилась. Что скажут дети?

Что подумает Николай? Она хотела перезвонить Саймону, сказать, что передумала, но, даже когда дети легли спать, она не смогла заставить себя сделать это.

На следующий вечер он явился за ней ровно в восемь часов и громко позвонил в дверь. Квартира была небольшой, но хорошо обставленной и уютной. Вещей было немного. Однако все было подобрано со вкусом. Стоя в дверях, Саймон казался еще выше. Когда она его впустила, то заметила, что Саша бесцеремонно уставилась на вошедшего.

— Кто это? — Саша действительно не умеет себя вести. Николай был прав.

— Это мистер Хирш. Разрешите представить вам мою дочь Александру.

— Здравствуй. — Он с поклоном пожал ей руку, и в этот момент появился Николай.

— О, привет! Как поживаете? — Мальчик искренне улыбнулся ему и увел Сашу, по пути отчитывая сестру за невоспитанность. Зоя улыбнулась, закрывая за собой дверь, и вызвала лифт. Ее поразил Сашин взгляд.

Девочка как будто поняла, зачем он пришел, но Саймон сказал Зое, что для него такой прием не является неожиданностью, он был готов к нему, поэтому она может не волноваться.

Он повез ее ужинать в ресторан «21», и они просидели там несколько часов — как прежде, на корабле.

Домой они возвращались пешком, и на прощание он поцеловал ее.

— Я не могу не видеться с тобой. Сегодня весь день я ждал свидания с тобой, как ребенок — Рождества.

Почему бы нам не пойти куда-нибудь вместе с детьми завтра днем?

На следующий день было воскресенье, выходной, и ей это предложение понравилось, однако она беспокоилась, что скажут дети и прежде всего непоседа Саша.

— Что подумают дети?

— Они подумают, что у них появился новый друг.

Разве это так плохо?

— А вдруг они снова нагрубят тебе?

— Я переживу это. Зоя, мне кажется, ты не понимаешь. Это ведь как раз то, чего я хочу. Я именно это имел в виду, когда говорил с тобой на корабле. Я люблю тебя.

— Откуда ты знаешь? Откуда такая уверенность? — Она все еще боялась собственных чувств к нему, но ей тоже весь день не хватало его и сейчас ужасно не хотелось расставаться с ним — даже до завтра. Просто поразительно! Как такое могло с ней случиться? После стольких-то лет? Она знала, что тоже любит его. Но она до сих пор не знала, как ей быть. Ей все еще хотелось убежать, однако теперь она уже не была уверена, что сможет это сделать.

— От счастья не убежишь, любимая. — Он снова поцеловал ее. — Я заеду за вами в полдень.

— Ты очень смелый человек.

Он радостно улыбнулся ей.

— Но не такой смелый, как ты, любимая. До завтра.

Может, съездим куда-нибудь.

— Детям это понравится.

И на следующее утро, когда он приехал, несмотря на все Сашины отговорки, что ей, дескать, хочется поиграть в куклы, они поехали на Лонг-Айленд и остались очень довольны. Николай чуть не лишился чувств, увидев машину Саймона — новенький «Кадиллак» необычного темно-зеленого цвета с белыми колесами и всевозможными ручками и кнопками внутри.

Он никогда не видел ничего подобного, и Саймон предложил ему сесть рядом с ним на переднем сиденье.

— Хочешь сесть за руль, приятель?

Саймон свернул в переулок и действительно передал Николаю руль. Мальчику казалось, что он на небесах, в раю, и, сидя с Сашей на заднем сиденье, Зоя не сводила с него глаз. Саймон прав: мальчику в жизни нужен мужчина. Он нуждался в друге. В тот день даже Саша вела себя лучше, чем всегда: на обратном пути она беспардонно кокетничала с Саймоном. Они пообедали в уютном маленьком ресторане. Они ели устриц и креветок, а на десерт им подали мороженое.

— Ну как, графиня Юсупова, — пошутил он, когда дети легли спать, а они уединились в гостиной, — сдал я экзамен или провалился?

— Еще как сдал! Николай никогда в жизни не был так счастлив, и, мне кажется, Саша влюбилась в тебя по уши.

— А ее мама? — Он серьезно посмотрел ей прямо в глаза, а когда она попробовала отвернуться, он медленно повернул ее голову к себе. — Скажи, Зоя, ты… ты станешь моей женой?

Ей казалось, что сердце у нее остановилось, и она прошептала, протягивая к нему руку:

— Да… да, Саймон, я буду твоей женой.

В этот момент вид у него был такой, словно он сейчас потеряет сознание, и Зоя подумала, не сошла ли она с ума. Это было безумие, она едва знала этого человека, но уже поняла, что не сможет жить без него.

— Это правда? — тихо спросил он, обнимая ее, не решаясь поверить собственным ушам, а она смотрела на него с испуганной улыбкой.

— Да, Саймон, это правда.

Глава 38

Аксель была потрясена, когда на следующий день на работе Зоя сказала ей, что собирается замуж. Она надеялась, что из знакомства с Хиршем что-нибудь получится, но никак не могла предположить, что это может произойти так быстро.

— А как дети? — спросила она, глядя на Зою, которая до сих пор поражалась самой себе: что же она сделала, на что согласилась. К тому же Зоя сама еще не была готова к замужеству. Саймон понимал, что после стольких лет одиночества ей потребуется время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, и он готов был предоставить ей столько времени, сколько понадобится, — разумеется, в пределах допустимого.

— Мы еще не сказали им. Но, кажется, он им понравился. — Она рассказала Аксель о поездке на Лонг-Айленд. Это был действительно головокружительный роман. Они знали друг друга всего несколько недель, но Зоя уже поняла, что он хороший человек, а главное, что она любит его.

В тот же день Саймон заехал в салон и привез цветы Зое и Аксель. Пожилая женщина была тронута тем, что он подумал и о ней, он же, в свою очередь, поблагодарил ее за то, что она способствовала их роману.

— Не забирайте ее у меня слишком быстро, мистер Хирш. — Она уже боялась в душе расстаться с Зоей, но оба они заверили ее, что теперь они не будут спешить. Он еще должен познакомить ее со своими родителями, предстояло и кое-что еще более важное. Он знал, что следующие выходные дети будут гостить у друзей, и без предупреждения в субботу утром появился у Зои. Он принес огромный букет белой сирени, а на лице у него играла загадочная улыбка, которую Зоя словно бы не заметила.

— Кажется, вы очень довольны собой, мистер Хирш.

— А почему бы и нет? Я обручен с очень красивой, изумительной женщиной. — Он поцеловал Зою, после чего она понесла сирень на кухню, где поставила ее в тяжелую резную хрустальную вазу. Эту вазу Зоя купила потому, что она напоминала ей вазу во дворце на Фонтанке, в которую мать ставила цветы из сада.

— Они прекрасны, не правда ли? — Она отступила на шаг, чтобы полюбоваться цветами, — и оказалась в объятиях Саймона, который осторожно повернул ее к себе и поцеловал.

— Не столь прекрасны, как ты. — На мгновение она молча прижалась к нему, наслаждаясь его нежностью и теплотой. Поглаживая ей волосы, он посмотрел на нее и прошептал:

— Давай поедем куда-нибудь. Сегодня такой прекрасный день. — Он знал, что сегодня ей не надо торопиться домой к детям.

— Прекрасная мысль.

Она радостно улыбнулась.

Саймой вернулся в гостиную, а Зоя пошла переодеваться в белые брюки и белый кашемировый свитер.

Он взглянул на фотографии в серебряных рамках, которые стояли повсюду, и с изумлением остановился перед фотографией детей Романовых, висящих вниз головами и строящих смешные рожицы тому, кто их фотографировал. А присмотревшись, он вдруг сообразил, что одна из девушек в костюме для игры в теннис — это Зоя, только намного моложе, чем теперь, а девушка рядом с ней — Мария, остальные же — ее сестры. Просто удивительно, в какой исторической семье она жила! Но все это было в далеком прошлом.

Даже фотография была потертой и поблекшей. Были тут и другие фотографии: Саши и Николая, а также несколько фотографий Клейтона. Он был очень хорош собой, и у стоявшей рядом с ним Зои был счастливый вид.

— Что это ты тут притаился? — Улыбаясь, она вошла в комнату — необыкновенно красивая, в белых брюках и белом свитере. Временами она напоминала ему Кэтрин Хепберн.

— Я разглядывал твои фотографии. Николай очень похож на отца, не так ли?

— Иногда. — Она улыбнулась. — И на моего отца тоже. — Она взяла большую серебряную рамку с фотографией родителей и протянула Саймону. — И немного на брата. — И она показала на фотографию на столе. Саймон кивнул.

— Хорошо смотрятся. — На него всегда производили впечатление ее аристократические родственники.

Зоя печально улыбнулась.

— Все это было так давно. — Трудно даже поверить, что прошло двадцать лет с тех пор, как она видела своих родителей. — Иногда я думаю, что человек должен жить только настоящим. Прошлое — слишком тяжелая ноша, чтобы тянуть ее за собой. И все же… — Она задумчиво взглянула на него: так трудно отказаться… забыть… продолжать жить дальше… Именно поэтому ей хотелось немного подождать со свадьбой. Она еще должна была проститься с ними. Ей предстояло сделать огромный шаг из прошлого в настоящее. Но Саймон понимал это и не торопил ее. Он знал, что ей нужно время, и приготовился спокойно ждать. Торопиться было некуда. Особенно теперь, когда она согласилась выйти за него замуж. Раз обещание дано, он готов был ждать ее, готов был помочь ей сделать этот серьезный шаг.

— Подождем, пока мы будем оба готовы. Кстати говоря, ты можешь ехать?

— Да, сэр. — Она захватила с собой темно-синий фланелевый блейзер, и через несколько минут они уже были в машине и ехали, как он выразился, в «заранее намеченное место».

— Стало быть, мистер Хирш, вы меня похитили? — Она громко смеялась и снова чувствовала себя молодой. Новая машина переливалась в ослепительных лучах солнца. Она испытывала прекрасное, беззаботное чувство — главное, не надо было волноваться о детях, сейчас она могла думать только о Саймоне, наслаждаться его близостью.

Он тоже засмеялся.

— Я мечтаю вас похитить с тех самых пор, как мы познакомились. Надо было сделать это еще в Париже. — «Впрочем, зачем нам Париж? Коннектикута вполне достаточно», — думал он, когда они проехали Меррит-Паркуэй.

За обедом он рассказывал ей о своем деле и о кое-каких соображениях насчет своей осенней коллекции. Ему нравилось говорить с ней обо всем, даже о своей мечте собрать когда-нибудь коллекцию известных картин. Ему очень нравились импрессионисты, и Зоя рассказала ему о коллекции своих родителей в России.

— Я сомневаюсь, что теперь вещи имеют для меня значение. Понимаешь, я привыкла принимать все красивые вещи, окружавшие меня, как должное. Но я потеряла все, а потом продала все, что было у нас с Клейтоном, и сейчас они для меня не играют почти никакой роли. — Она едва заметно улыбнулась и посмотрела на него влюбленными глазами. — Для меня намного важнее люди, а не вещи.

Он молча протянул руку и коснулся ее пальцев, их руки встретились и сомкнулись… А потом они вышли из ресторана и, тихо разговаривая, снова сели в машину. День клонился к вечеру, и Зоя, расслабившись, приникла к нему.

— Устала?

Она подавила зевоту и, смеясь, покачала головой.

— Нет, просто счастлива.

— Через некоторое время мы поедем обратно. Но перед этим я хочу показать тебе одно место.

— Какое? — Зое нравилось быть с Саймоном. С ним она чувствовала себя защищенной, любимой, счастливой.

— Это секрет.

Она засмеялась. Спустя полчаса они подъехали к маленькому английскому коттеджу, обнесенному высоким забором, с огромными тенистыми деревьями и кустами роз вокруг, от которых исходил изумительный аромат.

— Чей это дом, Саймон? — спросила Зоя, когда они вышли из машины и огляделись.

— Мне бы очень хотелось сказать, что он мой. Но принадлежит этот дом одной замечательной английской леди, которая превратила его в гостиницу, чтобы содержать его. Я обнаружил этот дом несколько лет назад и иногда приезжаю сюда отдохнуть от Нью-Йоркской суеты. Входи, я хочу познакомить тебя с ней. — Он не сказал Зое, что утром позвонил миссис Уитмен и предупредил об их приезде. И когда они вошли в уютную гостиную, задрапированную английским ситцем в цветочек, их уже ждал настоящий английский чай. Призывно блестел серебряный чайник, а рядом стояли тарелочки с сандвичами и маленькими пирожными, которые миссис Уитмен называла бисквитами. Это была высокая сухопарая седая женщина с британским акцентом, смеющимися глазами и длинными, изящными, но загрубевшими от работы в саду руками. Было видно, что она ждала Саймона и Зою.

— Рада снова видеть вас, мистер Хирш. — Она пожала им руки и оценивающе посмотрела на Зою, а когда Саймон представил ее как свою невесту, она энергично кивнула. — Какое приятное известие! Вы недавно помолвлены?

— Совсем недавно.

Они ответили в один голос и засмеялись, а миссис Уитмен налила им чаю и пригласила сесть в удобной маленькой гостиной с красивым камином и прекрасными старинными английскими вещами, которые она привезла с собой пятьдесят лет назад. Раньше она жила в Лондоне, затем в Нью-Йорке, а когда ее муж умер, переехала в этот дом. По Зоиному акценту она сразу же сообразила, что Зоя не американка, она ей очень понравилась. Саймон, решила она, сделал правильный выбор, о чем миссис Уитмен со всей откровенностью и сказала. А чтобы отпраздновать их помолвку, она принесла бутылку своего лучшего хереса.

Солнце уже садилось за садом, когда она подняла за них тост, а немного погодя хозяйка взяла свой бокал и вышла из комнаты, выразительно взглянув на Саймона. Ее собственные апартаменты находились в дальнем конце дома, и, когда к ней приезжали важные гости, она предоставляла в их распоряжение гостиную и спальни наверху. Спален было две, их соединяла большая ванная комната в викторианском стиле, где стояли красивые кровати с пологом, которые миссис Уитмен выписала из Англии.

— Пойдем посмотрим. — Саймон рассказал обо всем этом Зое, но та колебалась.

— А она не будет против, Саймон? — Зоя все еще пыталась выяснить, куда ушла миссис Уитмен. Она исчезла надолго, но было так хорошо сидеть в уютной гостиной, потягивая херес, что Зоя, в сущности, ничего не имела против. Однако ей неловко было идти наверх без приглашения.

— Не говори глупости. Я здесь как у себя дома.

Он взял ее за руку и повел наверх в красивые спальни. Свет был включен, кровати постелены, как будто миссис Уитмен ждала гостей в любой момент. Впрочем, видно было, что в этих комнатах никто не жил, и, когда Зоя повернулась, чтобы спуститься вниз, Саймон, смеясь, заключил ее в объятия и поцеловал в губы. Она задохнулась от поцелуя, ее растрепавшиеся волосы выглядели очень соблазнительно. А затем с лукавым выражением он упал вместе с ней на постель, и Зоя вскрикнула, пытаясь вырваться из его объятий.

— Саймон! Что подумает миссис Уитмен! Прекрати… мы помнем постель!.. Саймон!..

— Очень на это надеюсь!

— Саймон! Вставай, слышишь? — Она тоже засмеялась. Саймон сидел на кровати и как ни в чем не бывало болтал ногами.

— Никогда!

— Ты пьян!

Но он весь день почти ничего не пил, кроме рюмки хереса, от которой опьянеть не мог. Видно было, что он безмерно доволен собой. Он протянул руку и приблизил Зою к себе.

— Я не пьян. Но ты была права, сказав утром, что тебя похитили. Я решил, что тебе было бы полезно сбежать на денек-другой, любимая. И вот мы здесь, укрылись в безопасности в моем тайном убежище. — Он закрыл поцелуем ее раскрывшиеся губы, а потом улыбнулся, увидев ее широко распахнутые глаза. — Считай, что ты похищена. — У него был вид очень счастливого человека. Зоя не знала, что и думать.

— Ты это серьезно? Мы остаемся здесь?

— Да. Вообще-то, — впервые он немного смутился, — я позволил себе некоторую вольность и захватил кое-что из вещей, которые могли бы тебе понадобиться. — Виду него был смущенный, и Зоя вопросительно посмотрела на него.

— Саймон, ты бесподобен!

Она, как ребенок, прыгнула к нему на кровать, обняла его за шею и поцеловала. Выяснилось, что он купил ей красивую шелковую ночную рубашку и пеньюар, в тон к ним тапочки, а также всевозможные кремы, лосьоны, шампуни, пену для ванны, которые, по его мнению, могли ей понравиться, а также помаду двух оттенков, зубную щетку и тюбик зубной пасты — такой, какую он заметил в ее ванной комнате. Все это Хирш упаковал в небольшой чемодан, который принес наверх несколько минут спустя и поставил в соседней спальне, и Зоя принялась разглядывать содержимое, иногда вскрикивая от восторга…

— Но что подумает миссис Уитмен, если мы останемся здесь, Саймон? Она ведь знает, что мы не женаты.

Миссис Уитмен производила впечатление ужасно чопорной, хотя Саймону было известно, что она совсем не таких строгих правил и обладает прекрасным чувством юмора. Кроме того, трудно было препятствовать двум таким пылким влюбленным, как они.

— Ну что она может подумать, Зоя? У нас ведь отдельные спальни.

Зоя кивнула и вновь занялась разбором сокровищ, которые купил ей Саймон; она была ужасно тронута, обнаружив в чемодане большой флакон своих любимых духов.

— О боже, Саймон, ты, кажется, предусмотрел абсолютно все!

— Очень на это надеюсь. — Он снова обнял ее, а затем спустился вниз и принес остатки сандвичей и бокалы с хересом. Он предложил поехать в ресторан, но Зоя сказала, что не голодна.

— Здесь чудно.

Он зажег камин, и они уютно расположились около него, поглощая сандвичи с кресс-салатом и нежные маленькие английские бисквиты, которые, кантона сказала, были точно такими же, какими угощала Зою в детстве бабушка.

— Все прекрасно, дорогая, не так ли?

Она наклонилась и поцеловала его, и он покраснел от удовольствия.

Зоя вышла из его спальни около девяти часов и пошла к себе в комнату приготовиться ко сну. Они оба устали, и Саймон чувствовал, что она нервничает. Он слышал, как она принимает ванну, ходит по комнате.

Ему было ужасно интересно, что она делает, как выглядит в новенькой ночной рубашке цвета слоновой кости. Именно такую рубашку стоило надеть в брачную ночь, и именно так он представлял себе их «секретный» уик-энд. Саймон медленно подошел к двери и тихо постучал, и, когда дверь открылась и он увидел Зою, у него перехватило дыхание. Атласная рубашка изумительно облегала ее стройную фигуру, рыжие волосы огненным каскадом ниспадали ей на плечи, а белоснежная шея так и манила прикоснуться к ней.

— О боже… Зоя, ты выглядишь бесподобно!..

— Это так красиво, Саймон… спасибо… — Она сделала несколько шагов назад и робко посмотрела на него.

Он никогда еще не видел никого прекраснее. В этот момент она выглядела одновременно и царственно, и призывно, и он с трудом сдержал себя, чтобы не броситься на нее. Он не осмелился: она чем-то напоминала хрупкую фарфоровую статуэтку вроде тех, что стояли в гостиной миссис Уитмен.

— Зоя…

Она едва заметно улыбнулась ему; это была не девушка, а женщина; женщина, которая пришла сюда, чтобы любить его со страстью, с нежностью, с лаской и добротой… Глядя на него, она чувствовала, что господь благословил ее в тот день, когда она встретила его.

— Зайди ненадолго, — проговорила она охрипшим от волнения голосом.

Саймон переступил через порог и, чувствуя, что больше не в силах сдерживать себя, обнял ее, и рубашка медленно сползла с ее плеч. Понадобилось легкое прикосновение, чтобы она спустилась к талии, затем скользнула по стройным бедрам, — и через мгновение она стояла перед ним обнаженная.

— Я так люблю тебя.

Он почти не мог говорить, целуя ее губы, шею, груди, потом его губы заскользили по ее телу, а затем он одним сильным движением поднял ее на руки и положил на кровать, а через мгновение уже лежал рядом.

Он овладел ею так, как ему страстно хотелось с того самого дня, когда они встретились, и в комнате было тихо, когда наконец они лежали рядом удовлетворенные, счастливые, соединенные на всю оставшуюся жизнь. Она была всем, о чем он мечтал. В ней было даже больше, чем он мог когда-либо мечтать.

— Я люблю тебя, Саймон. — И, произнеся эти слова, она подумала, что любит его так, как не любила ни одного мужчину до него. Теперь она стала женщиной, его женщиной, и всегда будет ею. Настоящее и будущее принадлежат им, а прошлое стало тусклым воспоминанием…

Они вернулись в его комнату, выключили свет и лежали в постели, глядя на раскаленные угли в камине.

Они снова предались любви, а потом уснули в объятиях друг друга; их мечты осуществились, тела слились воедино, их жизни связались так прочно, как если бы они поженились в эту ночь. Это была настоящая брачная ночь, а на следующее утро их уже ждал завтрак на подносах в гостиной миссис Уитмен. Зоя накинула на голое тело атласный пеньюар цвета слоновой кости и пошла за Саймоном вниз, смеясь от счастья.

— Грешить не так уж плохо, а? — прошептала она, с аппетитом поглощая горячие булочки с черникой. Она передала булочку Саймону и налила ему кофе. Ей казалось, что он — ее первый мужчина. Она так давно была женой Клейтона — и вот теперь принадлежит другому. Саймон лишь улыбнулся и покачал головой.

— Я вовсе не чувствую себя грешником. Я чувствую себя твоим мужем.

— А я себя — твоей женой, — тихо сказала она и посмотрела на него; в ее взгляде можно было прочесть все, что она чувствовала. Не говоря ни слова, он взял ее на руки и понес наверх; булочки остались недоеденными, кофе — забытым…

Глава 39

За последующие две недели отношения между ними совершенно изменились. Они принадлежали друг другу — и знали об этом. Единственным препятствием, которое им предстояло преодолеть, было предстоящее знакомство Зои с его родителями. Она нервничала, думая о встрече с ними, но он успокаивал ее, как мог, а однажды, в пятницу вечером, объявил, что договорился с матерью, что приведет ее ужинать.

— И что же она сказала?

На Зое было новое черное платье. Она не скрывала своей тревоги, он же не предупредил ее, чтобы не пугать заранее; он просто сказал, что они пойдут куда-нибудь. Но сейчас вдруг, несмотря на все то, что произошло между ними две недели назад у миссис Уитмен, она снова почувствовала себя молодой девушкой, испугавшейся предстоящей встречи с его матерью.

— Ты действительно хочешь знать, что она сказала? — Он засмеялся. — Она спросила меня, еврейка ли ты.

— Погоди… ты еще увидишь, что будет, когда она услышит мой акцент. Когда она выяснит, что я — русская, она сойдет с ума!

— Не говори глупости.

Но Зоя оказалась права. Едва Саймон представил их друг другу, его мать нахмурилась.

— Зоя Эндрюс? Что это за имя? У вас в роду есть русские? — Она предположила, что ее назвали в честь бабушки или какой-нибудь дальней родственницы. Мать была почти такой же высокой, как Саймон, и на Зою смотрела сверху вниз.

— Нет, миссис Хирш. — Зоя не сводила с нее своих больших зеленых глаз, молясь в душе, чтобы буря не разыгралась. — Я сама русская.

— Вы русская? — Она переспросила Зою на ее родном языке, и Зоя улыбнулась: это был крестьянский говор, который она слышала в детстве, и на мгновение она вспомнила Федора и его милую жену Людмилу.

— Я русская, — снова подтвердила она, на сей раз тоже по-русски, с плавной дикцией и уравновешенностью, именно так, как говорили в свете. Она ожидала, что пожилая женщина мгновенно узнает этот выговор и скорее всего возненавидит ее еще больше.

— Откуда вы родом? — Допрос продолжался, и Саймон беспомощно смотрел на своего отца, который тоже внимательно наблюдал за Зоей. Он одобрил выбор сына: Зоя была привлекательной женщиной, явно благородного происхождения и с хорошими манерами. Да, Саймон сделал правильный выбор, но отец-то знал, что остановить Софью, мать Саймона, было невозможно.

— Из Санкт-Петербурга, — ответила Зоя, мягко улыбаясь.

— Из Санкт-Петербурга? — Это произвело на Софью впечатление, но она скорей бы умерла, чем призналась в этом. — И как ваша фамилия?

Впервые в жизни Зоя порадовалась, что она не Романова, хотя и ее фамилия была не многим лучше.

Она чуть не рассмеялась, глядя на великаншу в ситцевом домашнем халате. Руки у Софьи были почти как у мужчины, отчего Зоя еще больше чувствовала себя ребенком.

— Юсупова. Зоя Константиновна Юсупова.

— Почему бы нам не поговорить сидя? — неловко предложил Саймон, но его мать не собиралась сдавать позиции и не сделала ни шагу к стульям с прямыми спинками, стоявшим в небольшой квартире на Хьюстон-стрит.

— Когда вы приехали сюда?

Саймон в душе застонал. Он-то знал, что последует за этим.

— После войны, мадам. Я уехала в Париж после революции. — Не имело смысла скрывать, кем она была.

Ей только было жаль Саймона, с несчастным видом слушавшего перепалку между своей матерью и женщиной, на которой он хотел жениться. Но они знали, что теперь уже ничто не разъединит их, ведь они были близки и душой, и телом.

— Значит, вас вышвырнули из страны после революции?

Зоя улыбнулась.

— Полагаю, можно сказать и так. Я уехала с моей бабушкой, — тут ее глаза стали серьезными, — после того, как перебили всю мою семью.

— Так же, как и мою, — резко сказала Софья Хирш, Их фамилия была Хиршовы, но офицер иммиграционной службы на Эллис-Айленде был настолько ленив, что не дописал последние буквы — и без дальнейших церемоний они стали Хиршами. — Мои родные погибли во время погромов, их перебили царские казаки. — Еще ребенком Зоя слышала рассказы об этом, но не могла и помыслить, что когда-нибудь ей придется убедиться в достоверности этих рассказов.

— Очень вам сочувствую.

— Ммм… — Мать Саймона сверкнула глазами и удалилась на кухню. А когда ужин был готов, отец зажег свечи и прочел молитву. Мать Саймона сохраняла в доме культ кошерной пищи и приготовила традиционный шаллах, который подавали с ритуальным вином. Все это было для Зои в новинку.

— Ты знаешь, что такое кошер? — спросил Саймон во время ужина.

— Нет… я… да… ну… не совсем. — Они продолжали говорить по-русски, но Зоя чувствовала себя неловко из-за того, что плохо знала еврейские традиции. «Нельзя пить молоко вместе с мясом». Больше она ничего не могла вспомнить. Но тут мать снова покосилась в сторону сына. Она называла его Шимон и говорила с ним на идиш, а не по-русски.

— Все продукты должны храниться и приготовляться раздельно. Молочные продукты не должны соприкасаться с мясными. — Для этого у них имелись отдельные тарелки, а при теперешнем их благосостоянии было даже две плиты. Зоя с трудом понимала все эти объяснения, но чувствовала, что Софья очень гордится своей приверженностью Талмуду. Она с гордостью посмотрела на своего сына и изрекла:

— Он такой умный, что мог бы стать раввином. А что делает он?

Он идет на Седьмую авеню и выбрасывает своих родственников из бизнеса.

— Мама, это не правда, — улыбнулся Саймон. — Папа отошел от дел так же, как дядя Джо и дядя Исаак.

Зоя слушала разговоры за столом и удивлялась. Одно дело было слушать, как он сам рассказывает об этом, и совсем другое — встретиться с его родней. Она внезапно ужаснулась: ей никогда не стать с ними на одну ногу. Зоя ничего не знала о его вере, насколько эта вера важна для него. Она даже не знала, верующий ли он, хотя почему-то предполагала, что нет. Хотя она верила в бога, но не придавала религиозной обрядности большого значения. В православную церковь она ходила только на Пасху и на Рождество.

— Чем занимался ваш отец? — Софья Хирш вновь выстрелила в нее вопросом, после того как Зоя помогла ей убрать со стола. Она уже знала, что Зоя работает в салоне и что Саймон встретил ее в Париже.

— Мой отец служил в армии, — ответила Зоя, и Софья чуть не взвыла от ужаса.

— — Надеюсь, он не был казаком?

— Нет, мама, конечно же, нет, — ответил за Зою Саймон. Ему явно хотелось поскорее уйти, а Зое вдруг подумалось, что все это ужасно смешно. У них была такая разная жизнь; она столько лет кичилась перед клиентами своим графским титулом, и вот теперь ей приходится убеждать эту женщину, что ее отец не был казаком. И вдруг краешком глаза она заметила, что Саймону это все тоже кажется смешным. Казалось, он прочел Зоины мысли и решил немного подшутить над матерью. Он знал, что это произведет на нее сильное впечатление, хотя она может сделать вид, что ужаснулась. Он уже почувствовал, что отец одобрил его выбор; мать же, даже если она ничего не имеет против, никогда не признается в этом.

— Зоя — графиня, мама. Она промолчала из скромности.

— Графиня? Какая еще графиня? — спросила Софья, и тут уж Зоя не смогла сдержать смеха:

— Теперь уже никакая. Вы правы. С этим покончено.

Революция свершилась девятнадцать лет назад, и, хотя ничего не забылось, прошлое казалось совсем другой жизнью.

Потом наступила долгая пауза, и Саймон стал лихорадочно думать, как бы им с Зоей уйти, чтобы не обидеть родителей, а в это время его мать заговорила заунывным голосом, как будто ее мог услышать сам бог:

— Как обидно, что она не еврейка. — Саймон улыбнулся: в устах матери это означало, что Зоя ей почти понравилась. — Она обратится в нашу веру? — спросила она Саймона, словно Зои в комнате не было.

— Конечно, нет, мама. Зачем ей это?

Тут отец предложил Зое еще бокал вина, Саймон поглаживал под столом ей руку, а мать продолжала с интересом ее разглядывать.

— Саймон говорит, что у вас есть дети. — Это было скорее обвинение, чем вопрос, но Зоя улыбнулась, потому что всегда гордилась детьми.

— Да, у меня их двое.

— Вы разведены?

Саймон заскрипел зубами, но Зоя улыбнулась как ни в чем не бывало.

— Нет, я вдова. Мой муж умер семь лет назад от разрыва сердца. — Она решила сказать именно так, чтобы Софья не подумала, что она убила его.

— Бедная вы, бедная… И сколько им лет?

— Сыну Николаю почти пятнадцать, а дочке Александре одиннадцать.

Софья кивнула, довольная ответом, а Саймон, воспользовавшись наступившей паузой, вскочил и сказал, что им пора идти; Зоя поднялась и поблагодарила за ужин.

— Приятно было с вами познакомиться, — сухо произнесла Софья, а ее муж улыбнулся. За весь вечер он почти ничего не сказал, если не считать нескольких слов, произнесенных тихим голосом. Похоже, это был скромный, тихий человек, который провел полвека в тени своей намного более разговорчивой жены.

— Заходите к нам иногда, — вежливо сказала Софья.

Зоя пожала ей руку и вновь поблагодарила за гостеприимство на своем аристократическом русском языке. Саймон понимал, что на следующий же день мать позвонит ему и выдаст все по полной программе.

Он спустился с Зоей к «Кадиллаку» и, сев за руль, с облегчением вздохнул, а потом с тревогой покосился на любимую женщину.

— Прости меня. Мне не следовало приводить тебя сюда.

Зоя засмеялась, глядя на выражение лица Саймона.

— Не говори глупости. — Она наклонилась и поцеловала его. — С моей матерью было бы еще труднее.

Благодари бога, что тебе не пришлось встретиться с ней.

— Она задает немыслимые вопросы, а потом еще удивляется, почему я никого не привожу домой. Надо быть сумасшедшим, чтобы привести хоть кого-то!

Meshugge![11] — добавил он на идиш и стал ломать голову, как объяснить это выражение Зое.

— Подожди, скоро Саша начнет проявлять характер. До сих пор она была просто ангелом.

— Тогда мы квиты. Клянусь, больше никогда не подвергну тебя подобной экзекуции.

— Не зарекайся, все еще впереди, но я не возражаю.

Я только боялась, что она спросит меня насчет царя.

Мне бы не хотелось ее обманывать, но я не рвусь рассказывать всю правду. — Зоя улыбнулась. — Слава богу, что мы не Романовы. Тогда ее бы хватил за ужином удар.

Он засмеялся и повез ее ненадолго в «Копакабану» — расслабиться и выпить по бокалу шампанского.

Саймону этот визит дался непросто. Зоя же, напротив, была даже удивлена, как все гладко прошло. Она предполагала, что будет еще хуже, и Саймона это поразило.

— Еще хуже?

— Твоя мать могла бы вообще меня выгнать. В какой-то момент мне показалось, что она так и сделает.

— Она бы не посмела. Она не такая уж плохая, как кажется. — Он улыбнулся:

— И потом, она готовит прекрасный куриный суп.

— Я попрошу ее научить меня. — И вдруг Зоя вспомнила, что хотела спросить:

— Мы тоже должны готовить кошерную пищу? — Саймон громко засмеялся. — Нет, правда, должны или нет?

— Мама была бы в восторге, но в этом случае, любимая, я бы отказался питаться дома. И, пожалуйста, не беспокойся об этом. Хорошо? Обещаешь? — Он наклонился и поцеловал ее, а в это время оркестр заиграл его любимую песню «Ты вошла в мою душу» Коула Портера. — Не хотите ли потанцевать, миссис Эндрюс, ой, простите, графиня Юсупова?

— Называйте меня просто Зоя, — засмеялась она и пошла за ним на танцплощадку.

— А как насчет Зои Хирш? Звучит?

Она улыбнулась ему, и они оба рассмеялись, снова подумав об одном и том же. Конечно, это было не самое подходящее имя для родственницы царя.

Глава 40

Им удалось сохранить свои отношения в тайне от детей до июня, когда Саша застала их на кухне страстно целующимися. Она с безмолвным ужасом уставилась на них, а затем выбежала, заперлась в своей комнате и не выходила до ужина, пока Николай не пригрозил выломать дверь, если она не выйдет и не станет вести себя «как нормальный человек». Он очень рассердился на свою сестру. Ему нравился Саймон, и у него появилась надежда, что у того серьезные намерения относительно матери. Саймон был очень добр к ним обоим, по воскресеньям возил их на машине, часто водил ужинать и приносил им хорошие подарки. Он не раз заезжал за Николаем в школу на своем «Кадиллаке», а однажды подарил детям радиоприемник, который им очень понравился.

— Веди себя прилично! — сердито предупредил сестру Николай. — И пойди извинись перед мамой!

— Не буду! Она целовалась с ним на кухне!

— Ну и что? Она любит его.

— Но ведь это… это отвратительно!

— Это ты ведешь себя отвратительно. А сейчас иди и извинись перед ними.

Саша выскочила из гостиной, заявив, что не желает видеть Саймона. И в тот вечер, когда Саймон ушел, Зоя наконец все им рассказала.

— Я очень люблю его, Саша.

Девочка заплакала, а Николай стоял в дверях и слушал.

— А как же папа? Разве ты не любила его?

— Конечно, любила… но, дорогая, его больше нет.

Он умер так давно. И было бы хорошо, если бы с нами жил кто-то любящий нас. Саймон очень любит и тебя, и Николая.

— И мне он тоже нравится. — Николай упорно и трогательно поддерживал Саймона. — Вы собираетесь пожениться? — осторожно спросил он ее, переводя взгляд с матери на сестру, и Зоя кивнула, а Саша закатила очередную истерику.

— Я ненавижу вас! Вы ломаете мне жизнь!

— Почему, Саша? — Ее глубоко огорчила реакция девочки. — Он не нравится тебе? Саймон такой добрый человек, и он будет очень хорошо относиться к нам. — Зоя попробовала обнять ее, но Саша грубо оттолкнула мать.

— Я ненавижу вас обоих! — завопила она, сама не зная почему — возможно, просто чтобы досадить матери. Тут Николай окончательно рассвирепел и наклонился к всхлипывающей на кровати фигурке.

— Извинись, а не то я ударю тебя!

— Прекратите! Оба! Так нельзя начинать новую жизнь!

— Когда вы поженитесь? — Саша на мгновение перестала плакать.

— Мы еще не знаем. Мы не хотели с этим особенно торопиться.

— Почему бы вам не пожениться этим летом? Тогда мы могли бы поехать куда-нибудь вместе, — предложил Николай, и Зоя улыбнулась: Саймону эта идея наверняка понравится, но такая перспектива не устраивала Сашу.

— Я никуда с вами не поеду.

— Нет, поедешь, мы просто запихнем тебя в чемодан и повезем, тогда по крайней мере нам не придется слушать твой крик.

Тут Саша обрушила всю свою злость на брата.

— Я ненавижу тебя! Я никуда с ними не поеду! — громко всхлипывала она, глядя на мать.

— Знаешь, почему ты кричишь? — Николай встряхнул ее. — Ты ревнуешь! Ты ревнуешь маму к Саймону.

— Нет!

— Да! — Они продолжали переругиваться, и Зое не верилось, что они когда-нибудь помирятся, но, когда на следующий день она все рассказала Саймону, Саша уже утихомирилась, хотя упрямо отказывалась разговаривать с братом.

— Мне очень нравится идея Ника, — понимающе сказал Саймон. Он знал, как иногда Зое бывает трудно справляться с Сашей, которая постоянно что-то требовала у матери: ее внимание, ее время, новые платья; она непрерывно доводила Зою до отчаяния. — Почему бы нам не пожениться в июле, а после свадьбы не поехать с детьми в Солнечную Долину?

— И ты готов взять их с собой на наш медовый месяц? — Он поражал Зою своей добротой, тем, что готов был относиться к ее детям, как к своим собственным, и это глубоко ее трогало.

— Конечно. А ты?

— Это было бы превосходно.

— Договорились. — Саймон поцеловал ее, а потом посмотрел на календарь. — Что, если мы поженимся двенадцатого июля? — Она молча обняла его. Она очень давно не была так счастлива. И действительно, ей стало трудно ждать, когда они поженятся. Теперь единственное, чего ей хотелось, — это принадлежать ему до конца жизни.

— А что скажет твоя мать?

Он ответил не сразу.

— Мы попросим ее поговорить с Сашей. Они просто созданы друг для друга.

Зоя засмеялась, и он снова поцеловал ее.

Глава 41

12 июля 1936 года в саду красивого миниатюрного каменного дома Аксель на Восточной Сорок девятой улице представитель мэрии объявил Саймона Ишмаэла Хирша и Зою Юсупову-Эндрюс мужем и женой.

На невесте был кремовый костюм от Нореля и шляпка с прозрачной вуалью цвета слоновой кости. Зоя посмотрела в глаза мужу, улыбнулась, и он поцеловал ее.

Его мать отказалась прийти, чтобы продемонстрировать свое недовольство тем, что Зоя не еврейка. Но отец на свадьбе присутствовал, а также и две девушки из салона. Пришли их друзья и, конечно, дети Зои.

Николай был ее шафером, а Саша торжественно стояла рядом с ними. Зоя могла бы, если б захотела, устроить более пышную свадьбу, и ее сановные клиентки, такие, как Барбара Хаттон и Дорис Дьюк, с удовольствием бы пришли, но, хотя Зоя и знала их хорошо, она не была близка с ними. Они были частью другой жизни, ей же хотелось, чтобы их свадьба была скромной, для узкого круга.

Дворецкий разлил шампанское по бокалам, и в четыре часа Саймон увез их на «Кадиллаке» домой, в Зоину квартиру. Они решили пожить там до конца медового месяца, а уж потом подыскать квартиру побольше. Но сначала решено было съездить на три недели в Солнечную Долину. Этот курорт открылся впервые, и они поехали на поезде в Айдахо с Пенсильванского вокзала. Саймон захватил для детей разные игры, и даже Саша развеселилась к тому времени, как они доехали до Чикаго. Они остановились переночевать в Блэкстоне, а на следующий день вновь отправились в путь. Настроение у всех было отличное, особенно у Саймона и Зои после ночи необузданной страсти.

Прежде подобной страсти не испытывали ни он, ни она; их интимная близость была всеобъемлющей.

Они познакомились всего три месяца назад, но ей казалось, что она знает Саймона всю жизнь. Он научил Николая ловить рыбу, и они целыми днями плавали. В конце месяца все вернулись загоревшие, окрепшие и счастливые. Только теперь Зоя осознала реальность происходящего. В первый день после их возвращения она сидела, наблюдая, как бреется Саймон, и чувствовала, как ее захлестывает волна счастья; вдруг она засмеялась и погладила гладкую кожу, которую так любила, погладила и поцеловала его.

— Почему ты смеешься? — Он повернулся к Зое с улыбкой, но она покачала головой.

— Ах, просто все вдруг стало таким реальным, понимаешь?

— Конечно. — Он наклонился и поцеловал ее, измазав мыльной пеной; она засмеялась, и он опять поцеловал ее, а минуту спустя она заперла дверь спальни, и они снова предались любви перед уходом на работу.

Она пообещала Аксель, что доработает в салоне до конца сентября. Дни летели незаметно. Через три недели после возвращения они нашли хорошую квартиру на углу Парк-авеню и Шестьдесят восьмой улицы; все комнаты были просторные, с высокими потолками, а супружеская спальня находилась далеко от двух детских. У Николая была большая удобная комната, Саша же настояла, чтобы ее комнату покрасили в лиловый цвет.

— Когда я была маленькой девочкой, примерно как ты, у меня тоже была лиловая комната. — Зоя рассказала ей об изумительной розовато-лиловой спальне тети Алике, и Саша слушала ее с восторгом.

В комнате Николая находилась фотография Клейтона, а рядом мальчик поставил отличное фото Саймона. Когда Саймон возвращался с работы, мужчины отправлялись на длительные прогулки, а через неделю после переезда Хирш принес им маленького коккер-спаниеля.

— Гляди, мама, — воскликнул Николай, — как он похож на Саву!

Она удивилась, что сын до сих пор помнит ее, а Саша целый день ныла, что это не русская овчарка. Овчарки все еще были в моде, хотя и не так, как в конце двадцатых годов. Но щенок был очень симпатичным, и они назвали его Джеми.

После переезда на новую квартиру их жизнь превратилась в совершенную идиллию. У них была даже комната для гостей рядом с библиотекой, и Саймон, подшучивая, говорил, что эта комната — для их первого ребенка. Но Зоя качала головой и смеялась.

— Я слишком давно рожала, Саймон. Теперь я уже стара для этого. — В тридцать семь лет она не собиралась рожать детей. — Я со дня надень стану бабушкой, — засмеялась она.

— Вам понадобится палочка, бабуля? — Он обнял ее за плечи, и они еще долго разговаривали, сидя в своей спальне, как прежде с Клейтоном. Но жизнь с Саймоном была совсем иной. У них были общие интересы, общие друзья; они были взрослые люди, которые сошлись в расцвете сил. Зоя была почти ребенком, когда Клейтон спас ее от парижского прозябания в 1919 году и привез в Нью-Йорк. Сейчас же все было иначе, думала Зоя про себя, идя в салон; она не очень-то была рада, что ее работа у Аксель заканчивается. В последний день она печально смотрела на свою подругу.

— Что я теперь буду делать? — Зоя сидела грустная за своим столом в стиле Людовика XV и смотрела на Аксель. Они, как всегда, пили чай. В последний раз. — Что я буду делать целыми днями в одиночестве?

Пожилая женщина засмеялась:

— Почему бы вам не завести ребенка и не сидеть с ним дома?

Зоя покачала головой; по правде говоря, ей хотелось продолжать работать, но Саймон настаивал, чтобы она была свободна от дел. Она проработала семь лет подряд, и сейчас в этом не было необходимости.

Она могла теперь наслаждаться своими детьми, мужем, домом и отдыхать, но у Зои не лежало к этому сердце. Она понимала, что ей будет скучно, если не придется каждый день спешить на работу.

— Вы говорите совсем как мой муж.

— Он прав.

— Мне будет так тоскливо без работы.

— Очень сомневаюсь в этом, моя дорогая.

У Аксель на глазах блеснули слезы, когда вечером Саймон заехал за Зоей и женщины обнялись на прощание. Зоя пообещала, что на следующий день они пойдут вместе пообедать.

Саймон засмеялся и предупредил Аксель, которая с самого начала способствовала их роману:

— Вам придется запирать двери, чтобы она не пропадала здесь целыми днями. Я твержу Зое, что ей предстоит открыть целый мир.

Но к концу октября Зоя поняла, что у нее слишком много свободного времени. Она бывала у Аксель почти ежедневно, ходила в музеи, забирала Сашу из школы, а порой заезжала на работу к Саймону и с интересом вникала в его дела и планы. Он решил заняться пошивом детских пальто и спрашивал ее совета, в котором она ему не отказывала. Ее безошибочное чувство стиля помогало ему создавать интересные модели, которые он сам едва ли придумал бы.

— Саймон, мне всего этого так не хватает, — призналась она мужу в декабре, когда они ехали на такси из театра «Буттиэтр» после премьеры «Ты не можешь взять это с собой» с участием Фрэнка Конлана и Джозефины Халл. Спектакль удался, но Зоя была не в настроении. Она окончательно поняла, что не может сидеть дома без работы. — Что, если я хотя бы ненадолго вернусь к Аксель?

Он задумался и ничего не ответил, и, только когда они вернулись домой, внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Иногда трудно бывает повернуть время вспять, дорогая. Почему бы тебе не заняться чем-нибудь другим?

«Но чем?» — спрашивала она себя. Единственное, что она умела, это танцевать и разбираться в одежде, но о танцах, разумеется, не могло быть и речи. Зоя горько усмехнулась. В этот момент она была такая красавица: белоснежная кожа, лучистые глаза, ярко-рыжие волосы. Она до сих пор выглядела совсем молодой, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы вызвать у него страстное желание. По ее виду нельзя было сказать, что у нее пятнадцатилетний сын.

Впрочем, и Саймон был хорош: высокий, красивый, в вечернем костюме, который ему сшили в Лондоне, к великому неудовольствию его матери: «Твой отец мог бы сшить тебе и получше».

— Что ты смеешься?

— Просто я вспомнила, как танцевала в варьете Фитцхью. Это было ужасно, Саймон… Я все это так ненавидела.

— Я как-то не могу представить тебя виляющей задом и дрыгающей ногами. — Он засмеялся, мысленно нарисовав себе такую картину, но потом пожалел ее. Сколько же все-таки ей пришлось пережить! Ему только было жаль, что он не знал ее тогда. Теперь-то Зою не надо было спасать, она стала самостоятельной, сильной. Он уже собрался было ввести ее в свое дело, но знал, что его родственники придут в ужас.

Она не принадлежала к обществу с Седьмой авеню.

Она принадлежала к высшему обществу. И вдруг в голову ему пришла одна мысль. Он налил себе коньяку, а для нее откупорил бутылку шампанского; они сидели у камина и разговаривали.

— Почему бы тебе не открыть собственный магазин?

— Как у Аксель? — Идея эта Зое понравилась, но потом она подумала о своей подруге и покачала головой:

— Это будет нечестно по отношению к Аксель. Я не хочу соперничать с ней. — Аксель так хорошо к ней относилась, и поэтому не хотелось ей мешать; впрочем, у Саймона были совсем другие планы.

— Тогда создай что-нибудь другое.

— Что именно?

— Займись женской одеждой, мужской, быть может, даже детской. Но — высшего качества, это то, что тебе так хорошо удается. Все в комплекте… обувь, сумки, шляпки… учи людей, как надо одеваться, не только таких изысканных клиенток, как дамы, посещающие салон Аксель, но и других, имеющих деньги, но не знающих, как подать себя. — Женщины, которых она одевала у Аксель, были, несомненно, одеты лучше всех в Нью-Йорке, но большинство из них ездили за нарядами в Париж: леди Мендл, Дорис Дьюк и Уэллис Симпсон. — Ты можешь начать с небольшого магазина, а затем по мере надобности расширить его. Ты могла бы, кстати, продавать даже мои пальто! — Он засмеялся, а она задумчиво смотрела на него, потягивая шампанское. Ей понравилась сама идея, но она взглянула на него вопросительно:

— А мы можем себе это позволить? — Она знала, что дела у него идут хорошо, но понятия не имела о размерах его капитала. Этот вопрос они никогда не обсуждали. У них было намного больше денег, чем требовалось для той жизни, которую они вели, но его родители все еще жили на Хьюстон-стрит, и Зоя знала, что он помогает всем своим родственникам.

— Быть может, настало время серьезно поговорить обо всем этом, — сказал он, подсаживаясь к ней.

Зоя покраснела и покачала головой: она действительно не хотела вникать в его дела. Но если уж ей предстояло открыть свой собственный магазин, то, наверное, она должна быть в курсе дела.

— Саймон, я не хочу давить на тебя. Твое дело — это твое дело.

— Нет, любимая. Теперь оно и твое тоже, и все идет очень хорошо. Более чем хорошо. — Он сообщил ей, сколько он заработал в прошлом году, и Зоя взглянула на него с изумлением.

— Ты это серьезно?

— Понимаешь, — Саймон решил посвятить ее в суть дела, — мы могли бы заработать и больше, если бы я заказал весь кашемир, который хотел, в Англии. Уж не знаю, почему я не решился, но в следующем сезоне я так и поступлю.

Зоя непринужденно рассмеялась.

— Ты сошел с ума? Не думаю, чтобы в прошлом году английский банк ворочал такими средствами. Саймон, это невероятно! Но я думала… я имела в виду, твои родители…

На сей раз рассмеялся он:

— Моя мать не покинет Хьюстон-стрит даже под дулом пистолета. Она любит ее. — Все попытки Саймона заставить родителей переехать в более роскошную квартиру были безуспешными. Его мать любила своих друзей, магазины, в которых она делала покупки, все свое окружение. Она поселилась в Нижнем Ист-Сайде, когда приехала в Нью-Йорк много лет назад, и собиралась умереть там. — Думаю, отец с удовольствием переехал бы в центр города. Но мама ему не разрешит. — Эта женщина до сих пор носила ситцевые домашние платья и гордилась тем, что у нее всего одно «добротное» пальто. Но если бы она захотела, то могла бы купить любое пальто даже в салоне у Аксель.

— Что ты делаешь с такими деньгами? Вкладываешь их во что-то? — Зоя с трепетом вспомнила о своем бывшем муже и его злоключениях на бирже, но Саймон был намного проницательнее Клейтона. У него было отличное чутье, и то, что он производил, приносило огромный доход.

— Часть денег я вложил в основном в облигации, а основные средства я вкладываю в свое дело. В прошлом году я купил еще две текстильные фабрики. Я считаю, что если мы начнем производить собственные ткани, то дела у нас пойдут лучше, чем с импортом.

Кроме того, таким образом я смогу контролировать качество. Обе фабрики находятся в Джорджии, а рабочая сила там очень дешевая. На их освоение понадобится несколько лет, но, я думаю, эти фабрики принесут нам большой доход. — Зоя не могла представить себе такое: даже теперешние доходы казались ей невероятными. Он создал свой бизнес за двадцать лет практически с нуля. В сорок лет он уже владел огромным состоянием. — Поэтому, любимая, если ты хочешь открыть собственный магазин, я не против. Ты, как говорится, не будешь вырывать кусок хлеба из чужого рта. — Саймон ненадолго задумался, а Зоя тем временем пыталась переварить услышанное за последние полчаса. — Я действительно считаю, что это может оказаться очень выгодным вложением капитала.

— Саймон! — Зоя опустила бокал и внимательно посмотрела на мужа. — А ты мне поможешь?

— Ты в моей помощи не нуждаешься, дорогая, разве что подписывать чеки. — Саймон поцеловал ее. — Ты знакома с этим делом лучше, чем любой другой, у тебя есть внутреннее чутье на то, что хорошо, а что плохо.

— Кстати, ты был не прав относительно ткани «Розовый сюрприз», когда мы были в Париже.

Он добродушно рассмеялся, потому что закупил много этой розовой ткани, а заказы на нее так и не поступали. Нью-Йоркцы были к этому не готовы, если не считать богачей, которые ездили прямо к Скьяпарелли и покупали готовые изделия в Париже.

— С чего же мне начать? — Заманчивая перспектива уже начинала увлекать Зою.

— В ближайшие месяцы подбери помещение. А весной можем поехать в Париж, чтобы ты подобрала и заказала осеннюю коллекцию. Если приступишь сейчас, — он прикрыл глаза, что-то подсчитывая в уме, — то к сентябрю можно будет открыть магазин.

— Это ужасно скоро. — До сентября оставалось всего девять месяцев, а сделать предстояло очень многое. — Я могла бы попросить Элси заняться интерьером, у нее безошибочное чутье на то, что надо посетителям, даже когда они сами этого не знают.

Саймон улыбнулся жене: ему передалось ее возбуждение.

— Ты и сама могла бы сделать не хуже.

— Нет, я не смогу.

— Ну ладно, в любом случае у тебя может не хватить времени. У тебя будет слишком много хлопот: поиски помещения, наем сотрудников, закупки для магазина, а еще надо будет подумать насчет интерьера. Знаешь… я поговорю кое с кем из знакомых, чтобы они помогли подыскать помещение.

— Правда? — Ее глаза сверкнули зеленым огнем. — Ты действительно думаешь, что мне стоит этим заняться?

— Конечно, стоит. Давай запустим это колесо. А если оно не сработает, то в следующем году компенсируем потери. Нам это не повредит.

Теперь Зоя определенно знала, что они могут себе это позволить.

В следующие три недели Зоя не могла говорить ни о чем другом; даже когда она повела Саймона в церковь в канун русского Рождества, то во время службы шепотом говорила ему о делах. Один из приятелей Саймона, занимавшийся недвижимостью, нашел подходящее помещение, и Зое не терпелось увидеть его.

— Твою мать хватил бы удар, если бы она увидела тебя в церкви, — засмеялась она, радостно глядя на него. В этот раз служба ничуть ее не опечалила — так она была поглощена организацией своего магазина.

Впервые за многие месяцы Зоя увидела в церкви Сержа Оболенского, и тот вежливо поклонился, когда она представила его Саймону, заговорив с ним из уважения к мужу сначала по-английски, а затем перейдя на свой певучий аристократический русский.

— Удивляюсь, почему ты не вышла за него замуж, — спокойно сказал Саймон, стараясь скрыть, что ревнует.

— Серж никогда не интересовался мною, любимый.

Он слишком умен, чтобы жениться на бедной старой русской графине. Ему намного больше нравятся американки из высшего общества.

Саймон обнял ее и поцеловал.

— Он даже не знает, чего лишился.

На следующий день Зоя обедала с Аксель и восторженно рассказывала ей о своих планах. Начала она, немного нервничая, с того, что не собирается соперничать с ней.

— А почему бы и нет? — Ее подруга с удивлением посмотрела на нее. — Разве Шанель не соперничает с Диором? А Эльза с ними со всеми? Не будьте дурочкой. Это будет только полезно для дела! — Зоя никогда об этом не думала, но доброе напутствие Аксель ее ободрило.

А когда она увидела помещение, которое нашел друг Саймона, оно сразу же ей понравилось. Помещение было что надо; раньше там, на углу Пятьдесят четвертой улицы и Пятой авеню, находился ресторан, а всего в трех кварталах — магазин Аксель. Правда, помещение было в ужасном состоянии, но, зажмурив глаза, Зоя поняла, что это именно то, что она хотела, и даже лучше: весь второй этаж был тоже свободен.

— Сними оба этажа, — посоветовал Саймон.

— А ты не думаешь, что это слишком много? — Помещение было огромное, поэтому, собственно, ресторан и прогорел. Он был слишком велик для избранной клиентуры, однако Саймон интуитивно чувствовал, что это будет выгодно для дела.

— Ты можешь разместить женскую одежду на первом этаже, а мужскую — на втором, а если все пойдет хорошо, — он подмигнул своему другу, — тогда мы сможем купить все здание целиком. И в самом деле, может, нам стоит сделать это прямо сейчас, пока они не опомнились и не подняли цену? — Саймон сделал кое-какие подсчеты в блокноте, а затем утвердительно кивнул:

— Давай, Зоя. Покупай.

— Покупать? — Зоя чуть не задохнулась от удивления. — Но что я буду делать с остальными тремя этажами?

— Сдай их по годичному контракту. Если дела в магазине пойдут хорошо, ты сможешь каждый год забирать по этажу и в конце концов заимеешь все пять этажей.

— Саймон, но это же безумие! — Зоя была ужасно возбуждена: она даже мечтать не могла о собственном универмаге, и вот теперь это становилось реальностью.

Они пригласили архитекторов и Элси де Волф, и через несколько недель Зоя уже изучала многочисленные наброски и чертежи; ее библиотека была буквально завалена образцами мрамора, тканей, фрагментами деревянной отделки — весь дом был перевернут вверх дном, и в конце концов Саймон вынужден был выделить жене кабинет в своей конторе и секретаршу, чтобы та выполняла для нее всякую мелкую работу. «Никербокер» даже упомянул об этом в своей колонке, а «Нью-Йорк тайме» поместил о них целую статью. Называлась она «Внимание, Нью-Йорк!»: «Когда Зоя Юсупова, графиня, еще недавно работавшая в салоне „А