Book: Обещание




Даниэла Стил

Обещание

Купить книгу "Обещание" Стил Даниэла

Глава 1

Стояло погожее майское утро. На небе не было ни облачка, теплый ветерок лениво поигрывал нежной молодой листвой, в кронах деревьев на все лады звенели голоса невидимых птиц. Солнце припекало уже совсем по-летнему, и на стоянке университетского городка, куда Майкл и Нэнси зашли, чтобы забрать свои велосипеды, было довольно жарко, но в прилегающем к Эллиот-хаусу парке царила благословенная прохладная тень.

Выкатив велосипеды на дорожку, они на мгновение остановились, улыбнулись друг другу. Солнечный свет играл и переливался в темных волосах Нэнси, и Майкл, любуясь ею, неожиданно почувствовал себя таким счастливым, что ему тоже захотелось запеть вместе с птицами.

Нэнси встретилась с ним взглядом и вдруг начала смеяться.

— Ну что, уважаемый доктор[1] Хилдард, как вы себя чувствуете? — лукаво спросила она.

— Спроси об этом через пару недель, когда мне официально присвоят степень.

Он улыбнулся и тряхнул головой, отбрасывая со лба упавшую на глаза прядь светлых волос.

— Да плевать на твою степень! Я имела в виду, как ты себя чувствуешь после вчерашней ночи?

Нэнси снова рассмеялась, и Майкл шутливо шлепнул ее пониже спины.

— Ах ты, хитрюга! А как вы себя чувствуете, мисс Макаллистер? Вы еще можете ходить?

Перекинув ногу через седло, Нэнси обернулась к нему и показала язык.

— А ты? — спросила она и, оттолкнувшись от земли, покатила вперед, легко вращая педали новенького велосипеда, который он подарил ей на день рождения несколько месяцев назад.

Майкл любил ее. Он влюбился в Нэнси сразу же, как только впервые увидел ее два года назад. Одного взгляда было достаточно, чтобы Майкл понял — о такой женщине он мечтал всю свою жизнь.

До этого Майкл чувствовал себя в Гарварде довольно одиноко и был совершенно уверен, что его жизнь и дальше будет продолжаться в том же ключе. То, чем довольствовались другие, его почти не привлекало. В студенческие годы Майкл, как и все, много встречался с бойкими девицами из Рэдклиффа, Вассара или Уэллсли, но каждый раз обнаруживал, что ему чего-то не хватает. Он хотел большего — индивидуальности, содержательности, души.

Нэнси была особенной, ни на кого не похожей девушкой. Майкл понял это в тот самый момент, когда впервые увидел ее в Бостонской галерее, где выставлялись ее картины. Пейзажи Нэнси трогали его своей загадочностью и духом одиночества, который, казалось, незримо витал над туманными пустошами и горными хребтами, а портреты были проникнуты какой-то особой искренностью, и Майкл несколько раз ловил себя на том, что испытывает теплые чувства и к изображенным на холстах людям, и к художнице, которая нарисовала их с таким сочувствием и любовью.

В тот день, когда он забрел в галерею, Нэнси скромно сидела в уголке, одетая в короткую енотовую шубку, на голове ее был красный берет. Она только что вошла с улицы, и ее тонкая светлая кожа разрумянилась после быстрой ходьбы, голубые глаза сияли, а губы улыбались. И Майкла неожиданно потянуло к ней с такой силой, с какой еще никогда ни к кому не тянуло.

Глава 1

Он купил Две ее картины и пригласил Нэнси на ужин в ресторан Локобера. Она ответила согласием, однако дальнейшие их отношения развивались совсем не так быстро. Нэнси Макаллистер отнюдь не спешила отдаться ему телом или душой — слишком долго она была совершенно одна, и близкие отношения с кем-либо немного пугали ее.

В свои девятнадцать лет Нэнси была не по возрасту мудра и уже успела коротко познакомиться с болью и горечью. Она хорошо знала, что такое быть одной и как себя чувствует человек, когда его бросают. Она отлично представляла, что значит быть никому не нужной и не иметь ни одного близкого человека на свете. Эти чувства не оставляли ее на протяжении всей жизни — с тех самых пор, как в раннем детстве Нэнси попала в сиротский приют, в котором и оставалась до достижения совершеннолетия.

И хотя девочка была слишком мала, когда мать отдала ее в приют, она на всю жизнь запомнила гулкий полумрак пустынных коридоров, пронизывающий холод серых каменных стен, незнакомые запахи, чужие лица, странные шорохи, смех других воспитанниц, который доносился до ее слуха по утрам и вечерам, когда Нэнси лежала в кровати, тщетно стараясь сдержать подступавшие к глазам слезы. Она не сомневалась, что все это сохранится в ее памяти до конца дней, и еще долго не верила, что в мире есть что-то, что способно заполнить образовавшуюся в ее душе холодную пустоту.

Но потом Нэнси встретила Майкла, и все изменилось.

Да, они полюбили друг друга с первого взгляда, но их отношения развивались гораздо медленнее, чем у многих из их сверстников. Зато они были прочными, ибо строились на взаимном уважении и любви. Нэнси и Майклу удалось то, что не удается многим любовникам, делающим ставку на физическую близость и пренебрегающим глубокой внутренней общностью интересов — и неизменно терпящим неудачу. Они сумели объединить его и ее мир и получили новую, удивительную и прекрасную вселенную, в которой каждому из них было хорошо и спокойно.

Майкл был далеко не глуп и вполне отдавал себе отчет, какими опасностями чревато увлечение женщиной «не своего круга» — как выражалась его мать. Но Нэнси была человеком именно его круга, хотя в это выражение Майкл вкладывал совершенно иной смысл. Они с Нэнси были, что называется, родственные души, и единственным, что отличало ее от него, было то, что она смотрела на мир глазами художника и была особенно восприимчива к любым нарушениям гармонии. Иными словами, если он все еще искал место в жизни и пытался определиться в своем отношении к миру, то Нэнси уже выбрала свою позицию, выбрала раз и навсегда, и в этом отношении она была гораздо более зрелой, чем Майкл. Нэнси уже стала тем, чем она хотела быть в жизни, а Майклу это только предстояло.

Но, как ни странно, Майкла это нисколько не смущало и не отталкивало. В отличие от других девушек, не знавших, что им, собственно, надо, и подолгу выбиравших будущего любовника среди нескольких кандидатур, Нэнси выбрала и полюбила его практически сразу. И за два года знакомства Майкл не дал ей ни малейшего повода для разочарования.

Нэнси и сама знала, что не ошиблась в выборе. За два прошедших года они успели хорошо узнать друг друга. В душе Майкла не было ни одного уголка, который был бы закрыт для Нэнси, и наоборот. Забавные и нелепые случаи, «страшные» детские тайны, казавшиеся теперь трогательными и смешными, наивные мечтания и надежды, горечь первых разочарований и необъяснимые, навязчивые страхи — все это она узнала из его собственных уст. Благодаря откровенности Майкла Нэнси научилась уважать и любить его родителей. Даже мать…

Майкл родился в очень богатой семье, чтившей устои и приверженной традициям. Чуть ли не с пеленок его начали готовить к роли принца-наследника, которому рано или поздно придется взойти на трон и взять на себя управление делами империи. Сам Майкл относился к этому весьма и весьма серьезно и никогда не шутил по поводу того, что в будущем его ожидает огромное богатство и огромная ответственность. Напротив, эта перспектива скорее пугала его. Несколько раз он делился с Нэнси своими сомнениями относительно того, сумеет ли он быть достойным деловой репутации своих предков. Но Нэнси знала, что у него все получится и что иначе просто не может быть.

Империю, во главе которой Майклу предстояло встать, основал его дед, Ричард Коттер, который был весьма талантливым архитектором и еще более талантливым бизнесменом. Архитектором был и отец Майкла, который внес свой вклад в дело упрочения семейного благосостояния, женившись на Марион Хиллард, Финансовые средства Хиллардов, объединенные с предприятием Коттеров, и привели к созданию «Коттер-Хиллард корпорейшн» — могущественной компании, с которой мало кто мог потягаться. Несомненно, старик Коттер и его сын знали, как делать деньги, но именно капиталам Хиллардов — старым капиталам, за которыми стояли долгая история и крепкие корни, — они были обязаны своим приобщением к сливкам делового мира — к могуществу и власти, которые были возведены в ранг если не добродетели, то традиции. Именно поэтому, кстати, Майкл и носил фамилию матери, которая одна способна была открыть перед ним практически любую дверь.

Говоря по совести, это была нелегкая ноша, но Майкл не роптал и никогда — ни в шутку, ни всерьез — не заявлял, что она ему не по душе. Да и Нэнси относилась к его положению с должным пиететом. Она хорошо понимала, что в один прекрасный день Майклу придется встать во главе корпорации. В начале их знакомства они часто говорили об этом, а когда обоим стало ясно, насколько серьезны их отношения, они вернулись к этой теме еще раз. Серьезный разговор, состоявшийся между ними, лишь еще раз убедил Майкла в том, что ему посчастливилось найти женщину, которая в состоянии не только справиться со своими семейными обязанностями, но и с ответственной ролью супруги главы могущественной фирмы. Приютское воспитание было здесь, разумеется, ни при чем — основы для этого были заложены в характере Нэнси самой природой.

И вот теперь, глядя на прямую спину Нэнси, катившей далеко впереди него, Майкл снова испытал прилив радости и гордости. В эти минуты она казалась ему особенно сильной и уверенной в себе. Изящные, но сильные ноги, налегавшие на педали, аккуратная попка на кожаном седле велосипеда, узкие плечи, округлый подбородок, который он видел каждый раз, когда она со смехом оборачивалась к нему, — все это вызывало в его душе мучительную нежность, и Майклу захотелось догнать Нэнси, снять с велосипеда и увлечь на мягкую траву лужайки, чтобы снова быть вместе, чтобы…

Он отогнал от себя эти мысли и, нажав на педали, помчался вслед за ней.

— Эй, куда ты?! Подожди меня!..

Поравнявшись с Нэнси, Майкл слегка притормозил, и они поехали по тенистой аллее парка бок о бок, никуда не торопясь. Дорожка была широкой и безлюдной, и несколько мгновений спустя Майкл положил руку на плечо Нэнси, по которому бежали пятна просеянного сквозь листву солнечного света.

— Ты такая красивая, Нэн. — Его голос был таким же ласковым и нежным, как теплый весенний воздух, как свежая молодая листва на деревьях, как брачные трели птиц. — И я очень, очень тебя люблю.

— А вам известно, мистер Хиллард, что я люблю вас в два раза больше?

— Ты, похоже, знаешь, что говоришь, Нэн… Да, она знала. Рядом с Майклом Нэнси чувствовала себя совершенно счастливой, и это было настоящее чудо. Пронзительное счастье, озарившее Нэнси в тот самый миг, когда он вошел в зал галереи на Чарльз-стрит, до сих пор нисколько не притупилось. Напротив, с каждым днем, с каждой новой встречей она со все большей остротой ощущала его глубину и полноту. Нэнси вспомнила, как в их первую встречу Майкл пригрозил раздеться догола, если она не продаст ему все свои картины, и улыбка тронула ее губы.

— …Но я люблю тебя в семь раз больше, чем ты меня!..

— Вот уж дудки! — Нэнси фыркнула и, презрительно задрав нос, обогнала его на полкорпуса. — Я все равно люблю тебя больше, что бы ты ни говорил.

— Откуда ты знаешь?

— От Санта-Клауса.

Она нажала на педали и укатила вперед. Дорожка в этом месте сужалась, и Майкл не стал ее догонять. Настроение у него было приподнятым, к тому же сзади Нэнси смотрелась так же привлекательно, как и спереди, и он не уставал любоваться ее обтянутыми джинсами бедрами, тонкой талией, изящными плечами под свободным красным свитером и летящими по ветру черными волосами. Он мог бы любоваться ею часами, днями, годами…

Тут Майкл вспомнил, что как раз сегодня он собирался серьезно поговорить с Нэнси об их планах на будущее. Нагнав ее, он привстал на педалях и коснулся ее плеча:

— Прошу прощения, мисс Хиллард, я хотел бы… Услышав эти слова, Нэнси слегка вздрогнула. Ее велосипед вильнул в сторону, но сразу же выровнялся, и Нэнси, обернувшись через плечо, смущенно улыбнулась. Луч солнца скользнул по ее лицу, и Майкл увидел сахарной белизны зубы, густые ресницы и золотистые веснушки на носу, напомнившие ему пыльцу удивительных цветов, которую эльфы рассыпали по ее безупречной светлой коже.

— Да-да, я к вам обращаюсь, миссис Хиллард… — Последние слова он произнес с явным удовольствием, сам наслаждаясь их звучанием. Вот уже почти два года он дожидался возможности официально назвать ее так.

— Не слишком ли ты торопишься, Майкл? — В голосе Нэнси прозвучала неуверенность, граничившая с испугом. Что бы они ни решили между собой — ничто не имело особенного значения, покуда Майкл не переговорит с матерью.

— Ничего я не тороплюсь! — откликнулся он с обидой. — Я хотел бы, чтобы мы поженились через две недели, сразу после моей защиты.

Они уже несколько раз обсуждали этот вопрос и договорились, что их свадьба должна быть очень тихой и скромной. Родных у Нэнси все равно не было, а Майклу не хотелось делиться своей радостью ни с кем, кроме нее и двух-трех ближайших друзей.

— Я сегодня же слетаю в Нью-Йорк и поговорю с матерью, — добавил он. — Сегодня во второй половине дня. Думаю, я успею обернуться туда и обратно за несколько часов.

— Сегодня? — Нэнси произнесла это слово с почти нескрываемым испугом. Она даже перестала вращать педали, и ее велосипед, прокатившись по инерции еще немного, остановился.

Майкл тоже затормозил и, кивнув в ответ, попытался поймать взгляд Нэнси, но она с неожиданно проснувшимся интересом рассматривала заросшие травой и залитые солнечным светом пологие холмы, возвышавшиеся за редкими деревьями на окраине парка.

— Как ты думаешь, Майкл, что скажет… твоя мама?..

— Разумеется, она скажет «да»! Неужели, глупенькая, ты в этом сомневаешься?

Голос его был деланно-бодрым, поскольку оба прекрасно знали, что проблема эта на самом деле весьма серьезна. И основания для беспокойства у них действительно были. Марион Хиллард отнюдь нельзя было назвать добродушной или сентиментальной женщиной. Она была матерью Майкла, но нежности и доброты — во всяком случае, внешне — в ней было не больше, чем в ледяной горе, погубившей «Титаник». Марион была властной, решительной женщиной, которая, казалось, была целиком сделана из стали и самого крепкого камня. Когда умер отец Марион, ей пришлось взять на себя все заботы о семейном бизнесе, и она с честью справилась с этой задачей, приумножив капиталы семьи. Когда же скончался ее муж, отец Майкла, она снова встала у руля огромной корпорации и не выпускала его ни на секунду, железной рукой направляя свой корабль туда, куда считала нужным.

Решительно ничто не могло остановить ее или заставить свернуть с намеченного пути. Когда речь шла о благе семьи, в расчет не принимался даже родной сын, не говоря уже о жалкой сиротке, которая была для Марион Хиллард даже не нулем, а отрицательной величиной. Нэнси, во всяком случае, не могла представить себе, что могло заставить Марион сказать заветное «да», о котором с такой уверенностью говорил Майкл, если она вдруг не захочет, чтобы они поженились.

А в том, что Марион не хочет этого брака, сомневаться не приходилось, ибо Нэнси точно знала, что думает о ней Марион Хиллард.

Мать Майкла никогда не скрывала своих чувств — вернее, она намеренно перестала скрывать их, как только ей стало ясно, что «увлечение» ее сына «этой художницей» — вещь серьезная. Она звонила Майклу из Нью-Йорка почти каждую неделю и упрашивала, умоляла, пугала. Потом она бушевала, метала громы и молнии, грозила, подкупала и, наконец, смирилась. Или сделала вид, что смирилась.

Майкл считал это обнадеживающим признаком, но Нэнси не разделяла его уверенности. Марион была из тех женщин, которые всегда отдают себе отчет в том, что они делают и зачем. В данный момент мать Майкла просто предпочла игнорировать «ситуацию». Она не приглашала их к себе, не выдвигала новых обвинений, но и не спешила взять обратно слова, которые бросала в лицо сыну во время их продолжительных телефонных баталий. Для нее подружка сына попросту перестала существовать, и Нэнси неожиданно поняла, что равнодушие порой может ранить гораздо больнее, чем самая откровенная ненависть.

Возможно, сыграло свою роль и то, что Нэнси, не помнившая своих родителей, позволила себе увлечься мечтами о том, что когда-нибудь у нее будет своя семья и что Марион станет для нее чем-то вроде матери. Она представляла себе, как они с Марион подружатся, как будут вместе ходить по магазинам и делать покупки для Майкла, и что когда-нибудь у нее родятся дети, для которых эта сильная, волевая женщина станет доброй и любящей бабушкой. Но, как видно, этим мечтам не суждено было сбыться, и два прошедших года окончательно убедили ее в этом. Марион всегда было нелегко представить в роли свекрови, бабушки, матери, а теперь она и вовсе казалась Нэнси чужой и даже враждебной.

Майкл, однако, продолжал придерживаться на этот счет собственного мнения. Во всяком случае, он не раз принимался убеждать Нэнси в том, что Марион достаточно разумна, чтобы не противиться неизбежному. «Рано или поздно, — говорил Майкл, — мать изменит свое мнение, и тогда мы трое живем дружно и счастливо».



Но Нэнси продолжала сомневаться. Однажды она даже заговорила с Майклом о том, что будет, если Марион никогда не согласится на их брак, если она не признает ее. Что будет с ними тогда?

«Тогда, — ответил Майкл, — мы с тобой поймаем такси и помчимся в ближайшую мэрию. Ведь мы с тобой оба совершеннолетние, ты не забыла?» Но Нэнси только улыбнулась его порыву — она знала, что вряд ли все будет так просто, как он говорит. Да и какая, в конце концов, необходимость в официальном брачном свидетельстве? После двух лет, проведенных вместе, они и так были все равно что муж и жена.

Некоторое время они стояли молча, любуясь весенним буйством зелени, потом Майкл взял Нэнси за руку.

— Я люблю тебя, Нэн.

— Я тоже тебя люблю.

Она с беспокойством посмотрела на него. У нее были такие выразительные глаза, что Майкл поспешил поцеловать ее, чтобы погасить тлевшую в них тревогу, однако вопросы, который каждый из них продолжал себе задавать, никуда не делись. И ничто, кроме откровенного разговора с Марион, не могло умерить терзавшей обоих томительной неопределенности.

Со вздохом уронив велосипед на траву лужайки, Нэнси прижалась к Майклу, и он крепко обнял ее.

— Как бы мне хотелось, чтобы все это не было так сложно, — пробормотала она чуть слышно.

— Все будет нормально, вот увидишь, — отозвался Майкл с уверенностью, которой он, увы, не испытывал. — А теперь поехали дальше. Или мы собираемся стоять здесь весь день?

Она только улыбнулась в ответ, и Майкл, наклонившись, поднял ее велосипед. В следующую секунду они уже катили прочь, смеясь и беспечно распевая на ходу, как будто никакой Марион вовсе не существовало на свете. К сожалению, все это было лишь более или менее удачным притворством. Марион существовала, и никакими ухищрениями этот факт обойти было нельзя. Она была, и всегда будет рядом с ними, во всяком случае — с Майклом. Для него Марион была не только матерью, но и живым воспоминанием о том мире, вне которого Майкл, наверное, просто не смог бы существовать.

Солнце поднялось выше, когда они наконец выехали с территории университетского парка и покатили по самой настоящей сельской местности, где холмы чередовались с лужайками и веселыми перелесками. Асфальтированная дорога была достаточно широкой, машины попадались редко, поэтому они то ехали рядом, то обгоняли друг друга, то весело перекликаясь, то погружаясь в задумчивое молчание.

Время близилось к полудню, когда они наконец доехали до Ревери-Бич и увидели первое за все утро знакомое лицо. Это был Бен Эйвери со своей очередной пассией — как всегда, это была блондинка с противоестественно длинными ногами, — которые катили на велосипедах навстречу Майклу и Нэнси.

— Привет, ребята! Вы на ярмарку? — окликнул их Бен и, улыбнувшись широкой улыбкой, взмахом руки представил Дженнетт.

Все четверо обменялись обычными в таких случаях улыбками и приветствиями, и Нэнси, заслонив глаза рукой от яркого солнца, стала смотреть вперед, где на городской площади расположилась ярмарка. До нее оставалось еще несколько кварталов.

— А что, дело того стоит? — спросила она.

— Думаю, да. Мы выиграли приз — вон ту розовую собаку, — ответил Бен, указывая рукой на уродливое розовое существо на багажнике велосипеда Дженнетт. — Еще заводную черепаху, которую где-то посеяли, и две жестянки пива. Кроме того, там продают жареную кукурузу, но не россыпью, а целиком, вместе с початком. Вы даже не представляете себе, как это вкусно!..

— Меня ты убедил. — Майкл кивнул приятелю и посмотрел на Нэнси. — А ты что скажешь?

— Мне тоже хотелось бы… — Нэнси сделала секундную паузу. — А вы разве уже возвращаетесь?

Вопрос был излишним. Бен слыл известным лакомкой, и в глазах его уже поблескивали знакомые плотоядные огоньки, да и Дженнетт, похоже, заметно оживилась. Наблюдать за ними было весьма любопытно, и Нэнси улыбнулась про себя.

— Да, — небрежно ответил Бен и махнул рукой. — Мы-то здесь чуть ли не с шести утра, и я чертовски устал. Кстати, какие у вас планы на сегодняшний вечер? Может, поужинаем вместе? Возьмем по пицце, пивка, посидим, потанцуем?..

Комната Бена в общежитии располагалась всего через несколько дверей от комнаты Майкла.

— Какие у нас планы на вечер, синьор? — спросила Нэнси, видя, что Майкл не отвечает, но он только покачал головой.

— Сегодня вечером у меня есть одно дело, так что давайте лучше в другой раз, — ответил он, и Нэнси почувствовала, как ее словно что-то кольнуло — ответ Майкла напомнил ей о предстоящем разговоре с Марион.

— Ну ладно, увидимся… — Помахав им на прощание, Бен и Дженнетт покатили дальше, а Нэнси повернулась к Майклу.

— Ты действительно хочешь встретиться с ней сегодня? — спросила она.

— Да. И, пожалуйста, не беспокойся — все будет хорошо. Кстати, мама говорит, что у нее есть отличное место…

— Для Бена? — догадалась Нэнси.

— Да. — Майкл оттолкнулся ногой и, не торопясь, поехал дальше, Нэнси — за ним. — Мы начнем работу одновременно. Бен будет отвечать за другой участок, но выйти на работу мы должны в один и тот же день.

Майкл выглядел очень довольным. Они с Беном познакомились еще в старших классах школы, и с годами их дружба еще больше окрепла.

— А Бен знает?

Майкл отрицательно покачал головой, и на губах его появилась заговорщическая улыбка.

— Нет, это сюрприз. К тому же мне хотелось бы, чтобы он узнал об этом, что называется, из официальных источников. Не стоит портить ему удовольствие.

Нэнси тоже улыбнулась в ответ:

— Ты прелесть, Майкл, и я люблю тебя.

— Премного благодарен, миссис Хиллард.

— Ну, Майкл, перестань же!.. Пожалуйста! — воскликнула Нэнси, которой не хотелось, чтобы Майкл слишком часто шутил на эту тему. К тому, чтобы стать миссис Хиллард, Нэнси относилась очень серьезно.

— И не подумаю, — отозвался он. — Так что постарайся к этому привыкнуть.

Взгляд его неожиданно стал серьезным, и Нэнси кивнула.

— Хорошо, я постараюсь привыкнуть, но только потом. Пока же сойдет и мисс Макаллистер, договорились?

— Ладно, но только на ближайшие две недели, не больше. Наслаждайся пока своей девичьей фамилией. А сейчас — догоняй!..

Он нажал на педали и, низко пригнувшись к рулю, унесся вперед. Нэнси старалась не отставать, но ее все время душил смех, и она подъехала к площади, на которой раскинулась ярмарка, на добрых тридцать секунд позже его.

— Ну как? — спросил он, помогая ей слезть с седла.

— Все отлично, Майкл!

Нэнси и в самом деле верила, что все отлично. Они были здоровы, молоды и беспечны. Что еще нужно человеку, чтобы чувствовать себя счастливым?

— Итак, с чего начнем? — спросила Нэнси, хотя уже догадывалась о намерениях Майкла. И, как выяснилось, она не ошиблась.

— Ты еще спрашиваешь! С кукурузы, конечно. Оставив велосипеды у ближайшего дерева и не опасаясь, что кто-нибудь позарится на них в этом сонном провинциальном местечке, они взялись за руки и пошли на ярмарку. Через десять минут оба уже стояли у киоска и, держа руку на отлете, чтобы не закапать маслом одежду, с аппетитом уплетали жареную кукурузу в початках. Потом они купили по хот-догу, выпили по бутылке охлажденного во льду пива, и Нэнси решила завершить трапезу большой порцией сахарной ваты.

— Как ты только можешь есть эту штуку? — засмеялся Майкл, глядя на нее.

— Очень просто, она вкусная. — Ответ Нэнси прозвучал невнятно из-за того, что рот у нее был полон сладкой розовой массы, но лицо выражало крайнюю степень блаженства.

«Точь-в-точь пятилетняя девчушка на детском празднике», — подумал Майкл.

— Кажется, я уже говорил тебе: ты — прекрасна. Нэнси улыбнулась в ответ; ее лицо было вымазано растаявшей ватой, и Майкл, достав платок, бережно вытер ей губы и подбородок.

— Если ты сумеешь остаться чистой хотя бы пять минут, — заметил он, — мы могли бы сфотографироваться.

— Да? А где? — Она снова зарылась носом в розовое облако ваты, которое держала на палочке перед собой.

— Ну что с тобой делать?! — Майкл в комическом отчаянии воздел руки. — Нам туда! Видишь?

Он указал на небольшой павильон, вокруг которого были расставлены фанерные щиты с изображением различных легендарных персонажей. В фанере были проделаны овальные отверстия. Просунув в них головы, клиенты могли позировать в костюме свирепого индейского вождя и его очаровательной скво, бесстрашного ковбоя, похищающего из вражеского стана белокурую красавицу, и даже в костюме Бэтмена, спасающего от людей-пингвинов свою очередную подружку. Это заинтересовало Нэнси, и, подойдя поближе, она сразу увидела то, что ей хотелось. На большом щите, стоявшем несколько особняком, были изображены Ретт Батлер и Скарлетт О'Хара.

И, как ни странно, когда головы Нэнси и Майкла оказались на том месте, где должны были быть лица популярных героев, они не выглядели ни глупо, ни смешно. Нэнси казалась просто обворожительной в тщательно прорисованном платье, которое носила гордая южанка. Изящество и красота ее черт прекрасно сочетались с белоснежным кринолином, ничуть не уступая прославленной красоте Вивьен Ли. Майкл тоже чем-то напоминал Кларка Гейбла, хотя сходство было весьма отдаленным благодаря отсутствию усов и светлому цвету волос.

Вручая им готовые снимки и получая от Майкла заработанный доллар, фотограф не удержался и вздохнул.

— Мне следовало бы оставить этот снимок для рекламы. Вы прекрасно смотритесь вместе, — сказал он.

— Спасибо, — вежливо ответила Нэнси, до глубины души тронутая его комплиментом, а Майкл улыбнулся. Он всегда гордился своей Нэнси. «Ничего, — подумал он, — еще две недели, и все…»

В этот момент Нэнси сильно потянула его за рукав, и Майкл отвлекся от своих грез наяву.

— Что случилось, Нэн, дорогая? Куда ты меня тащишь?

— Смотри! Смотри туда! «Летающие кольца»! Пойдем скорее, я хочу сыграть. Можно?..

Она умоляюще посмотрела на него. В детстве ей всегда очень хотелось сыграть в эту игру, но сестры-воспитательницы из приюта Святой Клары непременно отвечали, что это слишком дорого.

— Конечно, дорогая.

Майкл отвесил глубокий поклон и предложил Нэнси следовать за собой. Он собирался продолжить свою игру в степенную супружескую пару, однако из этого ничего не вышло. Нэнси была слишком взволнована, чтобы идти спокойно; она тянула его за собой и чуть ли не подпрыгивала от возбуждения, и ее радость невольно передалась Майклу.

— Ну можно мне сыграть сейчас, а?..

— Конечно, родная, можешь даже не спрашивать.

Он положил на прилавок доллар, и служитель вручил ему четыре комплекта колец, которые следовало набрасывать на ярко раскрашенные столбики, стоявшие на разном расстоянии от проведенной по земле черты.

Задача была совсем простой, и большинство клиентов обходились одним или, в крайнем случае, двумя комплектами колец, но у Нэнси не было никакой практики. Брошенные ею кольца летели в стороны и никак не желали надеваться на столбик.

Майкл с удовольствием наблюдал за ней.

— Какой именно приз ты собираешься выиграть? — спросил он наконец.

— Вон те голубые бусы, — ответила Нэнси, вытирая со лба выступившую испарину и сосредоточенно щурясь. — У меня еще никогда не было такого роскошного ожерелья…

В детстве ей всегда хотелось иметь именно такие бусы. Крупные, яркие, блестящие, они не могли оставить равнодушной ни одну девчонку, пусть даже ей уже исполнилось двадцать.

— Как легко тебе угодить, любимая! А ты уверена, что не хочешь розовую собачку, как у Дженнетт?

Нэнси отрицательно покачала головой. Она хотела только эти бусы.

— Твое желание для меня закон.

Майкл отобрал у нее последние три кольца и тремя точными бросками набросил их на самый дальний столбик.

— Опля!

Служитель за прилавком улыбнулся, вручая ему выигрыш, и Майкл торжественно застегнул на шее Нэнси маленький замочек.

— Voila, mademoiselle! Теперь они ваши. Может быть, хотите застраховать их на кругленькую сумму?

— Перестань издеваться над моими замечательными бусами! — с напускным гневом перебила Нэнси. — По-моему, они просто великолепны.

И она осторожно коснулась их кончиками пальцев. Голубые бусы ярко сверкали на солнце, и Нэнси было приятно сознавать, что ее давняя мечта наконец исполнилась.

— Я думаю, что это ты прекрасна, Нэн. Ну а теперь твоя душенька довольна или ты желаешь что-нибудь еще? Тебе стоит только приказать…

Нэнси засмеялась:

— Я хочу еще сахарной ваты.

Покачав головой, Майкл купил ей новую порцию сахарной ваты, и они медленно побрели к выходу с ярмарки.

— Устала? — заботливо спросил он.

— Нет, не особенно.

— Может, прокатимся еще немножко? Я знаю одно чудное местечко. Там мы можем посидеть, отдохнуть и полюбоваться прибоем.

— Что ж, поехали.

И они снова тронулись в путь, однако больше не смеялись и не спешили, да и разговаривали мало. Каждый был погружен в свои собственные мысли, думая в основном друг о друге и о том, чего им следует ждать от предстоящего разговора с Марион.

Они уже подъезжали к Нахану, когда Нэнси увидела место, о котором говорил Майкл. Это была очень живописная бухточка, на берегах которой росли раскидистые тенистые деревья; мягкая трава под ними, казалось, звала присесть и отдохнуть, и Нэнси, которая уже начинала жалеть, что послушалась Майкла, сразу обо всем забыла.

— О, Майкл! — воскликнула она. — Как здесь красиво!

— Я рад, что тебе нравится.

Они уселись на заросший травой бугорок и подставили лица ласковым солнечным лучам. В нескольких шагах от них начиналась узкая полоска песчаного пляжа, а еще дальше было море, и ленивые, гладкие волны, разбиваясь о скрывающийся под водой риф, с тихим шорохом набегали на берег.

— Мне давно хотелось показать тебе это место, — добавил Майкл, и Нэнси кивнула.

— Здесь здорово.

Некоторое время они сидели молча и просто держали друг друга за руки. Потом Нэнси неожиданно встала.

— Что, Нэн?..

— Я хочу кое-что сделать.

— Вон там есть подходящие кустики. Нэнси засмеялась:

— Не это, глупенький. Что-то совсем другое. Она уже бежала по песку, и Майкл, не торопясь, пошел за нею, гадая на ходу, что еще придумала эта неугомонная девчонка.

Между тем Нэнси остановилась у гладкого черного камня и, упершись ногами в песок, попыталась сдвинуть его с места, но он был слишком тяжел для нее.

— Давай помогу. — Майкл встал рядом и напряг мускулы. — Кстати, хотел бы я знать, что ты затеваешь.

— Я просто хочу чуточку подвинуть его. Вот, хорошо!..

Последнее восклицание вырвалось у нее, когда камень, поддавшись их совместным усилиям, дрогнул и откатился в сторону, оставив после себя неглубокую влажную выемку. Расковыряв каблуком спрессованный плотный песок, Нэнси сняла свои яркие голубые бусы и, зажмурившись, некоторое время держала их перед собой. Потом она разжала пальцы и, когда бусы упали в выкопанную ею ямку, забросала их песком.

— О'кей, теперь двигай камень на место.

— Прямо на бусы?

Нэнси кивнула, не отрывая взгляда от того места, где сквозь песок проглядывала одна голубая бусина.

— Эти бусы свяжут нас навсегда. Пусть они станут вещественным залогом нашей любви, и пусть они останутся здесь, пока стоит этот камень и растут эти деревья. Хорошо?

Она вопросительно посмотрела на него, и Майкл серьезно кивнул.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Это очень романтичная выдумка, Нэн.

— Почему бы нам не быть романтиками, Майкл? Если уж нам довелось узнать настоящую любовь, мы должны радоваться ей, праздновать ее, если хочешь… Мы должны дать ей прибежище, дом, в котором она могла бы находиться всегда, что бы ни случилось с нами.

— Ты совершенно права, Нэн. Я тоже думал об этом, но не мог выразить так хорошо, как ты.

— А теперь давай дадим друг другу обещание… — Нэнси закрыла глаза и торжественно произнесла:

— Я клянусь, что никогда не забуду ни о том, что отныне лежит под этим камнем, ни о том, что это означает.

Потом она открыла глаза и, тронув его за руку, кивнула:

— Теперь ты.

Майкл снова улыбнулся Нэнси. Любовь и нежность к ней переполняли его.

— Я тоже обещаю… что никогда не скажу тебе «прощай».

И, без всякой видимой причины, оба вдруг рассмеялись. Им было легко и радостно ощущать себя молодыми, беззаботными, романтичными и влюбленными. Сегодняшний день подарил им столько радости и счастья, и оба свято верили, что таких дней впереди будет еще много. Вся жизнь.

— Ну что, поехали? — спросил наконец Майкл, и Нэнси кивнула. Тогда он передвинул на место камень и, взяв ее за руку, повел туда, где они оставили велосипеды.

Два часа спустя они уже были в крошечной квартирке Нэнси на Спарк-стрит, неподалеку от университетского городка. Войдя в комнату, Майкл сразу же направился к тахте, в который уже раз подумав о том, как ему нравится это уютное гнездышко и как свободно и легко он чувствует себя здесь. Почти как дома…

Нет, лучше, чем дома. В гигантской квартире матери Майкл часто ощущал себя потерянным и никому не нужным. Здесь же на каждой вещи лежал теплый отпечаток личности Нэнси: портьеры, мебель, картины на стенах, потертый меховой коврик на полу — все, казалось, впитало в себя частичку ее души. В квартире Нэнси было много цветов в вазах и просто комнатных растений в горшках, за которыми она ухаживала заботливо и внимательно, и взгляд Майкла невольно отдыхал на увитых цветущей традесканцией книжных полках, на белоснежном маленьком столике, за которым они ели, и на блестящих никелированных шишечках старинной кровати, которая одобрительно крякала под ними каждый раз, когда они занимались любовью.



— Мне очень нравится твой дом, Нэнси! — сказал Майкл, когда она вошла в комнату.

— Да, ты это уже говорил. — Нэнси огляделась по сторонам, и на лицо ее легла легкая тень печали. — Мне он тоже нравится. Хотелось бы знать, что мы будем с ним делать, когда поженимся?

— Мы заберем все вещи в Нью-Йорк и найдем там для них уютный маленький домик. — Майкл слегка приподнялся на локте, и взгляд его упал на незавершенную работу Нэнси. — А это что? Что-то новенькое? Я этого еще не видел…

Он смотрел на мольберт, на котором стояла новая картина Нэнси. Она была еще не закончена, но в ней уже проглядывали таинственная недосказанность и волшебство, отличавшие работы Нэнси. На холсте был изображен сельский пейзаж — безлюдные поля и перелески, но когда Майкл подошел ближе, то на дереве на переднем плане он разглядел мальчика, который сидел на ветке и болтал ногами.

— А его будет видно, когда ты нарисуешь листья? — спросил Майкл.

— Не знаю, наверное. Но даже если нет, все равно мы с тобой будем знать, что он здесь. Тебе нравится?..

Майкл одобрительно кивнул, и глаза Нэнси заблестели. Он всегда понимал ее работы как надо, а она очень дорожила его мнением.

— Мне очень нравится, — сказал он.

— Тогда эта картина будет моим свадебным подарком тебе. Только я должна сначала закончить ее…

— Ну, тут еще много работы. Кстати, о свадьбе… — Майкл бросил взгляд на часы. Половина второго, а ему надо было быть в аэропорту в начале третьего. — Похоже, мне надо поторопиться.

— Ты… ты обязательно должен ехать, Майкл?

— Да. Нэн, ну не надо так расстраиваться — я вернусь через несколько часов. Я буду у Марион в четыре, в зависимости от того, будет ли в Нью-Йорке пробка на шоссе или нет. Думаю, я успею на обратный «челнок», так что к вечеру уже вернусь. Что скажешь?

— По-моему, все о'кей, — ответила Нэнси, но вид у нее был встревоженный.

Отъезд Майкла продолжал беспокоить ее, и чем дальше — тем больше. И дело было вовсе не в том, что могла сказать ему Марион — просто Нэнси не хотелось, чтобы он уезжал, а почему — она и сама не знала.

— Надеюсь, все пройдет хорошо… — робко прибавила она.

— Конечно, родная, конечно.

Майкл старался говорить беспечно, но они оба знали, что Марион Хиллард всегда поступает так, как считает нужным, слушает только то, что хочет слышать, и соглашается только с тем, что ее устраивает. Впрочем, он продолжал надеяться, что так или иначе им удастся настоять на своем. Иного выхода просто не было. Майкл не представлял себе жизни без Нэнси и готов был сражаться за нее до конца.

Он крепко обнял ее на прощание, потом повязал галстук и снял со спинки стула легкий пиджак, который оставил здесь утром. Майкл знал, что, когда он прилетит в Нью-Йорк, там будет тепло, даже жарко, однако, несмотря на это, он должен был появиться перед матерью в пиджаке и галстуке. Это было важно: Марион признавала только деловой стиль и терпеть не могла вольности в одежде. Людей, не соответствующих ее стандартам, она называла «никто». Увы, к этим последним Марион относила и Нэнси.

Оба — и Майкл, и Нэнси — прекрасно знали, какой нелегкий разговор предстоит ему, поэтому поцеловались на прощание особенно крепко.

— Счастливо тебе, Майкл.

— Я люблю тебя, Нэнси.

Когда он ушел, Нэнси долго сидела в пустой гостиной, глядя на фотографию с ярмарки. Ретт и Скарлетт — бессмертные любовники в нелепых фанерных платьях… Но их лица на фотографии выглядели бесконечно счастливыми, и Нэнси спросила себя, сможет ли Марион понять их, знает ли она разницу между глупостью и счастьем, умеет ли она отличить воображаемое от действительного. Вряд ли, подумалось ей почему-то.

Глава 2

Стол в обеденном зале блистал словно поверхность озера в штиль. Его безупречную гармонию нарушала только расстеленная на одном его конце бежевая салфетка из ирландского льна, на которой стоял кофейный прибор из тончайшего китайского фарфора — голубая с золотом чашка, блюдце, тарелка с пирожными и изящная молочница с изогнутым «губой» носиком. Рядом лежал серебряный колокольчик и стоял начищенный до зеркального блеска кофейник.

Откинувшись на спинку стула, Марион Хиллард выдохнула вверх дым только что закуренной сигареты. Она чувствовала себя до крайности усталой. Воскресенья всегда утомляли ее гораздо больше, чем все остальные дни. Иногда Марион казалось, что дома она работает гораздо больше, чем в конторе, и это было очень похоже на правду.

Воскресенья она, как правило, начинала с разбора своей личной корреспонденции. Потом Марион просматривала хозяйственные книги, которые вели повар и экономка, составляла списки мелких работ по дому, планировала необходимые приобретения для пополнения гардероба и утверждала меню на неделю. Это была скучная и утомительная работа, но Марион занималась ею уже на протяжении многих лет. Домашнее хозяйство входило в ее обязанности еще до того, как она занялась бизнесом. Когда умер муж Марион, ей самой пришлось возглавить корпорацию, однако она продолжала посвящать домашним делам все воскресенья, проверяя и организуя работу слуг и воспитывая Майкла, когда няня брала выходной.

Воспоминание об этом заставило Марион улыбнуться. Прикрыв глаза, она подумала, как мало было у нее этих драгоценных часов, когда она могла побыть с сыном. Увы, уже давно воскресенья Марион не напоминали собой те, давно прошедшие дни. Едва достигнув подросткового возраста, Майкл так и норовил исчезнуть из дома на весь уик-энд, и она оставалась одна…

Одинокая слеза задрожала на ее длинных ресницах, но Марион даже не пошевелилась, словно боясь спугнуть воспоминания. Она ясно видела перед собой Майкла, каким он был восемнадцать лет назад. Тогда этот очаровательный шестилетний мальчик целиком принадлежал ей, и Марион любила его всей душой. Она готова была сделать для него все, что только было в ее силах, — и делала. Марион сумела сохранить для него империю Коттеров и Хиллардов, сумела передать дело от поколения к поколению. Могущественная, жизнеспособная корпорация и была ее главным даром единственному сыну.

Стремясь приумножить те богатства, которые должны были достаться Майклу, Марион незаметно для себя сама полюбила бизнес. Он стал ей почти так же дорог, как и Майкл.

— Привет, мам. Ты прекрасно выглядишь. Вздрогнув от неожиданности, Марион открыла глаза и увидела сына. Майкл стоял на пороге гостиной и улыбался, а Марион едва не заплакала по-настоящему. Больше всего на свете ей хотелось броситься к нему навстречу, обнять и прижать к себе, как когда-то, но увы — она не могла этого себе позволить. Вместо этого она только слегка улыбнулась в ответ на приветствие сына.

— Я не слышала, как ты вошел.

В этих словах не было приглашения подойти поближе, как не было никакого намека на то, что Марион на самом деле чувствовала. Разобраться, что творится у нее в душе, всегда было трудно, порой просто невозможно.

— Я открыл дверь своим ключом, — объяснил Майкл. — Так можно мне войти?

— Конечно. Может, ты хочешь перекусить? Майкл медленно вошел в комнату и огляделся по сторонам с таким видом, словно он впервые видит роскошную обстановку и обшитые темными дубовыми панелями стены. На губах его играла неуверенная улыбка. Потом он вдруг посмотрел на стоявшую перед матерью тарелку и облизнулся, словно мальчишка.

— Гм-м… что это у тебя такое? Шоколадные, да? Марион усмехнулась и покачала головой. Похоже, в некоторых отношениях Майкл все еще оставался ребенком.

— Это профитроли. Хочешь?.. Я думаю, Мэтти еще здесь. Она убирается в кладовке, и…

— …И доедает, что еще осталось, — закончил Майкл, и они оба рассмеялись шутке, в которой, как было прекрасно известно обоим, было достаточно много правды. Потом Марион взяла со стола колокольчик и позвонила.

Мэтти появилась в гостиной через считанные мгновения. На ней было строгое черное платье, отороченное кружевами, и белая кружевная наколка в волосах. Всю жизнь Мэтти только тем и занималась, что подавала, готовила и убирала за другими, и лишь изредка ей выдавалось свободное воскресенье, чтобы заняться своими делами. Впрочем, получив долгожданный выходной, она зачастую просто не знала, что с ним делать.

— Что прикажете, мэм? — спросила она и, искоса посмотрев на Майкла, не сдержала приветливой улыбки. Майкл всегда был ее любимцем.

— Принеси чашку кофе мистеру Хилларду, Мэтти. Как насчет десерта, дорогой? — обратилась Марион к сыну и, когда он отрицательно покачал головой, закончила решительно:

— Значит, один кофе, Мэтти.

— Хорошо, мэм.

На мгновение — и уже не в первый раз — Майкл задумался, почему мать никогда не говорит слугам ни «спасибо», ни «пожалуйста». Она держалась с ними так, словно все они были рождены для того, чтобы исполнять любые ее желания. Впрочем, он знал, что Марион именно так и думает. Всю жизнь она прожила в окружении слуг: гувернанток, секретарей, помощников, референтов и прочих.

Мать Марион погибла в автомобильной катастрофе, когда ей было всего три года. Вместе с ней погиб и старший брат Марион, который должен был унаследовать финансовую империю Хиллардов, но она оказалась ему достойной заменой.

— Как дела в университете?

— Отлично. И, слава богу, через две недели уже конец.

— Я знаю. И очень горжусь тобой, Майкл. Докторская степень — это не шутка, особенно — в архитектурном бизнесе. — «О, мама!..» — как в детстве захотелось воскликнуть Майклу, но он сдержался. — Кстати, насчет работы для этого твоего Эйвери… Мы свяжемся с ним на следующей неделе и все ему сообщим. Надеюсь, ты не проговорился ему?

По ее взгляду и голосу Майкл понял, что на самом деле Марион Хиллард совершенно безразлично, сказал он другу о том, что его ожидает, или нет. Устроить Бену сюрприз — это была целиком его идея; Марион же смотрела на эту затею как на мальчишество.

— Нет, я не проговорился. Он будет очень доволен.

— Еще бы! Это отличное место.

— Бен его заслуживает.

— Надеюсь, что так… — Если бы Марион считала иначе, ничто бы не могло ее убедить, и Майкл отлично это знал. — Ну а ты? Готов взяться за дело? Твой кабинет закончат на следующей неделе.

При этих ее словах глаза Майкла невольно сверкнули. Его кабинет должен был быть таким же, как отцовский, — с богатой деревянной отделкой, с гравюрами на стенах, с роскошными кожаными креслами и диванами, с антикварным столом и книжными шкафами, которые Марион приобрела в Лондоне в прошлые выходные.

— Уверена, что тебе он понравится, — добавила Марион, и Майкл улыбнулся ей.

— Так оно и будет, мама. Я планировал повесить кое-что на стены, но, пожалуй, я подожду, пока не увижу весь кабинет в целом.

Ему показалось, что в глазах матери мелькнула тревога.

— Тебе не нужно ни о чем беспокоиться, — сказала она поспешно. — У меня есть что-то, что должно тебе понравиться.

Она имела в виду, конечно, гравюры — старинные и очень дорогие гравюры, которые принадлежали еще ее деду, но у Майкла было на этот счет свое мнение. Он хотел повесить у себя в кабинете картины Нэнси.

В его глазах вспыхнул упрямый огонек, и это не укрылось от внимательного взгляда Марион.

— Мама… — Майкл сел рядом с ней и вытянул под столом ноги. — Спасибо большое, Мэтти, — сказал он служанке, которая принесла кофе.

— Не за что, мистер Хиллард. — Мэтти снова улыбнулась ему. Майкл всегда был очень вежлив с ней и другими слугами и держался так, словно ему было неудобно беспокоить их по пустякам. В отличие от… — Что-нибудь еще, мэм?

— Нет, хотя… Может быть, мы перейдем в библиотеку, Майкл?

— Хорошо, идем. — Майкл кивнул, ибо ему пришло в голову, что в библиотеке разговаривать будет легче. Огромная гостиная матери всегда напоминала ему просторный бальный зал, который он видел в одном из загородных имений Хиллардов. Никакой откровенный разговор здесь был попросту невозможен.

Майкл поднялся и вышел из гостиной вслед за матерью. Библиотека была совсем рядом; чтобы попасть туда, нужно было лишь пройти под аркой, повернуть налево и подняться на три невысокие ступеньки, застеленные толстым зеленым ковром.

Из окон библиотеки открывался прекрасный вид на Пятую авеню и Центральный парк. В камине горели настоящие кедровые поленья, и по всей комнате плыл их душистый смолистый запах. Две стены были сплошь заняты книжными полками, третья была свободна, и на ней висел портрет отца Майкла. Это был, пожалуй, самый удачный его снимок. На нем, во всяком случае, он выглядел нежным, внимательным и добрым — человеком, с которым каждому, кто глядел на портрет, хотелось познакомиться поближе.

В детстве Майкл часто приходил сюда, чтобы «поговорить» с отцом; сначала он беседовал с ним вслух, но Марион, однажды застав его за этим занятием, попыталась внушить сыну, насколько это глупо. С тех пор Майкл беседовал с отцом только про себя, но он знал, что мать сама часто приходит сюда и плачет, глядя на портрет.

В библиотеке Марион уселась в свое любимое кресло эпохи Людовика XV, обитое затканным золотыми розами светло-бежевым плюшем и стоящее перед самым камином. Ее платье было почти такого же песочно-желтого оттенка, и, когда на него упал оранжевый отсвет пламени, Майкл невольно подумал, что она прекрасна. Вернее, почти…

Когда-то Марион действительно была очень хороша собой, но сейчас ей уже исполнилось пятьдесят семь, и время не пощадило ее. Светлые, цвета спелого меда, волосы начали седеть, вокруг глаз залегли глубокие морщины, а в лице, где некогда буйствовали яркие краски лета и ранней осени, теперь царило холодное предзимье. Живость и непосредственность, когда-то сквозившие в каждой ее черточке, были вытеснены теперь другими заботами — главным образом заботами делового свойства, — и васильковые глаза Марион все чаще и чаще казались серо-стальными.

— Мне почему-то кажется, ты приехал, чтобы сказать мне нечто важное, Майкл. Что-нибудь случилось?

Ее голос казался спокойным, но в уме Марион лихорадочно перебирала все возможные неприятности. Майкл разбил чужую машину. Сделал ребенка понравившейся девчонке. Подрался в баре. Все это, разумеется, ничего не стоило уладить, лишь бы только Майкл ничего не скрывал. «Хорошо, что он приехал…» — подумалось ей.

— Да нет, ничего не случилось, просто мне хотелось кое-что обсудить с тобой…

«Обсудить…» — Майкл поморщился. Похоже, он выбрал не самое удачное слово, но поправить было уже ничего нельзя. Ему следовало сказать матери, что он приехал сюда, чтобы сообщить ей нечто, поставить ее в известность о своих намерениях, ибо обсуждать здесь было нечего.

— Мне кажется, нам пора поговорить откровенно, — добавил он решительно.

— Можно подумать, что обычно мы с тобой не откровенны, — парировала Марион.

— Не во всем. — Теперь во всей его позе читалось напряжение. Чтобы избавиться от него, Майкл даже наклонился вперед в своем кресле, однако это не помогло. Спиной он чувствовал устремленный на него взгляд отца, и это заставляло Майкла нервничать еще больше.

— Мы никогда не говорили с тобой откровенно о Нэнси, мама.

— О ком? — Голос и взгляд Марион выражали такое равнодушие, словно она впервые слышала это имя, и в какое-то мгновение Майклу даже захотелось ударить мать по щеке, чтобы с нее слетела эта маска притворства.

— О Нэнси Макаллистер. О моей девушке.

— Ах да… — Последовала непродолжительная пауза. Марион рассеянно тронула кончиком пальца лежащую на блюдце серебряную эмалевую ложечку, и та негромко звякнула. — И в каком смысле мы не говорим о ней откровенно?

Глаза Марион словно бы подернулись тонкой ледяной коркой, но Майкл не собирался отступать.

— Ты делаешь вид, будто ее не существует. И я, в свою очередь, старался не напоминать тебе о ней, чтобы не расстраивать лишний раз, но… Видишь ли, я собираюсь на ней жениться. — Он перевел дух и откинулся на спинку кресла. — Через две недели, мама.

— Понятно. — На лице Марион Хиллард не дрогнул ни один мускул. — Могу я узнать, к чему такая спешка? Она что, беременна?

— Разумеется, нет.

— Тогда зачем, позволь спросить, тебе понадобилось на ней жениться? — Марион в недоумении вскинула брови. — И почему именно через две недели?

— Потому что через две недели я заканчиваю учебу, потому что через две недели я переезжаю в Нью-Йорк; потому что через две недели я начинаю работать у тебя. В конце концов, просто потому, что это имеет смысл.

— Для кого?

Лед в глазах Марион сделался толще, и Майклу стало очень не по себе под этим пристальным взглядом. Ни на мгновение она не отвела глаз от его лица, и он невольно вздрогнул, когда его слуха достиг негромкий шелест шелка — это Марион положила одну ногу на другую. В бизнесе она была безжалостна — порой одного ее взгляда хватало, чтобы заставить человека сдаться и пойти на любые уступки. И в своих отношениях с сыном Марион хоть и редко, но прибегала к подобному приему.

— Это имеет смысл для нас, мама.

— Для вас — может быть, но не для меня. Наша компания только что получила крупный заказ. Мы должны построить в Сан-Франциско новый медицинский центр. У тебя не будет ни одной свободной минутки ни для жены и ни для кого. Я… я очень рассчитывала на тебя, Майкл. В ближайшие два-три года тебе придется очень много работать, чтобы с тобой начали считаться в деловом мире. И потом… Откровенно говоря, дорогой, мне очень не хотелось бы, чтобы ты спешил с женитьбой.

Последняя ее фраза прозвучала намного мягче, чем все предыдущие, и в душе Майкла проснулась надежда.

— Нэнси — настоящее сокровище, мама. Она не будет отвлекать меня от работы и не станет помехой тебе. Она просто чудо, и…

— Может быть, и так, но я не думаю, что Нэнси подходящая жена для тебя. Ты подумал о неминуемом скандале?..

Теперь в глазах Марион сверкало нескрываемое торжество. Она готовилась нанести последний, убийственный удар, и Майкл, не знавший, что за козыри могут быть у матери в рукаве, невольно задержал дыхание и едва не зажмурил глаза. Он чувствовал себя беспомощной жертвой — полевой мышью, на которую в ночной темноте бесшумно несется что-то крылатое, хищное, огромное.

— О каком скандале?

— Разве твоя девушка не рассказывала тебе, кто она такая?

О боже!.. Что значит — «кто она такая»?

— Что ты имеешь в виду? — внезапно пересохшие губы едва повиновались ему.

— Только то, что ты совсем ее не знаешь. Вот, взгляни-ка на это…

Марион грациозно наклонилась и, поставив на ковер чашку с блюдцем, тут же выпрямилась. Встав с кресла, она подошла к стоявшему в углу столу и достала из нижнего ящика пухлую картонную папку. Вернувшись к камину, она молча протянула ее сыну.

— Что это?

— Это отчет частного сыскного бюро. Я просила их выяснить, что собой представляет твоя маленькая художница, и, говоря откровенно, то, что я узнала, мне очень не понравилось.

Эти последние слова были преуменьшением. Получив отчет сыскного бюро, Марион пришла в ярость.

— Пожалуйста, не спеши и внимательно прочти эти документы.

Не спешить и не волноваться было выше его сил, и — действуя почти против своей воли — Майкл открыл папку и начал читать. Из первых же страниц досье он узнал, что отец Нэнси погиб в тюрьме, когда она была еще младенцем, а мать умерла от алкоголизма два года спустя. В короткой справке указывалось также, что отец Нэнси отбывал семилетний срок за вооруженное ограбление.

— Очаровательная семейка, не правда ли, дорогой? — В голосе Марион сквозило презрение, и Майкл, не сдержавшись, с такой силой швырнул папку на пол, что листы из нее разлетелись по всей библиотеке.

— Я не буду читать эту мерзость!

— Можешь не читать, но на этой мерзости ты собираешься жениться.

— Какая разница, кем были ее родители? Разве Нэнси виновата, что ее отец был преступником, а мать пила?

— Нет, это не ее вина, а ее несчастье. И оно будет твоим, если ты на ней женишься. Будь разумным человеком, Майкл! В самое ближайшее время ты вступишь в мир бизнеса и будешь заключать сделки на миллионы долларов. Твоя репутация должна быть безупречной. Малейший намек на скандал погубит нас, понимаешь? Твой дед, старый Эйб Коттер, основал это дело больше пятидесяти лет назад, а теперь ты готов все поставить под удар из-за какой-то юбки. Не сходи с ума, Майкл! Тебе уже давно пора было вырасти. Беззаботная юность кончилась, вернее — кончится ровно через две недели. — Тут она взглянула на сына, и лед в ее взгляде обжег Майкла, словно самое горячее пламя. — В общем, я даже не собираюсь обсуждать с тобой этот вопрос, Майкл. У тебя нет никакого выбора.

Она всегда говорила ему это! Проклятие, она всегда…

— Черта с два у меня нет выбора! — Его голос напоминал сейчас звериный рык, а не голос человеческого существа.

Вскочив с кресла, Майкл принялся расхаживать из угла в угол, наступая на вывалившиеся из папки листы.

— Я не намерен всю жизнь послушно исполнять то, что говоришь мне ты, мама. Я не хочу и не буду! Или ты собираешься водить меня на помочах до тех пор, пока ты не удалишься от дел, а потом будешь управлять мною из-за кулис, как марионеткой, дергая за ниточки? Нет, к черту!.. Я буду на тебя работать, но и только. Моя жизнь принадлежит только мне, и я имею право распоряжаться ею по своему усмотрению. Я женюсь когда захочу и на ком захочу!

— Майкл!..

Марион хотела сказать что-то еще, но в этот момент дверной колокольчик несколько раз звякнул, и они замерли, напоминая двух тигров, впервые оказавшихся в одной клетке. Большая старая кошка и дерзкий молодой кот: каждый из них слегка побаивался другого, каждый стремился к победе и готов был до последнего сражаться за свое право. Они все еще стояли в противоположных углах комнаты, тяжело дыша от гнева и ярости, когда дверь отворилась, и в библиотеку вошел Джордж Каллоуэй.

Надо отдать ему должное — Джордж сразу почувствовал, какое сильное напряжение витает в воздухе. На протяжении многих лет этот элегантный и сдержанный человек был правой рукой Марион Хиллард; он прекрасно изучил ее и знал, что только чрезвычайные обстоятельства могли заставить ее потерять над собой контроль.

Джордж Каллоуэй был не простым служащим: в корпорации «Коттер-Хиллард» он пользовался большим влиянием и властью, хотя, в отличие от Марион, которая была на виду, предпочитал держаться в тени. И Джордж умело пользовался этой властью, какой бы незаметной она ни была.

Именно это умение и компетентность в делах много лет назад помогли ему заслужить сначала уважение, а затем и полное доверие Марион, которая тогда только-только заняла кресло руководителя корпорации вместо своего мужа. Строго говоря, в первый год своего директорства Марион была лишь номинальной главой фирмы, и всеми делами «Коттер-Хиллард» заправлял Джордж Каллоуэй, который упорно обучал Марион практике управления бизнесом.

И он весьма преуспел в этом. Марион не только усвоила его уроки, но и прибавила к ним крупицы своего и чужого опыта и вскоре сделалась настоящим руководителем: гибким, грамотным, уверенным в себе, не знающим жалости ни к конкурентам, ни к тем, кто работал на нее не покладая рук. И все же каждый раз, когда ей предстояло заключить какую-нибудь крупную сделку или начать какой-то новый проект, она по-прежнему полагалась на мнение Джорджа.

Для него же подобное доверие значило очень многое. Сознание того, что после стольких лет он все еще нужен Марион, грело его душу гораздо больше, чем растущий не по дням, а по часам счет в банке. Джорджу было под шестьдесят, и он уже столько лет проработал на корпорацию, что практически не отделял себя от нее. Да и с Марион они сработались настолько, что были практически неразделимы. Они стали единой командой, работавшей дружно и слаженно; они научились понимать друг друга с полуслова, и каждый из них делал другого стократ сильнее.

Часто Джордж спрашивал себя, знает ли Майкл, насколько близкие люди он и его мать. Лично он сомневался, что молодой человек отдает себе в этом отчет. Майкл привык чувствовать себя центром вселенной Марион и оставался в неведении относительно чувств, которые питал к ней Джордж. Самое любопытное, что и сама Марион вряд ли понимала, насколько она ему небезразлична, однако Джордж смирился с этим положением и теперь отдавал всю свою энергию бизнесу. Впрочем, в душе он продолжал лелеять надежду, что, быть может, когда-нибудь она сумеет оценить его нежность и тепло.

Едва войдя в библиотеку, Джордж поглядел на Марион и сразу почувствовал, как в нем нарастают беспокойство и тревога. Слишком уж хорошо он знал, что означают эти напряженные морщинки в уголках губ и странная бледность, разливавшаяся по коже ее скул под слоем пудры и румян.

— Марион, с тобой все в порядке?

Этот вопрос вырвался у него непроизвольно, поскольку Джордж был осведомлен о состоянии здоровья Марион гораздо лучше, чем кто бы то ни было. Много лет назад она сама посвятила его во все подробности: хотя бы в интересах бизнеса кто-то должен был знать, что у нее опасно высокое давление и серьезные проблемы с сердцем.

Ответ Джордж получил не сразу. Несколько мгновений Марион оставалась неподвижной. Потом, с трудом оторвав взгляд от сына, она повернулась к своему давнему другу и партнеру:

— Д-да, пожалуй… Все в порядке. Извини, Джордж, добрый вечер. Заходи.

— Может быть, я не вовремя?

— Совсем нет, Джордж, совсем нет. Я все равно собирался уходить. — Майкл тоже повернулся к нему, но лицо его осталось напряженным и хмурым. Потом он снова бросил быстрый взгляд на мать. — Спокойной ночи, мама, — проговорил он.

— Я позвоню тебе завтра, Майкл, — отозвалась Марион, уже вполне владея собой. — Мы можем закончить наш разговор по телефону.

Майклу захотелось ответить ей резкостью, чтобы если не напугать, то, по крайней мере, заставить задуматься, но он не знал, что сказать. Да и будет ли толк?..

— Майкл…

Но он не откликнулся на ее призыв. Обменявшись с Джорджем преувеличенно вежливым рукопожатием, Майкл вышел из библиотеки. Он не обернулся, поэтому не видел ни тревоги во взгляде Джорджа, ни того, какие глаза были у его матери, когда она опустилась в свое любимое кресло возле камина и поднесла к губам дрожащие ладони. Ей хотелось плакать, но она сдерживалась, сдерживалась из последних сил.

— Что случилось? — спросил Джордж, как только дверь за Майклом закрылась.

— Майкл… Он готов совершить большую глупость.

— Ну, не преувеличивай. В конце концов, все мы время от времени совершаем те или иные безумства.

— В нашем возрасте только грозят, в его возрасте — делают. — Марион отняла руки от лица. Столько усилий, и все напрасно. Доклад частного детектива, телефонные звонки, увещевания…

Она со вздохом выпрямилась.

— Ты принимала сегодня лекарство? — спросил Джордж.

Марион покачала головой, и он быстро огляделся по сторонам.

— Где оно?

— В моей сумочке. Вон там, возле стола… Делая вид, будто не замечает разбросанных повсюду листов бумаги, Джордж подошел к столу и, наклонившись, взял в руки изящную сумочку крокодиловой кожи с золотой застежкой. Эта сумочка была хорошо ему знакома — он сам подарил ее Марион на позапрошлое Рождество. Найдя внутри стеклянный флакончик с таблетками, Джордж вернулся к камину и, вытряхнув на ладонь две маленькие белые пилюли, протянул ей.

Марион подняла голову и улыбнулась.

— Спасибо, Джордж. Что бы я без тебя делала… «Что бы я без тебя делала…» Сама мысль о том, что кому-то из них придется рано или поздно остаться одному, была неприятна Джорджу, и он нахмурился.

— Может быть, мне лучше уйти? — предложил он. — Мне кажется, тебе надо как следует отдохнуть.

— Да нет, ничего, обойдется. Просто Майкл немного меня расстроил.

— Надеюсь, он не передумал работать на фирму?

— Нет, не передумал. Дело не в этом…

Джордж не стал больше ни о чем спрашивать. Ему и так было ясно, что тут замешана женщина. Подробностей он не знал, но сейчас это было не важно; к тому же Джордж видел, что Марион храбрится и что на самом деле она расстроена гораздо сильнее, чем хотела бы показать. Как бы там ни было, лекарство уже начинало действовать, и щеки Марион под слоем пудры слегка порозовели.

Еще через несколько секунд Марион шумно вздохнула и, потянувшись к сумочке, которую Джордж продолжал держать в руках, достала оттуда сигареты. Он поднес ей зажигалку и, пока она задумчиво курила, молча любовался ее лицом. Марион была очень красивой женщиной — он всегда знал это. Даже теперь, когда усталость и болезнь начали сказываться на ее внешности, она все еще оставалась весьма и весьма привлекательной. Интересно, задумался он, знает ли Майкл, насколько серьезно больна его мать? По-видимому, нет, иначе он не решился бы так ее расстраивать.

Джордж не мог знать, что сам Майкл в эти минуты был взволнован и расстроен не меньше матери. Бессильные злые слезы душили его, пока, сидя на заднем сиденье такси, он несся в аэропорт.

Когда Майкл вошел в здание терминала, до его рейса оставалось еще около двадцати минут, и он заскочил в бар, чтобы позвонить Нэнси.

— Ну, как все прошло? — спросила она, не в силах понять по его короткому «привет», какие новости, хорошие или плохие, Майкл готов ей сообщить.

— Все нормально, Нэн. А теперь я хочу, чтобы ты кое-что сделала. Собери вещи, которые могут понадобиться в дороге, оденься и жди меня. Я буду у тебя через полтора часа.

— Зачем? Что-нибудь случилось? — Ее голос звучал удивленно, и Майкл ясно представил себе Нэнси сидящей на диване в ее маленькой гостиной. Он немного помолчал, потом улыбнулся. За последние два часа это была его первая улыбка.

— Я задумал одну сногсшибательную штуку, Нэн. Когда приеду, я все тебе расскажу. Тебе понравится, вот увидишь.

— Ты сошел с ума! — Нэнси рассмеялась своим удивительным мягким смехом.

— Ты права — я схожу с ума по тебе! Майкл наконец-то взял себя в руки. Теперь у него была ясная цель, и он хорошо представлял, как ее достичь. Он вернется к Нэнси, и никто никогда не отнимет ее у него. Никто и ничто. Он поклялся в этом на берегу, над тем камнем, под которым они закопали голубые бусы Нэнси, и не собирался брать свое слово назад.

— О'кей, Нэн, давай, делай, что я тебе сказал. И не забудь надеть что-нибудь новенькое и что-нибудь старенькое… Ну, поняла теперь? — Майкл не просто улыбался — он смеялся от счастья, и Нэнси тоже догадалась, что он имеет в виду.

— Ты хочешь?.. — Она не договорила — так велико было ее удивление.

— Вот именно, любимая. Я хочу жениться на тебе сегодня же вечером. Ты согласна?

— Да, но…

— Почему «но»!..

— Но почему сегодня? Куда мы так спешим?

— Мой инстинкт подсказывает мне, что лучше сделать это как можно скорее. Кроме того, сегодня полнолуние.

— Полнолуние? Возможно, но я… — Нэнси тоже улыбалась. Она станет его женой. Наконец-то они с Майклом поженятся!

— Через час я буду у тебя, малыш. И еще, Нэн…

— Да?

— Я люблю тебя.

Он повесил трубку и бросился к выходу на летное поле. В самолет он поднялся одним из последних. Бостонский рейс выруливал на взлетную полосу, а Майкл сидел, прижавшись лбом к прохладному иллюминатору, и думал о том, что теперь ничто не может его остановить.

Глава 3

Майкл колотил в дверь вот уже десять минут, и, хотя ему никто не открывал, он не собирался сдаваться. Он знал, что Бен дома.

— Ну же, Бен… — бормотал он себе под нос. — Ну где же ты, черт тебя побери? Просыпайся же, Бен!..

Он снова постучал, и вот наконец за дверью послышались неуверенные шаги, забренчала цепочка, и щелкнул замок. Дверь распахнулась, и Майкл увидел на пороге Бена. Судя по всему, он действительно разбудил его, поскольку приятель стоял перед ним в одном нижнем белье и растерянно потирал подбородок. Глаза его были полузакрыты.

— Господи, Бен! — вырвалось у Майкла. — Что с тобой? Что это тебе вздумалось ложиться?

На лице Бена появилась глуповатая ухмылка, и Майкл догадался, в чем дело.

— Господи, да ты пьян!

— Еще как!.. — невнятно откликнулся Бен и, покачнувшись, схватился за косяк.

— В таком случае тебе придется немедленно привести себя в порядок, — решительно сказал Майкл. — Ты мне срочно нужен.

— Шесть «Бифитеров» с тоником… — пробормотал Бен. — И не подумаю, дружище. Нельзя, чтобы такое добро пропадало зря. А в чем, собственно, дело?

— Потом скажу. Одевайся, а я пойду сварю тебе кофе. — Он включил свет, и Бен страдальчески сморщился.

— Да что случилось-то? — спросил он, но Майкл только улыбнулся в ответ и прошел мимо Бена в крошечную кухоньку.

— Что тут было? — спросил он, созерцая царивший в кухне беспорядок. — Смерч, ураган, или, может быть, здесь взорвалась граната?

— Граната, — мрачно отозвался Бен. — У меня есть еще одна, и я знаю, куда ее тебе засунуть.

— Ну-ну, не ворчи, — перебил Майкл. — Дело-то особенное…

Он снова улыбнулся Бену, и в глазах последнего вспыхнул огонек надежды.

— Обмоем? — спросил он хрипло.

— Обязательно, но только потом.

— Черт! — Бен плюхнулся в кресло и откинул голову на мягкую спинку.

— Разве тебе не хочется узнать, в чем дело?

— Нет, если в связи с этим я не могу выпить. Впрочем, мы с тобой всегда можем выпить за окончание магистратуры. Мы можем поднять бокалы за твою диссертацию. За…

— И за мою женитьбу.

— Вот-вот… — Бен кивнул и вдруг выпрямился, широко открыв глаза. — Повтори, что ты сказал? — раздельно спросил он.

— Что слышал… — Майкл ухмыльнулся. — Мы с Нэнси собираемся пожениться.

Последние слова он произнес со спокойным достоинством человека, который привык отдавать себе отчет в своих действиях.

— А-а, вечеринка по случаю помолвки!.. — Бен довольно ухмыльнулся. Повод казался ему достаточно серьезным, чтобы довести число употребленных «Бифитеров» до двенадцати. Или даже до пятнадцати.

— Нет, Эйвери, это не помолвка. Ты каким местом слушаешь? Я же сказал тебе — я женюсь на Нэнси.

— Сегодня? Сейчас? — растерянно спросил Бен. Майкл Хиллард был непревзойденным мастером по части неожиданных и необъяснимых поступков, но даже для него это было слишком. — Но почему сейчас?

— Потому что мы так хотим. Кроме того… Нет, я не буду ничего объяснять — ты слишком пьян и все равно ничего не поймешь. В общем, от тебя требуется только одно: быть нашим свидетелем. Как ты на это смотришь?

— Конечно, положительно… — Он немного помолчал. — Сукин ты сын, Майкл, неужели ты действительно собираешься…

Бэн вскочил с кресла, но тотчас же налетел босой ногой на ножку кофейного столика и выругался.

— Черт побери, как больно!..

— Ступай оденься да постарайся не изувечиться. Кофе сейчас будет готов.

— Хорошо… — И, продолжая что-то бормотать себе под нос, Бен скрылся в спальне.

Вернулся он значительно трезвее. На нем даже был темно-бордовый галстук с черно-бежевым рисунком, который он надел на шелковую тенниску в синюю и красную полоску, но Майкл, взглянув на него, покачал головой.

— Галстук не в тон, — заметил он с улыбкой.

— А что, я обязательно должен быть в галстуке? — забеспокоился Бен. — Я не нашел ни одного подходящего…

— Нет, галстук не обязательно, — успокоил его Майкл. — Просто застегни ширинку, и у тебя будет вполне приличный вид. Кстати, мне почему-то кажется, что тебе понадобится и второй башмак.

Бен посмотрел на ноги и, убедившись, что на нем действительно только одна туфля, расхохотался.

— Да, похоже, я действительно перестарался. Но ведь я не знал, что тебе приспичит жениться именно сегодня. Что, так трудно было предупредить меня заранее?

— Сегодня утром я сам еще ничего не знал.

— Не знал? — Бен взглянул на него с неожиданной серьезностью, и Майкл кивнул.

— Не знал.

— И ты уверен, что…

— Да. И, пожалуйста, не надо речей — на сегодня с меня хватит. Просто постарайся прийти в себя прежде, чем мы заедем за Нэнси.

И он вручил Бену большую кружку горячего кофе. Бен сделал большой глоток, обжегся и поморщился.

— Какая бессмысленная трата хорошего джина!

— После свадьбы я поставлю тебе еще.

— Кстати, где вы собираетесь б-бракосочетаться? — Сложные слова все еще давались Бену с трудом.

— Увидишь. Тут неподалеку есть один прелестный городок, который уже давно мне нравится.

Однажды, еще ребенком, я провел там летние каникулы. На мой взгляд, это самое подходящее место для того, чтобы сочетаться браком с любимой женщиной. К тому же до него не больше часа езды.

— А у тебя есть разрешение на брак?

— Оно нам не потребуется. Это один из тех городков, где все делается за один присест, без излишних формальностей. Ты готов?

Бен залпом допил кофе и кивнул.

— Думаю, да. — Он ненадолго задумался. — Что-то я нервничаю. А ты, Майкл? Неужели ты ни капельки не волнуешься?

Бен смерил Майкла уже вполне трезвым взглядом, но его приятель выглядел до странности спокойным.

— Нет, нисколько.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Просто так взять и жениться… Не понимаю! — Бен пожал плечами и снова уставился на свои ноги. На нем по-прежнему был только один ботинок, и он растерянно огляделся по сторонам.

— Впрочем, Нэнси чертовски хорошая девушка.

— Ты даже не можешь себе представить, насколько она хорошая, — убежденно сказал Майкл и, заметив под диваном второй ботинок Бена, пинком подтолкнул его на открытое место. — В ней есть все, о чем я только мог мечтать.

— Тогда есть надежда, что брак даст вам все, что вы хотите. — Во взгляде Бена промелькнула неподдельная радость, и Майкл порывисто схватил его за руки:

— Спасибо. Спасибо тебе, Бен!..

Но уже в следующее мгновение приятели разжали объятия, торопясь навстречу будущему, которое оба готовы были встретить с радостной надеждой.

— Как я выгляжу? — Бен похлопал себя по карманам, чтобы убедиться, что бумажник и ключи на месте.

— Ты выглядишь просто шикарно.

— Да ладно тебе… Черт, куда я задевал ключи? Он беспомощно огляделся по сторонам, и Майкл расхохотался, ибо искомые ключи были пристегнуты к брючному ремню Бена.

— Идем, Эйвери. Нам пора.

Промаршировав по коридору и во весь голос распевая озорные песни, которые прошлым летом частенько исполнялись в местных пивных и забегаловках, они вдвоем произвели шума не меньше, чем хорошая компания. Должно быть, их было слышно на всех этажах, но ни одна живая душа не выглянула в коридор, чтобы урезонить друзей, — дом был населен в основном студентами и аспирантами университета, по тем или иным причинам предпочитавшим жить за пределами городка, и ночное пение не могло никого удивить. Через две недели начинались летние каникулы, и каждый как мог праздновал приближение этого благодатного времени.

Десять минут спустя они уже затормозили возле дома Нэнси на Спарк-стрит. Майкл дважды нажал на сигнал, и взволнованная Нэнси, нетерпеливо поджидавшая у окна, помахала им рукой. Она давно была готова, поэтому ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы спуститься вниз.

Когда она появилась из подъезда и подошла к машине, оба молодых человека ненадолго лишились дара речи. Майкл опомнился первым:

— Боже мой, Нэн, ты потрясающе выглядишь! Откуда у тебя это платье?

— Я купила его давно, просто не было случая надеть.

Несмотря на необычные обстоятельства своей свадьбы, Нэнси чувствовала себя настоящей невестой. Она была одета в белое кружевное платье, а ее блестящие черные волосы покрывала кокетливая атласная шляпка голубого цвета. Это платье Нэнси купила три года назад, чтобы пойти в нем на свадьбу подруги, но Майкл еще ни разу его не видел. Наряд Нэнси довершала очень старая и очень красивая кружевная шаль. По примете, о которой Майкл напомнил ей в телефонном разговоре, на невесте в день свадьбы должно было быть надето что-то новое и что-то старое, и Нэнси взяла эту шаль, которая принадлежала еще ее прабабке и была едва ли не единственной вещью, которая осталась у нее на память о родителях.

В этом своем наряде она выглядела так обворожительно-прекрасно, что Майкл не сразу нашелся что сказать. Даже Бен, казалось, совершенно протрезвел при одном взгляде на Нэнси.

— Ты выглядишь, как настоящая принцесса, Нэн, — сказал он, когда дар речи снова вернулся к нему.

— Спасибо, Бен.

— Слушай, а ты взяла что-нибудь взаймы?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, невесте полагается надевать что-то новое, что-то старое, что-то взятое взаймы, — пояснил Бен.

Нэнси отрицательно покачала головой.

— Тогда держи… — Бен снял с шеи тонкую золотую цепочку очень красивого плетения. — Сестрица преподнесла ее мне к окончанию магистратуры, но я не выдержал и открыл подарок раньше. Я даю тебе ее напрокат.

С этими словами Бен выбрался из машины и застегнул цепочку на шее Нэнси. Цепочка оказалась ей как раз впору: она лежала чуть выше выреза платья и красиво поблескивала.

— О, она просто чудо!

— Как и ты. — Майкл тоже выбрался из машины и придержал для Нэнси переднюю дверь. — Перебирайся назад, Эйвери. А ты, Нэн, садись рядом со мной.

— Разве она не может посидеть у меня на коленях? — проворчал Бен, ныряя в заднюю дверь.

Майкл наградил его преувеличенно свирепым взглядом, и Бен поспешно поднял руки к лицу, словно защищаясь.

— О'кей, приятель, о'кей. Только не волнуйся. Я же просто так сказал… Мне показалось, что раз я главный свидетель, дружка, шафер и посаженый отец в одном лице…

— Вот поэтому ты и посажен на заднее сиденье, — отрезал Майкл и, не удержавшись, фыркнул. Все это были просто шутки в духе Бена Эйвери, и все трое прекрасно это понимали.

Нэнси уселась на переднее сиденье и, захлопнув дверцу, с нежностью посмотрела на человека, женой которого она вот-вот должна была стать. Лишь на мгновение она задумалась о том, что Майкл так и не сказал ей, чем закончился его разговор с матерью, однако Нэнси отогнала от себя эту мысль. Сейчас она должна думать только о себе и о Майкле.

— Конечно, все это — совершенное безумие… — проговорила она, задумчиво пожимая плечами. — Но мне нравится.

Выехав на шоссе, ведущее в тот самый крошечный городок, который имел в виду Майкл, они то принимались шутить, то снова притихали, но в конце концов задумчивость овладела всеми, и они замолчали. Каждый думал о своем: Майкл вспоминал свой разговор с матерью, Нэнси размышляла о том, что этот день переменит всю ее жизнь, Бен на заднем сиденье просто дремал.

— Нам еще долго, милый? — спросила она наконец, чувствуя, что с каждой минутой волнуется все больше.

— Еще миль пять или около того. Мы уже почти приехали… — Ненадолго отвлекшись от управления, Майкл взял ее руку в свою. — Не волнуйся, через несколько минут мы уже поженимся, и ты станешь миссис Хиллард.

— Тогда прибавьте газу, мистер, пока я не отсидел ноги, — пробасил с заднего сиденья проснувшийся Бен, и все трое засмеялись.

Майкл послушно нажал на газ, и машина плавно вошла в поворот шоссе.

В следующее мгновение смех замер на губах Майкла. Прямо на них мчался огромный дизельный грузовик, занимавший сразу обе полосы. Он рыскал из стороны в сторону, как будто водитель заснул за рулем, и Майклу некуда было свернуть. Действуя скорее машинально, чем осознанно, он все же нажал на тормоза, но страшный лобовой удар был неминуем.

Последнее, что услышала Нэнси, было донесшееся сзади приглушенное «О боже!» Бена. Потом уши Нэнси заполнил ее собственный пронзительный крик. Удар! Серебристый звон разбившегося стекла, рев двух двигателей, скрежет раздираемого металла, треск лопающейся пластмассы — все смешалось в одной адской какофонии звуков. И неожиданно все смолкло, и окружающий мир погрузился во тьму и тишину.


Казалось, прошло несколько лет, прежде чем Бен пришел в себя. Он застрял в промежутке между передними сиденьями, и голова его утыкалась куда-то под приборную доску. В голове словно работали кувалдой — так громко стучала в ушах кровь. Когда же Бен попытался открыть глаза, это удалось ему далеко не сразу. От напряжения его даже чуть не вырвало. Вокруг почему-то было темно, но Бен сумел разглядеть множество мелких стеклянных осколков, которые словно ковром покрывали сиденья, пол в салоне и даже складки рукавов его куртки.

Сколько-то время спустя — сколько, этого Бен не мог бы сказать — он сумел повернуть голову и увидел Майкла. Тот сидел на переднем сиденье, неловко навалившись грудью на рулевое колесо, и из-под волос его стекала на скулу извилистая струйка крови. Глаза Майкла были открыты, но он не шевелился. И Бен тоже не шевелился — он просто лежал и смотрел на эту кровавую змейку, криво прочертившую лицо друга.

«Майкл… — как-то равнодушно подумал Бен. — Почему кровь?.. Майкл ранен». И внезапно он все вспомнил. Рев грузовика, удар… Боже!.. Авария! Они попали в аварию, и Майкл сидел за рулем. А он…

Бен попытался выбраться из щели между сиденьями, но у него в голове что-то щелкнуло, и он опять отключился. Прошло еще несколько минут, прежде чем он снова открыл глаза и перевел дух. Майкл сидел в прежней позе и не шевелился, но теперь Бен видел, что он, по крайней мере, дышит.

Двигаясь медленно и осторожно, боясь снова потерять сознание, Бен кое-как вернулся на заднее сиденье и поднял голову. Первым, что он увидел, был грузовик, с которым они столкнулись. Он валялся на боку в кювете, и одно колесо еще медленно вращалось. Там же, придавленный кабиной, лежал и мертвый водитель грузовика, но сейчас Бену не было его видно. Пройдет еще много времени, прежде чем грузовик поднимут и достанут тело пьяного шофера.

Не сразу Бен заметил, что в машине не осталось никаких стекол. Передняя дверца с водительской стороны была сорвана вместе с петлями, и в салоне гулял сквозняк, однако, несмотря на это, в воздухе одуряюще пахло бензином. Крыша салона слегка вмялась внутрь, и перед самым носом Бена раскачивался обод разбитого потолочного светильника.

Неожиданно Бен вспомнил… С ними в машине был кто-то еще. А-а, Нэнси. И они ехали… Кажется, к кому-то на свадьбу, только к кому? Ему было все еще трудно связно восстановить в памяти все события — гул в голове не прекращался, перед глазами все плыло, а когда он попытался выйти из машины, ногу пронзила острая, отдававшая в ребра боль. Стиснув зубы, Бен все же сумел встать и сразу увидел ее.

Нэнси лежала лицом вниз на смявшемся гармошкой капоте, и на ней было какое-то странное красно-белое платье.

О боже, должно быть, она мертва!..

Позабыв о боли в ноге, Бен подковылял к ней и попытался сначала приподнять, потом — просто перевернуть ее. Нэнси безвольно обмякла в его руках, и только сейчас Бен увидел мелкие стеклянные осколки, которыми были усыпаны ее волосы. Осколки лобового стекла, которое она выбила головой, были не только в ее волосах, но и на платье, на капоте, на…

О господи! Бену наконец удалось повернуть Нэнси лицом к себе, и то, что он увидел, заставило его зарыдать от жалости и ужаса.

У Нэнси больше не было лица. Под атласной шляпкой, чудом удержавшейся у нее на голове, Бен увидел сплошное кровавое месиво, из которого торчали осколки. Бен не знал, жива ли Нэнси, но в одно ужасное мгновение ему захотелось, чтобы она умерла. Той Нэнси, которую он когда-то знал, больше не существовало. У незнакомки, которая лежала на капоте, больше не было ни гладкой светлой кожи, ни чистого лба, ни высоких скул, ни ясных голубых глаз.

К счастью для себя, в этот момент Бен снова потерял сознание и медленно сполз под колеса автомобиля. На его лице запеклась кровь Нэнси в потеках его собственных слез.

Глава 4

Пугающая бледность покрывала лицо Майкла, и Марион Хиллард, сидевшая в углу больничной палаты, следила за ним с напряженным вниманием. Сердце ее буквально обливалось кровью. Ей казалось, что однажды она уже побывала в этой комнате, видела это лицо… Нет, разумеется, и комната была другой, и лицо — тоже, но, несмотря на это, Марион продолжала чувствовать себя так, словно ничего не изменилось. И, следовательно, ей следует быть готовой к самому худшему.

Вся ситуация сильно напоминала ей те напряженные страшные дни, когда Фредерик слег с тромбозом коронарных сосудов, за считанные часы приведшим его к концу. Тогда Марион тоже чувствовала себя такой же испуганной, одинокой и беспомощной и только тихо молилась, чтобы все обошлось. Увы, господь не услышал ее молитв…

Марион негромко всхлипнула и тотчас же выпрямилась, испуганно оглядываясь по сторонам. Она не должна плакать. Она не должна даже думать о том, чем все это может кончиться. Ее муж умер, но Майкл был жив, и он должен остаться в живых! Если бы и он ушел, то жизнь Марион утратила бы всякий смысл. Нет, она не допустит, чтобы с ним что-нибудь случилось, чего бы это ни стоило. Она поддержит его всеми силами, которые у нее остались.

Взгляд ее остановился на лице пожилой медсестры. Медсестра внимательно наблюдала за показаниями приборов; время от времени она пристально вглядывалась в неподвижные черты Майкла, но в ее глазах не было заметно никаких признаков тревоги, и Марион незаметно перевела дух.

Со времени аварии прошло чуть меньше двадцати часов, и все это время Майкл пролежал в коме. Арендованный лимузин с шофером доставил Марион в больницу около пяти утра, но, если бы понадобилось, она пришла бы пешком, ибо не было такой силы, которая могла бы помешать ей быть рядом с Майклом. Кроме него, у нее больше никого не было. Только корпорация, но ведь и бизнесом она занималась ради сына. Нет, конечно же, не только ради него, но в основном — да… Богатство, успех, власть — это был ее главный дар Майклу, и он не мог, не имел права отказываться от него ради этой маленькой сучки… И точно так же он не мог, не должен был умереть сейчас, не успев воспользоваться тем, что Марион приготовила для него.

О господи!.. Марион снова негромко вздохнула. Во всем виновата она, эта маленькая шлюха Нэнси. Должно быть, это она уговорила Майкла поспешить с регистрацией брака. Она…

Медсестра тихо встала и оттянула Майклу веко, проверяя реакцию зрачка, и Марион тут же насторожилась. Мгновенно забыв о том, о чем только что думала, она вскочила и бесшумно подошла к кровати Майкла. Марион тоже хотела видеть то, что видела медсестра — что бы это ни было! — однако беспокоилась она напрасно. Никаких перемен. Ничего. Абсолютно ничего нового.

Тронув Марион за запястье, медсестра отрицательно покачала головой и вполголоса произнесла те же самые слова: «Без перемен». Потом она взглядом показала в сторону двери, и Марион послушно вышла за ней в коридор.

На этот раз беспокойство сестры было вызвано не состоянием пациента, а состоянием его матери.

— Доктор Викфилд просил передать вам, миссис Хиллард, чтобы вы не задерживались здесь дольше пяти часов. Боюсь, вам пора…

Она посмотрела на свои наручные часы и виновато улыбнулась. На часах было уже четверть шестого, а это значило, что Марион просидела у постели сына ровно двенадцать часов. За все это время она никуда не отлучалась, ничего не ела и только выпила две чашки кофе. Но, несмотря на это, она не чувствовала ни голода, ни усталости, ничего. И уходить Марион тоже не собиралась.

— Спасибо, что предупредили, но… — Марион покачала головой. — Я только дойду до конца коридора и сразу вернусь. Не беспокойтесь, с доктором Викфилдом я поговорю сама.

Нет, она не уйдет от Майкла. Ни за что. Однажды, много лет назад, Марион точно так же оставила Фредерика, отлучившись всего на сорок минут, чтобы пообедать. Врачи заставили ее сделать это, и именно в это время ее муж скончался. Он умер, когда ее не было рядом, и Марион знала, что не повторит этой ошибки. Она не уйдет, и никто ее не уговорит. Пока она рядом, Майкл не умрет — Марион знала это абсолютно точно, хотя это и противоречило логике.

Кроме того, она надеялась, что Майкл скоро выйдет из комы, и тогда она сама сможет убедиться, насколько сильно он пострадал. Доктор Викфилд утверждал, что Майкл получил несколько внутренних повреждений средней тяжести и что его жизни ничто не угрожает, но рисковать Марион не решалась. Тогда, в случае с Фредериком, ее тоже убеждали, что все обойдется, а чем это обернулось?

И, почувствовав, что на глаза снова навернулись слезы, Марион отвела взгляд и стала смотреть на выкрашенную голубой краской стену за спиной медсестры.

— Миссис Хиллард? — Медсестра осторожно тронула ее за локоть, и Марион слегка вздрогнула. — Вам нужно немного отдохнуть. Доктор Викфилд приготовил для вас комнату на третьем этаже, так что вы можете…

— В этом нет необходимости. Со мной все в порядке… — Марион машинально улыбнулась пожилой медсестре и медленно пошла вдоль коридора.

Майское солнце стояло еще довольно высоко, его теплые лучи били прямо в больничные окна, и Марион, устроившись на нагревшемся подоконнике, закурила первую за сегодняшний день сигарету. Щурясь от дыма, она равнодушно смотрела, как солнце клонится к горизонту — к пологим холмам, на склонах которых раскинулся чистенький, словно игрушечный, городок с крошечной белой церквушкой.

«Слава богу, — подумала она, — что этот городок только кажется провинциальным захолустьем». На самом деле до Бостона было меньше часа езды, и Марион сумела довольно быстро собрать здесь на консилиум лучших врачей, каких только сумела найти. Потом, когда Майкл оправится настолько, что переезд уже не сможет ему повредить, его отправят в лучшую частную клинику Нью-Йорка, но это будет не сразу. Пока же Марион с удовлетворением подумала, что даже здесь ее мальчик в надежных руках.

Она уже знала, что, если не считать водителя грузовика, Майкл пострадал серьезнее всех. Мальчишка Эйвери отделался несколькими переломами, но он был в сознании, и уже после полудня отец отвез его в Бостон на машине «Скорой помощи». У Бена были сломаны рука, голень, бедро и ключица, но его жизни ничто не угрожало, и никто не сомневался, что он быстро оправится от травм. Девчонка… Что ж, она сама была во всем виновата. Незачем ей было…

Марион бросила сигарету на линолеум и раздавила ногой. С девчонкой тоже все обойдется. Жить, во всяком случае, она будет. Правда, во время столкновения серьезно пострадало ее лицо, но если как следует подумать, то это даже кстати…

Несколько мгновений Марион сражалась со своим гневом и горечью, пытаясь вызвать в себе хоть каплю христианского сострадания к молодой девушке, которая теперь на всю жизнь останется изуродованной. Делала она это, однако, вовсе не из добросердечия, а из лицемерного страха перед высшими силами, которые могли наказать ее за подобные мысли и отнять у нее Майкла. Это, конечно, было чистой воды суеверием, поскольку Марион почти не верила в бога, но из этого все равно ничего не вышло. Она продолжала ненавидеть Нэнси всей душой.

— Я, кажется, велел тебе отдыхать! — произнес рядом с ней сердитый голос, и Марион быстро обернулась.

На ее лице появилась усталая улыбка — доктор Викфилд, или попросту Вик, был личным врачом Марион; он пользовал ее на протяжении многих лет и был хорошо осведомлен о состоянии здоровья своей богатой пациентки.

— Ты что, никогда не слушаешь, что тебе говорят, Марион?

— Нет, особенно если я этого не хочу. Что там с Майклом? Есть какие-нибудь новости?

И, озабоченно нахмурившись, она полезла за новой сигаретой.

— Да и куришь ты многовато. — Доктор Викфилд неодобрительно хмыкнул. — Что касается Майкла, то я только что его посмотрел. Состояние стабильное, и я уверен, что он выкарабкается, надо только дать ему время. То, что случилось, было серьезной встряской для всего его организма, но…

— Я тоже подверглась серьезной встряске, когда узнала об аварии. — Марион немного помолчала, вертя в пальцах незажженную сигарету, и врач сочувственно кивнул. — Ты уверен, что не будет никаких последствий в смысле… — Она запнулась, потом тряхнула головой и решительно закончила:

— Я имею в виду сотрясение мозга, Вик. Я должна знать правду.

Викфилд потрепал Марион по руке и уселся на подоконник рядом с ней. Городок за их спинами купался в последних лучах солнца и был так красив, что его можно было снимать для пасхальных открыток.

— Я уже говорил тебе, Марион, что, насколько это известно современной медицине, для мальчика все должно пройти бесследно. Многое зависит от того, как долго он будет оставаться в коме. Но я пока не вижу никаких оснований для беспокойства.

— И все равно я боюсь, Вик…

Эти простые слова были так нехарактерны для Марион, что врач удивленно вскинул на нее глаза. Только сейчас ему открылись такие стороны характера его пациентки, о существовании которых он даже не догадывался.

Марион выдержала его взгляд.

— Что с девчонкой? — спросила она, зажигая сигарету и глубоко затягиваясь, и Викфилд машинально кивнул. Перед ним снова была та Марион, которую он хорошо знал — сильная, жесткая, решительная, не знающая ни страха, ни сомнений.

— Да, в общем-то, ничего серьезного. — Викфилд пожал плечами. — Она в сознании, но… Мы мало что можем для нее сделать. У нее легкий ушиб головы; со временем она, безусловно, оправится, но ускорить этот процесс мы не можем и не должны. Что касается ее лица, то тут дело намного сложнее. В стране есть только один или два человека, которые смогли бы провести восстановительную операцию подобной сложности. От лица практически ничего не осталось: кости раздроблены, нервы и мускулы превратились в лохмотья, а глаза уцелели только чудом.

— Зато она сможет увидеть, какой она стала! Эти слова были сказаны таким тоном, что доктор Викфилд с осуждением взглянул на нее.

— За рулем был Майкл, — напомнил он, но Марион только кивнула.

Она не считала нужным посвящать врача в подоплеку своего отношения к Нэнси Макаллистер. В том, что случилось с ней и с Майклом, была виновата только она сама, и больше никто.

— Что с ней будет, если не проводить восстановительной операции? Она будет жить?

— К несчастью, да. Только это будет уже не жизнь. Нельзя взять двадцатилетнюю девушку, превратить ее в чудовище и ждать, что она сумеет к этому привыкнуть. Ни один человек не способен на такое. Кстати, она была красива до того, как?..

— Думаю, да. Я не знаю, мы никогда не встречались. — От слов Марион веяло холодом, да и в глазах застыл вечный антарктический лед.

— Понятно. Тогда в любом случае ей придется тяжко. Кое-что ей, конечно, сделают здесь, в больнице, но на многое рассчитывать не приходится. У нее есть средства?

— Никаких. — В устах Марион это слово прозвучало как ругательство. «Нет денег» — для нее это был худший из пороков.

— Тогда никакого выхода у девочки нет. Хирурги, которые делают такие операции, отнюдь не склонны к благотворительности.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— Да, я знаю несколько имен. Собственно говоря, гарантированно справиться с такой работой могут только двое. Самый лучший специалист живет во Фриско… — В сердце Викфилда вспыхнула слабая искорка надежды. Со своими деньгами Марион Хиллард могла бы… — Его зовут Питер Грегсон, — торопливо продолжил он. — Я познакомился с ним несколько лет назад, и, должен сказать откровенно, это человек удивительный во всех отношениях.

— Он может сделать это?

Викфилд почувствовал прилив признательности к этой женщине. Ему даже захотелось выразить свою благодарность, но он не решился.

— С моей точки зрения, — сказал он, — Питер — единственный человек, который способен справиться с этой работой хорошо. Быть может, есть и другие, но я их не знаю. Если хочешь, я могу позвонить ему прямо сейчас. Что скажешь?

Тут он поймал на себе холодный, сосредоточенный взгляд Марион и чуть не прикусил язык. Интересно, что у нее на уме, задумался Викфилд, чувствуя, как его восхищение на глазах тает, уступая место ощущению, подозрительно похожему на страх.

— Когда я приму решение, я дам тебе знать.

— Вот и отлично. — Викфилд кивнул и, бросив взгляд на часы, соскочил с подоконника. — А сейчас я хочу, чтобы ты спустилась вниз и как следует отдохнула. Я говорю совершенно серьезно, Марион. В конце концов, я твой лечащий врач, и…

— Я знаю. — Она одарила его холодной, чуточку напряженной улыбкой. — Но я никуда не пойду, и ты это прекрасно знаешь. Я должна быть с Майклом.

— Ты серьезно решила вогнать себя в гроб? Марион покачала головой:

— Ничего со мной не случится. Я слишком скверный человек, чтобы так просто взять и умереть, Вик. Кроме того, у меня еще слишком много дел.

— Работа, вечно эта твоя работа… Скажи откровенно, Марион, стоит ли любая работа того, чтобы так перенапрягаться?

Врач посмотрел на Марион с любопытством. Будь у него хотя бы одна десятая ее честолюбия, он уже давно стал бы великим хирургом, однако Викфилд был лишен этого качества, и порой ему казалось, что это только к лучшему. Он даже не завидовал ей. Или почти не завидовал.

— Скажи, стоит? — повторил он снова, и Марион кивнула.

— Разумеется, да, можешь не сомневаться. Моя работа дала мне все, что у меня есть. Все, что я хотела от жизни. — «За исключением Майкла, — добавила она мысленно. — И если я его потеряю…»

Тут Марион крепко закрыла глаза и поспешила отогнать от себя эту страшную мысль.

— Ладно, — проворчал Вик. — Даю тебе еще час. Через час я снова зайду проведать его, и, если ты все еще будешь там, вот тебе мое честное слово: я лично выпорю тебе в задницу пару кубиков нембутала и прогоню спать. Тебе ясно?

— Совершенно. — Марион встала и, бросив на пол еще один окурок, потрепала врача по щеке. — И еще, Вик… — Она бросила на него взгляд из-под длинных каштановых ресниц, и на одно — очень короткое — мгновение ее лицо сделалось мягким, почти нежным. — Спасибо.

Викфилд, весьма польщенный, почтительно поцеловал ее в щеку и отступил на полшага назад.

— С ним все будет в порядке, Марион, вот увидишь, — сказал он.

Напомнить о девушке он не посмел — об этом можно было поговорить позже. Вместо этого он тепло улыбнулся и пошел по своим делам, оставив Марион стоять в коридоре. Она выглядела такой одинокой, потерянной и легкоуязвимой, что Викфилд искренне порадовался тому, что догадался позвонить Джорджу Каллоуэю. Марион обязательно нужен был кто-нибудь, кто мог бы поддержать ее в трудный час.

Он думал о ней до тех пор, пока не достиг лестницы, ведущей наверх, и все это время Марион стояла неподвижно и смотрела ему вслед. Только когда фигура врача исчезла из вида, она медленно повернулась и пошла по коридору в противоположном направлении, возвращаясь в палату Майкла. По пути она проходила мимо открытых и закрытых дверей, за которыми медленно угасали последние надежды и отсчитывали свои последние удары истекающие кровью сердца. Увы, немногим суждено было выйти за эти стены и снова увидеть небо и зеленые холмы: на четвертом этаже больницы помещались самые тяжелые пациенты, выздоровление которых, по свидетельству Вика, было весьма и весьма проблематично.

Марион, во всяком случае, явственно ощущала разлитую в воздухе тяжелую ауру человеческих страданий и отчаяния, но, как ни странно, из-за дверей не доносилось ни звука, и лишь из-за одной раздавались приглушенные жалобные всхлипывания. Они были такими тихими, что сначала Марион решила, что это ей чудится, и только потом, рассмотрев номер палаты, она поняла, кто может плакать так горько и безутешно.

Марион остановилась так резко, что со стороны могло показаться, будто она налетела на какое-то невидимое препятствие. Несколько мгновений она так и стояла неподвижно, глядя на приоткрытую дверь палаты и на мягкий полумрак внутри. Потом она повернулась и, сделав несколько шагов, остановилась на пороге.

В палате было так темно, что Марион не сразу рассмотрела даже кровать в углу. Жалюзи на окнах были опущены, и плотные портьеры задернуты, как будто пациенту был вреден дневной свет.

Она долго не решалась войти, хотя и знала, что должна это сделать. В конце концов Марион справилась с собой и сделала сначала один скользящий, осторожный шаг вперед, затем — другой и снова остановилась. Всхлипывания теперь стали громче и чаще, и Марион разглядела на кровати очертания человеческой фигуры.

— Кто здесь? — Вся голова девушки была плотно забинтована, и голос звучал глухо и невнятно. — Кто здесь? — Она заплакала громче. — Я ничего не вижу.

Марион шагнула вперед, потом опять остановилась.

— В комнате темно, — сказала она. — Успокойся, с твоими глазами ничего не случилось, просто они закрыты бинтами…

Ее слова были встречены новыми рыданиями, и Марион слегка растерялась, но тотчас же взяла себя в руки.

— Почему ты не спишь?

Голос Марион звучал совершенно буднично и монотонно. Она пришла сюда вовсе не для того, чтобы кого-то утешать, и ее слова были лишены всяческих эмоций. Все происходящее несло на себе легкий налет ирреальности, и Марион даже захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что она не спит и не грезит наяву. В душе ее шевельнулось что-то похожее на раскаяние, но она напомнила себе, что обязательно должна исполнить задуманное. Должна! Хотя бы ради Майкла…

— Разве тебе не дают никаких снотворных? — спросила она.

— Дают, только ничего не получается. Я все время просыпаюсь, — был ответ.

— Боль очень сильная?

— Н-нет… Просто все как будто онемело. Кто… кто вы?

Марион промолчала. Вместо этого она подошла к кровати вплотную и опустилась на жесткий пластмассовый стул. Руки девушки тоже были замотаны бинтами; они неподвижно лежали поверх тонкой простыни, словно что-то неживое, и Марион припомнила, как Вик говорил ей, что во время столкновения Нэнси машинально попыталась прикрыть руками лицо. Должно быть, поняла Марион, руки пострадали так же сильно, как и лицо, что было особенно печально, поскольку девчонка мнила себя художницей. Собственно говоря, конец пришел не только художественной карьере, но и всей жизни Нэнси. У нее не осталось ни работы, ни юности, ни красоты, ни любви…

Зато теперь у Марион было что ей сказать.

— Выслушай меня, Нэнси, — проговорила она и невольно замерла. За все время увлечения Майкла этой девчонкой она впервые произнесла это имя вслух, но теперь это не имело значения. — Знаешь ли ты, что… — в темноте ее голос прозвучал холодно и ровно, словно шелестел тонкий китайский шелк, — …что случилось с твоим лицом?

В палате установилась не правдоподобная тишина, которая, казалось, способна продолжаться вечно. Потом из-под бинтов донесся чуть слышный всхлип.

— Они сказали тебе, что твое лицо изуродовано? От этих слов сердце Марион непроизвольно сжалось, но выбора у нее не было. Она во что бы то ни стало должна была избавить Майкла от этой женщины. Если она освободит его, он будет жить. Почему-то Марион была совершенно в этом уверена.

— Тебе известно, что твое лицо восстановить очень трудно, практически невозможно? Всхлипы стали сердитыми.

— Врачи все время врут мне. Они говорят…

— Есть только один человек, который может это сделать, Нэнси, но операция будет стоить сотни тысяч долларов. Ты не можешь себе этого позволить. И Майкл тоже не может.

— Я… — Последовал судорожный вздох. — Я никогда бы не позволила ему. Я… никогда…

Теперь Нэнси явно злилась на незнакомый голос, на темноту, на судьбу, которая обошлась с ней так жестоко.

— И что ты собираешься делать? — холодно осведомилась Марион.

— Не знаю…

Рыдания возобновились.

— Сможешь ли ты предстать перед ним… с таким лицом?

Прошло несколько минут, прежде чем Марион услышала приглушенное бинтами неуверенное «нет».

— Не думаешь же ты, что Майкл будет по-прежнему любить тебя, когда увидит тебя такой? Безусловно, он будет стараться, ибо он знает, что такое верность и чувство ответственности, но долго ли это продлится? И как долго ты сама сможешь выдерживать это, зная, как ты выглядишь и что ему стоит не замечать твоего уродства?..

Звуки, которые теперь доносились из-под бинтов, тронули бы и каменное сердце. Как будто смертельно раненный зверек скулил в темноте от боли и отчаяния. Время от времени горло Нэнси перехватывала сильная судорога, словно ее тошнило, и Марион мимолетно подумала, что, если она не будет держать себя в руках, ее может вырвать.

— Выслушай меня внимательно, Нэнси, и постарайся понять… От тебя ничего не осталось. Буквально ничего. Тебя нет, и той жизни, которая была у тебя до вчерашнего дня, тоже нет. Это ясно?

Нэнси долго не отвечала, и Марион даже начало казаться, что она так и не дождется от нее ничего, кроме горьких всхлипываний и сдавленных рыданий. Вместе с тем она понимала, что девчонка должна как следует прочувствовать ситуацию, иначе из ее затеи ничего не выйдет.

— Ты уже потеряла его, Нэнси, — негромко сказала Марион. — Потеряла навсегда. Я знаю — ты не сможешь причинить ему такую боль, обречь его на мучения. Он… он заслуживает лучшей жизни, честное слово! Если ты действительно любишь его, ты согласишься со мной. Что касается тебя, Нэнси, то судьба обошлась с тобой несправедливо, но ты могла бы начать жизнь сначала. Да, могла бы!..

Лежащая на кровати девушка даже не потрудилась ответить. Она продолжала всхлипывать, но Марион не сомневалась, что она все слышит и понимает.

— Да, Нэнси, ты могла бы начать новую жизнь. В твоем распоряжении будет весь мир… — Марион дождалась перерыва между рыданиями и добавила:

— Для этого тебе нужно новое лицо. И ты могла бы его получить.

— Как?

— В Сан-Франциско есть один талантливый хирург, который мог бы вернуть тебе твою красоту. Он один может провести восстановительные операции на нервах и сухожилиях с такой точностью, что ты снова сможешь рисовать. Конечно, на это потребуется много времени, но дело того стоит… Не правда ли, Нэнси?

В уголках губ Марион появилась едва заметная улыбка. Впервые за все время она ступила на знакомую почву. То, что ей осталось сделать, было очень похоже на крупную сделку, которых за свою жизнь она заключила бесчисленное множество.

Из-под бинтов донесся прерывистый вздох.

— Мы не можем себе этого позволить…

Услышав «мы», Марион снова вздрогнула. Ни о каком «мы» больше не могло быть и речи! Да и никогда не было — Майкл был Майклом, а эта сирота без роду без племени всегда оставалась чужой, посторонней. Кто ей дал право говорить о ее сыне и о себе «мы»?

Марион вдохнула полной грудью и медленно выдохнула. Соберись, приказала она себе. Это нелегкая работенка, но ты с ней справишься!

Именно так — как важное дело в ряду других важных проблем — она рассматривала то, что ей предстояло. О том, что будет с Нэнси, Марион не думала. Только Майкл имел для нее значение.

— Ты не можешь себе этого позволить, Нэнси, верно. Но зато я могу. Ты ведь знаешь, кто я такая?

— Да.

— И ты понимаешь, что потеряла Майкла? Что он все равно не сможет смириться с тем, что произошло с тобой, если вообще выживет после аварии. Ты это понимаешь, Нэнси?

— Да.

— И ты согласна, что с твоей стороны будет бесчестно, непорядочно и жестоко подвергать его этой пытке, заставлять день за днем доказывать свою верность и преданность калеке, в которую ты превратишься?

Она намеренно не сказала «любовь». По ее глубокому внутреннему убеждению, девчонка не заслуживала любви Майкла. Да и чувство, которое питал ее сын к этой убогой, вряд ли было столь глубоко, чтобы назвать его этим словом.

— Ты понимаешь это, Нэнси? Последовала короткая пауза.

— Ну так как?

— Да. — Это третье по счету «да» прозвучало совсем слабо и безысходно, словно Нэнси утратила и мужество, и надежду.

— И тебе ясно, что ты потеряла все — абсолютно все, что у тебя было. Ты согласна?

— Да. — Теперь в голосе Нэнси не было уже никаких чувств, никаких эмоций. В нем даже не было ничего живого, словно она уже умерла.

— Так вот, Нэнси, я хотела бы сделать тебе одно предложение…

Марион хорошо понимала, что, если бы Майкл слышал ее сейчас, он без колебаний прикончил бы ее, но она не могла не гордиться мастерством, с каким она выбирала самый подходящий момент, чтобы навязать окружающим свою волю. Нэнси была раздавлена, уничтожена, и Марион не сомневалась, что сумеет заставить ее поступить так, как ей хочется.

— Я хотела бы, чтобы ты подумала о своем новом лице. О новой жизни и о новой Нэнси. И о том, что это тебе даст. Ты снова будешь хороша собой, у тебя будут друзья, ты сможешь спокойно ходить по магазинам, бывать в кино и в театре. Ты сможешь модно одеваться и встречаться с мужчинами. По-моему, это гораздо лучше, чем пугать людей своим обезображенным лицом. Ведь без операции ты будешь… чудовищем. Ты будешь вызывать у окружающих отвращение и жалость, ты не сможешь никуда выходить, не сможешь ни работать, ни иметь друзей. Каково тебе будет тогда? Но, к счастью, Нэнси, у тебя есть выход…

Марион ненадолго замолчала, выжидая, пока ее слова дойдут до сознания девушки.

— У меня нет выхода, — глухо ответила Нэнси.

— Нет, есть. Я могла бы тебе помочь, могла бы дать тебе новое лицо и новую жизнь. Я куплю квартиру в другом городе, где ты сможешь жить, пока врачи будут работать над твоими руками и лицом, и обеспечу тебя всем необходимым. У тебя будет все, что ты захочешь, Нэнси, и через год или полтора ты станешь совсем другим человеком. Кошмар останется позади.

— А потом?

— Потом — ничего. Ты будешь совершенно свободна. У тебя будет новая жизнь и кое-какие новые возможности, если только… — Последовала бесконечно долгая пауза, во время которой Марион готовилась выложить свой главный козырь. — Если ты только пообещаешь никогда больше не встречаться с Майклом. Я полностью оплачу твои расходы на лечение, если ты откажешься от моего сына и поклянешься никогда больше не искать встречи с ним. Подумай хорошенько, Нэнси! Ведь если ты сейчас не примешь моего предложения, Майкла ты все равно потеряешь. Ты уже его потеряла, так зачем тебе мучиться всю оставшуюся жизнь? Зачем оставаться калекой, уродиной, если можно этого избежать?

— Что, если Майкл не захочет играть по вашим правилам? Что, если он не захочет расстаться… и будет искать встреч со мной?

— От тебя, Нэнси, мне нужно только одно: чтобы ты пообещала мне, что будешь держаться от Майкла подальше. Что будет делать Майкл — это уж ему решать.

— И вы… вы согласны заключить наш договор на таких условиях? Если… если я еще буду нужна Майклу, если он станет разыскивать меня, то вы все равно готовы выполнить все, о чем сейчас говорили?

— Да, в любом случае я намерена исполнить свои обязательства.

И Нэнси, незрячая, страдающая от боли, лежащая в чужой, темной комнате, Нэнси, которая всего секунду назад была раздавлена, уничтожена и не знала, куда деваться от горя и отчаяния, неожиданно почувствовала себя победительницей. Она знала Майкла гораздо лучше, чем его собственная мать, и ни секунды не сомневалась, что он не бросит ее на произвол судьбы. Он непременно разыщет ее, чтобы помочь преодолеть все трудности.

Но к этому времени она уже будет на пути к выздоровлению, на пути к тому, чтобы снова стать собой. В этом пари мать Майкла просто не могла выиграть, как бы она ни старалась, и Нэнси даже подумала, что поступает не совсем честно, принимая ее предложение. Впрочем, выбора у нее действительно не было. Она должна была сказать Марион «да».

— А ты? Ты обещаешь? — Марион склонилась над Нэнси и, сдерживая дыхание; напряженно ждала слов, которые освободили бы Майкла от этой обузы.

И она их услышала, но для Нэнси эти слова означали победу, а не поражение. В них сосредоточилась вся ее вера в Майкла и в его любовь. Нэнси хорошо помнила его слова, сказанные над спрятанными под камнем смешными пластмассовыми бусами. Майкл поклялся, что никогда не скажет ей «прощай», и она не могла не верить ему.

— Так каков будет твой ответ, Нэнси? — томясь неизвестностью, поторопила ее Марион. Она уже всерьез начинала опасаться за свое сердце, которое отчаянно колотилось в груди. Оно могло попросту не выдержать напряжения.

— Да, — ответила Нэнси. — Я обещаю…

Глава 5

Марион Хиллард, одетая в черное платье из тонкого джерси и черный бархатный жакет от Кардена, стояла в дверях больницы, наблюдая за тем, как двое санитаров грузят в машину «Скорой помощи» носилки, на которых лежала Нэнси. На часах было шесть утра, но за прошедшие двенадцать часов она больше ни разу не разговаривала с девушкой. После того как они заключили свой договор, Марион сразу же нашла Викфилда и попросила его позвонить хирургу из Сан-Франциско.

Викфилд был вне себя от радости. Он звонко расцеловал Марион в обе щеки и тут же стал звонить. Питера Грегсона он застал дома. Выслушав Вика, знаменитый хирург ответил согласием, но попросил, чтобы Нэнси переправили к нему на Западное побережье как можно скорее, и Марион сразу же перезвонила в Бостонский аэропорт и зарезервировала специальные места в салоне первого класса на восьмичасовой рейс до Сан-Франциско для Нэнси и двух сиделок. Стоило это недешево, но за расходами Марион не постояла, и счастливый Вик стал готовить пациентку к отправке.

— Этой мисс Макаллистер крупно повезло, — сказал Викфилд, подходя к Марион, которая только что раздавила носком туфли очередную сигарету.

— Да, — коротко ответила Марион, бросая на врача быстрый взгляд. — Кстати, Вик, имей в виду: я не хочу, чтобы Майкл об этом знал. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Викфилд понимал ее очень хорошо. Настолько хорошо, что расслышал в ее тоне вполне отчетливое и недвусмысленное «а иначе…».

— Если проговорится кто-то из медперсонала или ты сам расскажешь Майклу что-то из того, что здесь произошло, я немедленно заберу его отсюда, ясно?

— Но почему? — удивился Викфилд. — Мне кажется, Майкл имеет полное право знать, что ты сделала для девочки.

— И тем не менее я хочу, чтобы это осталось между нами, Вик. Между нами четверыми, включая Нэнси и Грегсона. Майклу вовсе не обязательно знать обо всем, что я делаю и почему. Когда он придет в себя, никто из персонала не должен даже упоминать при нем о девчонке. Это только напрасно его взволнует.

Если, конечно, он придет в себя… Несмотря на отчаянные протесты Викфилда, Марион всю ночь просидела возле кровати сына. Она то дремала, то снова просыпалась, но так и не пошла отдыхать. После разговора с девчонкой она испытала неожиданный подъем и прилив сил. Нэнси отреклась от Майкла, и Марион больше не сомневалась, что ее сын будет жить. В каком-то смысле решение Нэнси давало новую жизнь им обоим, и Марион ни минуты не сомневалась в том, что поступила правильно.

— Ты ведь не скажешь ему, Роберт? — снова спросила она, и Викфилд вздрогнул. Марион называла врача по имени только тогда, когда ей хотелось напомнить, что сделали Хилларды для его больницы.

— Разумеется, нет, если ты этого хочешь.

— Да, я этого хочу.

Задняя дверца «Скорой помощи» негромко скрипнула, закрываясь, и перед глазами Марион в последний раз мелькнули спины сиделок и голубые простыни, которыми было укрыто тело девушки. Сиделки должны были сопровождать Нэнси до Сан-Франциско и оставаться там с ней в течение восьми-девяти месяцев. По истечении этого срока, как уверял Грегсон, пациентка уже сможет обходиться без посторонней помощи, однако в первые полгода — пока он будет работать над восстановлением ее лица, ее глаза большую часть времени будут забинтованы. Фактически ему нужно было реставрировать почти все лицо целиком, так что Марион это не удивило.

Существовали и другие аспекты восстановительной операции, о которых Марион не подумала. По словам Грегсона, Нэнси необходимы были постоянные консультации психоаналитика в период, когда она будет привыкать к своему изменившемуся лицу. У неподготовленного человека знакомство со своим новым обликом могло вызвать настоящий шок, а хирург сразу сказал, что Нэнси уже никогда не будет такой, какой она была.

Грегсон предупредил, что ему придется создавать не только новое лицо, но и совершенно новую личность, однако Марион эта перспектива нисколько не взволновала. Напротив, рассудила она, так будет даже лучше. Измененная внешность девчонки сводила на нет опасность ее случайной встречи с Майклом в аэропорту, в магазине или где-нибудь еще, а Марион твердо знала, что это было практически единственным, что угрожало ее замыслам.

Подумав об этом теперь, Марион мысленно припомнила свой разговор со знаменитым хирургом, который состоялся всего пару часов назад — в четыре утра по местному и в час ночи по Тихоокеанскому времени. Они с Грегсоном подробно обсудили все, что может понадобиться, и Марион была в душе очень довольна, слыша бодрый и жизнерадостный баритон энергичного сорокалетнего человека, который сумел добиться выдающихся успехов в своей области.

Викфилд был совершенно прав, когда сказал, что девчонке чертовски повезло. Питер Грегсон был настоящим светилом пластической хирургии и деловым человеком вдобавок. Стоимость восемнадцати месяцев восстановительной хирургии плюс кое-какие добавочные издержки, включавшие консультации психоаналитика, услуги сиделок, проживание, питание и гардероб, он определил в четыреста пятьдесят тысяч долларов. Эта сумма совпадала с расчетами Марион, и она пообещала, что в девять часов, когда откроется банк, она сразу же позвонит туда и попросит перевести все деньги в банк в Сан-Франциско, так что на счет Грегсона они будут зачислены, когда на побережье начнется рабочий день. Хирург ответил, что вовсе не обязательно так торопиться, что он вполне доверяет ей и что он сейчас же даст указание секретарю подыскать для мисс Макаллистер подходящую квартиру. В том, что он нисколько не сомневался в ее слове, не было ничего удивительного. Грегсон прекрасно знал, кто такая Марион Хиллард.

Да и кто этого не знал?..

— Не хочешь подняться ко мне в кабинет и перекусить? — предложил Викфилд, утративший последнюю надежду как-то повлиять на свою упрямую пациентку.

Каллоуэй, которого он надеялся использовать как союзника, сказал, что его задерживают неотложные дела и что он вряд ли сумеет вылететь из Нью-Йорка раньше сегодняшнего утра. Викфилд не знал, что Марион сама позвонила Джорджу и велела оставаться в офисе, чтобы решать неотложные дела. Но главная причина заключалась в другом: Марион просто не хотела, чтобы Каллоуэй был рядом, когда она будет решать свои вопросы. И, похоже, пока все складывалось удачно.

— Марион?

— Что?

— Как все-таки насчет завтрака?

— Позже, Вик, позже. Сейчас я хочу видеть Майкла.

Викфилд вздохнул:

— Ну что ж, идем. Я как раз собирался проведать его.

По дороге Марион все же зашла в дамскую комнату, и врач пошел в палату Майкла один. Впрочем, никаких перемен Вик не ожидал: в последний раз он побывал там всего час назад, и все было по-прежнему.

Однако когда пять минут спустя Марион вошла в палату сына, в ней царила странная тишина. Викфилд только что встал с краешка койки, куда он садился, чтобы осмотреть пациента, и выражение его лица было каким-то торжественным и сосредоточенным. Косые лучи бьющего в окно утреннего солнца медленно ползли по крахмальным простыням на кровати Майкла; в углу монотонно капала из крана вода, и раковина из нержавеющей стали отзывалась на падение каждой капли чуть слышным басовитым гулом; с зудением билась в стекло случайная муха.

«Тихо, как в могиле…» — машинально подумала Марион, и тотчас же ее сердце отчаянно подпрыгнуло в груди. О господи, нет!!! Ее руки взлетели к губам. Точно такая тишина была в палате, когда Фредерик…

Марион застыла на пороге, не в силах сделать ни шага, и только беспомощно переводила взгляд с кровати сына на врача и обратно.

И вдруг она увидела его — своего мальчика. Слава богу, он был жив и смотрел на нее широко открытыми глазами. Слава богу!.. Марион подавила рыдание и, протягивая к сыну руки, неверным шагом двинулась вперед. Оказавшись у самой койки, она наклонилась и бережно коснулась кончиками пальцев его лица.

— Привет, мам… — Голос Майкла был совсем слабым, незнакомым, хриплым, но все равно это были самые прекрасные слова, какие Марион слышала в своей жизни. Она улыбнулась в ответ, и слезы облегчения потекли по ее щекам.

— Дорогой мой…

— Мама… Я очень люблю тебя, мама! Глядя на них, Викфилд расчувствовался настолько, что в глазах у него защипало. Подозрительно шмыгнув носом, врач выскользнул за дверь, но ни Майкл, ни Марион даже не заметили его ухода. Прижимая к груди голову сына, Марион гладила его по волосам и думала о том, как он дорог ей. Что бы она делала, если бы потеряла его?

— Ну, мама, успокойся, не надо плакать! Я хочу есть, мама, — пробормотал Майкл, и Марион рассмеялась сквозь слезы. Он жив, жив, пело ее сердце. И целиком принадлежит ей одной!

— Сейчас мы организуем для тебя самый большой, самый вкусный и самый питательный завтрак, какого ты еще никогда не ел, — пообещала она и тут же спохватилась:

— Конечно, если Вик разрешит…

— К черту Вика, ма, я умираю с голода.

— Майкл! — Марион нахмурилась, но сразу же поняла, что не может на него сердиться.

Она могла только любить его и… оберегать — оберегать от всего, чего бы это ни стоило. Бросив взгляд на лицо сына, Марион увидела, что Майкл неожиданно помрачнел, по-видимому, вспомнив о том, где он находится и что привело его сюда. До этого он вел себя точно так же, как в один далекий день, когда ему удаляли миндалины. Когда Майкл очнулся после легкого наркоза, ему нужны были только мама и мороженое, которое он очень любил, но сейчас его лицо выражало слишком многое…

— Мама… — Майкл попытался сесть, но тотчас же снова откинулся на подушку. Было видно, что он отчаянно хочет что-то спросить, но не знает как. Глаза Майкла лихорадочно шарили по лицу Марион, а пальцы слабо стискивали руку.

— Успокойся, родной, тебе нельзя волноваться.

— Скажи, мама… другие… Те, кто был со мной прошлым вечером?.. Я помню, мы…

— Бен уже вернулся в Бостон. Отец забрал его. У него несколько переломов, но он скоро поправится. Бен легко отделался… — Марион вздохнула и в свою очередь сжала пальцы сына. Она знала, о чем он сейчас спросит, и заранее приготовила ответ.

— А… Нэнси? — Лицо Майкла напряглось, напоминая гипсовую маску. — Нэнси, мам? Она…

Глаза его наполнились слезами. Ответ на свой вопрос Майкл прочел на лице матери — прочел, но все еще не верил.

Марион опустилась в кресло в изголовье его кровати и нежно погладила сына по щеке.

— Мужайся, мальчик. Твоя Нэнси… Она не пережила этой ночи. Врачи сделали все, что могли, но травма была слишком серьезной. — Марион сделала паузу. — Она умерла сегодня утром.

— Ты… видела ее? — Он по-прежнему пристально вглядывался в ее лицо, словно все еще надеясь, что это просто неудачная шутка.

— Прошлым вечером я сидела с ней… полчаса или около того.

— О господи!.. Как же так, ма? Она умирала, а меня не было рядом!.. О, Нэнси!..

Майкл уткнулся лицом в подушку и зарыдал, как ребенок, и Марион нежно обняла сына за плечи. Он без устали твердил дорогое имя, и каждый раз Марион чуть заметно вздрагивала, словно от удара бича. К счастью, Майкл был слишком слаб. Рыдания вскоре стихли, но когда он повернулся к матери, она заметила в его лице новое, пугающее выражение, какого никогда прежде не видела. Можно было подумать, что вместе с Нэнси от Майкла ушла частица его души, частица сердца. Что-то умерло в нем, чтобы никогда не воскреснуть, и виновата в этом была она — Марион.

Глава 6

Нэнси почувствовала, как содрогнулся фюзеляж выпускающего шасси авиалайнера, и, наверное, в тысячный с начала полета раз, вслепую зашарила по одеялу своими забинтованными культями, ища руки, которые дарили ей успокоение и надежду. Прикасаться к рукам сиделок было на удивление приятно, и Нэнси с удовольствием отметила, что уже научилась различать их. У одной женщины были тонкие, изящные кисти с длинными прохладными пальцами, но в них была заключена надежная сила, способная удержать человека на краю и не дать ему свалиться в пучину отчаяния. От одного их прикосновения Нэнси сразу начинала чувствовать себя храбрее. У другой сиделки пальцы были теплые, и мягкие; от этих рук веяло почти домашним уютом и безопасностью. Эта сестра часто трепала Нэнси по плечу, и именно она сделала ей два болеутоляющих укола. Голос у нее был мягкий, негромкий, баюкающий, в то время как первая сестра говорила с легким иностранным акцентом, который делал ее голос холодноватым, строгим. Как бы там ни было, Нэнси успела полюбить обеих и жалела только о том, что не может увидеть их лиц.

— Теперь уже скоро, милая, потерпи еще немножко. В окно уже видно залив. Ты и оглянуться не успеешь, как мы будем на месте… — по очереди приговаривали сиделки.

На самом деле самолет должен был приземлиться через добрых двадцать пять минут, и Питер Грегсон, мчавшийся по шоссе в новеньком черном «Порше», прекрасно знал, что именно столько времени у него есть в запасе. Машина «Скорой помощи» должна была встретить его в аэропорту, с нею же он и рассчитывал вернуться, а что касалось «Порше», то за ним Питер собирался послать одну из своих секретарш.

Новая пациентка весьма занимала его. Должно быть, рассуждал он, эта Нэнси Макаллистер много значит для Марион Хиллард, если она так о ней заботится. Четыреста пятьдесят тысяч долларов, из которых на долю Питера приходилось около трехсот, были для него весьма значительной суммой. Все остальное должно было быть истрачено на то, чтобы, находясь на лечении, девушка ни в чем не нуждалась. Питер обещал это Марион Хиллард.

Впрочем, он все равно проследил бы за тем, чтобы устроить Нэнси с максимальным комфортом, даже если бы ему пришлось потратить на это часть собственных денег. Питер Грегсон как никто другой знал, насколько успех при сложных пластических операциях зависит от душевного спокойствия пациента. Кроме того, он должен будет поближе познакомиться с этой девушкой, заглянуть к ней в самую душу, чтобы она научилась доверять ему. Это было важно, поскольку им предстояло стать не просто друзьями: в ближайший год он будет для Нэнси Макаллистер всем, как, впрочем, и она для него.

А иначе просто не могло быть, потому что к тому моменту, когда Питер завершит работу над ее лицом, Нэнси должна психологически приготовиться к своему второму рождению. И именно Грегсону суждено было стать тем, кто — после долгих восемнадцати месяцев кропотливого труда — даст жизнь новой Нэнси Макаллистер. Разумеется, не все зависело только от него; сама Нэнси должна была собрать все свои силы и мужество, чтобы вынести множество сложных операций, но Питер уже решил, что обязательно проследит за этим. С какими бы трудностями они ни столкнулись, они будут встречать их вместе, помогая друг другу в меру сил и возможностей.

Мысль об этом привела Питера в отличное настроение. Впрочем, он всегда любил свою работу и отдавал ей всю душу. И в какой-то мере Питер уже любил эту незнакомую девушку, которую судьба вручала ему для того, чтобы он исправил ее ошибку. Ему уже нравилось то, что он из нее сделает; нравилось, какой будет Нэнси после того, как он заново вылепит ее из сырой глины, в которую она превратилась после катастрофы.

Подобные тщеславные мысли приходили в голову Питеру нечасто, однако он прекрасно знал себе цену и не был склонен к ложной скромности. Он знал, что сделает все, что от него требуется, даст этой бедной девочке все, что должен дать.

И тогда она сможет начать новую, быть может, более счастливую жизнь.

Бросив взгляд на часы, Питер прибавил газ, и «Порше» стрелой понесся по шоссе. После хирургии вождение автомобиля было его вторым любимым занятием. Кроме различных марок машин, Грегсон сам пилотировал свой личный самолет, а когда у него было свободное время — занимался подводным плаванием с аквалангом или ездил в Европу, чтобы подниматься в горы. По характеру он был человеком, которому нравится покорять самые недоступные вершины, бросать вызов невозможному и побеждать.

Именно за это Питер так любил свою работу. Порой его обвиняли в том, что он изображает из себя господа бога, но дело было не в этом — просто чем меньше были шансы на успех, тем с большей охотой Питер брался за самые сложные операции. Для него это был могучий стимул, и Питер не знал неудач. Ни неприступные горы, ни морские глубины, ни женщины, ни пациенты не смогли нанести ему поражения; в свои сорок семь он все еще оставался победителем и собирался побеждать и побеждать вновь.

И он ни секунды не сомневался, что в случае с Нэнси его тоже ждет успех.

Слегка улыбаясь своим мыслям, Питер поудобнее откинулся на спинку водительского сиденья. Врывавшийся в приоткрытое окошко тугой ветер трепал его тронутые сединой волосы, но голубые глаза поблескивали и искрились жизнью, а губы были упрямо сжаты. Неделю назад Питер вернулся в Сан-Франциско после отдыха на Таити, и ровный загар, покрывавший его по-молодому упругую, гладкую кожу, еще не успел сойти. Знаменитый хирург знал толк в одежде. — мягкие серые брюки и голубой кашемировый джемпер, прекрасно сочетавшийся с цветом глаз, довершали его образ.

Впрочем, Питер всегда одевался со вкусом и был исключительно привлекательным мужчиной, однако не это было главным в нем. Главным была жизненная сила, кипучая, бьющая через край энергия и внутренний магнетизм, которые привлекали к нему гораздо больше внимания, чем внешность.

Питер затормозил у здания аэропорта в ту самую минуту, когда самолет Нэнси коснулся бетона посадочной полосы. Выйдя из машины, он протянул дежурному полисмену специальный пропуск, и коп, кивнув, пообещал присмотреть за «Порше». И в этом не было ничего удивительного: Питер был из тех людей, к которым просто нельзя относиться равнодушно. Разговаривая с ним, даже полисмены начинали улыбаться — такими действенными были его обаяние и внутренняя энергия, которые сквозили в каждом слове, в каждом жесте, и, чувствуя их, даже посторонние люди начинали тянуться к Питеру.

Войдя в главный зал терминала, Питер быстро разыскал дежурного по аэропорту и объяснил ситуацию. Дежурный переговорил с кем-то по радиотелефону, и через минуту Питера уже провели через служебный вход на летное поле и, усадив в электрокар, доставили к самолету, возле которого стояла машина «Скорой помощи».

Поблагодарив водителя, Питер поспешил к «Скорой», в которой сидели два санитара и служащий аэропорта, ожидавшие, пока откроется дверь и пациента можно будет выгрузить из самолета.

Первым делом Питер заглянул внутрь санитарной машины, чтобы убедиться, что все его указания выполнены в точности. Все было в порядке. В машине было все необходимое и даже чуть больше, поскольку никто не знал, как Нэнси перенесет полет. В том, чтобы транспортировать ее сразу после аварии, была известная доля риска, но Питер хотел, чтобы пациентку доставили к нему в Сан-Франциско как можно скорее. Работы предстояло много, и он собирался начать уже через несколько дней. В данном случае время работало против них.

Выход остальных пассажиров был задержан на несколько минут, пока санитары спускали по трапу носилки, на которых лежала Нэнси. Стюардессы с жалостью косились на ее бинты и на прикрепленные к носилкам капельницы и гибкие шланги, некоторые даже отворачивались. Питер отметил, что сиделки умело обращаются со своей пациенткой. Сиделки ему сразу понравились — они были достаточно молоды, однако в их уверенных движениях чувствовался большой опыт и хорошая подготовка. Кроме того, они, похоже, умели работать вдвоем, а именно этого он хотел больше всего. На ближайшие восемь-десять месяцев им всем предстояло стать членами одной команды, и характер взаимоотношений внутри этого маленького коллектива мог иметь решающее значение. Для успешного лечения не было врага хуже, чем некомпетентность, небрежность, психологическая несовместимость. Здесь каждый должен был стараться изо всех сил — каждый, и в особенности сама Нэнси, но Питер знал, что сумеет этого добиться. Именно ей предстояло стать главной звездой его шоу.

Дождавшись, пока носилки снесут вниз и поставят в салоне «Скорой помощи», Питер улыбнулся сиделкам, но ничего не сказал. Сделав им знак подождать, он забрался в машину и сел на сиденье рядом с Нэнси. Взяв ее руку в свою, Питер заговорил:

— Здравствуй, Нэнси, меня зовут Питер. Как долетела? — Он разговаривал с ней спокойно и уверенно, как будто она все еще была нормальным человеком, а не безликим, замотанным бинтами манекеном, и это подействовало. Питер буквально физически почувствовал, как при звуке его голоса по телу Нэнси прокатилась волна облегчения и радости.

— Прекрасно… А вы доктор Грегсон? — Голос ее был усталым, но в нем сквозили любопытство и интерес.

— Да, я доктор Грегсон, но ты лучше называй меня по имени. Во-первых, я не такой уж старый, а во-вторых, «Питер» звучит не так официально. Ведь нам с тобой предстоит работать бок о бок целых полтора года, так что…

Нэнси очень понравилось, как он это сказал, и если бы она могла, то непременно улыбнулась бы в ответ на эти слова.

— Я не говорила, что вы старый, — возразила она.

Питер рассмеялся.

— Доктор Грегсон, мистер Грегсон… — проговорил он. — Так и видишь перед собой этакого старикашку с брюшком, седенькой бородкой и в золотых очках. Можешь мне поверить — я совсем не такой. Ты скоро сама в этом убедишься.

— И вы… Ты приехал сюда, чтобы встретить меня?

— Почему бы нет? И потом, разве на моем месте ты не приехала бы встретить меня?

— Да. — Нэнси захотелось кивнуть, но она не смогла. — Спасибо…

— И я рад, что сделал это, — решительно сказал Питер. — Ты была когда-нибудь в Сан-Франциско, Нэнси?

— Нет.

— Ну, я уверен, что тебе здесь понравится. Мы подберем такую квартиру, что тебе самой не захочется никуда уезжать.. Большинство людей, которые приезжают в Сан-Франциско, так и остаются здесь навсегда — они как будто корни пускают, так что через год-два их уже не заставишь тронуться с места, хоть озолоти. Я тоже приехал в Сан-Франциско из Чикаго, и, поверишь ли, за все это время мне ни разу не пришло в голову поискать местечка получше.

Нэнси сразу понравился голос этого человека, его манера говорить. Доверие к нему, надежда, что у них все получится, поселились в ее душе.

— А ты из Бостона?

Питер обращался к ней спокойно и очень дружелюбно, словно их познакомили на вечеринке близкие друзья. Он очень хотел, чтобы Нэнси расслабилась и передохнула после долгого и трудного перелета через всю страну, и намеренно задерживал отъезд в госпиталь. Ей нужно было просто полежать спокойно хотя бы несколько минут, да и сиделки, оживленно болтавшие с санитарами, были рады возможности слегка размяться после полета. Время от времени они посматривали на Грегсона, который продолжал доброжелательно беседовать с Нэнси. Знаменитый хирург буквально излучал участие и теплоту, а они обе были уже достаточно опытными сиделками, чтобы знать, как много это значит для больного.

— Нет, — ответила Нэнси. — Я из Нью-Гемпшира. Там, во всяком случае, находился сиротский приют, в котором я воспитывалась. В Бостон я переехала, когда мне исполнилось восемнадцать.

— О, как романтично!.. Скажи, это был классический сиротский приют? Как у Диккенса, да? — Питер владел поистине волшебным даром говорить о самых серьезных вещах легко, с юмором, и Нэнси совсем не задели его расспросы.

— Едва ли… Сестры-воспитательницы, во всяком случае, были просто удивительными. Одно время я сама хотела вступить в сестричество, чтобы ухаживать за детьми, которые остались без родителей.

— О боже… — Питер рассмеялся звучным, ласковым смехом. — А теперь послушайте меня, юная леди: когда мы с вами закончим нашу работу, у вас будет такое лицо, что вас сразу пригласят в Голливуд, и знаменитые продюсеры будут драться за то, чтобы заполучить вас в свои фильмы. И если вам после этого вздумается постричься в монахини, я… Вот тебе мое честное слово, Нэнси, — я прыгну в залив с самого высокого моста! Так что лучше пообещай мне, что никогда не оставишь мир и не удалишься в монастырь. Мир этого просто не перенесет…

И Нэнси готова была дать ему это обещание. Майкл ждал ее, и она должна была готовиться к встрече с ним. Нэнси давно рассталась со своей детской мечтой стать такой же, как сестра Эгнесс-Мария, однако сейчас она не смогла отказать себе в удовольствии слегка поддразнить Грегсона.

— Ну ладно, так уж и быть — обещаю… — промолвила она с нарочитой неохотой, но в голосе ее звенел сдерживаемый смех.

— Разве это обещание? Ну-ка, скажи как следует: «Я, Нэнси Макаллистер, торжественно обещаю и клянусь…»

— Я обещаю…

— Что ты обещаешь?

— Обещаю, что не уйду в монастырь.

— Вот так-то лучше.

Нэнси уже готова была отправиться в дальнейший путь, а Питер не хотел утомлять ее лишними разговорами. Выпрямившись, он знаком показал сиделкам и санитарам, что пора ехать. Санитары сразу забрались в кабину «Скорой», а сиделки сели в салон рядом с носилками.

— Ну, Нэнси, представь меня своим подругам, — весело сказал Грегсон.

— Так, сейчас посмотрим… Прохладные руки у Гретхен, а теплые — у Лили, — ответила Нэнси, и ее ответ вызвал на их лицах улыбку.

— Спасибо, Нэнси.

Гретхен слегка пожала руку девушки, и Нэнси улыбнулась про себя. Ей было так хорошо и спокойно среди этих новообретенных друзей, что она совсем забыла о случившемся с ней несчастье и думала только о том, как будет выглядеть ее лицо, когда в конце концов все операции будут позади и она встретится с Майклом. Питер Грегсон ей сразу очень понравился, и она верила, что он сделает все возможное, чтобы вернуть ей приятную внешность, потому что она тоже ему не безразлична.

— Добро пожаловать в Сан-Франциско, Нэнси… Теплые сильные пальцы хирурга легли на ее предплечье рядом с прохладными пальцами Гретхен и не выпускали до тех пор, пока «Скорая» не въехала в город. И, как ни странно, у Нэнси появилось такое чувство, будто после долгого отсутствия она вернулась домой.

Глава 7

Широкие задние дверцы «Скорой помощи» широко распахнулись, и санитары бережно внесли носилки Майкла в прохладный холл отеля. Здесь их уже встречал управляющий, специально спустившийся вниз, чтобы приветствовать важных гостей.

Марион зарезервировала в этом отеле роскошный люкс в самом верхнем этаже, хотя особой необходимости в этом не было. Просто ей казалось, что небольшая передышка между больницей и возвращением домой будет полезна Майклу. Кроме того, у Марион было в Бостоне несколько дел, требовавших ее личного присутствия, да и Майкл по каким-то одним ему понятным причинам настоял, чтобы два-три дня пожить в отеле и только потом ехать в Нью-Йорк. А Марион сейчас готова была удовлетворить любой его каприз.

Когда — уже в номере — санитары осторожно переложили его с носилок на кровать, лицо Майкла исказила недовольная гримаса.

— Ни к чему все это, мама, — проворчал он. — Со мной все в порядке. Врачи сказали, что я уже поправился.

— Все равно торопиться не нужно.

— Торопиться?..

Марион вручила санитарам чаевые, и оба бесшумно исчезли. Майкл тем временем огляделся по сторонам и поморщился. В огромной комнате было полным-полно живых цветов, а на столе у кровати стояла корзина с фруктами. Это был подарок от администрации, поскольку отелем владела не кто иной, как Марион. Она приобрела его несколько лет назад в качестве выгодного вложения капитала и с тех пор, наезжая в Бостон, каждый раз останавливалась только здесь.

— Тебе нельзя волноваться, дорогой. Отдыхай, постарайся поспать. Или, может, ты хотел бы что-нибудь съесть?

Марион хотела нанять Майклу специальную сиделку, но даже Викфилд сказал, что в этом нет никакой необходимости. Такое внимание не могло не показаться навязчивым, а это только еще больше раздражало бы Майкла. Все, что от него требовалось, это беречь себя и избегать перенапряжения в течение ближайших двух-трех недель. После этого, по мнению врачей, он мог приступить к работе. Но Майкл знал, что его ждет одно неотложное дело, и собирался исполнить его, как только сможет вставать. Или как только мать ненадолго ослабит свой контроль.

— Так как насчет небольшого завтрака? — снова спросила Марион.

— Конечно, ма. Я хочу улиток в вине, устрицы а-ля Рокфеллер, бутылку шампанского, черепашьи яйца и русскую икру. — И он сел в кровати, улыбаясь, словно расшалившееся дитя.

— Какой у тебя отвратительный вкус, дорогой, — не слушая его, ответила Марион, бросая взгляд на часы на каминной полке. — Впрочем, не стану тебе мешать — закажи что-нибудь сам, а ко мне с минуты на минуту должен прийти Джордж. В час дня у нас важные переговоры в деловом центре.

С этими словами она вышла в соседнюю комнату, чтобы подготовить необходимые бумаги. Через несколько секунд в дверь позвонили, и в номер вошел Джордж Каллоуэй.

— Рад тебя видеть, Майкл. Как ты себя чувствуешь?

— Чувствую себя полным лентяем, — бодрясь, ответил Майкл. — За все две недели, что я валялся в больнице, я палец о палец не ударил. Скорей бы уж на работу…

Он пытался шутить, но в глазах его была какая-то пустота и растерянность. Даже Марион не могла их не заметить, но она приписывала это действию перенесенной травмы. Любые другие объяснения она сознательно отгоняла от себя; ей не хотелось даже думать о том, что в Майкле что-то надломилось, после того как он узнал о предполагаемой смерти Нэнси.

И ей это вполне удавалось. Во всяком случае, с Майклом они говорили о бизнесе, о проекте нового медицинского центра в Сан-Франциско, и никогда об аварии.

— Ничего, скоро мы тебя так нагрузим, что сам запросишься в отпуск, — неловко пошутил Джордж, садясь в ногах его постели. — Как раз сегодня я заглянул в твой новый кабинет, Майкл. Это что-то невероятное…

— Не сомневаюсь… — Майкл повернул голову и посмотрел на мать, которая как раз вернулась в комнату. На ней был светло-серый костюм от Шанель и голубая шелковая блузка. В ушах покачивались серьги с крупными жемчужинами; тройная нитка жемчуга спускалась ей на грудь. — У мамы отличный вкус.

— Да, — согласился Джордж и улыбнулся Марион, но она нервно отмахнулась от обоих.

— Хватит рассыпаться в комплиментах, поехали. Мы уже опаздываем. Джордж, ты приготовил нужные документы?

— Разумеется.

— Тогда пошли. — Она шагнула к кровати Майкла и, наклонившись, поцеловала его в макушку. — Отдыхай, дорогой. И не забудь заказать завтрак в номер.

— Слушаюсь, мэм. Удачных переговоров! Марион слегка приподняла голову, и по лицу ее скользнула довольная улыбка.

— Удача здесь ни при чем, сын.

Майкл и Джордж дружно рассмеялись при этих словах. Как только Джордж и Марион вышли, Майкл, выждав из предосторожности несколько минут, сел на кровати и спустил ноги на пол.

Голова слегка кружилась, но отступать он не собирался. Вот уже две недели Майкл втайне лелеял свой план, и сейчас наступил самый подходящий момент для его осуществления. Ради этого он жил, только об этом думал все две недели, пока лежал в больнице. Ради этого Майкл предложил матери — фактически настоял на этом, — чтобы они на несколько дней задержались в бостонском отеле. Даже сегодня он всячески поощрял мать к тому, чтобы она не боялась оставить его одного и сходила-таки на деловую встречу по поводу строительства нового здания городской библиотеки. Майкл отлично знал, что переговоры будут длиться несколько часов, и рассчитывал использовать это время для осуществления собственного плана. Он просто не мог допустить, чтобы его поймали с поличным. Это бы все испортило.

Он просидел на кровати около получаса, ожидая, пока пройдет головокружение. Кроме того, Майкл хотел убедиться, что мать уехала и не вернется, пока он будет одеваться. Все остальное представлялось ему достаточно простым — свои действия он репетировал в уме по меньшей мере тысячу раз.

Когда наконец Майкл уверился, что опасности никакой нет, он встал и, открыв чемодан, быстро достал оттуда все необходимое. Серые слаксы, синяя рубашка, носки, нижнее белье… Так, а где же туфли? А, вот они, слава богу!..

Он стал одеваться, но никак не мог попасть ногами в штанины. Майкл даже удивился, как всего за две недели он мог разучиться одеваться самостоятельно, однако очень скоро понял, что неумение тут было ни при чем. Просто его шатало от слабости, руки дрожали и не попадали в рукава, а пуговицы выскальзывали из пальцев и не лезли в петли. Несколько раз Майклу даже пришлось остановиться и присесть, чтобы отдышаться, но потом все начиналось снова.

Наконец он застегнул последнюю пуговицу и выпрямился. Он по-прежнему чувствовал себя довольно слабым, но головокружение больше его не беспокоило, и Майкл решил, что отступать не будет. Другой такой удобной возможности могло и не представиться, значит, он должен сделать то, что задумал.

На то, чтобы одеться и причесаться, ему потребовалось полчаса. В последний раз глянув на себя в зеркало, Майкл позвонил в вестибюль и попросил вызвать такси. Спускаясь вниз в лифте, он все еще чувствовал слабость и дрожь в коленях, но возбуждение помогло ему справиться с собой и даже придало сил. Пожалуй, за все эти две недели Майкл еще не чувствовал себя бодрее.

Такси ждало его перед подъездом отеля. Сев на переднее сиденье, Майкл назвал водителю адрес и со вздохом облегчения откинулся назад. Он чувствовал себя так, как будто у него было назначено свидание и она ждала его. Как будто она знала, что он сейчас приедет. Вот почему всю дорогу до дома Нэнси Майкл улыбался, а вылезая из машины, дал водителю щедрые чаевые. Попросить таксиста подождать ему просто не пришло в голову — он не хотел, чтобы что-нибудь связывало его. Майкл уже решил, что останется здесь столько времени, сколько понадобится, и даже задумывался о том, чтобы продолжать вносить за квартиру Нэнси арендную плату, чтобы иметь возможность всегда вернуться сюда. В конце концов, от Нью-Йорка до Бостона можно было долететь за какие-нибудь пятьдесят минут, и, оставив квартиру за собой, он мог бы наведываться сюда, когда ему захочется.

Ее квартира… Майкл уже привык считать ее их общим домом, и теперь, поглядев на фасад здания, снова почувствовал, как в нем просыпается знакомое теплое чувство.

— Привет, вот и я… — произнес он вслух фразу, которую все время повторял в уме.

Эти слова он говорил каждый раз, когда входил в квартиру и заставал Нэнси дремлющей в уютном кресле-качалке или стоящей у мольберта в клетчатой рабочей рубахе навыпуск, с забрызганными краской руками и — изредка — лицом. А когда Нэнси бывала слишком поглощена работой, она иногда даже не слышала, как он входил, и тогда Майкл…

Он толкнул дверь подъезда и начал медленно подниматься по лестнице. Радостное чувство, какое испытывает человек, вернувшийся домой после долгого отсутствия, не оставляло его и помогало справиться с усталостью и дрожью в ослабших мускулах. Майкл хотел просто подняться в квартиру, которую он хорошо знал, посидеть среди ее вещей, рядом с ней, с ней…

Ноздри его между тем ловили знакомые запахи кухни, свежей масляной краски и мебельной политуры. Откуда-то доносился шум набирающейся в ванну воды, крики играющих детей, протяжное мяуканье кошки, рокот автомобильного мотора на улице. Потом он услышал песню на итальянском языке, которую передавали по радио, и на мгновение ему показалось, что это работает тот маленький приемник, который он подарил Нэнси и который она всегда включала, когда вставала к мольберту.

У него был свой ключ, но, едва достигнув нужной лестничной площадки, Майкл остановился и долго стоял у двери. Впервые за весь сегодняшний день жгучие слезы подступили к глазам. В глубине души он знал, знал горькую правду: Нэнси не встретит его на пороге, не обнимет, не поцелует. Она ушла навсегда. Она… умерла.

Это последнее страшное слово он много раз пытался сказать вслух, но так и не смог. Это серьезно удручало его. Майкл вовсе не хотел превратиться в одного из тех безумцев, которые боятся взглянуть фактам в глаза и до конца жизни играют сами с собой в жмурки, обманывая себя и притворяясь, будто ничего особенного не случилось. Нэнси высмеяла бы его, если бы узнала, и Майкл прилагал отчаянные усилия, чтобы заставить себя поверить в страшную правду. И все же время от времени он позволял себе забывать о том, что произошло, но только для того, чтобы страшное знание снова вернулось к нему подобно пощечине, внезапному ожогу, сокрушающему удару молота по голове. Так было и сейчас…

Он перевел дух, вставил ключ и, повернув его в замке, немного помешкал, словно надеясь, что Нэнси сейчас подбежит к двери и широко распахнет ее перед ним, но никто не шел. В квартире стояла мертвая тишина, и Майкл медленно открыл дверь и ахнул.

— О боже мой!.. Где же… где?!.

В квартире не осталось ничего. В буквальном смысле. Все столы, стулья, шкафы, все картины и даже цветы в горшках — все куда-то исчезло. Кладовка стояла открытой, и там не было ни постельного белья, ни одежды Нэнси, а с вешалки в прихожей пропала ее ветровка из клетчатой шотландки. Впрочем, не было ни самой вешалки, ни стойки для зонтиков из гнутого дерева, которую Нэнси по дешевке купила на какой-то распродаже. В кухне осталась только плита. Исчез даже холодильник, а там, где он когда-то стоял, виднелись лишь четыре круглые вмятины на светлом линолеуме.

— Господи Иисусе, Нэнси!.. — воскликнул Майкл и вдруг почувствовал, что уже давно плачет и горячие слезы стекают по его лицу.

Несколько минут он стоял неподвижно, потом словно опомнился и, выскочив из квартиры, помчался вниз, на первый этаж, где жил управляющий. Майкл барабанил в дверь до тех пор, пока она не приоткрылась на ширину дверной цепочки и в щели не показалось встревоженное лицо старика-консьержа.

Старик сразу узнал Майкла и, откинув цепочку, открыл дверь пошире. Вежливая улыбка застыла на его лице, когда Майкл схватил его обеими руками за воротник и, вытащив в коридор, в бешенстве затряс.

— Где ее вещи, Каловски? Где все? Что ты сделал с ее картинами? Продал? Взял себе? Куда все подевалось, отвечай!

— Какие вещи? Какие картины? Кто… О нет, нет, я ничего не брал! Они приехали недели две назад и все забрали. Они… — Старик не договорил; он трясся от страха, а Майкл — от ярости.

— Кто это «они»?!

— Я не знаю. Мне позвонили и сказали, что квартира освобождается, потому что мисс Макаллистер… — Тут он увидел следы слез на лице Майкла и замялся. — Ну, в общем, — продолжил он наконец, — мне сказали, что в ближайшие дни квартира освободится. Через день ко мне зашли две женщины, по виду — сиделки. Они забрали кое-какие мелочи, а буквально на следующее утро за остальным приехал грузовик из «Гудвилла»[2] .

— Сиделки? Какие сиделки? — удивился Майкл. В голове у него было так же пусто, как в квартире Нэнси. — И при чем здесь «Гудвилл»? Кто им звонил?

— Я не знаю… Во всяком случае, эти женщины были одеты в белое, как сиделки или монашки. Они почти ничего не взяли — только небольшую сумку с вещами и картины. Все остальное увезли люди из «Гудвилла». Я ничего себе не взял, честное слово… Я бы не стал этого делать, мистер Майкл. Нэнси была очень хорошая девушка, и мне очень жаль, что…

Но Майкл уже не слышал окончания фразы. Выпустив лацканы потертой куртки консьержа, он, пошатываясь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Старик с жалостью смотрел ему вслед. Бедняга, размышлял он. Должно быть, парень только что узнал…

Выйдя на улицу, Майкл остановился. Ему было совершенно некуда идти.

«Откуда медсестры узнали, где живет… жила Нэнси? — подумал он неожиданно. — Кто им сказал? Должно быть, кто-то в больнице. Но как они посмели сделать это? Как они посмели украсть ее картины, ее немногочисленные украшения и безделушки? И кто вывез мебель? Кому она могла понадобиться?»

Стервятники!.. Майкл в сердцах сплюнул. Если бы он застал их здесь, он бы им свернул шеи!

Потом ему в голову пришла новая мысль, и Майкл махнул рукой показавшемуся из-за угла такси. Может, что и выйдет, размышлял он, садясь в машину и стараясь не замечать разламывающей голову боли, которая словно тисками сдавила виски.

— Где здесь ближайший гудвилловский магазин?

— Чего-чего? — Водитель жевал раскисшую сигару, и, судя по его виду, ему было плевать на все магазины в мире.

— Магазин «Гудвилл». Торговля уцененной одеждой, подержанной мебелью и прочим. Знаешь?

— Знаю, как не знать. — Таксист подумал, что пассажир вовсе не выглядит настолько бедным, чтобы покупать старье в комиссионках, но промолчал. В конце концов, какое ему дело, если у парня есть чем платить за проезд?

До магазина «Гудвилл» было всего пять минут езды, но свежий ветер, бивший в лицо Майклу из опущенного окна, помог ему прийти в себя и справиться с потрясением, которое он испытал, когда застал квартиру Нэнси пустой. В те минуты он испытал настоящий шок. Это было все равно что попытаться нащупать у себя пульс и обнаружить, что твое сердце давно перестало биться.

Но теперь Майкл, по крайней мере, держал себя в руках. Когда такси остановилось напротив магазина, он поблагодарил водителя и, вручив ему двойную плату, ступил на тротуар. У дверей «Гуд-вилла» он, однако, остановился. Майкл еще не знал точно, готов ли к тому, чтобы увидеть вещи Нэнси стоящими в пыльном и темном торговом зале с прицепленными к ним ценниками. Возвращаясь в квартиру Нэнси, Майкл хотел увидеть все таким, как было когда-то, но теперь… Да и что он будет делать, если обнаружит знакомую мебель в этом магазине? Выкупит и поставит у себя? А что потом?..

И все же он вошел в магазин, чувствуя себя совершенно сбитым с толку и смертельно усталым. Никто не бросился к нему на помощь, и Майкл принялся бесцельно бродить по узким проходам, оставленным между облезлыми креслами, продавленными диванами и обшарпанными холодильниками. Эти осиротевшие вещи будили в нем тяжелое чувство, но он продолжал пристально вглядываться в них, ища хоть что-то, что могло бы напомнить ему о Нэнси.

На осмотр магазина Майкл потратил довольно много времени, но так и не увидел ни одного знакомого предмета. Вскоре он осознал, что тоскует не по вещам, а по девушке, которая когда-то ими владела. Только она одна способна была заставить этот хлам жить. Без нее любой столик или кресло были просто предметами обстановки, которые почти ничем не отличались от десятков других диванов, столиков, тумбочек. Увы, Нэнси ушла навсегда, и теперь, даже если бы Майкл нашел что-то из ее вещей, они уже никогда бы не стали для него родными.

От этих мыслей слезы снова показались на глазах, и Майкл поспешно вышел на улицу.

На этот раз он не стал ловить такси, а просто медленно пошел куда глаза глядят. Инстинктивно Майкл придерживался верного направления, с каждым шагом приближаясь к центру города, однако в голове у него не было ни одной связной мысли, а сердце словно обратилось в холодный, мертвый камень. Казалось, что пока он словно лунатик бродил в полутьме вонючего торгового зала, его жизнь кончилась. Во всяком случае, теперь Майкл окончательно осознал, что с ним произошло и как невосполнима его потеря.

И, стоя под светофором в ожидании зеленого света, хотя на самом деле ему было глубоко плевать, сменится ли когда-нибудь красный сигнал зеленым, и думая обо всем этом, Майкл словно бы отключился и потерял сознание.

Он очнулся через несколько минут. Его перенесли на пыльный жесткий газон, а вокруг уже собралась небольшая толпа зевак. Прямо над Майклом склонился грузный полицейский и пытливо заглядывал в глаза.

— Оклемался, сынок?

Коп был совершенно уверен, что этот молодой парень не пьян и не под наркотиками, но уж больно он был бледен. «Быть может, — подумал полицейский, — он болен или ослаб от голода?» Впрочем, на нищего он не был похож.

— Д-да, все в порядке, — ответил Майкл слабым голосом. — Спасибо… Я только недавно выписался из больницы и, похоже, переоценил свои силы.

И он неуверенно улыбнулся, хотя лица стоявших вокруг людей продолжали нестись в стремительном хороводе, сливаясь друг с другом. К счастью, коп скоро разобрался, что происходит, и велел зевакам расходиться. Потом он снова повернулся к Майклу.

— Сейчас я вызову патрульную машину, — сказал он. — Они подбросят тебя до дома.

— Да нет, не беспокойтесь. Я дойду…

— До первого столба. — Полицейский хмыкнул. — Может, тебя лучше отвезти обратно в больницу, сынок?

— Нет, только не туда! — запротестовал Майкл.

— Хорошо, тогда мы отвезем тебя домой. — Полицейский сказал что-то в маленькую портативную рацию, потом присел на корточки рядом с Майклом. — Вот, сейчас подъедут, — сказал он. — Ты долго проболел, сынок?

Майкл отрицательно покачал головой, потом зачем-то посмотрел на свои руки:

— Две недели.

Майкл знал, что у него на виске остался небольшой шрам, но он был слишком мал, и полисмен его не заметил.

— Ты молодой и сильный, скоро совсем поправишься.

В этот момент к ним плавно подкатила патрульная машина, и полицейский помог Майклу подняться. Парень явно чувствовал себя намного лучше; правда, он все еще был бледен, но зато достаточно уверенно держался на ногах.

— Спасибо. — Обернувшись через плечо, Майкл попытался улыбнуться полисмену, но эта жалкая полуулыбка только укрепила копа в мысли, что дело тут вовсе не в болезни, а с парнем приключилось что-то серьезное. Слишком много было в глазах Майкла отчаяния и боли.

Патрульным полицейским Майкл назвал вымышленный адрес в одном квартале от отеля. Когда они доехали до места, он выбрался из машины и, поблагодарив копов за помощь, дошел до гостиницы пешком. Мать еще не вернулась, и Майкл подумал о том, чтобы раздеться и снова лечь, но сразу же отказался от этой мысли. Продолжать валяться в постели целыми днями не было никакого смысла.

То, что он задумал, Майкл исполнил, и, хотя это ничего ему не дало, он все же был рад, что съездил на квартиру к Нэнси. Теперь он точно знал, что, ищи — не ищи, он не найдет свою Нэнси ни дома, ни где-либо еще. Она ушла, и единственным местом, где она все еще жила, было его любящее сердце.

Когда дверь номера отворилась, Майкл стоял у окна и равнодушно смотрел на улицу. Обернулся он не сразу. Ему не хотелось ни видеть мать, ни слушать ее рассказ о том, как прошли переговоры, ни притворяться, будто с ним все в порядке. Ему было плохо, очень плохо, и он подумал, что, возможно, уже никогда не сможет избавиться от этой боли.

— Что ты там делаешь, Майкл? — спросила Марион таким тоном, словно ему было всего семь, а не двадцать пять, и Майкл медленно повернулся.

Несколько мгновений он молчал, потом устало улыбнулся матери и Джорджу:

— Пора возвращаться к нормальной жизни, мама. Я не могу оставаться в постели до конца моих дней. И еще… Сегодня вечером я еду в Нью-Йорк.

— Куда ты едешь?

— В Нью-Йорк, мама.

— Но зачем?! Ведь ты сам хотел пожить в Бостоне несколько дней… — Марион растерянно посмотрела на Джорджа, потом снова перевела взгляд на сына.

— Но ведь у тебя больше нет здесь никаких дел, — ответил Майкл и мысленно добавил: «И у меня тоже». — Не вижу смысла и дальше оставаться здесь. К тому же я хочу выйти на работу завтра. Что скажешь на это, Джордж?

Джордж неуверенно посмотрел на Майкла. Боль и отчаяние, застывшие в глазах этого молодого парня, пугали его. «Может быть, ему в самом деле лучше заняться работой?» — подумал он. Правда, Майкл выглядел еще не совсем здоровым, но лежать в постели ему было бы труднее, чем работать. Одни только мысли о том, что случилось, могли свести его с ума.

— Возможно, ты прав, Майкл, — ответил он сдержанно. — Во всяком случае, мне кажется, что никакой беды не случится, если поначалу ты будешь работать неполный день.

— Вы оба спятили! — резко перебила его Марион. — Он же только сегодня утром выписался из больницы!

— Послушать тебя, мама, так можно подумать, будто ты всегда заботишься о своем здоровье.

Марион медленно опустилась на ближайшую кушетку.

— Ну хорошо, сдаюсь. — Она через силу улыбнулась. Нечего было возразить ему на это.

— Как прошла встреча в мэрии? — Майкл сел напротив и постарался сделать вид, будто этот вопрос ему небезразличен. Впрочем, он знал, что отныне ему придется часто притворяться, скрывая от посторонних глаз свое горе. Отныне он будет жить только ради одной-единственной вещи — ради работы. Ничего другого ему не оставалось.

Глава 8

— Готова?

— Думаю, да…

Местный наркоз потихоньку начинал действовать, и Нэнси перестала чувствовать свое тело от плеч и выше. Можно было подумать, что ей отрубили голову. Яркие бестеневые лампы операционной били Нэнси прямо в глаза, и ей захотелось зажмуриться, но даже этого она не могла сделать. Единственным, что она видела более или менее ясно, было лицо склонившегося над ней Питера. Его аккуратно подстриженная бородка была скрыта под голубой хирургической повязкой, но глаза смотрели уверенно и ободряюще.

Почти три недели Питер изучал рентгеновские снимки ее лица, моделировал, чертил, делал наброски и говорил, говорил с Нэнси без конца, исподволь готовя ее к тому, что ей предстояло. У него была только одна ее фотография — та самая, сделанная в день катастрофы, где они с Майклом снимались на ярмарке. К сожалению, часть лица Нэнси была скрыта фанерным щитом, в отверстие которого она просунула голову, но Питеру этого было вполне достаточно. Любая, даже самая хорошая, фотография все равно служила бы ему только отправным пунктом, моделью, черновиком, отталкиваясь от которого он собирался вылепить новую личность, нового человека. Когда операция — вернее, серия операций — будет позади, Нэнси станет совсем другой девушкой не только внешне, но и внутренне.

Питер увидел, что отяжелевшие веки Нэнси дрогнули, и улыбнулся ей.

— Не спи, Нэнси, — сказал он. — Продолжай разговаривать со мной. Ты можешь почувствовать сонливость, но спать тебе нельзя.

Во сне Нэнси могла захлебнуться собственной кровью, но знать это ей было совсем не обязательно, и Питер продолжал развлекать ее забавными шутками и смешными историями из своей жизни, задавал ей вопросы и требовал ответы, заставлял вспоминать имена всех сестер-воспитательниц, с которыми она сталкивалась в детском доме.

— Ну как, — спрашивал он, — ты точно больше не хочешь стать сестрой Эгнесс-Марией?

— Да, я обещала, но я не уверена… — отвечала Нэнси.

Так они дразнили и подначивали друг друга на протяжении всех трех часов, что шла операция, и руки Питера ни на мгновение не прекращали своей кропотливой работы. Изящно и уверенно они порхали над самым лицом Нэнси, и она невольно подумала, что наблюдать за ними — все равно что смотреть балет.

— Только подумай, — сказал ей Питер, — через пару недель мы поселим тебя в твоей собственной квартире, с отличным видом из окон, а потом… Эй, соня, что ты думаешь насчет вида из окна? Хочешь видеть море из окна спальни или тебя больше устраивает городской ландшафт?

— Конечно, море лучше.

— Чем это оно лучше, хотел бы я знать? Да, по-моему, тебе не нравится вид, который открывается из окна твоей палаты. Так мы тебя в два счета оттуда переселим!

— Это не правда, — защищалась она. — Мне там очень нравится.

— Тогда мы с тобой съездим и подыщем такую квартиру, чтобы из спальни был вид на залив, а из гостиной — на горы. Договорились?

— Хорошо… — Голос у Нэнси был совсем сонный, она держалась из последних сил. — А когда мне можно будет заснуть?

— Скоро, принцесса, скоро, — пообещал доктор. — Мне нужно еще несколько минут. Потом мы отвезем вас в вашу комнатку, и вы сможете спать сколько вашей душеньке угодно.

— Хорошо.

— Я тебе еще не надоел, Нэнси? Она хихикнула:

— Нет.

— Ну вот и отлично… Готово!

Питер сделал знак ассистентке и отступил от стола. Медсестра сделала Нэнси в бедро укол, и Питер снова склонился к ее лицу. Он улыбался глазам, которые за эти три часа успел так хорошо узнать. Остального он пока не представлял, но и глаз было достаточно. Для него глаза Нэнси уже стали глазами близкого человека; впрочем, и ей его глаза и улыбка тоже были хорошо знакомы.

— Ты знаешь, что сегодня особенный день? — спросил Питер.

— Знаю.

— Знаешь? Откуда?

«Потому что сегодня — день рождения Майкла…», — подумала Нэнси, но ничего не сказала. Ей не хотелось, чтобы Питер знал. Сегодня Майклу исполнялось двадцать пять лет. Интересно, что он делает сейчас?..

— Просто знаю, и все, — ответила она.

— Так вот, этот день — особенный, потому что сегодня мы с тобой сделали первый шаг к новой тебе. Что скажешь?

Он снова улыбнулся ей, но Нэнси уже не видела этой улыбки. Она закрыла глаза и уснула. Это подействовал укол, который сделала ей сестра.


— С днем рождения, босс!

— Не называй меня боссом, подлиза. — Майкл поднял голову. — Господи, Бен, да ты выглядишь просто ужасно!

— Огромное тебе спасибо, дружище, ты очень любезен! — Бен с укором поглядел на друга и неловко двинулся на костылях к ближайшему креслу. Вошедшая вместе с ним секретарша помогла ему сесть и удалилась.

Бен оглядел роскошный кабинет Майкла и хмыкнул.

— Ничего себе кабинетик они для тебя отгрохали. Интересно, у меня будет такой же или все-таки поменьше?

— Если хочешь, можем поменяться. Я ненавижу эту комнату.

— Это мило… — протянул Бен. — Ну а что слышно вообще?

Беседа не клеилась, поскольку в обществе друг друга Бен и Майкл все еще чувствовали себя неловко. С тех пор, как Бен вернулся из Бостона, они виделись уже дважды, однако подсознательное стремление не упоминать о Нэнси продолжало сковывать обоих, поскольку ни Бен, ни Майкл не могли думать ни о чем другом.

— Между прочим, — добавил Бен, — врачи говорят, что на следующей неделе я могу начать работать.

Майкл недоверчиво взглянул на него и покачал головой:

— Ты просто спятил, Бен.

— А ты нет?

По лицу Майкла пробежало облачко.

— Я, по крайней мере, ничего себе не сломал. — «Во всяком случае, не кости», — подумал он про себя. — Я же сказал тебе: у тебя есть еще месяц, чтобы прийти в норму, а если понадобится — и больше. Почему бы тебе не съездить с сестрой в Европу или куда-нибудь еще?

— И что я там буду делать? Сидеть в инвалидной коляске и пускать слюни при виде девушек в бикини? Я хочу работать, Майкл. Как насчет того, чтобы мне выйти хотя бы через две недели?

— Посмотрим. — Майкл немного помолчал и неожиданно взглянул на друга с такой горечью, какой Бен еще никогда у него не замечал. — А что дальше, Бен?..

— Что ты имеешь в виду? — не понял Бен. — Что значит «дальше»?

— «Дальше» значит дальше. Что, так и будем пахать, выкладываться на работе, пока нас не свалит инфаркт? Будем укладывать с собой в постель всех смазливых баб, какие попадутся, покупать все новые машины, зарабатывать деньги, и так до самого конца? Для чего все это? Зачем?

— Ты что, палец себе прищемил? — поинтересовался Бен. — Ну и настроеньице у тебя!

— Ради всего святого, Бен, постарайся хоть раз отнестись к делу серьезно. Хотя бы для разнообразия… Неужели ты никогда не думаешь о том, зачем ты живешь?

Бен прекрасно понял, что имеет в виду Майкл, как понял и то, что на сей раз от прямого ответа ему не отвертеться.

— Я понимаю, Майкл, — негромко ответил он. — Эта авария… Она и меня заставила задуматься о том, для чего я живу. Теперь я часто спрашиваю себя, во что я верю и что значит моя жизнь.

— Ну и что ты решил?

— Не знаю… Пока не знаю. Пожалуй… пожалуй, я просто благодарен судьбе за то, что я живу. Эта катастрофа открыла мне глаза, и я увидел, что жизнь сама по себе удивительна и прекрасна и что человек может быть счастлив уже одним тем, что она у него есть. — На глазах Бена выступили слезы, но он не замечал их. — Чего я никак не могу понять, так это того, почему все случилось именно так. И иногда я просто жалею, что… — Его голос чуть заметно дрогнул. — Жалею, что это не я погиб тогда…

Глаза Майкла тоже застилали слезы, и он на мгновение крепко зажмурился. Потом он вышел из-за стола и, подойдя к другу, крепко обнял его. Оба беззвучно плакали, но в конце концов взаимное чувство товарищества и мужской дружбы — дружбы, которая связывала их уже без малого десять лет, — утешило обоих.

— Спасибо, Бен, — сказал Майкл и выпрямился.

— Послушай, Майкл… — Бен вытер слезы рукавом пиджака и предложил:

— Давай напьемся к чертовой матери, а? Ведь сегодня твой день рождения, в конце концов…

Майкл невольно рассмеялся, потом на лице его появилось заговорщическое выражение, и он кивнул.

— Давай. Уже почти пять, и на сегодня у меня вроде бы не назначено никаких встреч, на которых мне надлежит присутствовать. А куда пойдем?

В «Дубовый лист»? Я слышал, что это самая приличная забегаловка в радиусе пятнадцати миль.

С этими словами он помог Бену подняться, а потом подсадил его вместе с костылями в такси. Каких-нибудь полчаса спустя друзья были уже на полпути к блаженному забытью.

В квартиру матери Майкл вернулся далеко за полночь, да и то ему понадобилась помощь консьержа, чтобы подняться на свой этаж.

Когда на следующее утро в его комнату зашла горничная, она обнаружила Майкла спящим в костюме на полу. День рождения был позади.

Когда Майкл вышел к завтраку, его мать была уже в столовой. Сидя за столом в безукоризненном деловом костюме, она читала утренний выпуск «Нью-Йорк тайме». На столе дымился горячий кофе и лежали очень аппетитные свежие булочки, но от одного их запаха Майкла едва не вывернуло наизнанку.

— Должно быть, вчера ты неплохо провел время, — ледяным тоном заметила Марион, скептически рассматривая его опухшее лицо и темные круги под глазами.

— Д-да… Ко мне заходил Бен.

— Твоя секретарша так мне и сказала. Надеюсь, это не войдет у тебя в привычку. О господи! Почему бы и нет?

— Что ты имеешь в виду? То, что я напился с другом?

— Нет, только то, что ты рано ушел с работы. Кстати, напиваться тоже не следует. Говорят, ты приполз домой буквально на четвереньках.

— Может быть. Я не помню. — Майкл склонился над чашкой с кофе, изо всех сил сдерживая позывы к тошноте.

— Есть еще одна вещь, которой ты не помнишь… Не потрудился запомнить. — Марион отложила газету и с упреком посмотрела на сына. — Вчера вечером мы с тобой договаривались поужинать в «Двадцать и одно». Я ждала тебя целых два часа. Я и еще девять человек. Может, ты забыл, что вчера у тебя был день рождения?

«Господи! — пронеслось в голове у Майкла. — Торжественный ужин с девятью будущими и настоящими деловыми партнерами — именно так всю жизнь я мечтал отметить свое двадцатипятилетие!»

— Ты ничего не говорила мне про этих девятерых, — попытался оправдаться он. — Ты просто сказала, что приглашаешь меня на ужин. Я думал, нас будет только двое — ты и я.

— Конечно, ужином с матерью можно пренебречь, — с обидой сказала Марион, и Майкл опустил голову еще ниже.

— Прости, мам. Совсем из головы вылетело… Я вообще не хотел отмечать этот день рождения.

— Мне очень жаль, но… — В ее голосе не было ни малейшего намека на то, что она знает, почему этот день рождения стал для Майкла особенным, не таким, как все предыдущие. А может, ей действительно было все равно.

— И еще одно… — Майкл поднял голову и посмотрел матери в глаза. — Поскольку мне как-никак исполнилось двадцать пять, я собираюсь переехать. Снять квартиру и жить самостоятельно.

Во взгляде Марион промелькнуло какое-то странное выражение, и Майкл понял, что каким-то образом больно ее задел. Впрочем, на лице Марион ее чувства не отразились.

— Но почему, Майкл? — спросила она почти безразлично.

— Потому что я уже взрослый, мама. И если я у тебя работаю, это вовсе не значит, что я должен жить с тобой.

— Ты ничего не «должен», Майкл. — Марион на мгновение задумалась, прикидывая, уж не влияние ли это Бена Эйвери. Неожиданное решение сына было вполне в его духе.

— Давай не будем говорить об этом сейчас, мама, — попросил Майкл. — У меня голова раскалывается.

— Это называется похмельный синдром. — Она посмотрела на часы и встала. — Увидимся в офисе через полчаса. Не забудь: сегодня мы встречаемся с заказчиком из Хьюстона. Как ты думаешь, хватит этого времени, чтобы прийти в норму?

— Я постараюсь. И, мам… Ты не расстраивайся насчет переезда. Просто я думаю, что мне пора это сделать. Давно пора.

Марион сурово посмотрела на сына, потом взгляд ее смягчился.

— Может быть, Майкл, может быть… Кстати, с прошедшим днем рождения… — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Я приготовила тебе маленький подарок. Я оставила его на твоем рабочем столе.

— Спасибо, мама, — ответил он без всякого воодушевления. Ему было не до подарков. Бен это понимал и не подарил ему ничего. — Тебе не надо было…

— День рождения есть день рождения, Майкл. А теперь поторопись. Я жду тебя через полчаса, — повторила Марион и вышла.

Когда дверь за матерью закрылась, Майкл отвернулся к окну и долго сидел неподвижно. Какую ему снять квартиру? Он знал одну подходящую, только она была в Бостоне. Ну, ничего, он здесь все вверх дном перевернет, а найдет такую же или хотя бы похожую…

И, подумав об этом, Майкл сразу понял, что он все еще не расстался с надеждой… хотя цепляться за нее было, конечно, чистым безумием.

Глава 9

— Привет, Сью. Мистер Хиллард у себя? У Бена, появившегося в приемной перед кабинетом Майкла, вид был уже вполне нерабочий. Не то чтобы он был растрепан или пиджак его не был застегнут на положенное количество пуговиц, просто время близилось к пяти, и чувство облегчения, которое Бен в связи с этим испытывал, уже наложило свою печать на его облик. Понять Бена было нетрудно: за весь день у него едва ли нашлась свободная минутка, чтобы присесть, не говоря уже о том, чтобы передохнуть и расслабиться.

— Да, у себя. Доложить?

Секретарша улыбнулась, и Бен с удовольствием оглядел ее ладную, словно точеную, фигурку, скрытую, впрочем, просторным жакетом. Марион Хиллард не одобряла секретарш с чрезмерно сексуальными формами; даже для сына она не сделала исключения. Или, быть может, особенно для него?..

— Не стоит. — Бен покачал головой. — Я сам. С этими словами он прошел мимо стола секретарши и, неловко прижимая к груди несколько папок, которые он захватил с собой в качестве предлога, постучал в тяжелую дубовую дверь.

— Тук-тук, кто-нибудь дома?

Ответа не было, и Бен постучал снова. Когда и на этот раз никто не отозвался, он вопросительно оглянулся через плечо:

— Ты уверена, что он там?

— Абсолютно, — ответила секретарша.

— О'кей.

Бен постучал в третий раз — чуть погромче, — и из-за двери ему ответил хриплый, словно спросонья, голос Майкла. Осторожно открыв дверь, Бен боком протиснулся внутрь.

— Ты спишь, что ли? — спросил он. Майкл оторвал взгляд от каких-то бумаг и невесело усмехнулся:

— Увы, нет. Ты только взгляни, что тут творится! И он кивком головы показал на разложенные по столу папки, планшеты, рулоны чертежей, сметы, факсы, буклеты и компьютерные распечатки. Их было столько, что десять человек могли бы разбираться с ними целый год, и все равно осталось бы еще порядочно.

— Садись, Бен.

— Спасибо, босс. — Бен не удержался, чтобы не поддразнить друга.

— Да хватит тебе, — отмахнулся Майкл и вопросительно покосился на папки в руках Бена. — Давай, что там у тебя?

С этими словами он устало провел рукой по волосам и откинулся на спинку большого кожаного кресла, к которому уже успел привыкнуть. Он привык даже к старинным гравюрам на стенах — ему было абсолютно безразлично, что на них изображено. Ничто больше не имело для него значения. Майкл не смог бы даже сказать, какого цвета стены в коридоре, а встретив на улице свою секретаршу, он вряд ли узнал бы ее, и не потому, что утратил способность сосредоточиваться и запоминать. Просто ему уже давно было наплевать на все… в том числе и на собственную жизнь. Единственное, на что Майкл еще мог смотреть с интересом, это на бумаги на своем столе, но и только., — Только не говори, что хочешь посоветоваться со мной насчет этого проклятого торгового центра в Канзас-Сити, — добавил Майкл со вздохом. — На сегодня с меня хватит. Эти проблемы сведут меня с ума.

— По-моему, тебе именно этого и хочется, Майкл. Скажи, как назывался последний фильм, который ты смотрел, — «Мост через реку Квай» или «Фантазия»? У меня такое ощущение, что ты вообще не выходишь из своего кабинета.

«Мост через реку Квай» или «Фантазия» — это были фильмы, которые они смотрели, когда были студентами.

— Почему, выхожу… иногда. — Отвечая, Майкл продолжал просматривать какой-то документ. — Так что у тебя в этих папках?

— Да так, какая-то макулатура. Мне нужно было поговорить с тобой, а это я захватил для вида.

— А ты не мог зайти ко мне просто так, без всякого предлога? — Оторвавшись от бумаг, Майкл бросил на друга быстрый взгляд. На какое-то мгновение он как будто снова вернулся в детство, когда, учась в частном пансионе, они с Беном то и дело бегали друг к другу в дортуар якобы для того, чтобы проконсультироваться по поводу домашнего задания.

Бен понял.

— Я как-то все время забываю, что твоя мать — вовсе не старик Сандерс из колледжа Святого Иуды.

— И то слава богу…

Оба прекрасно знали, что на самом деле Марион была гораздо хуже, но ни один из них не посмел бы признаться в этом вслух. Она терпеть не могла, когда, как она выражалась, «люди слоняются без дела», и, встреться ей Бен с его жалкими папочками, она не постеснялась бы полюбопытствовать, что это у него в руках.

— Так как дела, Бен? Как успехи «Хэмптонов» в этом сезоне?

Бен некоторое время сидел неподвижно, внимательно наблюдая за другом, потом спросил:

— А тебе не все равно?

— Насчет «Хэмптонов» действительно все равно. Что касается тебя… — Улыбка Майкла казалась приклеенной к губам, а кожа была по-зимнему бледной, хотя на дворе стоял погожий сентябрь и позади было жаркое, богатое солнечными днями лето. — Ты никогда не был мне безразличен, Бен, ты же знаешь.

— Зато ты наплевательски относишься к себе, Майкл. Давно ли ты в последний раз смотрел на себя в зеркало? С такой рожей ты мог бы напугать и мамочку Франкенштейна. Поверь, мы все хотим, чтобы ты отдохнул. Твоя мать, я, все… Съездил бы, что ли, на мыс Код — там скоро начнется бархатный сезон. А если вздумаешь упрямиться, я своими руками вытащу тебя из этого паршивого кабинета и уложу хотя бы на травке перед офисом. Тебе просто необходимо развеяться, слышишь?

Бен больше не улыбался. Он был серьезен как никогда, и Майкл понимал, что друг настроен решительно. Но уступать он не собирался.

— Я бы и рад, Бен, но не могу. — Он покачал головой. — Сам знаешь, сколько проблем у нас с канзасским проектом. А ведь, кроме него, у меня есть еще сотни других дел, и каждое нужно довести до конца. Впрочем, зачем я это тебе говорю? Ты же сам был вчера на заседании и прекрасно все знаешь.

— На заседании, кроме нас с тобой, было еще двадцать человек, — возразил Бен. — Вот пусть они этим и занимаются. Съезди куда-нибудь хоть на уик-энд — за два дня ничего с твоим канзасским проектом не случится. А может быть, ты до такой степени эгоист, что просто не хочешь ни с кем делиться своей работой?

Но и Бену, и Майклу было слишком хорошо известно, что дело вовсе не в этом. Работа, напряженная работа с утра и до позднего вечера, была для Майкла наркотиком, позволявшим ему хотя бы на время отключиться от всего остального и перестать вспоминать. И с каждым днем Майкл нагружал на себя все больше и больше дел.

— Ну же, Майкл, — продолжал уговаривать Бен. — Подумай о себе, отдохни… Хотя бы попробуй.

— Я просто не могу, Бен.

— Ну тогда я просто не знаю, что тебе сказать. — Бен развел руками. — Посмотри на себя, Майкл, неужели тебе не все равно, что с тобой будет? Ты же просто убиваешь себя, и ради чего? — Голос Бена неожиданно набрал силу, так что его, наверное, было слышно даже в приемной, и Майкл чуть заметно поморщился. — Зачем ты делаешь это с собой, Майкл? Что толку, если ты загонишь себя в гроб работой — этим ты ее не вернешь. Ты жив, черт побери, тебе двадцать пять лет, но ты тратишь свою жизнь неизвестно на что. Ты стал совсем как твоя мать — готов костьми лечь ради своей драгоценной работы. На кой черт это тебе? Жить, есть, пить, спать и умереть ради своего треклятого бизнеса — неужели это все, что для тебя теперь существует? Неужели ты стал таким, Майкл? Я в это не верю! Я знаю, у тебя внутри живет совсем другой человек, и он мне нравится больше, но ты обращаешься с ним, как с паршивой собакой, и мне надоело на это смотреть. Я не дам тебе гробить себя. Послушайся моего совета — пошли эти бумаги к черту, выйди на улицу, вспомни, что ты еще не умер. Пригласи к себе домой эту свою секретаршу и займись с ней тем, чем мужчина должен заниматься с женщиной. Оторви же наконец свою задницу от этого кресла, Майкл! Неужели ты не слышишь, что на крышку гроба, в который ты добровольно себя заточил, уже сыплется земля? Но ведь еще не поздно, Майкл!..

Он осекся, потому что Майкл, привстав и перегнувшись через стол, смотрел на него с лютой ненавистью во взгляде. Кожа его стала еще белее, чем была, и на ней выступила испарина, губы злобно кривились и дрожали.

— Убирайся отсюда, пока я не убил тебя! Вон!!! Это был вопль раненого льва, и Бен невольно вскочил. Несколько секунд двое мужчин стояли друг против друга, потрясенные и напуганные тем, что каждый из них выслушал и почувствовал. Потом Майкл сел и провел ладонью по лбу.

— Извини, — проговорил он, пряча лицо в ладонях.

Он так и не взглянул больше на друга, и Бен, выждав немного, пожал плечами и на цыпочках вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Сказать ему было нечего.

Секретарша Майкла вопросительно покосилась на Бена, но промолчала. Должно быть, она слышала и его прочувствованную речь, и яростный вопль Майкла. Впрочем, его-то, наверное, слышал весь этаж.

Возвращаясь в свой кабинет, Бен встретил в коридоре Марион, но она была слишком занята разговором с Каллоуэем, а Бен был не в том настроении, чтобы обмениваться с ней обычными любезностями. Его буквально тошнило и от нее, и от того, что она спокойно смотрит на то, как Майкл буквально губит себя. Конечно, с ее точки зрения, это было только полезно — полезно для бизнеса, для корпорации, для династии… И именно от этого Бена Эйвери и тошнило.

В тот день он ушел с работы только в половине седьмого, но, остановившись на улице и задрав голову, Бен увидел, что в кабинете Майкла все еще горит свет. И Бен знал, что свет этот будет гореть до одиннадцати, а то и до полуночи. Почему бы, собственно, нет? Что Майклу делать дома — в небольшой, но одинокой и пустой квартире, которую он снял месяца два тому назад?

Квартира эта находилась на Сентрал-Парк-Саут и расположением комнат напоминала дом Нэнси в Бостоне. Бен был уверен, что и Майкл это знал; быть может, поэтому он остановил свой выбор именно на этой квартире. Но потом что-то случилось. Искра интереса к жизни, которая на первых порах еще теплилась в Майкле, окончательно погасла, и он начал этот свой бесконечный рабочий марафон, который не мог привести ни к чему хорошему. Благоустроить свою новую квартиру у него уже не дошли руки, да он, как видно, не очень-то этого хотел, и она оставалась пустой, холодной и одинокой. Обстановку ее нельзя было даже назвать спартанской — скорее квартира напоминала тюремную камеру. Из мебели там были только два складных стула, кровать и нелепая настольная лампа, которая стояла на полу. Голые стены отзывались гулким эхом на каждый шаг, на каждое слово, и Бен даже не мог представить себе, каково Майклу возвращаться туда каждый день. Одно это могло свести с ума кого угодно.

Впрочем, Бен уже начал серьезно сомневаться в том, что Майкл обращает хоть какое-то внимание на то, что его окружает. Так, например, в начале июля Бен подарил Майклу три комнатных растения в горшках, причем нельзя было сказать, чтобы они были очень уж прихотливыми или требовали какого-то особенного ухода. Но к концу месяца все они пожелтели и высохли, а земля в горшках сделалась твердой, как камень. Несмотря на это, все три горшка с мертвыми цветами продолжали красоваться на подоконнике в гостиной, прекрасно сочетаясь с горбатой черной лампой и нагоняя своим видом еще большую тоску.

Бен видел все это, и сердце у него сжималось от боли и беспокойства, но он не знал, что здесь можно сделать. Наверное, этого не знал никто, кроме Нэнси, но она была мертва. Неужели и Майкл хочет последовать за ней в вечную тьму?..

При мысли о Нэнси Бен почувствовал в сердце почти физическую боль, подобную той, что пронзала его сломанную ногу, когда он пытался встать слишком резко. К счастью, Бен был молод — сломанные кости срослись быстро, и ему оставалось только надеяться, что молодость поможет и Майклу. Впрочем, Бен знал, что душевные раны не заживают порой годами и десятилетиями, а то, что Майкл измучен и изранен, его друг понимал очень хорошо. Майкл храбрился, пытался выглядеть беззаботным, но глаза выдавали его затаенную боль. Или лицо в конце рабочего дня… Или бескровные, плотно сжатые губы, которые начинали жалко дрожать каждый раз, когда Майкл терял над собой власть и позволял взгляду унестись куда-то за окно, в бесконечное и пустое пространство, пронизанное яркими лучами летнего солнца.

Глава 10

— Ну что, юная леди, разве я не сдержал своего обещания? По-моему, из ваших окон открывается вид на сто тысяч долларов…

Питер Грегсон и Нэнси, сидевшие на балконе ее новой квартиры, обменялись улыбками. Лицо Нэнси все еще было забинтовано, но глаза, смотревшие сквозь щелочки в повязке, смеялись. Руки ее теперь были свободны. Правда, они выглядели несколько по-другому, но они сохранили свою изящную форму и были подвижны и легки.

С того места, где они сидели, была прекрасно видна вся бухта: мост Золотые Ворота находился слева, Алькатрас лежал справа, а прямо виднелся округ Марин. С другого конца вытянутого вдоль всего фасада балкона открывался красивый вид на восточную и южную часть города. Подобное расположение дома позволяло Нэнси любоваться в равной степени и восходами, и закатами, и она порой просиживала здесь целыми днями, благо с тех пор, как Питер снял для нее эту квартиру, погода была ясной и теплой.

— Ты меня совершенно избалуешь, Питер, — ответила Нэнси, с наслаждением потягиваясь.

— Ты этого заслуживаешь, — ответил он серьезно. — Кстати, хорошо, что напомнила… Я тебе кое-что принес.

Нэнси выпрямилась в кресле и радостно захлопала в ладоши, словно маленькая девочка в ожидании подарка. Питер никогда не приходил к ней с пустыми руками. Это мог быть цветок, новый журнал, книга, смешная шляпка, прелестный платок из полупрозрачного газа или пара деревянных браслетов — вроде тех, которые Питер подарил ей после того, как закончил работу над ее руками. Эти небольшие знаки внимания были очень дороги Нэнси.

Но сегодня Питер, похоже, задумал что-то совсем особенное. Когда он вошел, она сразу обратила внимание на большой сверток в его руках и догадалась, что Питер принес ей еще одну «пустяковину», однако вручать подарок он не спешил. Сверток остался лежать под зеркалом в прихожей, и заинтригованная Нэнси весь вечер сгорала от любопытства.

И вот теперь Питер поднялся с кресла и с таинственной улыбкой ушел в дом. Когда он вернулся, Нэнси заметила, что сверток не просто велик, но и довольно тяжел, и не ошиблась. Питер положил его ей на колени и чуть отступил назад.

— Что это, Питер? Какой тяжелый!.. Как камень. — Ей не терпелось поскорее развернуть сверток и узнать, что там.

— Да, это самый большой изумруд, который я только смог найти в ближайшей лавчонке, — с усмешкой сказал Питер.

— Сейчас посмотрим… — Нэнси развернула бумагу и охнула, увидев, что принес ей Питер. В коробке лежал очень дорогой фотоаппарат.

— Ах, Питер, ты просто гений! Какой замечательный подарок! — вырвалось у нее. — Но мне, право, неловко…

— Ничего особенного тут нет, — перебил Питер с неожиданной горячностью. — Кроме того, я рассчитываю, что ты отнесешься к этой штуке со всей серьезностью.

Они оба хорошо знали, как сильно беспокоило Нэнси то обстоятельство, что после аварии ей больше не хотелось рисовать. И дело было не в искалеченных руках — Питер сумел полностью восстановить двигательные функции, так что после небольшой тренировки Нэнси могла бы вернуться к любимому занятию. Но она не хотела, вернее — не могла. Каждый раз, когда она задумывалась о красках и кистях, что-то как будто останавливало ее. Ее старые картины, которые сиделки привезли из Бостона, так и остались нераспакованными и пылились в кладовке. Нэнси не хотелось даже смотреть на них, не говоря уже о том, чтобы создавать что-то новое.

Другое дело — фотоаппарат.

В глазах Нэнси вспыхнул восторг и радостное нетерпение, и Питер мысленно поздравил себя с удачей. Похоже, он нашел правильное решение. Нэнси просто необходимо было новое дело, новые возможности, ибо прежние только будили в ней тяжелые воспоминания. И это было правильно — из старых кирпичей новый дом не построишь.

— Между прочим, — сказал Питер, прикидываясь равнодушным, — там внутри есть инструкция по пользованию этим аппаратом. Чертовски сложная штука! Во всяком случае, чтобы разобраться в ней, моего медицинского образования не хватило. Может, у тебя что-нибудь получится.

— Гм-м, посмотрим…

Нэнси достала из коробки инструкцию и углубилась в чтение. Время от времени она откладывала ее в сторону и принималась вертеть фотоаппарат в руках, чуть слышно бормоча что-то себе под нос. Она была так поглощена этим занятием, что Питер подумал, уж не забыла ли она о нем. Он уже собирался напомнить Нэнси о своем существовании, когда она выпрямилась и небрежно взмахнула маленькой книжечкой.

— Это очень просто, Питер, — сказала она. — Смотри, если не хочешь пользоваться автоматикой, то вот это колесико устанавливает диафрагму…

Питер понял, что угодил в десятку, и, довольный, откинулся на спинку кресла. Прошло еще полчаса, прежде чем Нэнси снова вспомнила о нем. Она неожиданно подняла голову и посмотрела на него, и по ее глазам Питер понял, как она рада и благодарна ему.

— Это самый замечательный подарок, какой я когда-либо получала, — с чувством сказала она. «Если не считать голубых бус, которые Майкл подарил мне на ярмарке», — мысленно добавила Нэнси, но тут же усилием заставила себя не думать о них. — А пленка? Ты принес пленку?

Питер заметил темную тень, промелькнувшую в ее глазах. Он уже привык к этим призракам прошлого, которые посещали Нэнси довольно часто, но тут он был бессилен. Впрочем, Питер был уверен, что со временем грустные мысли перестанут навещать ее.

— Конечно. — Наклонившись вперед, он достал из свертка, где, кроме фотоаппарата, лежали еще кое-какие фотопринадлежности, маленькую коробочку с кассетой. — Разве я мог забыть про пленку?

— Нет, — произнесла Нэнси. — Ты никогда ничего не забываешь.

Она ловко вставила кассету в аппарат и принялась снимать сначала Питера, потом — бухту, потом — птиц, стайками пролетавших перед балконом.

— Фотографии скорее всего будут неудачными, но ведь это только начало… — извиняющимся тоном сказала она, поворачиваясь к нему, но Питер отрицательно покачал головой:

— Разве только те, где ты сфотографировала меня. У тебя все получится, Нэнси…

Он еще долго сидел и любовался ею, потом встал и, обняв Нэнси за плечи, увлек ее в комнату.

— У меня есть для тебя еще один сюрприз, Нэнси, — сказал он.

— Знаю, «Мерседес»! Я угадала, да?

— Нет. На этот раз я говорю серьезно. — Он с ласковой улыбкой поглядел на нее сверху вниз. — Я хочу познакомить тебя с одним своим другом. Это совсем особенная женщина, Нэнси. Я уверен, она тебе понравится.

В первое мгновение Нэнси испытала какое-то странное чувство, которое было подозрительно похоже на ревность, но что-то в лице Питера подсказало ей, что ее опасения беспочвенны. Он, в свою очередь, почувствовал ее напряжение, но продолжал как ни в чем не бывало:

— Ее зовут Фэй Эллисон, мы вместе учились.

По-моему она самый опытный психоаналитик на всем Западном побережье, а может быть — и в Штатах. Кроме того, Фэй очень интересный человек и надежный товарищ, и я не сомневаюсь, что она тебе понравится.

— И?.. — Беспокойство и любопытство сражались в Нэнси, и Питер успокаивающе улыбнулся.

— И… Я думаю, тебе будет полезно пройти курс психоанализа. Впрочем, мы с тобой уже об этом говорили.

— Ты считаешь, что со мной что-то не так? — Нэнси опустила фотоаппарат и серьезно посмотрела на него.

— Ничего подобного. Ты поправляешься на удивление быстро, но… Тебе уже пора готовиться к возвращению в большой мир. С кем ты сейчас общаешься? Только со мной, с Гретхен и с Лили. Неужели тебе не хочется поговорить с кем-то еще?..

«Хочется. С Майклом», — подумала Нэнси. Майкл был ее лучшим другом, но он был далеко. Пока же ей вполне хватало Питера.

— Я… я не знаю.

— Думаю, что, когда ты познакомишься с Фэй, ты больше не будешь колебаться. Она… — Его губы тронула легкая улыбка, которая заставила Нэнси испытать новый укол ревности. — Она настоящая болтушка, хотя для психоаналитика это не самое хорошее качество. Психоаналитик должен уметь слушать, но в твоем случае это не главное. Фэй очень искренний и добрый человек, и она очень тебе сочувствует.

— Она знает о… о том, что со мной случилось?

— Да, давно знает.

Фэй была у него в тот момент, когда из Бостона позвонил сначала Викфилд, а потом — Марион Хиллард, но Нэнси было вовсе не обязательно об этом знать. Питер и Фэй Эллисон были любовниками уже довольно давно; на протяжении десяти с лишним лет они то расходились, то сходились вновь, но в их отношениях товарищества и привязанности было гораздо больше, чем страсти.

— Сегодня во второй половине дня она зайдет на чашечку кофе. Ты не против? — спросил Питер, но Нэнси знала, что никакого особенного выбора у нее нет.

— Нет, нисколько, — ответила она, но настроение у нее сразу упало, и, накрывая в гостиной стол, Нэнси думала о том, что ей вовсе не хочется, чтобы в ее теперешней жизни появился какой-то новый персонаж, в особенности — женщина. Настороженность, недоверие, чувство соперничества — все это не позволяло ей успокоиться.

Нэнси действительно очень волновалась, но только до тех пор, пока она не встретилась с Фэй Эллисон лицом к лицу. Как бы ни расхваливал ее Питер, никакие слова не могли подготовить Нэнси к тому, что она увидела и почувствовала. Фэй буквально излучала ласковое участие и тепло, от которого у каждого, кто ее видел, сразу становилось легче на душе.

Фэй была высокой блондинкой — настолько высокой и худой, что даже казалась несколько угловатой, но черты ее лица были мягкими и подвижными, глаза смотрели открыто и внимательно, и в них светилась готовность мгновенно откликнуться на шутку, рассмеяться, дать добрый совет. Вместе с тем в ней чувствовались и серьезность, и способность к искреннему состраданию, и Нэнси сразу ощутила, как ее напряжение спадает.

Питер пробыл с ними около часа, а потом ушел, оставив женщин вдвоем, и Нэнси нисколько об этом не жалела. Они говорили о Бостоне, живописи, Сан-Франциско, детях, о медицинском колледже и тысяче разных вещей и при этом ни словом не обмолвились об аварии. Фэй без стеснения рассказывала о своей жизни, а Нэнси вспоминала кое-какие случаи из детства и юности, которыми она не делилась еще ни с кем.

Нисколько не приукрашивая действительность, как она частенько делала в разговорах с Майклом, Нэнси описывала своей новой знакомой жизнь в сиротском приюте, какой она была на самом деле. Одиночество, бесконечные вопросы о том, кем были ее родители и почему они ее бросили, каково это — быть одной-одинешенькой на всем белом свете, — все это она выкладывала без утайки.

А под конец, сама не зная почему, рассказала Фэй о своем договоре с Марион Хиллард. И Фэй не стала охать и ахать, не стала ни упрекать, ни бранить Нэнси; даже в том, как она слушала сбивчивую речь Нэнси, было столько понимания и участия, что мало-помалу Нэнси справилась с собой, заговорила спокойнее. Сама не заметив как, она поделилась с Фэй мыслями и чувствами, которые занимали, а порой просто мучили ее на протяжении всей жизни, а не только последних четырех месяцев, и испытала от этого огромное облегчение.

Особенно она была рада тому, что могла рассказать кому-то о сделке с матерью Майкла.

— Я не знаю, может быть, это покажется странным или глупым, но… — проговорила Нэнси, глядя на свою новую подругу с почти детской, наивной робостью. — Дело в том, что у меня никогда не было семьи. Моим самым близким человеком была мать-настоятельница. Она была доброй, ласковой женщиной, но она относилась ко мне как… как бездетная тетка может относиться к своей племяннице. Что касалось Марион, то — вопреки всему, что я чувствовала, что я о ней знала от Майкла и от его приятеля Бена — я продолжала мечтать о том, что в конце концов я сумею ей понравиться, что мы станем друзьями и даже…

Глаза Нэнси неожиданно наполнились слезами, и она поспешно отвернулась.

— Ты надеялась, что она сможет заменить тебе мать?

Нэнси молча кивнула и, яростно заморгав, чтобы стряхнуть с ресниц слезы, хрипло рассмеялась.

— Ну разве это было не глупо?

— Совсем нет, — серьезно ответила Фэй. — Твое предположение вполне естественно. Ты была влюблена в Майкла, у тебя никогда не было своей семьи. То, что тебе хотелось, так сказать, «усыновить» его родных, и объяснимо, и понятно. Скажи только, именно поэтому тебе так больно вспоминать о вашем с Марион договоре?

— Да. Это было самое серьезное доказательство того, как она меня ненавидит.

— Ну, Нэнси, на твоем месте я бы не стала утверждать это так категорично. Все-таки, что ни говори, миссис Хиллард многое для тебя сделала. Она отправила тебя к Питеру, оплатила лечение… — «Не говоря уже о том, — подумала Фэй, — что та же самая Марион Хиллард обеспечила девочке безбедное существование на все полтора-два года, пока она будет лечиться».

— Но ведь все это она дала мне за то, что я отказалась от Майкла! Если бы я не согласилась отречься от него, стала бы она так… тратиться? Нет, Фэй, Марион просто купила меня. Она пожертвовала мною ради сына и ради… себя. Именно тогда я окончательно поняла, что всем моим мечтам насчет того, что когда-нибудь у нас с ней будут близкие, дружеские отношения, не суждено сбыться никогда. И это было ужасно… — Нэнси поникла головой и печально вздохнула. — Что ж, в моей жизни были и другие потери, но я их пережила. Переживу и на этот раз.

— А ты помнишь своих родителей?

— Нет, совсем нет. Я была слишком мала, когда умер отец, и немногим старше, когда мать оставила меня в приюте. Зато я хорошо помню день, когда мне сказали, что она умерла. Я тогда заплакала, хотя до сих пор мне непонятно, отчего. Нет, свою мать я не помню… Должно быть, мне было просто горько и обидно, что меня все бросили.

— Как сейчас? — Это была просто догадка, подсказанная интуицией, но она оказалась правильной.

— Может быть… Да. — Нэнси тряхнула головой. — Ощущать себя брошенной, одинокой — это просто ужасно!.. В голове бьется только одна мысль:

«Кто же будет обо мне заботиться теперь?» Откровенно говоря, и сейчас часто об этом думаю. Тогда-то я, по крайней мере, знала, что сестры-воспитательницы будут заботиться обо мне, пока я не вырасту. Теперь обо мне заботится Питер, да и деньги Марион, откровенно говоря, пришлись очень кстати, но вот меня «подлатают», и что потом?

— А Майкл? Как ты думаешь, он вернется к тебе?

— Думаю, что да. Чаще всего я думаю именно так… — Она замолчала, не докончив фразы.

— А в остальное время?

— Я… — Голос Нэнси дрогнул от обиды. — Иногда я начинаю сомневаться. Сначала я думала, что он просто боится увидеть меня изуродованной, боится отвращения, брезгливости, жалости, которые может вызвать в нем мое лицо. Но ведь Майкл знает, что я лечусь у лучшего врача и что за четыре месяца со мной должны были произойти какие-то изменения. Так почему же тогда он не дает о себе знать? — Нэнси повернулась и посмотрела прямо в лицо Фэй:

— Почему?!

— И как бы ты сама ответила на этот вопрос?

— Не знаю… — Нэнси беспомощно пожала плечами. — Конечно, мне приходят в голову кое-какие варианты, но я стараюсь о них не думать — очень уж все это безрадостно.

— Какие, например?

— Ну, иногда мне кажется, что Марион все-таки сумела убедить Майкла, что девушка с таким «сомнительным происхождением», как у меня, может повредить его профессиональной карьере. Она рассчитывает на Майкла, хочет, чтобы он продолжал ее дело, дело своего отца. Руководство могущественной корпорацией — это уже семейная традиция, в которую не вписывается женитьба на сироте из приюта, у которой нет ни имени, ни цента за душой, на безвестной художнице, которую никто не знает и никогда не узнает. Уж, наверное, Марион хочется, чтобы ее сын женился на какой-нибудь девушке, которая будет равна ему и по рождению, и по богатству.

— Ты думаешь, это имеет значение для Майкла?

— Раньше не имело, но теперь… Теперь не знаю.

— Что ты будешь делать, если ты его потеряешь? Ты уже думала об этом?

Нэнси ничего не ответила. Впрочем, этого и не требовалось — ее глаза говорили яснее всяких слов.

— Что, если он просто не чувствует себя способным вынести все, через что ты прошла и через что тебе еще придется пройти? — снова спросила Фэй. — Такое бывает. Некоторые мужчины совсем не такие сильные и храбрые, какими кажутся нам, «слабым» женщинам.

— Я не знаю, — грустно повторила Нэнси. — Мне хотелось бы думать, что он просто ждет, пока все будет позади.

— И ты не осудишь его? Ты готова простить Майклу, что его не было рядом с тобой, когда ты в нем нуждалась?

Нэнси протяжно вздохнула:

— Наверное, готова. Откровенно говоря, у меня пока есть только вопросы и совсем мало ответов.

— Ответы даст тебе только время. Сейчас же для тебя важно только твое новое самоощущение. Ты должна твердо знать, кто ты такая, что ты чувствуешь, как ты относишься к новой себе. Скажи, ты волнуешься, боишься, чувствуешь облегчение или, наоборот, сердишься, что теперь у тебя будет другое лицо?

Нэнси ненадолго задумалась.

— Пожалуй, всего понемногу, — ответила она наконец, и вместе с Фэй они дружно засмеялись этому откровенному ответу. — По правде сказать, — добавила Нэнси уже более серьезным тоном, — иногда эта перспектива меня просто ужасает. Мне трудно себе представить, что однажды утром я подойду к зеркалу и увижу там чужое лицо. Если бы Питер меня не готовил, я, наверное, описалась бы от страха. Впрочем, я еще не знаю, как все будет, когда мне снимут бинты.

— И этот страх преследует тебя постоянно?

— Нет, только иногда. В основном я стараюсь об этом не думать.

— О чем же ты тогда думаешь?

— Честно?

— Честно.

— О Майкле. Иногда — о Питере, но чаще о Майкле.

— А какие чувства ты испытываешь к Питеру? Не кажется ли тебе, что ты слишком привязалась к нему? — В голосе Фэй не было ни любопытства, ни ревности, это был чисто профессиональный вопрос. Доктор Эллисон обязана была думать в первую очередь о пациентке, а не о собственных чувствах.

— Нет. — Нэнси покачала головой. — Наверное, я не смогла бы полюбить его. Он очень хороший человек и хороший друг, но мне он представляется скорее в роли старшего брата, доброго брата, которого у меня никогда не было. Он все время меня подбадривает, дарит мне подарки, но ведь я люблю Майкла!

— Ладно, как говорится, поживем — увидим. Фэй Эллисон потянулась, поглядела на часы и чуть не подпрыгнула от удивления. На часах было начало восьмого, а это значило, что после ухода Питера они проговорили без малого три часа подряд.

— А ты знаешь, сколько времени? Нэнси тоже посмотрела на свои часики, и ее глаза удивленно расширились.

— Ничего себе! Как это мы так заболтались! — Она не заметила, как быстро пролетело время. — А ты придешь еще раз, Фэй? Питер был прав — ты удивительная женщина, и мне бы очень хотелось снова встретиться с тобой.

— Спасибо, Нэнси. Честно говоря, мне тоже было очень интересно поговорить с тобой. Вообще-то… Питер хотел, чтобы на протяжении некоторого времени мы с тобой встречались регулярно. Как ты на это посмотришь?

— Мне кажется, было бы очень хорошо, если бы у меня появилась подруга, с которой я могла бы изредка поговорить вот так — как мы сегодня.

— Ну, откровенно говоря, я не могу обещать, что каждая наша встреча будет продолжаться по три часа. — Фэй улыбнулась. — Как насчет одного часа, но зато три раза в неделю? Это будут чисто профессиональные беседы; кроме этого, мы можем встречаться отдельно, просто как друзья. Ну, договорились?

— Это было бы просто чудесно!

На прощание они пожали друг другу руки, и Фэй ушла. И, не успела входная дверь закрыться за ней, как Нэнси поймала себя на том, что с нетерпением ждет первого сеанса.

Но до него было еще целых два дня.

Глава 11

Нэнси удобно расположилась в глубоком кресле возле камина и со вздохом откинула голову на его спинку. Сегодня она пришла к Фэй на пять минут раньше — так ей хотелось поскорее увидеться с нею. Вскоре в коридоре послышался стук высоких каблуков Фэй. Она приближалась к дверям кабинета, где она обычно принимала пациентов, и Нэнси выпрямилась в кресле. У них с Фэй уже установились тесные, дружеские отношения, но это вовсе не значило, что Нэнси могла вести себя развязно.

— Доброе утро. Раненько ты сегодня, — сказала Фэй, входя в кабинет. — А как тебе идет красное!.. Впрочем, черт с ним, с красным — дай-ка мне взглянуть на твой новый подбородок.

— Ну что, тебе нравится? — с легкой тревогой спросила Нэнси.

Фэй приблизилась к креслу и остановилась напротив, внимательно глядя на нижнюю, свободную от бинтов часть лица Нэнси. Наконец она заговорила, не скрывая своей радости:

— Поздравляю, Нэнси, ты выглядишь просто замечательно, — сказала Фэй, нисколько не кривя душой.

Она была восхищена ювелирной работой Питера и радовалась за свою подругу. Теперь, когда марлевая повязка на голове уже не так приковывала к себе внимание, Фэй смогла по достоинству оценить линию плеч, грациозно изогнутую шею, изящный подбородок «сердечком» и мягкий, чувственный рот. То, что было открыто взгляду, выглядело очень привлекательно и вполне соответствовало личности и характеру Нэнси. Питер потрудился на славу — его бесчисленные модели и наброски не пропали даром.

— Придется попросить Питера, чтобы он, когда закончит с тобой, сделал мне такое же милое личико, — добавила она, и Нэнси, облегченно вздохнув, откинулась на спинку кресла, пряча все еще забинтованную верхнюю часть лица под широкополой шляпой из мягкого коричневого фетра, которую она купила несколько недель назад.

Эта шляпа очень шла к ее новенькому бежевому шерстяному жакету, наброшенному поверх красного трикотажного платья. Фигура у нее была просто безупречной, и Фэй с легкой завистью подумала, что со своим новым лицом Нэнси будет потрясающе красива. А в том, что новое лицо будет ярким, индивидуальным, ни на кого не похожим, Фэй не сомневалась — Питер был мастером своего дела.

А главное — теперь, когда Нэнси могла видеть хотя бы часть своего нового лица, она снова начинала чувствовать себя красивой, и это придавало ей уверенности в себе.

— Не говори так, Фэй, мне неловко, — проговорила она. — Впрочем, что скрывать: я чувствую себя так здорово, что хочется визжать от радости.

И, самое странное, я отлично вижу, что это не мой подбородок, и все же он мне нравится!

— Я рада. И все же, Нэнси, я хотела бы знать, как ты на самом деле относишься к тому, что больше никогда не будешь выглядеть как раньше? Может быть, тебя это беспокоит, смущает, тревожит? Что?..

— Ну, если и тревожит, то совсем не так сильно, как я раньше думала. Наверное, мне просто продолжает казаться, что, хотя подбородок не мой, все остальное будет более или менее похоже. В конце концов, подбородок — это только подбородок, отдельный кусочек лица. Что касается губ, то они никогда мне особенно не нравились. Может быть, мне станет не по себе, когда я увижу, что и остальное не похоже на меня, а может быть, и нет. Не знаю…

— Мне хотелось бы дать тебе один совет, Нэнси. Следовать ему вовсе не обязательно, но хотя бы выслушай… Я не знаю, как я сама повела бы себя на твоем месте, но сейчас мне кажется, что в твоей ситуации самое разумное — это успокоиться и попытаться полюбить свое новое лицо. Попробуй этак «поиграть» с этой мыслью… Ведь не каждому в жизни выпадает такая возможность — изменить свою внешность, стать красивее, чем прежде. Многие женщины всю жизнь мечтают об этом, но обычно хирурги — даже такие опытные, как Питер — не решаются браться за кардинальную перестройку внешности. В твоем случае никаких других вариантов просто не было… В общем, я советую тебе попробовать изменить свой внутренний настрой и попытаться взглянуть на все это под другим углом.

— Я… не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— Сейчас объясню. Пока ты подсознательно стремишься вернуться к прежней Нэнси. Но ведь и Питер, и я тоже — мы оба порой сознательно отказываемся от той женщины, какой ты когда-то была, потому что какие-то части твоего характера или, прости за напоминание, тела просто мешают нам двигаться вперед. Пока у нас это получается, но если ты не будешь помогать нам, мы можем застрять на полдороге. Ты должна… — Фэй замешкалась, словно подыскивая слово. — Ты сосредоточилась на деталях, Нэнси, я же советую тебе отступить от холста и посмотреть на всю картину в целом. Кстати, ты никогда не обращала внимания на свою походку?

Нэнси озадаченно поглядела на Фэй. Нет, она никогда об этом не задумывалась. За все время, что Нэнси встречалась с Фэй, они еще никогда не говорили об этом, и вопрос подруги ее несколько озадачил.

— Я никогда об этом не думала. А что такое с моей походкой? — спросила она настороженно.

— Давай подумаем об этом вместе. А заодно — и о твоем голосе. Ты никогда не хотела позаниматься с преподавателем, который мог бы должным образом его поставить? У тебя от природы очень приятный, глубокий и мягкий голос, но ты не умеешь им пользоваться. В любом случае несколько занятий тебе бы не повредили. Петь ты, может, и не будешь, но разве не приятно говорить без усилий, плавно, полнозвучно? Словом, я предлагаю тебе поиграть с тем, что у тебя уже есть и что будет, и — в конечном счете — попробовать стать чуточку лучше, чем была. Питер все время так и делает — почему ты не можешь?

Глаза Нэнси невольно загорелись от волнения, словно ей передалась часть уверенности Фэй.

— А ведь и правда! — воскликнула она. — Ведь развивать в себе новые способности очень, очень интересно! Я могла бы изменить походку, научиться играть на пианино, выучить иностранный язык.

Я могу даже изменить имя!

— Э-э! — Фэй шутливо погрозила ей пальцем. — Давай-ка не будем слишком увлекаться. Я не сомневаюсь, что ты все это сумеешь, просто мне не хочется, чтобы потом тебе начало казаться, будто старая Нэнси Макаллистер умерла, а вместо нее появилась какая-то незнакомая женщина. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя лучше, чем была, и чтобы ты гордилась тем, что добилась этого сама. Давай подумаем над этим. У меня, например, такое предчувствие, что это будет весьма интересно и, главное, принесет пользу.

— Хочу новый голос! — Нэнси снова откинулась на спинку кресла и прыснула. — Вот такой, — добавила она почти басом, вызвав у Фэй улыбку своей детской выходкой.

— Если будешь продолжать в том же духе, Питеру, пожалуй, придется пересадить тебе чью-нибудь бороду.

— Как у «Зи Зи Топ»! Это будет просто шикарно!

Нэнси неожиданно почувствовала себя необыкновенно счастливой. Сорвавшись с кресла, она, пританцовывая, прошлась по комнате, а Фэй неожиданно подумала о том, как же Нэнси все-таки молода. Ей было всего двадцать три, и хотя сиротское детство и авария не могли не наложить на нее свой отпечаток, во многих отношениях Нэнси оставалась совсем юной и по-прежнему беззаботной.

— И еще одна вещь, Нэнси, — сказала Фэй серьезно, и Нэнси остановилась.

— Какая?

— Мне кажется, ты должна понимать, почему, на самом деле, тебе так хочется стать новым человеком. Это весьма характерно для сирот. Те, кто, подобно тебе, воспитывался в приюте, как правило, не до конца осознают себя и свое собственное "я". Например, ты не знала своих родителей, и от этого тебе кажется, будто в тебе чего-то не хватает. В результате твоя связь с реальностью гораздо слабее, чем у большинства людей. Благодаря этому тебе гораздо проще начать с чистого листа, отказавшись от человека, которым ты когда-то была. Люди, которые хорошо помнят родителей, ощущают свою тесную связь с ними, и она мешает им расстаться с прошлым. В этом отношении тебе повезло, Нэнси, и ты обязательно должна этим пользоваться.

Нэнси некоторое время молчала. Потом она вернулась в уютное кресло у камина, и Фэй ободряюще улыбнулась ей. Ее кабинет был очень подходящим местом для приема пациентов — он буквально настраивал человека на нужный лад, помогал расслабиться, успокоиться. Бывало, Фэй не успевала задать вопрос, а пациент уже сам начинал рассказывать о том, что его больше всего волновало.

В самом деле, что лучше располагает к откровенной беседе, чем огонь в камине, надежное молчание отделанных мореным дубом стен, мягкие тона старинного персидского ковра, приглушенный свет медных светильников на столах? Каминная решетка была сделана из потемневшей кованой меди, окна занавешены плотными бархатными портьерами с кистями, а в простенке и в углах висели небольшие картины в рамах. Цветов в кабинете не было, зато было много резных папоротников в терракотовых горшках. Словом, каждый, кто попадал сюда, сразу настраивался на спокойную, дружескую волну и был готов к искренней откровенной беседе, а именно этого Фэй и добивалась.

— О'кей, — сказала она, видя, что Нэнси сосредоточенно хмурится. — Тебе понадобится время, чтобы все это как следует обдумать. Сейчас же я хотела затронуть еще одну серьезную тему. Как ты собираешься провести праздники?

— А что — праздники? — Нэнси подняла глаза, и Фэй увидела, что недавняя веселость исчезла из них, уступив место тоске и одиночеству. Это, однако, ее не удивило — другой реакции она и не ожидала. Именно поэтому вопрос с праздниками непременно нужно было решать.

— Как ты собираешься провести Рождество?

Ты не боишься?

— Нет. — Лицо Нэнси — во всяком случае, видимая его часть, — осталось неподвижным — изящный подбородок не дрогнул, губы не сжались в напряженной гримасе.

— Тебе не будет грустно, одиноко?

— Нет.

Фэй немного помолчала.

— Ну ладно, хватит играть в угадайку, — сказала она решительно. — Давай выкладывай, что ты думаешь по поводу праздников.

— Хочешь знать, что я думаю? — Нэнси неожиданно посмотрела прямо на нее, глаза в глаза, потом встала и зашагала из стороны в сторону по кабинету. — Хочешь знать, что я чувствую? Так вот, я чувствую себя обиженной.

— Обиженной?

— Да, очень обиженной, страшно обиженной, чертовски обиженной. Суперобиженной!

— На кого?

Нэнси плюхнулась обратно в кресло и мрачно посмотрела в огонь. Когда она снова заговорила, ее голос был мягок и тих.

— На Майкла. Я надеялась, что он меня найдет, ведь прошло уже больше семи месяцев. Я думала, что к Рождеству мы будем вместе, а оказалось…

И, стараясь сдержать слезы, она закрыла глаза.

— На кого еще ты обижена? На себя?

— Да.

— Почему?

— Потому что пошла на эту сделку. Потому что позволила Марион Хиллард уговорить себя. Я ненавижу ее хладнокровие, но себя я ненавижу больше. Я продалась…

— Разве?

— Я так думаю. И все — ради нового подбородка… — Теперь Нэнси говорила почти с презрением, хотя еще совсем недавно она почти гордилась своим преображением.

— Я не согласна с тобой, Нэнси. Ты сделала это не ради нового подбородка, губ и прочего. Ты сделала это ради новой жизни. Разве в твоем возрасте это не важнее всего? А кстати, что бы ты подумала о человеке, который на твоем месте поступил бы так же, как и ты?

— Не знаю. Наверное, я подумала бы про такого человека, что он, как минимум, не слишком умен. А может, я и поняла бы его…

— Всего несколько минут назад мы с тобой говорили о новой Нэнси. О новом голосе, новой походке, новом лице, новом имени. У тебя будет все новое — кроме одного…

Нэнси молчала, ожидая, что она скажет.

— Кроме Майкла, — закончила Фэй. — Или, может быть, ты представляешь свою новую жизнь без него? Скажи, ты когда-нибудь думала об этом?

— Нет, никогда… — Но ее глаза снова наполнились слезами, и Фэй поняла, что Нэнси лжет.

— Правда? — мягко спросила она.

— Я никогда не думаю о других мужчинах, но иногда я пытаюсь представить себя без Майкла.

— И как ты тогда себя чувствуешь?

— Тогда… Тогда мне кажется, что лучше бы мне было умереть…

Но Нэнси не имела это в виду, во всяком случае, в буквальном смысле, и они обе знали это.

— Но ведь сейчас Майкла нет рядом, и ты все равно чувствуешь себя неплохо. Разве не так?

В ответ Нэнси только пожала плечами, и Фэй продолжила с сочувствием:

— Мне кажется, Нэнси, тебе обязательно нужно как следует подумать о такой возможности.

— Ты уверена, что он не вернется ко мне, так? — Нэнси снова злилась, и злилась она на Фэй, потому что никого другого рядом сейчас все равно не было.

— Я не знаю, Нэнси. И никто этого не знает, кроме самого Майкла.

— Да. Кроме этого сукина сына…

Нэнси снова вскочила и заметалась по кабинету, но вскоре — словно у заводной игрушки, у которой кончился завод, — ее движения замедлились, ярость остыла, и она остановилась посреди комнаты. Сжатые в кулаки пальцы Нэнси побелели от напряжения, а марлевая повязка стала влажной от слез.

— О, Фэй, я так боюсь!.. — пробормотала она дрожащим голосом.

— Чего?

— Я боюсь остаться одной, боюсь перестать быть собой… Иногда я просто уверена, что совершила ужасную вещь и буду за это наказана. Ведь я… я отказалась от своей любви ради красивого лица.

— Но ведь тогда ты думала, что ты уже потеряла и то и другое! Твой выбор был естественным, и ты ни в коем случае не должна казнить себя за это. В конце концов, кто знает — может быть, когда-нибудь ты будешь радоваться тому, что поступила так, а не иначе.

— Что ж, может быть…

Плечи Нэнси снова вздрогнули от рыданий, и Фэй от души пожалела ее.

— Кстати, праздников я тоже боюсь, — призналась Нэнси. — Наверное, это еще хуже, чем возвращение в приют. Лили и Гретхен уехали в Бостон еще в прошлом месяце, ты отправляешься кататься на лыжах, Питер на Рождество собирается в Европу, а я…

Нэнси шмыгнула носом и попыталась сдержать слезы. «В конце концов, — подумала она, — все это — реальности новой жизни, и я должна научиться мириться с ними». В любом случае не следует вести себя так, чтобы Фэй и Питер чувствовали себя виноватыми перед ней. Они и так проводили с ней достаточно много времени, но каждый из них имел право на свою собственную жизнь.

— По-моему, тебе пора начать выходить, — неожиданно предложила Фэй. — Ты могла бы подружиться с кем-нибудь, и тогда…

— Выходить?! — Нэнси повернулась к Фэй и, сняв с головы свою широкополую шляпу, указала рукой на бинты. — Как я могу куда-то выходить в таком виде?! Да я до смерти напугаю каждого, к кому обращусь.

— На тебя не так уж страшно смотреть, как ты думаешь, — хладнокровно парировала Фэй. — Это ведь только повязка. Пройдет немного времени, и Питер ее снимет. Большинство людей понимают, что это не навсегда.

— Может быть, может быть… — проговорила Нэнси, но Фэй видела, что она еще не верит. — Кроме того, сейчас я не особенно нуждаюсь в друзьях. Мне вполне хватает фотоаппарата. Это… замечательный подарок.

— Я знаю. На днях я была у Питера и видела у него твои последние снимки — он ужасно гордится ими и показывает каждому, кто к нему приходит. Прекрасная работа, Нэнси! И профессиональная к тому же. По-моему, у тебя есть талант.

— Спасибо… — Теперь, когда речь зашла о ее работе, Нэнси сразу почувствовала, как горечь, раздражение и обида уходят. — О, Фэй…

Она немного успокоилась и, вернувшись к креслу, села в него, вытянув ноги к огню.

— Что мне делать с моей новой жизнью, Фэй?

— Это-то мы и пытаемся решить, разве не так? А пока… постарайся подумать над тем, о чем мы говорили сегодня. Уроки музыки, преподаватель вокала, тренер по гимнастике — что угодно, лишь бы тебе нравилось. Питер, конечно, многое для тебя делает, но почему бы тебе не помочь ему? Постарайся представить, какой ты хотела бы стать, и начинай лепить себя.

— Хорошо, я подумаю. А когда ты вернешься?

— Через две недели. Но я оставлю тебе телефон, по которому ты, в случае необходимости, сможешь со мной связаться.

На самом деле Фэй беспокоилась за Нэнси гораздо больше, чем ей хотелось показать. Как психиатр она хорошо знала, что рождественские праздники чреваты обострениями угнетенных состояний, да и статистика показывала неуклонный рост числа самоубийств в этот период. Впрочем, Нэнси это, пожалуй, не грозило: Фэй просто не хотелось, чтобы она слишком уж сосредоточивалась на своем одиночестве. Конечно, вышло не очень удачно, что на это Рождество и она, и Питер должны были уехать из Сан-Франциско, однако и Нэнси пора было обретать хоть небольшую самостоятельность и независимость.

— Давай назначим наше следующее собеседование ровно через две недели, — предложила Фэй. — А когда я вернусь, ты покажешь мне фотографии, которые сделаешь за каникулы. Уверена, меня ждет приятный сюрприз.

— Ой, хорошо, что ты мне напомнила!.. Нэнси вскочила с кресла и вышла из кабинета. Через секунду она вернулась, держа в руках большой плоский сверток. Смущенно улыбаясь, она протянула его Фэй.

— Это тебе. Счастливого Рождества, Фэй!.. Фэй бережно развернула плотную оберточную бумагу, и ее лицо осветилось восхищенной улыбкой. В руках она держала свой собственный портрет. Изображение было слегка расплывчатым, туманным, как на полотнах импрессионистов: оно точно передавало и духовный мир, и характер, и вместе с тем сообщало лицу Фэй какую-то недосказанность и тайну. Чтобы сделать такой портрет, другому фотографу потребовалось бы несколько часов студийной работы, а между тем Фэй даже не могла припомнить, когда Нэнси сделала этот снимок. На портрете она стояла на балконе в доме Нэнси, и ветер трепал ее волосы, а розовая блузка играла и переливалась отблесками заката за спиной, но вот в какой день это было?

— Когда… когда ты сделала этот снимок? — спросила Фэй, все еще не до конца оправившись от изумления.

— Тайком от тебя, — с довольным видом ответила Нэнси.

Она действительно была довольна этой работой. Ей удалось уловить в высшей степени удачный ракурс, а потом она сама увеличивала снимок и мудрила с отпечатками, добиваясь того, чтобы портрет получился чуточку не в фокусе, выбирала для него самую подходящую рамку. И это занятие показалось ей не менее увлекательным, чем живопись.

— Какой замечательный подарок, Нэнси! Ты… у тебя получается просто замечательно!

— У меня была замечательная натура, Фэй. Две женщины обнялись на прощание, и Нэнси с сожалением поняла, что пора прощаться.

— Желаю тебе хорошо покататься, Фэй.

— Спасибо. Хочешь, я привезу тебе в подарок полный термос снега?

Они снова обнялись, пожелали друг другу счастливого Рождества, и Нэнси ушла. Когда дверь за ней закрылась, Фэй почувствовала, как сердце ее дрогнуло. У Нэнси была добрая, нежная, чувствительная душа. А это и было главным.

Глава 12

— Мистер Каллоуэй на проводе, сэр. Соединить?

Улицы Нью-Йорка уже давно покрылись серой слякотью, но снег все шел и шел. Он сыпался с низкого, затянутого свинцовыми тучами неба уже часа четыре подряд, но Майкл ничего этого не замечал. Сегодня он пришел на работу в шесть утра, а теперь было почти пять, и тяжелая, тупая усталость разливалась по всему телу.

Левой рукой он снял трубку телефона, не переставая при этом подписывать одно за другим письма и уведомления, стопкой лежавшие перед ним на столе. Слава богу, проблемы со строительством торгового центра в Канзас-Сити были в основном позади. Теперь на очереди был Хьюстон, а на горизонте маячило строительство медицинского центра в Сан-Франциско — задача неимоверно сложная, способная свести с ума кого угодно. Но только не его. Майкл уже смирился с тем, что его работа — сплошная головная боль и горячие угли под ногами, и относился к этому спокойно, машинально подписывая сметы, заключая контракты, проводя встречи и переговоры.

— Джордж? Это Майкл. Что у тебя?

— Твоя мать все еще на переговорах, но она просила меня позвонить тебе и предупредить, что, если погода позволит, мы вернемся из Бостона сегодня вечером. Если же снег не прекратится, мы вылетаем завтра утром.

— У вас там снегопад? — В голосе Майкла прозвучало легкое недоумение, словно на дворе стоял июнь и никакого снега не могло быть просто по определению.

— Нет. — Настал черед, Джорджа удивляться. — Снег идет у вас, в Нью-Йорке. Разве нет?

Майкл бросил взгляд за окно и невесело усмехнулся:

— Вообще-то, ты прав. Я только что заметил. «Парень просто горит на работе, — тревожно подумал Джордж. — Как и его мать. Может, это у них в крови? Может быть, непримиримая требовательность к себе и к тем, кого любишь, передается в этой семье по наследству?» Впрочем, Джордж догадывался, что в случае с Майклом дело не в этом. Не только в этом.

— Ладно, этот вопрос мы, кажется, решили. — Джордж кашлянул. — Кроме того, Марион просила сказать, чтобы завтра вечером ты непременно был дома. Она пригласила на рождественский ужин нескольких друзей, и ей хотелось бы, чтобы ты тоже…

Слушая его, Майкл подавил зевок. «Нескольких друзей…» Это означало человек тридцать или сорок, в большинстве — незнакомых или глубоко антипатичных Майклу. И, разумеется, среди них будет какая-нибудь юная особа из хорошей семьи с большим капиталом. Специально для него. Поганый способ встречать Рождество… Впрочем, как и любой другой день.

— Мне очень жаль, Джордж, но я не смогу. Меня уже пригласили в другое место. Извинись за меня перед матерью, ладно?

— Пригласили? — В голосе Джорджа явственно прозвучало сомнение.

— Да. Я хотел предупредить маму еще на прошлой неделе, но совершенно забыл. Я был так занят хьюстонским проектом, что все остальное вылетело у меня из головы. Надеюсь, она поймет.

Майкл и в самом деле сотворил чудо, в рекордно короткий срок договорившись с заказчиком из Хьюстона обо всех деталях, и Марион не могла этого не оценить. За одно это он имел полное право пропустить десять рождественских приемов.

— Марион, конечно, будет разочарована, но, я думаю, ей будет приятно слышать, что у тебя есть свои планы. — «Наконец-то появились… — добавил он мысленно. — Впрочем, если ты не врешь, голубчик…» — Надеюсь, ты приятно проведешь время.

— Я тоже надеюсь.

— Что-нибудь случилось? — мгновенно встревожился Джордж, и Майкл досадливо поморщился. На них не угодишь!..

— Да нет, просто… Расслабиться, отдохнуть и все такое.

— Ну и отлично. Ладно, Майкл, счастливого Рождества тебе и всех благ.

— И тебе того же. Кстати, поздравь от меня маму. Впрочем, завтра я ей сам позвоню.

— Я ей все равно скажу.

Вешая трубку, Джордж улыбался. Кажется, парнишка приходит в себя, думал он. Все это время Майкл вел себя очень странно — так странно, что Марион уже начала тревожиться. С другой стороны, она все равно будет зла как черт, что Майкл не хочет разделить рождественскую индейку с ней и ее друзьями. Но надо быть справедливым: Майкл молод и имеет право развлекаться по-своему.

Джордж отпил глоток виски из бокала, который держал в руке, и улыбнулся, вспоминая Рождество, которое он встречал в Вене двадцать пять лет назад. И совершенно естественным образом мысли его вернулись к матери Майкла.

А телефон в кабинете Майкла не унимался. Сразу же после Джорджа позвонил Бен. Он хотел знать, есть ли у него какие-нибудь планы на Рождество, и Майклу пришлось уверить друга, что ему придется пойти на скучнейший прием, который устраивает Марион. После Бена один за другим начали звонить клиенты, партнеры и подрядчики, которые наперебой желали ему успеха, счастливого Рождества и всяческих благ.

«А, провались ты пропадом!..» — бормотал Майкл каждый раз, когда после очередного звонка клал трубку на рычаги, но аппарат звонил снова, и ему приходилось мобилизовать свое терпение, улыбаться и говорить пустые вежливые слова незнакомым и чужим людям.

— Провались ты к дьяволу! — с чувством сказал он после звонка очередного клиента из Оклахомы и вздрогнул от неожиданности, когда от дверей донесся чей-то смех.

Майкл удивленно поднял голову. У двери кабинета стояла прелестная молодая девушка с пышными золотисто-каштановыми волосами, густой волной падавшими ей на плечи. Гладкая кожа лица была кремово-розовой, а глаза — ярко-голубыми.

Не сразу Майкл вспомнил, что это — новая дизайнерша по интерьеру, которую нанял Бен. Он встречался с ней раза два, но почти не обратил на нее внимания. Впрочем, Майкл мало на что обращал внимание — исключение составляли только требующие его подписи документы, которые невидимая рука секретарши подкладывала на стол каждое утро.

— Вы всегда поздравляете людей с Рождеством подобным образом? — спросила она.

— Нет, только тех, звонку которых я особенно рад. — Майкл машинально улыбнулся, раздумывая, что может быть от него нужно этой девице. Кажется, он ее не вызывал, да и у нее тоже не могло быть к нему никакого дела. — Вам что-нибудь нужно, мисс…? — Вот дьявольщина! Он никак не мог припомнить ее имени. Как же, черт побери, ее зовут?

— Венди Таунсенд… — подсказала девушка. — Я зашла, чтобы пожелать вам счастливого Рождества.

— Ага… — Майкл подумал, что видит перед собой типичную молодую подхалимку и карьеристку, и, улыбнувшись уже с легким презрением, жестом предложил сесть. — Разве вас не предупредили, что я настоящий дядюшка Скрудж[3] ?

— Я сама догадалась. Ведь вы не появились ни на вечеринке для служащих, ни даже на вчерашнем торжественном ужине по случаю Рождества. Впрочем, мне сказали, что у вас слишком много работы.

— Это помогает мне сохранять форму.

— Но Рождество — это только предлог… — Венди закинула ногу на ногу. Ножки у нее были просто идеальные, но на Майкла это произвело так же мало впечатления, как маневры грузового крана в порту. — Я хотела поблагодарить вас за повышение, которое я только что получила.

Она ослепительно улыбнулась ему, и Майкл все так же машинально вернул улыбку. «Интересно, что ей от меня нужно? — снова подумал он. — Премию? Еще одно повышение? Что?»

— За это вам следовало бы поблагодарить не меня, а Бена Эйвери. Он ваш непосредственный начальник. Я к этому не имею никакого отношения.

— Я понимаю, и все-таки… — Разговор становился бессмысленным, и Венди, очевидно, тоже поняла это. Поднявшись с кресла, она бросила взгляд за окно и увидела на подоконнике снаружи слой снега толщиной дюймов в десять.

— Похоже, у нас наконец-то будет настоящее снежное Рождество, — заметила она. — Вот только добраться по такой погоде до дому будет сложновато.

— Думаю, вы правы. Я, наверное, не буду даже и пытаться. — Майкл с невеселой усмешкой показал на широкий кожаный диван у стены. — Иногда мне кажется, что его поставили здесь специально для того, чтобы у меня было как можно меньше поводов выходить из кабинета, — добавил он, а сам подумал: «Нет, мистер, ты сам заточил себя в этой комнате, сам приковал себя к столу и дурацким бумагам». Вслух он, конечно, ничего не сказал, а она не поняла скрытый смысл его слов.

Снова пожелав ему счастья и успехов, Венди ушла ни с чем, а Майкл вернулся к документам. В этот день он действительно заночевал на диване в своем кабинете, и в следующей — тоже. Это его более чем устраивало: сочельник и Рождество падали в этом году на выходные, и никто не знал, где он встречает праздники. Уборщицы и швейцар тоже были отпущены, и только один охранник был в курсе, что Майкл так и не выходил из своего кабинета с вечера пятницы до вечера воскресенья. К этому времени Рождество было уже позади, и, возвращаясь в свою холодную, пустую квартиру, Майкл уже мог не бояться, что связанные с рождественскими праздниками призраки воспоминаний станут преследовать его.

За ручку его двери была заткнута присланная матерью большая желтая хризантема в хрустящем целлофане. Майкл бросил ее в мусорную корзину.


Нэнси в Сан-Франциско встретила Рождество в таком же одиночестве, но для нее праздники прошли гораздо приятнее. Она приготовила небольшую индейку, сходила в церковь, спела на балконе святочный гимн и легла спать.

Утром она встала поздно; в глубине души Нэнси надеялась задержать наступление нового дня, но, увы, это было невозможно. Он так и лез в окна солнечным светом, веселыми голосами, мишурным блеском и лживыми обещаниями, и она нехотя встала. К счастью, Рождество в Сан-Франциско — бесснежное, теплое, солнечное — мало чем напоминало славную своими снегопадами и холодами Новую Англию. Вчера, пока Нэнси наблюдала на улицах толпы гуляющих, у нее не раз появлялось ощущение, будто все эти люди играют в Рождество, хотя на самом деле никакого Рождества нет, и это помогло ей спокойнее пережить праздники.

В этом году она получила два подарка: чудесную сумочку Гуччи от Питера и интересную книжку от Фэй. Нэнси читала ее вчера и снова открыла сегодня, когда, доев индейку в клюквенном соусе, свернулась клубочком в уютном кресле у окна. Встречать Рождество подобным образом было довольно непривычно, но она сразу подумала, что лучше так, чем у Шраффта, где ходят пожилые леди с объемистыми пластиковыми пакетами, в которых спрятаны все твои надежды и мечты. Еще в детстве Нэнси интересовало, почему эти пакеты такие большие. «Быть может, — рассудила она теперь, — в них лежат письма, фотографии, мелкие сувениры, старые игрушки и забытые сны…»

Было уже начало шестого, когда Нэнси наконец отложила книгу и с наслаждением потянулась. «Неплохо бы пройтись», — подумала она, чувствуя, что соскучилась по свежему воздуху.

Надев пальто, Нэнси взяла свою шляпу и фотоаппарат и улыбнулась себе в зеркало. Новая улыбка нравилась ей все больше и больше, и Нэнси часто задумывалась о том, как будет выглядеть все лицо, когда Питер закончит свою работу. Она давно чувствовала, что становится «девушкой его мечты», да и сам Питер не раз говорил, что делает из нее свой «идеал». Это слегка тревожило Нэнси, но все равно новая улыбка ей нравилась.

Она повесила фотоаппарат на плечо и выскользнула за дверь. Вечер был прохладным и довольно ветреным, но без тумана, который в зимнюю пору часто наползал с моря. До наступления темноты было еще далеко, и Нэнси сразу подумала, что сейчас самая подходящая погода для съемки. Поправив на плече тонкий ремешок фотоаппарата, она медленно пошла в сторону порта. Улицы были почти безлюдны — большинство людей все еще приходило в себя после безумств и излишеств предыдущего праздничного вечера. Кто-то валялся на диване, обвязав голову мокрым полотенцем, кто-то, кривясь, пил порошки от изжоги, кто-то мирно похрапывал перед работающим телевизором…

Углубившись в воображаемый мир, Нэнси перестала поглядывать под ноги и тут же обо что-то споткнулась. Пошатнувшись, она взмахнула руками и невольно вскрикнула. Питер специально предупреждал ее, чтобы она была поосторожнее и старалась не падать. Даже активный отдых вроде тенниса или бега трусцой был ей все еще противопоказан, и вот теперь она чуть не грохнулась! К счастью, ей удалось сохранить равновесие и удержаться на ногах. Чувствуя, как громко стучит сердце, Нэнси выпрямилась и тотчас поняла, что она здесь не единственное существо, которому и больно, и страшно. У ее ног, негромко скуля, сидела небольшая собачка, держа на весу отдавленную лапу. Шерстка у нее была светло-бежевой, с коричневыми пятнами.

Увидев, что на нее обратили внимание, собака перестала скулить и негромко тявкнула, и Нэнси не сдержала улыбки.

— Ну, извини, извини, — проговорила она негромко. — Ты, знаешь ли, тоже меня напугала.

Она наклонилась, чтобы потрепать песика по голове, и он, вежливо привстав, завилял хвостом. У него был довольно комичный вид, и Нэнси, хоть и не очень хорошо разбиралась в собаках, сразу поняла, что пес только недавно вышел из щенячьего возраста. Он был худым и, вероятно, голодным, и Нэнси пожалела, что у нее в карманах нет ничего такого, чем она могла бы его угостить. Поэтому она снова потрепала его по голове и выпрямилась, радуясь тому, что не упала сама и не разбила фотоаппарат.

Пес снова гавкнул, и Нэнси улыбнулась ему.

— Ну все, пока!..

Махнув ему рукой, она пошла прочь, но собака заковыляла следом, все еще припадая на переднюю лапу. Она не отставала буквально ни на шаг, и в конце концов Нэнси снова остановилась.

— Ступай домой, слышишь? — сказала она как можно тверже. — Твой хозяин небось тебя уже обыскался…

Но стоило Нэнси сделать шаг, как пес снова последовал за ней, а когда она остановилась — уселся на мостовую, преданно глядя на нее темно-карамельными глазами и ожидая, пока она пойдет дальше.

Нэнси не выдержала и рассмеялась. Несмотря на неухоженный вид, пес все же был очень забавным и милым, и Нэнси снова наклонилась, чтобы почесать его за ушами. Одновременно она попыталась отыскать в его густой шерсти ошейник, но его там не было.

И внезапно ей пришла в голову мысль сфотографировать его.

Пес держался перед камерой совершенно свободно и естественно. Он прыгал, играл, позировал, наклонив набок косматую голову, и вообще развлекался как мог. Нэнси сделала десятка два неплохих снимков и собралась идти, но пес, как выяснилось, вовсе не желал с ней расставаться. Похоже, нежданно-негаданно Нэнси приобрела нового друга.

— Ну что ж, пошли, — вздохнула она, и щенок послушно последовал за ней в порт. Нэнси переменила кассету и сфотографировала заваленные лангустами прилавки, торговцев креветками, нескольких пьяных Санта-Клаусов, группу туристов, птиц на причальных кнехтах и покачивающиеся на воде лодки и прогулочные катера. Вскоре стемнело. Нэнси, проведя время приятно и с пользой, направилась со своим новым другом к ближайшей закусочной.

В закусочных и кафе быстрого обслуживания она чувствовала себя уже совершенно свободно. Достаточно было просто пониже наклонить голову, чтобы поля шляпы скрыли ее повязку, и она сразу же переставала чувствовать на себе любопытные и сочувственные взгляды. Сегодня же, заказав черный кофе для себя и хот-дог для пса, Нэнси настолько расхрабрилась, что улыбнулась официанту и поблагодарила его. И это оказалось совсем не так трудно, как она думала.

Выйдя из закусочной, Нэнси дождалась, пока хот-дог достаточно остынет, и поставила красную картонную тарелочку на край тротуара. Пес расправился с ней в один присест и лаем выразил ей свою признательность.

— Это значит «спасибо» или «хочу еще»? — спросила Нэнси, пес гавкнул снова, и кто-то из редких прохожих остановился, привлеченный этой сценой.

— Как его зовут?

— Я не знаю, — честно ответила Нэнси. — Он удочерил меня совсем недавно.

— Вы не сообщали о нем в службу поиска пропавших собак?

— Пока нет, но я обязательно сделаю это. Кто-то, должно быть, очень расстраивается, что потерял такое сокровище.

Прохожий объяснил, как это делается, и Нэнси поблагодарила его. «Пожалуй, — решила она, — в службу поиска собак лучше позвонить из своей квартиры, если, конечно, на обратном пути щенок не сбежит».

Но он не убежал и даже сам остановился перед ее парадным, словно жил здесь всегда. Нэнси впустила его внутрь и, отвезя на лифте наверх, сразу же позвонила в Общество по предупреждению жестокости в отношении животных, но, когда она описала приметы пса, ей сказали, что с заявлением о пропаже такой собаки никто пока не обращался. Когда же Нэнси поинтересовалась, как ей теперь быть, дежурный ответил, что мисс либо придется смириться с тем, что отныне она — обладательница собаки, либо отвезти пса в клинику, где его усыпят.

Нэнси была так возмущена, что едва не нагрубила говорившему с ней служащему. Она с трудом сдержалась и, сидя на полу под телефоном, крепко обняла щенка за спину.

— Усыпить такого милого крошку… — пробормотала она. — Черта с два!

Потом Нэнси внимательно оглядела свое приобретение и добавила уже несколько спокойнее:

— Ты хороший песик, только очень уж грязный. Как насчет того, чтобы принять ванну?

В ответ щенок вывалил из пасти длинный розовый язык и замотал им из стороны в сторону, одновременно виляя хвостом, и Нэнси, приняв это за выражение согласия, понесла его мыться.

Сначала она боялась, что пес, сопротивляясь, намочит ей повязку на лице, но он вел себя очень спокойно, и Нэнси даже решилась воспользоваться шампунем. Когда она смыла пену, то оказалось, что пес был вовсе не палевым с бурыми пятнами, а белым с коричневыми, отдаленно напоминавшими по цвету молочный шоколад. Это действительно был очень милый песик, и Нэнси искренне надеялась, что о его пропаже так никто и не заявит.

У нее никогда раньше не было собаки: пока Нэнси жила в приюте, о том, чтобы держать домашних животных, не могло быть и речи, а в бостонском доме, где она снимала квартиру, держать собак и кошек не разрешали владельцы. «А позволят ли здесь?» — подумала Нэнси и сразу же позвонила управляющему. Оказалось, что в ее нынешнем доме подобных ограничений не существует, и она вздохнула с облегчением.

Достав щенка из ванны, Нэнси перенесла его на коврик и принялась вытирать полотенцем, а он перекатился на пол и, блаженно закатывая глаза, болтал в воздухе всеми четырьмя лапами. Потом она задумалась, как его назвать. Когда-то Майкл рассказывал ей о первом щенке, который у него был. Его звали Фред, и это имя показалось Нэнси вполне подходящим.

— Как тебе понравится имя Фред, дружок? — спросила она. — Ничего?

Пес пролаял два раза, и Нэнси решила, что это означает «да».

Глава 13

Заглянув в кабинет, Нэнси улыбнулась Фэй, которая уже сидела в кресле у огня.

— Привет, вот и я.

— Привет. Как дела, юная леди? — Фэй улыбнулась в ответ, искренне радуясь тому, что Нэнси выглядит так хорошо — даже лучше, чем она ожидала.

— Я привела с собой друга.

— Да? Ты, я вижу, даром времени не теряешь: стоило мне уехать на пару недель, как у тебя появился новый друг. Ну, давай его сюда…

Нэнси пошире приоткрыла дверь, и Фред чинно вошел в кабинет. Он явно гордился своим новеньким красным ошейником и поводком. Никто так и не заявил о его пропаже, и с сегодняшнего утра он официально принадлежал Нэнси. Кроме ошейника и поводка, у него теперь было свидетельство о регистрации, коврик, миска и около дюжины игрушек.

— Вот, Фэй, познакомься, это — Фред. — Нэнси так и светилась материнской гордостью, и Фэй рассмеялась.

— Какой очаровашка! Где ты его раздобыла?

— По-моему, это он раздобыл меня. Мы познакомились в Рождество; наверное, мне нужно было назвать его Ноэлем[4] , но Фред мне нравится больше.

Нэнси не стала объяснять Фэй — почему. Впервые за все время ей вдруг стало стыдно, что она так цепляется за Майкла и за все, что было с ним связано.

— Кроме того, я принесла еще целую папку новых фотографий.

— Да, я вижу, ты изрядно потрудилась. Может быть, мне стоит уезжать почаще?

— Сделай мне одолжение — не уезжай, ладно? Нэнси произнесла эти слова шутливым тоном, но глаза выдали ее, и Фэй поняла, как ей было одиноко все это время. Впрочем, Рождество было серьезным испытанием для многих, не для одной только Нэнси.

— А еще… — с гордостью прибавила Нэнси, — я нашла преподавателя, который поставит мне голос. Питер сказал мне, что все это входит в… в программу лечения, так что я не стала очень жмотничать. Мы начинаем завтра в три. Что касается танцев, то Питер считает, что заниматься ими мне еще рановато. Впрочем, я все равно не могла бы пойти в танцкласс с таким лицом, но к лету бинты снимут, и тогда…

— Я горжусь тобой, Нэнси, — негромко и очень серьезно сказала Фэй, и в глазах Нэнси вспыхнула радость.

— Спасибо… Знаешь, я тоже… горжусь.

В тот день они прекрасно поработали, и впервые за восемь месяцев Нэнси ни разу не упомянула о Майкле.

На следующем сеансе повторилось то же, и на следующем… Казалось, она твердо решила больше не говорить о нем.

Незаметно наступила весна. Нэнси продолжала с увлечением обсуждать с Фэй свои планы на будущее и рассказывать о своих делах — об уроках вокала, о фотографии и о том, что она собирается делать, когда в совершенстве овладеет техникой художественной съемки. Они с Фредом подолгу гуляли в парке, ходили в розарий и путешествовали по глухим тропкам вдоль побережья, а время от времени Питер возил Нэнси на какой-нибудь удаленный пляж, где ее бинты не смущали ни окружающих, ни ее самое.

Лечение тоже шло нормально. Из-под бинтов мало-помалу появлялось новое лицо Нэнси, и вместе с этим все ярче проявляли себя ее личность и характер. Можно было подумать, что, изменив форму носа, очертания скул и контур губ, Питер отчетливее проявил душу Нэнси, которую прежде затмевала бросающаяся в глаза прелесть ранней юности. Год, минувший со времени аварии, не прошел для Нэнси бесследно: она повзрослела, стала серьезнее, вдумчивее и… увереннее в себе.

— Неужели прошел уже почти целый год? — спросила Фэй у Нэнси одним майским полднем.

Питер к этому времени работал над областью вокруг глаз, и Нэнси постоянно носила большие черные очки, закрывавшие ей брови и скулы.

— Да, все это случилось прошлым маем, — ответила она спокойно. — А с тобой мы встречаемся уже почти восемь месяцев. Скажи, Фэй, как мои дела? Я делаю успехи, или же…

— А ты разве сомневаешься в том, что делаешь успехи?

— Иногда. Когда слишком много думаю о Майкле… — Нэнси было нелегко сделать это признание. Вопреки всему, она продолжала отчаянно цепляться за надежду, что в конце концов Майкл разыщет ее, и тогда договор с Марион окажется недействительным.

— Я не знаю, почему я продолжаю это делать, — добавила Нэнси, — но факт остается фактом… Я не могу выкинуть его из головы.

Фэй покачала головой. Все это время она подозревала, что Нэнси неспроста не заговаривает о Майкле.

— Ничего, Нэнси, — ответила она негромко. — Давай подождем еще немного. Вот увидишь — как только Питер снимет последние швы, ты сможешь больше выходить, и у тебя сразу появится множество важных дел. Пока же тебе нечего больше делать, кроме как оглядываться на прошлое или пытаться заглянуть вперед и пытаться представить себе вещи, о которых ты пока не имеешь никакого представления. То, что ты сейчас живешь с оглядкой на прошлое, вполне естественно — в твоей жизни просто нет других людей, кроме тех, которых ты когда-то знала, но все изменится. Обязательно изменится, надо только еще немножечко потерпеть.

Нэнси вздохнула — это был долгий, безрадостный вздох.

— Я устала быть терпеливой, Фэй. Иногда мне кажется, что эти операции на моем лице будут продолжаться вечно, и тогда я почти ненавижу Питера, хотя и понимаю, что он ни в чем не виноват. Он работает так быстро, как только может, и все-таки…

— Но согласись: дело-то стоит того, чтобы немного потерпеть, верно? — Фэй улыбнулась, и Нэнси грустно улыбнулась в ответ.

Ее лицо было уже почти сформировано; оно поражало совершенной красотой, и каждая неделя добавляла ему новую, индивидуальную и неповторимую, черточку. Занятия вокалом тоже не пропали даром: голос Нэнси стал чуть ниже, звучнее, и в нем появились богатые, глубокие обертоны, которыми она виртуозно владела. Это навело Фэй на новую мысль.

— Ты никогда не задумывалась о том, чтобы стать актрисой, когда все это закончится? — спросила она. — На мой взгляд, у тебя должно получиться. У тебя исключительная внешность, да и талантом тебя бог не обидел.

Но Нэнси отрицательно покачала головой:

— Снимать фильмы я, может быть, и согласилась бы, но играть в них — нет. Для меня это слишком просто. Я предпочитаю быть за камерой, а не перед ней.

— О'кей, не хочешь — не надо. Это было просто предположение. Кстати, какие у тебя планы на эту неделю?

— Я сказала Питеру, что мне хотелось бы сделать для него несколько фотографий, и в воскресенье мы вместе полетим в Санта-Барбару. У него там какие-то дела, и он обещал взять меня с собой.

— Вот бы мне так… — с легкой завистью пробормотала Фэй и поглядела на часы. — Ну что ж, на сегодня, пожалуй, хватит. Увидимся в среду.

— Слушаюсь, мэм! — Нэнси встала и шутливо взяла под козырек, и Фред, которого она всегда брала с собой, первым выскочил из кабинета, держа поводок в зубах. Он не пропустил ни одного сеанса и уже прекрасно разбирался, что к чему.

Выйдя от Фэй, Нэнси решила пешком дойти до ближайшего парка, чтобы посмотреть, нет ли на игровой площадке детей. Она уже давно их не фотографировала, и ей хотелось сделать несколько снимков. Еще издали Нэнси услышала веселый, звонкий смех и звонкие голоса: не меньше дюжины детей разного возраста носились по площадке, карабкались по лесенкам, качались на качелях и каруселях и с визгом скатывались с горок.

Нэнси опустилась на скамеечку поблизости. Некоторое время она просто наблюдала за беспечной возней малышей, стараясь представить себе, кто они такие и кем станут, когда вырастут, потом подняла к глазам фотоаппарат.

Закончив съемку, она сладко потянулась и вдохнула полной грудью душистый весенний воздух. День был солнечным и теплым, почти жарким, и Нэнси неожиданно подумала о том, что жизнь не так уж плоха, как ей казалось совсем недавно.


— Вы часто здесь бываете?

Майкл, сидевший на скамейке в парке, вздрогнул и поднял взгляд. Он пришел сюда только для того, чтобы хоть на часок избавиться от дел и вдохнуть глоток свежего воздуха. В первых весенних днях для него всегда было что-то волшебное: в это время года Нью-Йорк превращался из серого в нежно-зеленый, начинали зеленеть трава и кусты, на деревьях лопались почки, и на ветвях появлялись молодые клейкие листочки. Увы, он хорошо знал, что это был только миг — пройдет несколько недель, и трава покроется слоем пыли, листва станет тусклой, а воздух наполнится синеватой дымкой выхлопных газов.

Но пока весна еще была в самом расцвете, и Майкл решил воспользоваться этим. В обеденный перерыв он незаметно ускользнул из офиса и отправился в Центральный парк. Найдя свободную скамейку, он сел на нее, надеясь, что здесь его никто не потревожит…

Но он ошибся. Раздавшийся над ним голос заставил его вздрогнуть, и, поспешно подняв голову, Майкл увидел на дорожке Венд и Таунсенд.

— Н-нет, я… В общем-то, почти никогда. Должно быть, сегодня у меня просто приступ весенней лихорадки.

— Вот и у меня тоже. — Венди смущенно покосилась на мороженое, которое она держала в руке. Мороженое уже начинало таять, и она поспешно лизнула его, буквально в последний момент поймав губами готовый вот-вот упасть на землю кусок шоколадной глазури.

— Вкусно? — Майкл улыбнулся Венди, и она протянула мороженое ему: ни дать ни взять — третьеклассница, которой хочется подружиться с понравившимся мальчиком.

— Хотите?

— Нет, но все равно — спасибо. Может, присядете?

Майкл чувствовал себя несколько неловко оттого, что его застали за праздным сидением в парке, но день выдался таким теплым и солнечным, что он был не против разделить его с кем-нибудь. Да и Венди была приятной девушкой. После Рождества, когда она заглянула в его кабинет, чтобы поздравить с праздником и пожелать счастья, они несколько раз сталкивались в коридорах и на совещаниях, и вот теперь она сидела совсем рядом с ним и, болтая ногой, доедала свое мороженое.

— Над чем вы сейчас работаете? — спросил Майкл.

— Над канзасским и хьюстонским проектом. — Венди метко метнула скомканную обертку от мороженого в ближайшую урну и быстро облизнула губы. — Мы всегда отстаем от вас на пять или шесть месяцев. Вот вы, наверное, уже думаете о медцентре во Фриско, а мы еще возимся с магазином в Канзас-Сити. Впрочем, идти следом за вами даже интересно.

— Право не знаю, как вас понимать, — проговорил Майкл. На самом деле ему было решительно все равно.

— Понимайте как комплимент, — ответила Венди и, чуть зардевшись и опустив свои длинные ресницы, улыбнулась.

— Благодарю… — «Что бы еще спросить?» — подумал Майкл. — Как там Бен? Он с вами прилично обращается или гоняет вас, как рабовладелец? Если последнее, то не обижайтесь на него — это я велел не давать дизайнерам спуску.

— Он бы все равно не смог.

— Я знаю, — согласился Майкл. — Мы с ним знакомы уже очень давно. Бен стал мне все равно что брат.

«Что это меня потянуло на откровенность? — удивился Майкл. — Впрочем, почему бы нет? Кому от этого хуже? Бену?..»

— Он… он просто замечательный человек, — сказала Венди.

Майкл кивнул, думая о том, что за прошедший год очень редко виделся со своим старым товарищем. У него никогда не было на это времени. И, по правде говоря, никакого желания тоже. Майкл понятия не имел, что происходит в жизни Бена. В последний раз они разговаривали на эту тему несколько месяцев назад, и сейчас Майкл неожиданно почувствовал себя виноватым. Вместе с тем он понимал, что прошедший год многое изменил, и прежде всего — в нем самом. Бен был ни при чем. Он сам стал другим. Совсем другим.

— Вы о чем-то задумались, мистер Хиллард? Надеюсь, о чем-нибудь приятном? Майкл пожал плечами:

— Весна проделывает со мной странные вещи. Иногда мне кажется, что правы были язычники, которые праздновали Новый год весной. Это действительно самое подходящее время, чтобы остановиться, оглянуться назад и подвести кое-какие итоги… Именно этим я, наверное, и занят.

— Интересная мысль. Я, например, всегда подвожу итоги в сентябре. Может быть, это во мне говорит школьная привычка — ведь в большинстве штатов учебный год начинается именно в сентябре. — Венди вздохнула. — Большинство людей подводят свои итоги в январе, чтобы в новом году начать новую жизнь, но весна, наверное, подходит для этого гораздо лучше. Вся природа обновляется, и вместе с нею обновляешься ты… В этом заключена какая-то высшая мудрость.

Они обменялись улыбками, потом Майкл отвернулся и стал смотреть на небольшой прудик, у берега которого с довольным видом плескалось несколько уток. Кроме этих птиц да их двоих, поблизости не было ни единой живой души.

— А что вы делали в прошлом мае? — снова спросила Венди.

Это был вполне невинный вопрос, но Майкл вздрогнул, словно от удара электрическим током. Ровно год назад, в этот же самый день…

— Да, по-моему, то же самое. Во всяком случае, ничего особенного. — Он нахмурился, посмотрел на часы и встал. — Прошу меня извинить — через десять минут у меня назначено важное совещание. Приятно было поболтать с вами…

С этими словами Майкл вежливо улыбнулся и быстро зашагал прочь, а Венди осталась сидеть на скамейке, недоумевая, что она такого сказала. «Надо будет когда-нибудь расспросить о нем Бена, — решила она. — Что с ним могло случиться такого, что он никого не подпускает к себе ближе, чем на тысячу миль?»

Глава 14

К огромному удивлению Майкла, на совещании, на которое он так торопился попасть, присутствовала и Венди. Бен специально пригласил ее, поскольку речь должна была идти о строительстве новейшего и ультрасовременного медицинского центра в Сан-Франциско, в проекте которого важная роль отводилась интерьеру. Для того чтобы подчеркнуть и облагородить внутреннее убранство холлов и переходов, планировалось использовать местные мотивы, и Бен собирался поехать в Сан-Франциско, чтобы найти подходящие материалы для этой важной работы. Вся координационная работа, таким образом, ложилась на плечи Венди, которая в отсутствие Бена фактически становилась главой дизайнерского отдела. Правда, сам проект находился еще в стадии разработки, и до воплощения его хотя бы в беловые чертежи и макеты оставалось довольно много времени, однако подготовка к строительству уже началась.

Это было длительное, напряженное и крайне интересное совещание. Вела его сама Марион, изредка прибегавшая к помощи Джорджа Каллоуэя. Они вдвоем намечали стратегические проблемы, а Майкл подробно докладывал свои соображения по всем деталям. Этот проект лежал целиком на нем — так захотела Марион. Заказ был очень престижным — за таким охотились многие крупные архитектурно-дизайнерские фирмы, и она рассчитывала, что успех поможет Майклу упрочить свою репутацию и сделать себе имя в деловом мире.

Когда совещание закончилось, было уже почти шесть часов, и Венди чувствовала себя выжатой как лимон. Она сумела выгодно подать свои идеи и даже отстояла одну или две из них, когда Марион вдруг усомнилась в целесообразности того или иного дизайнерского решения. На вопросы Майкла, носившие еще более конкретный характер, Венди тоже отвечала толково, со знанием дела, и ни разу не замялась и не сказала «не знаю». О чем бы ее ни спросили, она не медлила с объяснениями, и у Бена были все основания гордиться ею.

— Отличная работа, крошка, — сказал он Венди, когда они выходили из конференц-зала, и потрепал ее по плечу.

Его отозвала в сторону секретарша Марион, и Венди пошла дальше одна. Она уже подходила к лифтам, когда ее неожиданно догнал Майкл.

— Ваш доклад произвел на меня очень хорошее впечатление, Венди, — сказал он. — Думаю, что с вашей помощью мы сумеем отлично справиться с этим заказом.

— Я тоже надеюсь. — От похвалы Венди буквально расцвела, в особенности — от его похвалы. — Послушайте, Майкл… мистер Хиллард… Мне очень жаль, если я сказала в парке что-то такое, что оскорбило вас. Я вовсе не хотела лезть в ваши дела, и если мой вопрос был… бестактным, я прошу у вас прощения.

Видя, что девушка действительно смущена и расстроена, Майкл поспешно улыбнулся и махнул рукой.

— Нет, это я был груб и сожалею об этом. Это весна виновата — из-за нее я то сплю на ходу, то начинаю обижаться на самые невинные замечания. Скажите… могу ли я пригласить вас на ужин, чтобы как-то компенсировать моральный ущерб?

Венди очень удивилась, услышав эти слова, но сам Майкл был удивлен не меньше, а, пожалуй, даже больше ее. Ужин?.. Интересно, как это у него язык повернулся? Вот уже год, как Майкл не ужинал с женщиной, если не считать редких вечеров с матерью, и вот — на тебе!.. Впрочем, он тут же подумал, что тут нет ничего особенного. Венди была довольно мила, она хорошо поработала и заслужила награду. И она так застенчиво смотрела на него снизу вверх своими голубыми глазами, так трогательно краснела в замешательстве…

— Вы… не должны…

— Я знаю, но мне бы этого хотелось, и если вы не имеете ничего против… Вы свободны сегодня вечером?

— Да, — кивнула Венди. — Мне будет очень приятно.

— Вот и отлично. Тогда я заеду за вами домой ровно через час.

Майкл нацарапал ее адрес на последнем листке своего блокнота и с улыбкой поспешил пройти к себе в кабинет. Ужин с Венди… Это, разумеется, было чистое безумие, но почему бы нет?


Ровно через час, минута в минуту, он был уже у ее дверей. Дом Венди был довольно приземистым, в один этаж; выстроенный из желтовато-бурого ноздреватого песчаника, он мог похвастаться свежевыбеленными угловыми столбами и покрытой светлым вишневым лаком дверью с отполированной бронзовой ручкой и бронзовым же молоточком. В доме было четыре квартиры; Венди занимала самую маленькую из них, но зато ее окна и второе крыльцо выходили в небольшой, но очень уютный садик. Дорожки в нем были засыпаны песком, на клумбах пробивались нежные нарциссы, а под кустами сирени была врыта небольшая зеленая скамеечка.

В квартире Майкла встретила удивительная, пестрая, но все же чем-то весьма притягательная смесь старого и нового. Антикварный, красного дерева резной туалетный столик на «львиных лапах» со вставками из панциря черепахи соседствовал здесь с ясеневой горкой тридцатых годов, а между ними втиснулся торшер в стиле модерн с пластиковым голубым плафоном, напоминавшим купол мечети. Все это каким-то образом неплохо сочеталось друг с другом — должно быть, благодаря умело расставленным горшкам с цветами, бронзовым подсвечникам и наброшенным на спинки кресел платкам с индейским или мексиканским орнаментом.

Оглядев начищенное чуть не до зеркального блеска столовое серебро, к которому Венди, похоже, питала нездоровое пристрастие, Майкл опустился в одно из кресел, чтобы отдать должное легкой закуске, которую Венди успела приготовить к его приходу. Они выпили по порции «Кровавой Мэри», потом еще по одной. Время летело незаметно, разговор был легким, ни к чему не обязывающим, и Майклу было почти жаль прерывать его, когда, поглядев на часы, он понял, что им пора ехать: во французском ресторане, где он заранее заказал столик, опоздавший рисковал остаться без места уже через пять минут после назначенного времени.

— Боюсь, нам придется поторопиться, если мы хотим успеть. Или не будем? — проговорила Венди, и Майкл вздрогнул — она, казалось, прочла его мысли.

В глазах ее поблескивали озорные искры, и он невольно задумался, пытаясь отгадать, что у Венди на уме. Возможно, раньше он понял бы это сразу, но не теперь — слишком много прошло времени с тех пор, как он с кем-то встречался, и Майкл боялся ошибиться, сделать неверный шаг.

— Не знаю, — промолвил он наконец. — Откровенно говоря, я просто не вижу альтернативы…

— Я задумала отчаянную вещь… Что, если мы не пойдем в ресторан, а соберем корзинку для пикника и отправимся на Ист-Ривер смотреть пароходы?

Она смотрела на него с сомнением и надеждой и почему-то напоминала ему маленькую девочку, которой пришла в голову отчаянно смелая и дерзкая мысль. Майкл не сдержал улыбки. Он был в строгом темном костюме, она — в длинном вечернем платье с блестками: для пикника на речном берегу это была не самая подходящая одежда.

— Неплохо придумано, — все же сказал Майкл. — А в твоем холодильнике найдутся подходящие продукты? Например, арахисовое масло?

— Разумеется, нет! — с притворным возмущением ответила Венди. — Зато у меня есть паштет из гусиной печенки и свежий хлеб. Паштет я готовила сама.

Она так явно гордилась своими кулинарными способностями, что Майкл поспешил изобразить восхищение.

— Признаться честно, — сказал он, — я не смел и надеяться на паштет из гусиной печенки. Мое убогое воображение не может подняться выше хот-догов, арахисового масла и пирожков с повидлом.

— Ну уж нет! — отрезала Венди, исчезая в кухне.

Не прошло и десяти минут, как она уже собрала вполне приличную корзинку для пикника. В нее попали полбанки баклажанной икры, обещанный паштет, батон хлеба, солянка в судке, увесистый ломоть ветчины, три сочные груши, виноград и бутылка белого вина.

— Ну что, нам хватит? — обеспокоенно спросила Венди, демонстрируя ему содержимое довольно вместительной спортивной сумки, заменяющей корзину для пикника, и Майкл со смехом кивнул.

— Конечно, хватит! По правде говоря, в последний раз я так плотно ужинал, когда мне было лет двадцать. В последнее время я живу в основном на сандвичах с ростбифом и тех крошках, которые секретарше удается скормить мне, когда я слишком занят, чтобы сопротивляться. Что это может быть, я до сих пор не знаю. Не исключено, что Сью кормит меня кошачьими консервами — так мое содержание обходится фирме гораздо дешевле.

— Какой кошмар! — возмутилась Венди. — Просто удивительно, как ты до сих пор не умер от голода.

«А я и умер, только не от голода», — хотел сказать Майкл, но сдержался: слишком уж было похоже на правду. Что касалось голодной смерти, то до нее ему было еще далеко, хотя он действительно выглядел довольно худым.

— Ну что, ничего мы не забыли? — Венди огляделась по сторонам и сняла с ближайшего кресла бежевую шаль. — Пошли.

Майкл вскинул на плечо сумку, и они вышли из дома через заднее крыльцо. Пройдя несколько кварталов до набережной Ист-Ривер, они нашли там уютную скамью и расположились на ней, задумчиво глядя на проплывавшие по реке катера, буксиры, баржи.

Весенние прозрачные сумерки понемногу сгущались, на воде качались белые и красные огни бакенов, высокое, темно-лиловое небо было полно ярких звезд. Изредка налетал ветерок, и листва деревьев отзывалась негромким лепетом. По реке бесшумно скользили прогулочные лодки и яхты — Венди и Майкл оказались не единственными, кто в эту теплую майскую ночь был охвачен весенней лихорадкой.

— Это твоя первая работа, Венди? — спросил Майкл, жуя кусок хлеба с паштетом. В темноте он выглядел намного моложе, чем при дневном свете, черты лица его смягчились, и Венди подумала, что сейчас он никак не похож на вице-президента крупной корпорации.

— Да, — кивнула она. — Я обратилась в «Коттер-Хиллард» сразу после Парсонского колледжа, и меня приняли.

— Для меня это тоже первая работа… Майклу очень хотелось узнать у Венди ее мнение о своей матери, но он не решился. Это было бы нечестно, поскольку, если у Венди есть хоть капля здравого смысла, она должна была ненавидеть его мать. Для тех, кому приходилось работать с ней, Марион Хиллард была настоящим деспотом, даже сам Майкл понимал это.

— Поэтому ты должен особенно стараться, — поддразнила она его, и Майкл рассмеялся.

— А что ты собираешься делать потом? Наверное, выйдешь замуж, заведешь детишек?..

— Не знаю, может быть, и да, но только не скоро. Сначала я хочу чего-то добиться, сделать карьеру. С детьми можно обождать лет до тридцати.

— Боже, как изменилась жизнь! В мое время все девчонки ужасно хотели поскорее выскочить замуж… — Майкл улыбнулся Венди, не сознавая того, что говорит как старик.

— Некоторые и сейчас хотят этого, — ответила она, беря грушу и закусывая ею ломтик острого сыра «Бри», захваченного в последнюю минуту. — А ты? Ты собираешься когда-нибудь жениться?

Она с любопытством посмотрела на него, и Майкл отрицательно покачал головой, провожая взглядом очередную яхту, которая в свете ярких бортовых огней поднималась вверх по течению.

— Никогда?

Майкл повернулся к ней и еще раз покачал головой. Венди заметила, как напряженно сжались его губы, видимо, она затронула больную тему. Конечно, лучше всего было бы оставить этот разговор, но ей очень хотелось знать причину, и Венди решилась.

— Можно спросить — почему? Или ты не хочешь отвечать на этот вопрос? Майкл немного помолчал.

— Наверное, это уже не имеет такого значения, — ответил он наконец, и голос его прозвучал глухо. — Весь год я пытался убежать от этого, но оно догоняло меня снова, а я не смел посмотреть правде в глаза. Даже сегодня, в парке, я убежал от тебя, потому что… — Он поднял на нее глаза. — Но я не могу прятаться всю жизнь. Дело в том, Венди, что в прошлом году — как раз в мае месяце — я собирался жениться. Мы уже ехали получать брачное свидетельство, но по дороге туда Бен Эйвери, я и моя… невеста — мы попали в аварию. Второй водитель погиб на месте, а… а она умерла в больнице на следующий день…

Глаза Майкла по-прежнему были сухи, но внутри его словно что-то рвалось на части. Венди тревожно смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— О боже, Майкл, как это ужасно!

— Да, — согласился он. — Я два дня лежал в коме, а когда пришел в себя, она… ее уже не было. Тогда я…

Майкл запнулся, но отступать было уже поздно. К тому же он должен был кому-то сказать, поделиться… Об этом он не рассказывал даже Бену.

— Когда две недели спустя меня выписали из больницы, я поехал к ней на квартиру, но она была уже пуста. Кто-то позвонил в «Гудвилл», и они вывезли вещи. А ее картины… их просто украл кто-то из медицинского персонала. Она была художница, и…

Они долго сидели молча, потом Майкл снова заговорил, но обращался он больше к самому себе, словно для того, чтобы лучше понять смысл сказанного:

— Ничего, ничего не осталось. Ни от нее, ни, наверное, от меня. От прежнего меня…

Когда Майкл поднял голову, он увидел, что на лице Венди блестят слезы.

— Мне очень жаль, Майкл.

Он кивнул и тоже заплакал — впервые за весь год. Жгучие, едкие слезы текли по его лицу, когда он заключил Венди в объятия.

Глава 15

— Майкл, что ты думаешь о женщине, которая заведует канзасским отделением?..

Венди посмотрела на Майкла, который сидел рядом с ней в полосатом шезлонге в саду за домом. Он был в плавках, Венди — в купальном костюме. День был солнечным, и она сумела уговорить Майкла немного позагорать. Он согласился, правда, без особой охоты. И вот теперь, хотя телом он был здесь, мысли его где-то витали. Ее вопроса он не слышал.

— Майкл!

Он продолжал смотреть в газету, но Венди знала, что он не видит и не понимает ни единой строчки.

— Ма-айкл!

— А… что, Венди?

— Я спросила, что ты думаешь о женщине из отделения компании в Канзас-Сити. Она…

Но его внимание снова ускользнуло куда-то, и Венди, прикусив губу, посмотрела на него с раздражением и обидой.

— Хочешь еще одну «Кровавую Мэри»?

— Что-что? Да, конечно, хочу… Знаешь, мне нужно сходить в офис. Ненадолго. — Он снова смотрел куда-то вдаль, в какую-то удаленную точку пространства, которая, казалось, располагалась где-то за спиной Венди.

— Это просто превосходно! — желчно ответила она.

— Что ты имеешь в виду? — Теперь Майкл смотрел прямо на нее, но выражение лица Венди ничего ему не говорило. Если бы он дал себе труд сосредоточиться, то сразу бы понял, в чем дело, но Майкл даже не старался. Никогда.

— Ничего.

— Послушай, Венди, строительство медицинского центра во Фриско займет года два, и все это время мне придется выкладываться до предела. Это один из самых крупных заказов, какой только возможен в нашей отрасли. Ты…

— Если бы не Фриско, обязательно подвернулось бы что-нибудь другое. Оклахома, Лос-Анджелес, Чикаго, Монреаль… Ладно, ступай. И можешь впредь не оправдываться.

— Тогда не надо разговаривать со мной так, будто я на работу хожу развлекаться, — сварливо откликнулся Майкл и, бросив газету на траву, посмотрел на Венди.

Венди вся кипела, но еще старалась сдерживаться.

— Вчера ты вернулся домой в половине первого ночи, — тихо сказала она. — Мы были приглашены на ужин к Томпсонам, но ты даже не позвонил. И я, как дура, ждала твоего звонка, вместо того чтобы пойти одной.

— Почему же ты не пошла? Тебя никто не заставляет сидеть и ждать меня.

— Ты вроде как позабыл, что я люблю тебя, — ответила Венди. — Я вижу, что тебе это безразлично, но мне нет. Пока нет, — подчеркнула она. — Что, ради всего святого, с тобой происходит, Майкл? Ты словно боишься бывать где-либо, кроме своего кабинета. Может быть, ты опасаешься, что тоже можешь в меня влюбиться? Разве это будет так ужасно?

— Не говори глупости, — рассердился Майкл. — Ты отлично знаешь, какое у меня напряженное рабочее расписание — встречи, переговоры, контракты… Приходится работать не разгибая спины, но ты, похоже, даже не пытаешься меня понять.

— Я понимаю. И еще я понимаю, что ты проводишь на рабочем месте вдвое больше времени, чем это действительно необходимо. Работа стала для тебя образом жизни. Ты прячешься в нее, словно черепаха в свой панцирь, прячешься от меня и от всех… — «И от Нэнси», — хотелось ей сказать, но она промолчала.

— Это смешно!

Майкл вскочил с шезлонга и заходил из стороны в сторону по ее крошечному садику. Стоял сентябрь, но в Нью-Йорке было еще по-летнему жарко, и нагретая трава приятно щекотала его босые ступни.

Их увлечению друг другом, так внезапно вспыхнувшему теплым майским вечером, было уже почти четыре месяца. В самом начале они провели вместе две приятные недели, но потом пришло лето с его заботами и хлопотами, и Майкл с головой погрузился в работу. Правда, раза два они с Венди все же выбрались на уик-энд на Лонг-Айленд, но это было исключение, а не правило. А теперь…

— Какого черта ты от меня хочешь? — спросил Майкл, резко останавливаясь. — Я думал, что мы с тобой уже давно обо всем договорились. Я сказал тебе честно и откровенно, что я не хочу…

— Ты сказал мне, что не хочешь слишком близких отношений, что твоя рана еще не зажила и ты боишься новой боли. Ты предупредил меня, что не знаешь, захочешь ли ты когда-нибудь жениться. Но ты не говорил мне, что боишься жить, боишься любить, боишься быть нормальным человеком. Господи, Майкл, да ты проводишь со своим диктофоном гораздо больше времени, чем со мной! И, я подозреваю, с ним ты гораздо более любезен, чем со мной. Во всяком случае — более разговорчив.

— Ну и что?

Венди посмотрела на его лицо, и по спине ее пробежал легкий холодок. Ему действительно было все равно.

Решение сойтись с ним было с ее стороны чистой воды безумием — из этого все равно бы ничего не вышло. Никогда. И все же в нем было что-то, что продолжало притягивать Венди словно магнитом. Даже сейчас. Во всем облике Майкла заключалась какая-то особая сила, загадочная недосказанность и мужественная красота, которые не могли бы оставить Венди равнодушной, даже если бы он ее ненавидел. И, самое главное, она очень хорошо чувствовала, как сильна его боль, как глубока тоска.

Жалея его, Венди хотела протянуть ему руку помощи, показать, что его любят, но он оттолкнул ее. И продолжал отталкивать. Венди не смогла заменить ему Нэнси, а это значило, что Майкл в любой момент может перестать замечать ее существование.

Венди встала с кресла и, отвернувшись, чтобы Майкл не видел ее слез, ушла в дом. В кухне она смешала себе новую «Кровавую Мэри» и некоторое время стояла возле стола, крепко сжав веки. Ее всю трясло. Больше всего на свете Венди хотелось, чтобы, протянув руку, она могла коснуться его, но она уже начинала понимать, что, сколько бы ни продолжался их роман, Майкл всегда будет в недосягаемом далеке. И никогда ни для кого он не сможет стать по-настоящему близким человеком.

Судорожно вздохнув, Венди быстро допила коктейль и поставила пустой стакан на стол. Она уже собиралась перейти из кухни в гостиную, как вдруг почувствовала прикосновение его теплых рук.

Майкл просто стоял позади и ничего не говорил, и она тоже молчала. От его тела исходило жаркое тепло, и Венди чувствовала это. И, как и всегда, она очень хотела его, но, боже! — сколько таких вот выходных она провела, загорая в саду одна! Майкл прекрасно знал это, знал и то, как жаждет она близости с ним, но редко когда давал себе труд ответить на зов ее души и тела. И вот наконец Венди решила, что с нее хватит.

— Я хочу тебя, Венди, — тихо сказал Майкл, и каждая клеточка ее тела заныла от желания.

Однако она пересилила себя и осталась стоять неподвижно, по-прежнему повернувшись к нему спиной. В эти минуты Венди почти ненавидела теплую нежность его ладоней, которые медленно спускались по ее обнаженной спине.

— Как ты уже говорил: «Ну и что?»

— Ты же знаешь, я не могу, когда на меня начинают давить. — Голос Майкла был негромким и мягким, совсем как его руки.

— Никто на тебя не давит, Майкл. Я просто люблю тебя. Но, как это ни печально, для тебя это одно и то же. Ты не понимаешь разницы. С ней… у тебя тоже так было?

Его руки вздрогнули и замерли у нее на пояснице, но сдерживаться Венди больше не могла. Ей хотелось уязвить его побольнее.

— Может, и ее ты боялся любить? Или теперь, когда она умерла, ты чувствуешь себя свободнее? Еще бы, ведь ты больше никому ничем не обязан! Как это просто — отгородиться от всех, спрятаться за своей скорбью, и думать только о себе. Это снимает все проблемы, не так ли?

Она медленно повернулась к нему и увидела, как в глазах Майкл вскипает ненависть.

— Как ты можешь так говорить? — процедил он сквозь зубы, сдерживая себя неимоверным усилием воли. — Как ты смеешь?!

На мгновение он напомнил Венди свою мать. Майкл был почти так же холоден, несгибаем и резок, как Марион, но никто, ни один человек не мог бы превзойти в этом Марион Хиллард.

— Как ты смеешь передергивать, перевирать то, что я рассказал тебе?

— Я не передергиваю, Майкл, я просто спрашиваю. Извини, если я что-то сказала не так. Но, к сожалению, с каждым днем я все больше убеждаюсь, что моя догадка очень недалека от истины.

Она слегка отодвинулась от него и встала, опираясь бедрами о край кухонного столика. В следующее мгновение — неожиданно даже для себя — Венди обняла его за шею обеими руками и притянула к себе.

— О, Майкл!..

Десять минут спустя — тяжело дыша после отчаянно бурных ласк — они лежали в постели, и Венди слышала, как на кухне тикают часы. Майкл лежал молча, но не спал. Он просто смотрел в потолок, и его глаза были печальны и строги.

— С тобой все в порядке?

Это Майкл должен был задать Венди этот вопрос, но она знала, что он не спросит, и спросила первая. Их роман был обречен с самого начала, и Венди прекрасно понимала это, но прекратить его она не могла. Иногда она спрашивала себя, что будет, когда все кончится и они разойдутся как в море корабли, но ответа не находила. «Скорее всего, — решила наконец Венди, — Майкл заставит Бена Эйвери уволить меня. Да, так оно и будет. Наверняка».

— Майкл?

— Что?.. А… да, со мной все в порядке. Извини, Венди. Я знаю, что иногда бываю совершенно невыносим… Я вел себя, как последний болван. — В уголках его глаз блеснули слезы, и Венди поспешно отвернулась.

— Ну, с этим я спорить не буду, — ответила она и, поддавшись внезапному порыву, вдруг поцеловала его в подбородок. — И все равно я люблю тебя, Майкл.

— Ты не заслуживаешь той жизни, какую тебе приходится вести. Ты… — Пожалуй, впервые за несколько месяцев он посмотрел на нее, а не сквозь нее. — Я знаю, что мучаю тебя, и ненавижу себя за это. Но я…

Голос его сорвался, и Венди поспешно прижала пальцы к его губам.

— Я знаю, милый, знаю…

Он молча кивнул, встал и направился к двери.

— Майкл…

— Что? — Он обернулся, и Венди увидела его лицо. От холодности, которую она видела в его глазах полчаса назад, не осталось и следа. Его взгляд смягчился, и Венди подумала, что она все-таки сумела что-то для него сделать.

— Скажи… ты тоскуешь по ней до сих пор, да? Он долго молчал, потом кивнул, и в его глазах снова появилось выражение мучительной боли. Не сказав больше ни слова, Майкл вышел в гостиную и стал одеваться. Венди тоже поднялась. Сидя на краю кровати, она раздумывала о том, что только что видела в его глазах.

Когда несколько минут спустя Майкл вернулся в спальню, он застал ее все еще погруженной в раздумья.

Заслышав его шаги, Венди вскинула голову. Майкл был в джинсах и белой рубашке с открытым воротом. В одной руке он держал кейс, в другой — легкий джемпер, и Венди поняла, что, несмотря на воскресенье, Майкл идет на работу и что он снова вернется за полночь. Это огорчило ее, но она знала, что другого ожидать от него просто бессмысленно.

— Мы… еще увидимся сегодня? — Она ненавидела себя за этот вопрос, за этот умоляющий тон, но сдержаться было выше ее сил. Проклятие!.. А Майкл… Майкл снова неопределенно качает головой!

— Вряд ли. Мне нужно поработать. Я освобожусь только часа в два-три ночи, а потом вернусь к себе на квартиру. Мне все равно надо переодеться, так что…

Короткая вспышка нежности, согревшая его несколько минут назад, прошла. Майкл снова был холоден и собран, снова не замечал ничего и никого вокруг. Он снова был прежним Майклом, и Венди поняла, что снова теряет его, как бывало уже не раз. Она знала, что все безнадежно, но сдаться просто так она не могла. Он отталкивал ее, но, как ни странно, от этого Венди только еще сильнее хотелось достучаться до его сердца.

— Тогда, значит, увидимся завтра… — Венди сделала все, чтобы ее голос не был ни молящим, ни жалким. Венди даже улыбалась, провожая его до дверей, но, когда он ушел, она была рада, что он не поцеловал ее на прощание и не обернулся, потому что, закрывая за ним дверь, она уже плакала.

Что бы она ни делала, как бы ни старалась, Майкл Хиллард не принадлежал ей. И никогда не будет принадлежать.

Глава 16

Сельские пейзажи проносились за окнами машины с головокружительной быстротой, но Питер только сильнее нажимал на педаль газа. Его черный «Порше» стремительно несся по автостраде, рассекая воздух с негромким басовитым гудением, подобным тому, какое издает на лету майский жук, и Питер упивался скоростью, благо шоссе было почти свободно.

В последнее время они с Нэнси ездили кататься почти каждое воскресенье. Обычно он заезжал за ней около одиннадцати, и они направлялись на юг, забираясь так далеко, как только позволяло время. Достигнув какой-нибудь живописной местности, они останавливались у обочины или у какого-нибудь крошечного ресторанчика, чтобы позавтракать, побродить по рощам и полям, поболтать о прошлом и о будущем, а потом возвращались к машине и мчались домой, в Сан-Франциско.

Нэнси успела полюбить этот воскресный ритуал, и иногда ей казалось, что она начинает влюбляться в Питера. А может быть, она уже любила его…

Нэнси было трудно разобраться в тех сложных и противоречивых чувствах, которые она испытывала каждый раз, когда они отправлялись куда-то на прогулку или просто сидели у нее дома и болтали. Да, она была благодарна Питеру. Она понимала, как много он для нее сделал и какую роль сыграл в ее жизни, в ее судьбе. Он вернул ей красоту, вернул надежду на осуществление всех ее давних желаний и научил мечтать о новом, несбыточном. Одного этого было вполне достаточно, чтобы Нэнси относилась к нему, как к родному отцу, однако к этому чувству примешивалось что-то волнующее, терпко-сладкое и смутно знакомое.

Сегодня они доехали до Санта-Крус и остановились пообедать у небольшого сельского ресторанчика, оформленного под французский постоялый двор. Усевшись под парусиновым тентом на открытой веранде, выходившей к залитым солнцем полям, они заказали запеканку с грибами, салат «Нисуа» и бутылку сухого белого вина.

Это был весьма изысканный обед, но Нэнси уже привыкла к такой пище; ярмарки Новой Англии с их хот-догами, сахарной ватой и голубыми бусами остались далеко в прошлом. Да и Питер Грегсон не склонен был к таким простым, безыскусным радостям. Он был человеком весьма искушенным и любил все самое лучшее, самое изысканное, и, как ни странно, эта его черточка тоже нравилась Нэнси. Во всяком случае, рядом с ним она чувствовала себя вполне уверенно и гораздо меньше стеснялась своих бинтов и нелепых огромных шляп.

Между тем нижняя половина ее лица была уже практически закончена. Только область возле глаз все еще была заклеена тонкими телесного цвета пластырями, но большие темные очки скрывали их от чужих взглядов. Бинты все еще закрывали лоб Нэнси, но она почти не переживала по этому поводу, зная, что пройдет еще немного времени, и она избавится от них навсегда.

Да, Питер отлично поработал, и, судя по видимой части ее лица, он совершил настоящее чудо, проявив свой талант во всем блеске. Нэнси постепенно осознала свою привлекательность и от этого стала чувствовать себя гораздо увереннее. Она перестала надвигать шляпы на самые глаза и носила их чуть-чуть набок, что придавало ей немного кокетливый вид.

Со временем Нэнси начала покупать себе и новые наряды, отдавая предпочтение ярким, привлекающим внимание цветам и модному, ультрасовременному покрою, к которому прежде относилась с некоторым предубеждением. Кроме того, она похудела еще на пять фунтов и выглядела теперь еще более стройной, гибкой и грациозной. Ее голос стал гуще и богаче, и она с наслаждением играла его бархатными полутонами.

Иными словами, женщина, в которую постепенно превращалась Нэнси, очень нравилась ей самой.

— Знаешь, Питер, я хочу сменить имя, — призналась она, поднося к губам бокал с вином. Почему-то обсуждать это с ним ей было гораздо труднее, чем с Фэй. Она уже почти жалела, что заговорила об этом, но ответ Питера сразу же успокоил ее.

— Это меня не удивляет, — серьезно ответил он. — Ты теперь новый человек, Нэнси, так почему бы тебе не назваться другим именем? А каким? Ты уже думала об этом?

Он с нежностью посмотрел на нее и, прищурившись, стал прикуривать от серебряной зажигалки длинную тонкую сигару. Это был «Дон Диего» — его любимый сорт, и Нэнси с удовольствием принюхалась. Она уже полюбила тонкий аромат этих сигар. Особенно приятным он казался ей после еды. Питер предпочитал все самое лучшее, и с его помощью Нэнси тоже коротко познакомилась с дорогими французскими винами, изысканными блюдами, душистым ароматом хорошего табака.

И дело было не в цене и не в престиже — просто во всех этих вещах действительно было что-то особенное, изысканно-тонкое, почти неуловимое, и это тоже объединяло их с Питером.

— Итак, — спросил он, — как зовут мою новую подружку?

— Я пока не знаю, — ответила Нэнси. — Я перебрала много имен, но больше других мне нравится Мари. Мари Адамсон. А ты что скажешь?

Питер немного подумал, потом кивнул:

— Неплохо, неплохо… Да нет, мне действительно нравится! Откуда ты взяла это имя?

— Адамсон была девичья фамилия моей матери, а Мария — так звали мою любимую сестру в приюте.

— Ах да, ты говорила. Сестра Эгнесс-Мария!.. — Питер хлопнул себя по лбу. — Знаешь, в этом имени что-то есть. Мисс Мари Адамсон… Звучит весьма необычно.

Они дружно рассмеялись, и Нэнси откинулась на спинку стула. Новое имя очень ей нравилось, и она уже много раз мысленно примеряла его к себе.

— А когда ты собираешься оформить это официально? — спросил Питер и выпустил изо рта тонкое колечко синеватого дыма.

— Не знаю. — Нэнси пожала плечами. — Я ведь еще не решила окончательно.

— Может быть, попробуем начать им пользоваться? Ты как бы примеришь его к себе, и это поможет тебе принять окончательное решение. Кроме того, ты уже можешь подписывать этим именем свои работы — многие знаменитые фотографы пользуются псевдонимами.

Эта идея, похоже, действительно была ему по душе. Впрочем, Питер никогда не скрывал своего энтузиазма, когда речь заходила о его или о ее работе. И Нэнси очень льстило, что он не делал разницы между своим сложнейшим трудом пластического хирурга и ее любительским, как она считала, увлечением фотографией. Когда Питер говорил с ней об этом, его восторженность невольно передавалась Нэнси, и тогда у нее появлялось ощущение, что она действительно занимается чем-то нужным и важным.

А между тем Питер всерьез преклонялся перед ее талантом, хотя Нэнси, впрочем, не без кокетства, утверждала, что никакого особенного таланта у нее нет.

— Нет, серьезно, Нэнси, почему бы нет?

— Что? Подписывать именем Мари Адамсон снимки, которые я дарю тебе?

Нэнси улыбнулась. Ей было очень приятно, что он так серьезно воспринимает ее работы. Увы, кроме него и Фэй, ее снимков никто больше не видел.

— Ну, если тебя смущает только это, — отозвался Питер, — то это как раз не проблема. Я давно считаю, что тебе пора, так сказать, выйти со своими работами в широкий мир.

Он уж не в первый раз заговаривал с ней об этом, поэтому ничего нового в его предложении не было. В ответ Нэнси только улыбнулась и решительно покачала головой.

— Нет, Питер, и не начинай… Все равно я скажу «нет». Ты же знаешь, я…

— Я знаю, что ты чертовски талантлива, — горячась, возразил Питер. — И буду снова и снова заговаривать об этом до тех пор, пока ты не образумишься. Нельзя зарывать свой талант в землю, Нэнси, ведь он несет людям свет. Ты остаешься художником независимо от того, работаешь ли ты с красками и кистями или с пленкой и фотоаппаратом. И прятать свои работы от всех, как поступаешь ты, попросту… преступно. Да, Нэнси, преступно! Ты обязательно должна устроить выставку своих работ.

— Нет, — твердо сказала Нэнси и, отпив еще глоток вина, стала смотреть на зеленые холмы, над которыми дрожал лиловатый, нагретый солнцем воздух. — Я не хочу больше никаких выставок. С этим покончено.

— Великолепно! — едко возразил Питер. — Я сделал из тебя писаную красавицу, чтобы ты до конца жизни пряталась от всех по темным углам. Неужели ты действительно хочешь, чтобы никто, кроме меня, так и не увидел твоих фотографий?

— А что, разве это плохо?

— Для меня — нет. — Он взял ее за руку и дружески улыбнулся. — А вот для тебя — да. Природа так щедро одарила тебя способностями… Неужели тебе жаль поделиться ими с другими? Не прячь свой дар, хотя бы ради себя самой. И потом, я не понимаю — почему бы Мари Адамсон не выставить свои работы? Попытка, как говорится, не пытка. Если по какой-то причине выставка кончится неудачей, ты всегда можешь снова стать Нэнси Макаллистер и продолжать делать фотографии для меня. Но попытаться ты обязана — даже Грета Гарбо пользовалась успехом, прежде чем стать затворницей. Дай себе шанс, Нэнси…

На этот раз ему, кажется, удалось добиться своего. Слова Питера невольно тронули ее. Кроме того, в его предложении провести выставку под псевдонимом действительно был смысл. Выставляясь под чужим именем, Нэнси действительно ничем не рисковала. И все же ей продолжало казаться, что даже пытаться не стоит. При мысли о том, чтобы снова стать профессиональной художницей… или фотохудожницей, у нее в душе все замирало. Она сразу чувствовала себя более беззащитной и ранимой и невольно начинала думать о Майкле.

— Хорошо, я подумаю, — сказала она неуверенно, но Питер был весьма доволен и этим — прежде Нэнси наотрез отказывалась даже обсуждать возможность того, чтобы выставить свои работы на всеобщее обозрение.

— Обязательно подумай… Мари. — Он глянул на нее с широкой улыбкой, и Нэнси, не сдержавшись, хихикнула.

— Как странно слышать, как тебя называют другим именем, и знать, что это — ты.

— Новая ты, — поправил Питер. — В конце концов, у тебя теперь новое лицо, другой голос, другая походка. Разве это тоже странно?

— Да нет… Я уже привыкла. Правда, вы с Фэй мне очень помогли… — Тут она подумала, что за такое лицо, как у нее, многие женщины без колебаний отдали бы правую руку.

— Ну что, может быть, мне уже можно называть тебя Мари? Тебе пора привыкать, — пошутил Питер, но сразу же стал серьезным, заметив, как изменились ее глаза. Если раньше в них искрилось только озорное веселье, то сейчас они вдруг осветились удивительным, живым огнем. Это была заря надежды и новой жизни. — Что скажешь, дорогая?

— Я… я думаю, что можно попробовать, — ответила она. — Я должна хотя бы примерить его к себе.

— Превосходно, Мари. А если я ошибусь — наступи мне на ногу. Договорились?

— Согласна. Но лучше я тресну тебя фотоаппаратом. Так, по-моему, будет действеннее.

— О'кей. — Питер выпрямился и знаком подозвал официанта.

После обеда они долго гуляли, взявшись за руки, по сонному прибрежному городку, заглядывая в его крошечные магазинчики, сувенирные лавчонки и галереи, и Фред, для которого эти воскресные поездки тоже стали привычными, повсюду сопровождал их. Пока они обедали, он терпеливо ждал в машине, но на прогулку они обязательно брали его с собой.

— Ты не устала? — спросил Питер некоторое время спустя.

Он всегда был исключительно внимателен к ней, зная, что, несмотря на значительный прогресс, Нэнси по-прежнему быстро утомляется. Должно было пройти еще немало времени, прежде чем она вернулась бы к прежней физической форме. За семнадцать месяцев Нэнси перенесла четырнадцать операций, и это не могло не сказаться на ее состоянии. По расчетам Питера, Нэнси могла снова стать собой не меньше чем через год, сейчас же часовая прогулка в медленном темпе была пределом ее физических возможностей.

Выносливость и жизнестойкость Нэнси не переставали поражать его. Вот и сейчас она продолжала держаться прямо, движения ее оставались грациозными и легкими, так что посторонний человек ни за что бы не догадался, что она из последних сил держится на ногах. Как бы тяжело ей ни приходилось, Нэнси неизменно оставалась оживленной, разговорчивой и беспечно шутила, но Питер не позволял себе заблуждаться на ее счет.

— Может, вернемся? — снова спросил он, и Нэнси неохотно кивнула.

— Да, пожалуй, — согласилась она, и Питер заботливо взял ее под руку.

— Ничего, Мари, — сказал он сочувственно. — Вот увидишь — не пройдет и года, и я уже не буду за тобой поспевать. Ты сделаешь меня и на короткой, и на длинной дистанциях.

Нэнси весело рассмеялась — так ей понравились и его слова, и непринужденная легкость, с какой он употребил ее новое имя.

— Что ж, — сказала она, — будем считать, что вызов брошен и я подняла перчатку.

. — Боюсь, что ты все равно победишь, как бы я ни старался, — вздохнул Питер. — На твоей стороне одно важное преимущество.

— Какое же?

— Молодость.

— Но ты же совсем еще не старый! — Она сказала это так серьезно, что Питер невольно рассмеялся, покачав седеющей головой.

— Ах, если бы ты всегда была так снисходительна к моему возрасту! — заметил Питер, все еще смеясь, но в глазах его промелькнула какая-то печальная тень, и Нэнси сразу догадалась, о чем он думает.

Разница в возрасте между ними двумя была слишком велика, чтобы ее можно было так просто сбрасывать со счетов. Как бы ни было им обоим приятно в обществе друг друга и какими бы близкими ни были их отношения, разделявшие их двадцать четыре года все же представляли собой серьезное препятствие. Впрочем, Нэнси эта разница нисколько не смущала, о чем она не раз говорила Питеру. И иногда — в зависимости от настроения — он даже верил ей. И все же ни себе и никому другому Питер не признавался, до какой степени это его волновало. Нэнси была первой девушкой, при одном взгляде на которую ему отчаянно хотелось сбросить лет десять или даже двадцать и снова стать молодым. Просто он дорожил своей зрелостью, считая ее достоинством, а отнюдь не недостатком, и только перед лицом ее свежести и молодости она превращалась для него в тяжкое бремя.

— Нэнси… — Позабыв об их уговоре, Питер снова назвал ее по-старому, но его глаза были так серьезны, что Нэнси не решилась напомнить ему о его ошибке.

— Что?

— Ты все еще… вспоминаешь его?

Во взгляде Питера отражались такие боль и безнадежность, что Нэнси захотелось крепко обнять его и сказать, что все хорошо, все нормально, но она не могла лгать ему, даже зная, что правда может глубоко ранить его.

— Иногда. Не всегда, но часто…

Что ж, по крайней мере, это был честный ответ.

— И ты все еще любишь его? Прежде чем ответить, Нэнси посмотрела на Питера очень пристально и внимательно.

— Не знаю, — проговорила она наконец. — Все дело в том, что я вспоминаю Майкла таким, каким он был тогда, два года назад. Но с тех пор многое изменилось. Я стала другой, и он тоже. Эта авария… Она не могла пройти для Майкла бесследно. Я часто думаю, что, если бы мы встретились теперь, мы, наверное, обнаружили бы, что стали друг другу чужими и что у нас больше нет ничего общего. Впрочем, трудно судить наверняка, если от прошлого остались только воспоминания. Порой мне хочется встретиться с ним просто для того, чтобы окончательно во всем разобраться, расставить все точки над "i" и — если уж так суждено — разойтись раз и навсегда. Я готова на это, лишь бы покончить с неопределенностью, которая тяготит меня. Но… Я уже поняла, что я никогда больше с ним не увижусь. Так что ни мечты, ни надежды — ничто больше не имеет значения. Я должна забыть о них.

Эти слова дались ей нелегко, но в них неожиданно прозвучала непреклонная решимость. Нэнси сделала свой выбор. Или думала, что сделала.

— Это трудно, очень трудно… — Голос Питера звучал сочувственно. Слушая Нэнси, он невольно подумал, не переживает ли и он сам нечто подобное? Может быть, именно поэтому он с такой легкостью понимал ее мысли и чувства.

— Почему ты никогда не был женат, Питер? — неожиданно спросила Нэнси.

Они медленно шли к морю, и Фред, высунув от жары язык, плелся сзади. Впрочем, занятые серьезным разговором, они почти забыли про него.

— Может, мне не следовало спрашивать?.. — неуверенно добавила Нэнси, видя, что он не отвечает, но Питер отрицательно покачал головой.

— Почему не следовало?.. — Он немного помолчал. — Тому существует тысяча веских причин. Во-первых, я слишком большой эгоист, чтобы жениться. Во-вторых, я всегда был поглощен карьерой, работой, пациентами… В конце концов так и вышло, что хирургия вытеснила, заменила собой личную жизнь. Кроме того, я излишне непоседлив, любопытен, жаден до всего нового… Со временем я, возможно, мог бы остепениться, но даже сейчас до этого еще очень далеко.

— Почему-то я тебе не верю. — Нэнси пристально посмотрела на него, и Питер улыбнулся.

— Я сам себе не верю. И все же в том, что я тебе только что сказал, есть свое рациональное зерно.

Он неожиданно замолчал и молчал очень долго. Потом тяжело вздохнул и продолжил:

— Есть и другие причины, Нэнси. На протяжении двенадцати лет я любил одну женщину. Как и ты, она была моей пациенткой. С первой же нашей встречи Ливия произвела на меня очень сильное впечатление, но в те времена я избегал слишком близких отношений со своими подопечными. Она так и не узнала, что я к ней чувствовал до тех пор, пока… Словом, много позднее. А между тем судьба, словно в насмешку, то и дело сводила нас вместе. Мы встречались с ней на вечеринках, приемах, банкетах чуть ли не каждую неделю. Ее муж, видишь ли, тоже был известным врачом, и его — как и меня — приглашали чуть ли не на каждое сборище, будь то профессиональный конгресс или благотворительный вечер. Да, Нэнси, она была замужем, но меня продолжало тянуть к ней. Я держался почти два года, но в конце концов не выдержал. Мы стали любовниками и проводили вместе много времени…

Питер снова немного помолчал, потом продолжил:

— Мы с Ливией мечтали о том, как уедем далеко отсюда, поженимся, и у нас будут дети, но из этого так ничего и не вышло. Мы просто продолжали тайком встречаться — все двенадцать лет, каждую свободную минуту. Я и сам удивляюсь, как нам это удалось, но подобные вещи, как видно, изредка случаются. Ты живешь как во сне и только время от времени неожиданно замечаешь, что прошло пять лет, десять, двенадцать… Нам было очень хорошо вдвоем, но, несмотря на это, мы продолжали изобретать все новые и новые причины, чтобы не связывать свои судьбы. Все шло в ход: ее муж, моя карьера, ее семья — все… Причину, а вернее — повод, чтобы не предпринимать никаких решительных шагов, всегда можно было найти, и нас обоих это, как видно, вполне устраивало…

Питер еще никогда не признавался себе в этом, но сейчас, в разговоре с Нэнси, он почему-то смог сказать об этом откровенно. Впрочем, на нее Питер не смотрел — его взгляд был устремлен к далекому горизонту. Нэнси, напротив, внимательно разглядывала его, и от нее не укрылась ни горькая складка в уголке губ, ни глубокие морщины, собравшиеся на его обычно чистом лбу.

— Почему вы прекратили встречаться? — спросила она, чтобы что-нибудь сказать.

«А может быть, они вовсе и не прекращали? Может быть…» При мысли об этом она невольно вспыхнула, но Питер ничего не заметил. В эти мгновения он был слишком далеко — за тысячу миль. Или — за тысячу лет.

— Извини, мне не следовало бы совать нос в твои дела… — все же пробормотала Нэнси. В конце концов, она мало что знала о его прежней и настоящей жизни, да у нее и не было на это никакого права.

— Полно, Нэнси, — ответил Питер и посмотрел на нее с нежностью, к которой она уже успела привыкнуть. — Ты можешь спрашивать меня о чем угодно… — Он снова помолчал. — Нет, мы не перестали встречаться. Просто она умерла. От рака. Это было четыре года назад. Когда Ливия заболела, я был с нею почти все время, за исключением последнего дня… И, я думаю, Ричард в конце концов узнал о том, что было между нами, но это уже не имело никакого значения. Мы оба ее потеряли, и, как мне теперь представляется, он был благодарен ей за то, что она так и не ушла от него…

Питер протяжно вздохнул:

— Мы оплакивали ее вместе. Она была совершенно исключительной женщиной. И она была очень похожа на тебя… — закончил он и посмотрел на Нэнси. В глазах его стояли слезы, и Нэнси тоже почувствовала, как горло перехватил спазм. Повинуясь внезапному порыву, она подняла руку и тыльной стороной ладони отерла его мокрые щеки. Потом она опустила руки ему на плечи, прильнула к Питеру и поцеловала его в губы.

Они долго стояли молча, очень близко друг от друга, и глаза у обоих были закрыты. Потом Нэнси почувствовала, как Питер обнял ее и крепче прижал к себе. Уже давно ей не было так покойно и хорошо. Впервые за все семнадцать месяцев одиночество отступило, и она почувствовала себя… в безопасности.

Питер все не отпускал ее, и Нэнси показалось, что прошло много времени, прежде чем он снова пошевелился.

— Знаешь, Нэнси, я, кажется, люблю тебя. С этими словами он выпустил ее и, отступив на полшага назад, поглядел на нее сверху вниз с какой-то странной улыбкой, какой она еще ни разу у него не видела. От этой улыбки на сердце у нее одновременно стало и радостно, и грустно — должно быть, оттого, что Нэнси еще не знала, готова ли она дать ему столько же, сколько он дал ей. Разумеется, она тоже любила его, но не так… не такой любовью, о какой говорил сейчас его взгляд.

— Я тоже люблю тебя. По-своему, но люблю…

— Пока мне хватит и этого…

Когда-то, в самом начале их знакомства, Ливия тоже говорила ему эти слова. Между ней и Нэнси было так много общего, что Питера это подчас пугало.

— Когда она умерла, — сказал Питер, — Фэй очень помогла мне. Вот почему я подумал, что общение с ней может быть полезно и для тебя.

Фэй утешила, помогла ему и в других отношениях, но он не стал распространяться об этом. В конце концов, сейчас это было не важно.

— Ты не ошибся, — кивнула Нэнси. — Фэй — удивительная женщина. Вы оба были бесконечно внимательны и добры, и я искренне признательна вам обоим… — Взяв его за руку, Нэнси медленно повернулась, и они тронулись в обратный путь, к шоссе. — Видишь ли, Питер, я… Я не знаю, как это лучше сказать. Я тоже тебя люблю… думаю, что люблю, но прошлое еще живет во мне. И мне никак не удается окончательно его похоронить. Я стараюсь — видит бог, стараюсь! — но я по-прежнему не могу быть уверена в себе на сто процентов. Уже несколько раз я думала: вот теперь все, но каждый раз в памяти всплывало новое воспоминание, кусочек, фрагмент прошлой жизни, который снова начинал мучить и преследовать меня. Когда-нибудь я с этим покончу, но пока…

— Я не спешу, Нэнси. Я вообще очень терпеливый человек, так что пусть тебя это не беспокоит. Я подожду, сколько надо.

В том, как он произнес эти слова, было что-то такое, отчего у Нэнси сразу стало теплее на душе. «Может быть, — подумала она, — я люблю его сильнее, чем мне кажется, а может, здесь что-то другое…»

Но ответа на этот вопрос она не знала, да и не хотела знать. Во всяком случае, сейчас. Время, одно только время способно было расставить все по своим местам.

Потом ей в голову неожиданно пришла новая мысль. Нэнси заколебалась, неуверенная в правильности задуманного, но желание воплотить свою идею в жизнь всецело захватило ее. Питер, заметив в ее глазах озорные огоньки, слегка замедлил шаг и, покосившись на нее, с шутливым подозрением спросил:

— Ну, что еще ты придумала?

— О нет, не важно…

— О боже! — Он вздохнул. — Давай выкладывай, что у тебя на уме?

Несколько недель назад Нэнси позвонила ему в половине пятого утра и потребовала, чтобы он вышел на балкон полюбоваться исключительной красоты восходом. Должно быть, решил Питер, и сейчас она задумала нечто подобное.

— Эй, Нэнси… то есть — Мари, отныне и впредь — только Мари! Скажи мне, эта Мари будет такой же непредсказуемой, как Нэнси, или она будет держаться солиднее, как и подобает знаменитому фотографу?

— Что ты придумал, конечно, нет! У Мари в голове столько планов, столько новых идей, столько…

— О боже, избавь меня от этого! — простонал Питер в комическом отчаянии, но, глядя на его лицо, Нэнси догадалась, что он это не всерьез.

— Может, хотя бы намекнешь мне, в чем дело? — просительно сказал он, но Нэнси-Мари только улыбнулась и отрицательно покачала головой.

Так, пересмеиваясь и подшучивая друг над дружкой, они дошли до того места, где Питер оставил машину. Нэнси уселась на пассажирское сиденье, и Фред легко запрыгнул к ней на колени. Питер захлопнул за ней дверь, обошел «Порше» и, сев на водительское место, завел мотор.

— Ладно, не хочешь — не говори, — сказал он с легким сожалением. — Я и сам кое-что придумал. Последние штрихи на твоем лице я нанесу примерно к Рождеству. Как насчет того, чтобы отметить наступление нового года персональной выставкой работ фотографа Мари Адамсон? Что ты на это скажешь?

— Не знаю. Пожалуй, это было бы здорово… Эта идея действительно нравилась ей все больше и больше, к тому же сегодняшний разговор с Питером помог Нэнси снова почувствовать себя храброй, с уверенностью смотреть в будущее. Неужели это потому, что они откровенно поговорили о Майкле? Или потому, что Питер рассказал ей о женщине, которую он любил? Нэнси не могла этого сказать, и тем не менее она чувствовала себя гораздо увереннее.

— Можно я еще подумаю? — спросила она.

— Конечно. Не можно, а нужно! Обещай мне, Мари… Нет. — Питер вытащил ключ из замка зажигания и, сунув его под себя на сиденье, повернулся к ней:

— Я никуда тебя не повезу до тех пор, пока ты не поклянешься мне, что дашь свои работы на выставку. — Он смерил ее быстрым лукавым взглядом и добавил:

— Надеюсь, ты достаточно хорошо воспитана и не попытаешься отнять у меня ключ силой?

— Ах ты, шантажист!.. — воскликнула Нэнси в притворном гневе, но губы ее сами собой расплылись в улыбке. — О'кей, хорошо, ты победил. Я согласна.

С этими словами она взъерошила Фреду шерстку и, не выдержав, рассмеялась.

— Ты… согласна? — Питер не мог поверить своим ушам.

— Да, согласна. Клянусь тебе чем угодно! Только, откровенно говоря, я не представляю себе, как это организовать. Что, я должна явиться в какую-нибудь галерею и сказать: «Я — талантливый, но никому не известный фотограф, устройте мне выставку, пожалуйста»?

— Ну, это я беру на себя. Значит, договорились?

— Да, сэр, — с важностью ответила Нэнси. И она действительно могла доверить ему свои работы, как доверила свое лицо и свою жизнь.

— Ты не пожалеешь, — столь же торжественно ответил Питер и, взяв ее лицо в ладони, крепко поцеловал. Потом он снова запустил мотор и вырулил на шоссе. Это был удачный день, и ему хотелось петь от радости…

Обратно они ехали гораздо медленнее, но время расставания неумолимо приближалось. Питер с сожалением остановился у подъезда ее дома. Ему хотелось, чтобы этот день не кончался, но он знал, что чудес на свете не бывает.

— Ну что ж, до завтра, — сказал он на прощание. — Постарайтесь как следует выспаться, юная леди. Завтра вы нужны мне свеженькой, как огурчик.

Завтра он намеревался снять бинты с ее лба. На ближайший месяц Питер запланировал еще две операции, которые должны были стать последними. Декабрь отводился на окончательное заживление швов, а в январе он уже собирался «снять чадру».

— Может, поднимешься ко мне? Ненадолго? — Нэнси предложила это скорей из вежливости, а не затем, чтобы продлить совместный вечер, и вздохнула с облегчением, когда Питер отказался, сославшись на дела.

— Мы обязательно поужинаем с тобой на будущей неделе. А может, даже на этой, — пообещал он, неверно истолковав ее реакцию. — Я надеюсь, что к этому времени я уже смогу порадовать тебя кое-какими известиями насчет выставки.

— Я не буду разочарована, даже если никаких новостей не будет, — ответила Нэнси, ссаживая Фреда с колен и выбираясь из машины.

Входя в подъезд, Нэнси обернулась и помахала ему рукой на прощание, но мысли ее были далеко. Эта идея пришла ей в голову, когда они возвращались по пляжу к машине, но сейчас Нэнси уже не сомневалась, что она не только может, но и должна осуществить свой замысел. Хотя бы для того, чтобы разорвать еще одну ниточку, которая связывала ее с прошлым.

Поднявшись в квартиру, она сразу прошла к кладовке и вытащила оттуда большую картонную папку, в которой хранились ее незаконченные картины. Сбросив на кресло жакет, Нэнси немного постояла, пребывая в раздумье. Открывать папку ей было даже как-то боязно, но она пересилила себя и потянула за тесемки. Папка раскрылась, и к ногам Нэнси выпали несколько набросков, с полдюжины мелких или неудавшихся натюрмортов и даже несколько начатых, но незаконченных холстов.

То, что она искала, оказалось на самом верху, и Нэнси задумчиво опустилась на корточки, задумчиво глядя на мальчика, который сидел на дереве и болтал ногами. Полтора года назад эта картина должна была стать ее свадебным подарком Майклу, но Нэнси так и не успела закончить ее. И вот теперь она снова извлекла ее на свет божий. Ей понадобилось почти семнадцать месяцев, чтобы набраться мужества сделать это, но теперь Нэнси твердо знала, что закончит картину. Закончит, чтобы подарить Питеру.

Глава 17

Стоял ясный, но очень прохладный день, поэтому еще за несколько кварталов до приемной Фэй Мари поглубже надвинула шляпку из мягкого белого фетра и подняла воротник красного шерстяного жакета. Фред, как всегда, был с ней; его поводок и ошейник были такого же ярко-красного цвета, как и жакет.

У подъезда Мари немного задержалась и, посмотрев на пса, подмигнула ему. У нее было прекрасное настроение, которое не могло испортить даже неожиданное похолодание. Машинально поправив на голове шляпку, она поднялась по ступенькам и вошла в холл.

— Привет! Это я! — Ее звучный голос разнесся по всему большому, но очень уютному и теплому дому, и вскоре откуда-то из глубины послышался ответ Фэй.

— Это ты? Проходи, я сейчас.

Подойдя к вешалке. Мари сняла жакет. Под ним было белое шерстяное платье, единственным украшением которого служила маленькая золотая брошь, подаренная Питером несколько месяцев назад. Рассеянно поглядев на себя в зеркало, она кокетливо сдвинула шляпку набок и улыбнулась своему отражению.

То, что Мари видела в зеркале, очень ей нравилось. Она больше не носила темных очков и, глядя в зеркало, видела свое лицо целиком. Лицо было новым, незнакомым, но очень красивым. Только глаза остались прежними. Что касалось последних полосок пластыря, то они оставались только высоко на лбу, под самыми волосами, и Мари с удовольствием подумала о том, что пройдет еще несколько дней, и они тоже навсегда исчезнут. Питер уже почти закончил — она будет свободна.

— Ну, Нэнси, как тебе это нравится?.. Голос Фэй раздался совсем рядом, и Мари невольно вздрогнула. Только сейчас она заметила, что Фэй стоит у нее за спиной и смотрит на нее в зеркало.

— Очень нравится, — честно призналась она. — Я уже почти привыкла к своему новому лицу. А вот ты — нет! — Мари повернулась к Фэй и озорно блеснула глазами.

— Почему это? — непонимающе сощурилась Фэй.

— Ты продолжаешь называть меня Нэнси, а ведь я теперь Мари. Даже по документам я — никакая не Нэнси, а мисс Мари Адамсон. Или ты забыла?

— Ох, извини, пожалуйста… — Фэй сокрушенно покачала головой и направилась в уютный кабинет, в котором они всегда беседовали. — Я просто оговорилась.

— И, боюсь, это неспроста. У вас, психоаналитиков, каждая оговорка что-нибудь да значит, это я уже усвоила… — Устроившись в своем любимом кресле, Мари продолжила:

— Впрочем, я думаю, в данном случае это просто привычка. Я по себе знаю, как трудно избавиться от чего-то, что когда-то запало тебе в голову. Вот я, например, никак не могу заставить себя…

Ее лицо неожиданно сделалось мрачным, и Фэй вопросительно посмотрела на нее. Как справедливо заметила Мари, каждая оговорка что-то значила. Порой — очень много.

Мари подняла на нее глаза.

— В последнее время я очень много думала об этом, Фэй. И мне кажется, что я наконец сумела перешагнуть через него…

Она отвернулась и стала смотреть в огонь, жарко пылавший в камине.

— Ты имеешь в виду свое прошлое?.. Майкла? — негромко спросила Фэй.

Мари только кивнула. Фэй выждала еще немного, и, когда продолжения не последовало, она решила рискнуть и взять инициативу на себя.

— Почему ты думаешь, что сумела справиться с этим? — серьезно спросила она.

— Я так решила, — ответила Мари с необычной для себя жесткостью в голосе. — А ты считаешь, что у меня есть какие-то другие варианты? — Она горько усмехнулась. — Ты прекрасно знаешь, Фэй, что со дня аварии прошло уже почти два года… Девятнадцать месяцев, если быть точной. Но Майкл до сих пор не нашел меня. Я думаю, он даже не стал искать — он не послал к черту свою мать, не сказал ей, что должен быть со мной, во что бы то ни стало. Вместо этого он просто притворился, будто меня вовсе не существует и никогда не существовало. — Мари твердо посмотрела Фэй прямо в глаза. — Майкл отрекся от меня, и теперь я должна сделать то же самое.

Фэй покачала головой:

— Это будет не так просто, Мари. Сколько времени ты связывала с ним все свои надежды, как многого ты от него ожидала… От него и от вашей любви.

— Как видно, я ожидала слишком многого. А он не оправдал моих ожиданий. — Мари не могла скрыть свою горечь.

— И как ты себя после этого чувствуешь?

— Нормально. — Мари пожала плечами. — Теперь я сержусь на него, а не на себя.

— Значит, ты перестала проклинать себя за ту сделку, которую заключила с его матерью? — Фэй вступала на зыбкую почву, и она знала это, но поднятый Нэнси вопрос требовал решения. Окончательного решения.

— У меня не было выбора. — Голос Мари был холодным, как сталь, а тон очень категоричным.

— И ты больше не винишь себя? — продолжала допытываться Фэй.

— С чего бы это? Или, по-твоему, Майкл до сих пор казнит себя за то, что он меня предал? Думаешь, он не спит ночами, ворочается, думает обо мне? Черта с два! Ведь после… после того дня он даже не попытался меня найти.

— Мне кажется, что это ты не спишь ночами, это ты казнишь и упрекаешь себя за то решение, которое, как ты утверждаешь, ты не могла не принять. Скажи честно, Нэнси, так ли…

— Мари, черт возьми! Что касается твоего вопроса, то я на него отвечу. Нет, Фэй, это не так… Я непременно должна расстаться с иллюзиями, которые питала до недавнего времени. Слишком долго они отравляли мне существование.

Ее слова прозвучали достаточно твердо, но Фэй они до конца не убедили. И еще эта последняя оговорка: вместо «жизнь» Нэнси сказала «существование».

— И что ты думаешь делать теперь? — спросила Фэй.

«Чем ты думаешь заменить Майкла? Или кем? Может быть, Питером?» — вот что значил ее вопрос.

— Я думаю работать. Я уже решила, что на рождественские каникулы поеду на юго-запад и буду снимать, снимать, снимать… Там есть просто удивительные места, для фотографа это настоящий рай. Я уже составила план: Аризона, Нью-Мексико… Может быть, я даже слетаю на несколько дней в Мексику.

Нэнси говорила о своих планах с увлеченностью, даже с энтузиазмом, но выражение ее лица оставалось непроницаемым, словно она старалась спрятать свои подлинные эмоции. И Фэй догадывалась — что именно. Только теперь Нэнси потеряла Майкла — позволила себе потерять. И вместе с ним из ее жизни уходила последняя надежда на счастье, о котором она когда-то мечтала. Теперь Нэнси должна была начинать все сначала.

— Поездка займет не менее трех недель, — закончила Мари. — Так что можешь не беспокоиться о том, как я проведу праздники. Я проведу их интересно и с пользой.

— А что ты собираешься делать после праздников?

Мари слегка нахмурила лоб.

— Работать, работать и еще раз работать. Это все, что меня теперь интересует. Мне нужно чего-то добиться самой — ведь не могу же я до конца жизни оставаться на попечении Марион Хиллард. — Эту фамилию она произнесла с видимым отвращением. — Питер мне поможет на первых порах. Он уже договорился насчет выставки моих работ. Она состоится в январе, и ты обязательно должна на ней побывать! Если ты не придешь, я серьезно обижусь!

Фэй улыбнулась:

— Неужели ты всерьез думаешь, что я могу ее пропустить?

— В общем-то, конечно, нет. Просто я отобрала для выставки свои самые любимые работы. Ни ты, ни Питер их еще не видели. Надеюсь, они ему понравятся, ведь они… несколько отличаются от портретов, которые я делала в самом начале.

— Они ему обязательно понравятся, — убежденно сказала Фэй. — Ему нравится абсолютно все, что имеет хоть какое-то отношение к тебе. Кстати, Нэн… то есть — Мари. Я давно хотела спросить тебя, как ты относишься к Питеру? Что ты к нему чувствуешь?

Мари со вздохом откинулась на спинку кресла и вытянула ноги вперед, подсознательно принимая самую удобную, самую комфортную позу.

— О, Фэй, я к нему много чего чувствую!..

— Например? Можешь ли ты сказать, что… любишь его?

Пауза, которую сделала Фэй, была совсем короткой, едва заметной, однако Мари посмотрела на Фэй с легким любопытством.

— В каком-то смысле — да. Я люблю его.

— Сможет ли он когда-нибудь заменить в твоей жизни Майкла?

— Не знаю… Я все время стараюсь — сознательно стараюсь — сделать так, чтобы это произошло. Тогда мне было бы много легче, но что-то останавливает меня. Наверное, я еще не готова. Не знаю, Фэй, я… — Мари неожиданно опустила глаза. — Я чувствую себя немного виноватой перед ним: Питер сделал для меня так много, а я почти ничем не могу отплатить ему. Да, я знаю, что за эту работу ему было щедро заплачено, но ведь эти деньги не мои… — добавила она быстро, почти испуганно, как будто предупреждая слова Фэй, которых та вовсе не собиралась произносить. — К тому же все эти подарки, внимание, забота… Всего этого не купишь за деньги, и мне хотелось бы что-то дать ему взамен. Но что я могу дать?.. Ведь у меня почти ничего нет.

— Когда-нибудь у тебя будет много, много всего, Мари. А Питер… Он — очень терпеливый человек.

— Может быть, даже слишком терпеливый. Я же вижу, что я ему небезразлична, и мне так не хотелось бы его обидеть!

— Тогда самый лучший выход — это подождать, что будет дальше. Не надо спешить, Мари. Ведь ты только недавно решилась вычеркнуть Майкла из своей жизни. Вот увидишь, теперь, когда ты больше не чувствуешь себя связанной с ним, ты станешь свободнее в своих мыслях и поступках.

Фэй заметила, как при этих ее словах под тонкой кожей резче обозначились скулы, упрямо сжался рот, и негромко спросила:

— Ты ведь не разочаровалась в людях, Мари? В любви?..

— Нет, конечно! С чего бы? — как-то слишком поспешно ответила Нэнси.

— Ты не должна разочаровываться, терять веру. Майкл подвел тебя, но ведь не все мужчины таковы. Постарайся не забывать об этом. Непременно найдется человек, которого ты полюбишь по-настоящему. Может быть, это будет Питер, может, кто-то другой, но такой человек в твоей жизни обязательно появится. Ведь ты красива и еще очень молода — тебе ведь нет еще и двадцати пяти. У тебя впереди вся жизнь!

— Питер говорил мне то же самое.

Мари улыбнулась, но так, словно она не верила ни ему, ни Фэй. Потом она вдруг выпрямилась и посмотрела на свою подругу со странным выражением, в котором читались одновременно и страх, и сожаление.

— Знаешь, я приняла еще одно важное решение…

— Это какое же?

— Насчет нас… Мне кажется, нам с тобой больше не нужно встречаться в качестве пациентки и психоаналитика. По-моему, я уже преодолела в себе все, что мне мешало и мучило меня. Я готова выйти в большой мир, готова работать не покладая рук — и победить.

— Тогда почему ты не радуешься этому? Почему ставишь свободу, которую ты якобы приобрела, в такую жесткую зависимость от наших с тобой бесед?

Фэй задала этот вопрос намеренно резким тоном, поскольку что-то в поведении Нэнси продолжало беспокоить ее. Пусть даже сама она искренне полагала, что все позади, Фэй отнюдь не была в этом уверена. Нэнси предали, и теперь она изо всех сил старалась забыть об этом. Забыть, но не преодолеть. Она готова была сражаться за свой профессиональный успех, но не за себя самое.

— Ты владеешь редкостным даром, Мари. У тебя есть красота. Не надо прятаться от всех за своим фотоаппаратом — выйди к миру с открытым забралом и покори его своим лицом, голосом, походкой. Поверь, одно другому вовсе не помеха.

Но Мари смотрела на нее холодным, неподвижным взглядом человека, который познал всю глубину отчаяния и был сломлен им раз и навсегда.

— Это не был дар, Фэй. За свою красоту я слишком дорого заплатила.

Потом Мари засобиралась домой. Они вышли в прихожую, и Мари надела перед зеркалом свою белую шляпку. Подруги пожелали друг другу счастливого Рождества, и Мари ушла, но чуть слышное эхо ее горьких слов еще долго витало в кабинете, и впервые за все время он показался Фэй пустым и холодным. Ее не покидало ощущение, что, уходя в новую жизнь, Мари без сожаления бросила все, что связывало ее с прошлым. В том числе и ее, Фэй…

Глава 18

Выйдя из дома Фэй, Мари остановила такси и велела везти себя на Юнион-сквер, где находилось агентство по продаже авиабилетов. Билет она забронировала уже давно, оставалось только выкупить его. Для Мари это было первое дальнее путешествие — уже несколько лет она никуда не ездила с тех пор, как они с Майклом побывали на Бермудах. Они поехали туда на Страстную субботу и задержались до понедельника, который считался в Северной Каролине официальным выходным. Как же хорошо им там было вдвоем…

Мари решительно тряхнула головой, отгоняя несвоевременные мысли, и сосредоточилась на дороге. Такси как раз поворачивало на Пост-стрит. Фред послушно сидел у нее на коленях, внимательно провожая взглядом встречные машины, и лишь изредка поворачивал голову, чтобы посмотреть на хозяйку. Казалось, он тоже чувствует происшедшую с ней перемену. Мари была словно наэлектризована, и пса это беспокоило, поскольку понять, в чем дело, он, естественно, не мог.

— Здесь, мисс? — спросил водитель, притормаживая возле отеля «Святой Франциск», и Мари кивнула.

— Да, здесь, пожалуйста.

Расплатившись с водителем, она отворила дверцу машины и легонько подтолкнула Фреда. Пес спрыгнул на мостовую, и Мари выбралась из машины следом за ним. Оглядевшись, она увидела, что агентство находилось совсем недалеко, и вскоре уже входила внутрь. В агентстве не было ни одного клиента, что слегка удивило Мари, и только потом, поглядев на часы, она поняла, что просто еще слишком рано. Ее встречи с Фэй всегда начинались в половине девятого… Вот именно — начинались, но теперь все, конец, свобода!..

Только теперь Мари поняла по-настоящему, что больше не будет ходить на сеансы к Фэй. Значит ли это, что она больше не нуждается в помощи психоаналитика? Да, безусловно, да! Мари была совершенно в этом уверена, но к ощущению свободы примешивалось горькое чувство потери. Она снова осталась одна; теперь она должна была полагаться только на собственные силы, и ей было все еще непонятно, радоваться этому или плакать.

— Чем я могу вам помочь? Вы хотите выкупить билет? — спросила девушка у стойки, и Мари машинально улыбнулась.

— Да, я сделала заказ на прошлой неделе. Моя фамилия Адаме… Макаллистер.

Тут она невольно подумала о том, как непривычно звучит для нее ее прежняя фамилия. Вот уже два месяца, как она считала себя Мари Адамсон. Но потом она подумала, что даже эта поездка будет глубоко символичной. Официально Мари могла пользоваться своей новой фамилией только с первого января. Значит, из Сан-Франциско она улетит еще как Нэнси Макаллистер, а вернется уже как Мари Адамсон. От прежней Нэнси не останется даже имени, и это только к лучшему.

«Да, — неожиданно подумала Мари. — Эта рождественская поездка определенно напоминает свадебное путешествие, вот только я отправлюсь в него одна». Последний этап долгого пути, растянувшегося на без малого два года. Когда она вернется, то окончательно станет Мари, а Нэнси Макаллистер будет забыта и похоронена. Черт побери, даже Майкл забыл ее, так почему же она не может? От прежней Нэнси просто не осталось ничего — Питер позаботился об этом. Ни один человек из тех, кто когда-то знал Нэнси, не узнает ее теперь.

Да, благодаря Питеру у нее было запоминающееся, в каком-то смысле даже выдающееся в своей неповторимой индивидуальности и красоте лицо, но дело было не только в изменившихся чертах. Уроки балета, которые Питер наконец разрешил ей посещать, укрепили мускулы Мари, сделали их пластичнее, и ее походка была теперь плавной и легкой, движения и жесты — четкими и уверенными, а занятия йогой сделали ее гибкой, словно молодая лоза.

Речь Мари также претерпела значительные изменения: теперь она говорила почти не напрягаясь, но ее бархатистый, мягкий голос звучал так мелодично, что не обратить на него внимания было просто невозможно. И люди невольно прислушивались к нему, словно стараясь угадать за словами какой-то глубокий, скрытый смысл.

У Нэнси Макаллистер всего этого не было — и не могло быть, — но Мари все равно было немного жаль прежнюю себя. Ведь не Мари, а именно Нэнси была так счастлива с…

«Хватит!» — мысленно оборвала она себя, снова возвращаясь к действительности.

— Сколько с меня? — переспросила Мари, видя, что кассирша вопросительно смотрит на нее.

— Сто девяносто шесть долларов, мисс Адамсон.

Кассирша бросила быстрый взгляд на экран компьютера и снова посмотрела на клиентку. Эта женщина была так хороша, что от нее просто невозможно было оторвать глаз. Правильные и тонкие, словно из лучшего фарфора, черты, ослепительная улыбка, плавные и грациозные движения — всему этому могла позавидовать самая прославленная фотомодель. Кассирше даже захотелось спросить у этой женщины, кто она, но она не посмела. Неспроста же она путешествует не под своей фамилией…

Тем временем Мари выписала чек, получила квитанцию и, забрав билеты, снова вышла на Юнион-сквер, залитую ярким декабрьским солнцем. День был чудесным, и Мари невольно подумала, что в такое утро надо наслаждаться жизнью, а не подсчитывать раны и потери. В конце концов, она начинала жить заново, и начинала не на пустом месте: интересная работа, квартира, человек, который ее любит. А мучительные операции наконец-то закончились, впереди ждали долгие рождественские каникулы. Чего же ей еще желать?

И, держа Фреда на руках, Мари решительно зашагала через площадь к большому универсальному магазину, намереваясь сделать себе подарок к Рождеству, а заодно — подобрать новый костюм, в котором можно было бы отправиться в дорогу.

В универмаге она долго бродила с этажа на этаж, переходя от одной секции к другой, рассматривая ожерелья и браслеты, примеряя шляпки, шарфы, жакеты, ботинки и туфли. В конце концов Мари остановила свой выбор на пушистом белом свитере из мягкой кашемировой шерсти, который очень шел к ее густым черным волосам и гладкой светлой коже. В нем и в забавных золотых туфельках она выглядела совсем как сказочная Белоснежка.

Мысль об этом заставила Мари улыбнуться. Она знала, что Питеру понравится ее обнова. Свитер плотно облегал ее, и, рассматривая себя в примерочной в большом зеркале, Мари подумала о том, что даже фигура ее сильно изменилась. За время лечения она потеряла в весе и теперь выглядела стройнее, изящнее и даже, кажется, чуточку выше своих пяти футов и семи дюймов.

Дождавшись, пока ей упакуют туфли и свитер, Мари оставила свой адрес, чтобы ей доставили покупки домой, а сама снова спустилась в главный зал. Там она купила большую коробку шоколадных конфет для Фэй.

«В честь окончания сеансов психотерапии», — так объяснила она себе. Шоколад Мари тоже попросила отправить Фэй с посыльным, а на карточке написала только «Спасибо» и подписалась. Что еще она могла сказать Фэй? Поблагодарить за то, что она помогла ей забыть Майкла? За то, что помогла выжить и не сойти с ума? За то, что…

Мари еще долго раздумывала об этом, расхаживая по залу и машинально улыбаясь в ответ на обращенные к ней улыбки, и вдруг остановилась так резко, словно увидела привидение. В нескольких футах от нее, у прилавка кожгалантерейной секции, стоял… Бен Эйвери — стоял и придирчиво рассматривал довольно дорогую женскую дорожную сумку.

Первым побуждением Мари было броситься наутек, но в конце концов она совладала с собой и осталась стоять на месте. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она сообразила, что ей ничто не грозит, и осмелилась приблизиться. Встав рядом с ним, она притворилась, будто рассматривает какую-то выложенную на прилавок мелочь, хотя на самом деле даже не понимала, на что смотрит. Бен был совсем рядом; если бы он повернулся, он мог бы увидеть ее, дотронуться, заговорить с ней, но узнать ее он не мог!

Нет, не мог, и, поняв это, Мари почувствовала сначала торжество, а потом — сожаление, которое было настолько острым, что она даже удивилась. В какое-то мгновение Мари даже хотелось взять его за локоть и, повернув к себе, воскликнуть:

«Погляди получше, ведь это же я!», но она сдержалась. Она больше не была той Нэнси, которую Бен когда-то знал.

В конце концов, это просто здорово, что Бен не сможет ее узнать. Ей отчаянно хотелось расспросить его о Майкле: как давно он видел его в последний раз, стал ли он работать в корпорации Марион Хиллард или выбрал себе что-нибудь другое, как он вообще живет…

Вместо этого Мари только придвинулась еще ближе и принялась ощупывать кожаный кейс, лежавший на прилавке рядом с сумками, которые так заинтересовали Бена. Взгляд ее, однако, ни на мгновение не отрывался от его лица, и когда Бен неожиданно обернулся, он застал Мари врасплох.

При виде его приветливой, широкой улыбки, которая была ей так хорошо знакома, Мари растерялась еще больше, но в глазах Бена не было ни малейшего намека на то, что он узнал ее, и она немного успокоилась. Между тем Бен окинул Мари откровенно восхищенным взглядом и, слегка наклонив голову, протянул руку… Нет, не ей, а только для того, чтобы погладить Фреда.

— Привет, песик, — проговорил он до боли знакомым голосом, и Мари невольно вздрогнула. Фред тявкнул, и Бен испуганно отдернул руку, но потом снова потянулся вперед и потрепал песика по голове. Мари даже представить себе не могла, что простая встреча с Беном так на нее подействует. Впрочем, Бен был первой ниточкой, которая протянулась к ней от Майкла с тех самых пор, как…

Почувствовав, как слезы подступают к глазам, Мари несколько раз моргнула и, поспешно отступив назад, крепче прижала Фреда к груди. Она только сейчас вспомнила, что на шее у нее висит золотая цепочка, которую Бен дал ей «напрокат» за несколько минут до того, как они сели в машину. Нэнси не расставалась с ней все два года, и Мари сохранила ее. Нет, разумеется, не потому, что это была память о Майкле! Просто она не могла придумать подходящего способа вернуть ее Бену.

— Не бойтесь, я у вас его не отниму, — сказал Бен. — Ваш песик очень мил, но я на него не покушаюсь. Я действительно хотел купить что-нибудь из кожи, но собачка — это было бы слишком… экстравагантно.

— Выбираете подарок на Рождество? — спросила Мари, а сама подумала: как странно вот так запросто болтать с Беном Эйвери. И что будет, если он ее все-таки узнает? Но потом она сообразила, что ни лицо, ни голос, ни какой-нибудь характерный жест не выдадут ее.

А Бен снова посмотрел на нее с легкой, приветливой улыбкой, какой обмениваются двое незнакомцев, которых случай свел вместе и заставил заговорить друг с другом.

— Да, я хотел бы сделать подарок одной молодой леди, но никак не могу ни на чем остановиться. Может быть, вы мне поможете?

— Попробую. Как она выглядит, эта ваша молодая леди?

— О, потрясающе!

Мари невольно рассмеялась. Подобный ответ был вполне в духе Бена Эйвери. Ей даже захотелось спросить, неужели на этот раз у него это серьезно, но она вовремя прикусила язык.

— А все-таки? — уточнила она.

— Ну, у нее такие чуть рыжеватые волосы — каштановые, если быть точным. Каштановые с золотой искрой. Еще она чуть ниже вас ростом и шире в… в бедрах. — На этот раз он оглядел Мари с ног до головы, и в его глазах промелькнул хорошо знакомый Нэнси огонек, свидетельствовавший о том, что в Бене проснулись все его донжуанские инстинкты. Поистине, Бен был неисправим, и она не знала, смеяться ей или сердиться.

— Вы уверены, что ей действительно нужен дорожный саквояж? — спросила Мари, невольно подумав о том, как бы она отреагировала, если бы ей на Рождество подарили чемодан.

Лично она надеялась, что Питер проявит куда большую изобретательность и преподнесет ей что-нибудь поинтереснее. Например, японский сверх-широкоугольный объектив или комплект «сафари» для фотоохоты в джунглях.

— Вам, конечно, лучше знать, но, на мой взгляд, это не самый подходящий подарок для молодой девушки.

— Дело, видите ли, в том, что мы вместе должны отправиться в небольшое путешествие, вот я и подумал… Собственно говоря, главным подарком является путешествие, а не саквояж. Я уже купил билеты и собирался спрятать их во внутренний карман сумки…

Пятьсот долларов за импортный чемодан, который и нужен-то, оказывается, только для того, чтобы спрятать какие-то билеты! Какая неслыханная расточительность со стороны Бенджамина Эйвери! Два прошедших года определенно пошли ему на пользу.

— Тогда другое дело, — согласилась Мари. — Я почти завидую вашей подружке. Она — настоящая счастливица.

— Нет. Это я счастливец, мисс.

— Значит, — прищурилась Мари, — это свадебное путешествие? Медовый месяц на Гавайях? На Таити?..

Проявление подобного неумеренного любопытства могло бы при других обстоятельствах смутить ее, но только не теперь. Мари было так интересно слушать новости о жизни Бена Эйвери — слушать и надеяться, что он ненароком упомянет о… Бен покачал головой, и Мари, взяв себя в руки, улыбнулась ему вежливо, но достаточно прохладно.

— Это просто деловая командировка, — пояснил Бен, — но моя девушка об этом еще не знает. Ну, что вы мне посоветуете? Коричневый или темно-зеленый?

— Мне кажется, лучше всего взять вон тот саквояж коричневой замши. С моей точки зрения, он самый элегантный из всех.

— Мне тоже так кажется! — Бен довольно кивнул и знаком подозвал продавщицу. Выбрав три саквояжа, он отдал продавщице кредитную карточку и попросил переслать покупку авиапочтой в Нью-Йорк. Значит, поняла Мари, теперь Бен живет в Нью-Йорке…

— Спасибо за помощь, мисс… мисс…

— Адамсон. Мари Адамсон. — Она улыбнулась. — Мне было очень приятно помочь вам. Кроме того, я, кажется, должна извиниться перед вами: я задавала слишком много вопросов. Должно быть, это приближающиеся праздники так на меня подействовали.

— Да. Рождество и на меня действует очень странно, — согласился Бен. — Впрочем, зима мне всегда нравилась — это очень красивое время года. Зима способна преобразить даже Нью-Йорк, а это что-нибудь да значит!

— Вы живете в Нью-Йорке?

— Да, у меня там квартира, но вообще-то мне приходится очень много ездить для фирмы.

Из его ответа Мари так и не поняла, работает ли Бен на «Коттер-Хиллард» или нет, но спросить об этом напрямик она не могла, и ее сердце внезапно сжалось от острой, почти физической боли.

«Как это ужасно, — подумала она, — стоять совсем рядом с ним, болтать обо всем на свете и не сметь спросить о самом главном — о том, кто до сих пор занимает мои мысли…»

Ее молчание так затянулось, что Бен удивленно посмотрел на новую знакомую. На этот раз его взгляд был более пристальным и внимательным, словно что-то подсознательно тревожило, смущало его. На миг у Мари от страха душа ушла в пятки, но Бен улыбнулся, и она поняла, что он ее не узнал, не вспомнил.

Отступив от прилавка, Мари машинально поправила шляпку, чтобы он не увидел последние полоски пластыря на лбу, и крепче прижала к себе Фреда, словно заслоняясь им от проницательного взгляда Бена.

— Мне не хотелось бы показаться назойливым, — сказал Бен, — но… не согласились бы вы поужинать со мной? Или хотя бы выпить по коктейлю? Правда, через несколько часов я улетаю в Нью-Йорк, но мы могли бы зайти в бар «Святого Франциска» и…

Мари улыбнулась в ответ и покачала головой.

— Дело в том, что я тоже улетаю сегодня, а мне еще надо собраться в дорогу. Спасибо за предложение, мистер Эйвери, но я не смогу.

Лицо Бена вытянулось от удивления.

— Как… Откуда вы узнали, как меня зовут?

— Я слышала, что так вас называла продавщица, когда вы расплачивались кредитной карточкой.

Она ответила быстро, не задумываясь, и Бен только пожал плечами, хотя и не помнил, чтобы продавщица называла его по имени. Бен был искренне огорчен. Эта мисс Адамсон была изумительна, и, каким бы серьезным ни было его увлечение Венди, оно не могло помешать Бену выпить с хорошенькой девушкой. Жаль, что она тоже уезжает…

— А куда вы летите, мисс Адамсон? — с надеждой в голосе спросил он.

— В другую сторону, — отрезала Мари. — Я лечу в Санта-Фе, Нью-Мексико.

Бен был глубоко разочарован; это было видно по его лицу, и Мари, не сдержавшись, рассмеялась.

— А я-то надеялся, что вы тоже летите в Нью-Йорк. Мы могли бы прекрасно провести время. Вам бы понравилось.

— Мне — возможно, но я не думаю, что это пришлось бы по душе одной молодой леди, у которой каштановые волосы с золотой искрой, — парировала Мари.

Бен смущенно засмеялся:

— Туше, мисс Адамсон, туше! Ну что ж, может, как-нибудь в другой раз мне повезет больше.

— А вы разве часто бываете в Сан-Франциско? — спросила Мари с неожиданно живым интересом.

— Нет, не очень. За все время это моя вторая поездка в этот город, но, я думаю, в скором времени мне придется летать сюда регулярно. — Бен покосился на кучу чемоданов на прилавке и поправился:

— Мы будем прилетать… Наша фирма затеяла здесь большое строительство, и мне, видимо, придется на время переселиться во Фриско. Сто против одного, что я буду проводить здесь гораздо больше времени, чем дома.

— Тогда действительно не исключено, что мы с вами можем снова встретиться, — сказала Мари, но ее голос звучал почти равнодушно. В конце концов, это был просто Бен. Всего лишь Бен… И, как бы часто она ни встречалась с ним, он все равно не смог бы заменить ей Майкла…

Дальнейшим ее размышлениям помешала продавщица, обратившаяся к Бену с каким-то вопросом, и Мари поняла, что сейчас самый подходящий момент, чтобы потихонечку исчезнуть. Она быстро пожала Бену руку, пожелала счастливого Рождества и растворилась в толпе. Когда Бен подписал чек и получил обратно свою кредитную карточку, ее уже не было, и он напрасно озирался по сторонам.

Тем временем Мари, поспешно покинув универмаг через один из боковых выходов, остановила такси. Утро выдалось не из легких, и она чувствовала себя выжатой как лимон, а ведь впереди был еще целый день. В машине Мари назвала таксисту адрес ветеринарной клиники, в которой можно было на время оставить собаку. На том же такси она вернулась домой.

Разговаривая с Беном, Мари слегка покривила душой — все необходимое для поездки она уложила еще накануне, поэтому сейчас ей оставалось только забрать чемоданы. Она сожалела, что пришлось расстаться с Фредом, — по отношению к нему это было жестоко, — однако взять его с собой у Мари действительно не было никакой возможности. Во-первых, она запланировала себе слишком много остановок в самых разных местах, а во-вторых… Во-вторых, в это путешествие она должна была отправиться одна. Как-никак это были последние дни Нэнси Макаллистер — конец старой истории и начало новой, — и ей необходимо было побыть наедине с собой, чтобы окончательно убедиться в правильности принятого решения.

Поднявшись в квартиру, Мари в последний раз огляделась по сторонам, чтобы увериться, что она ничего не забыла. Отчего-то ей казалось, что, когда она вернется сюда, все здесь будет уже другим, но это впечатление было обманчивым. На самом деле это она вернется сюда другой.

И, закрывая дверь в квартиру, как дверь в старую жизнь, она произнесла только одно слово.

Это было слово «прощай». С ним Мари обращалась и к Бену, и к Майклу, и к себе самой, и ко всем, кто когда-то знал и любил ее.

— Прощайте все…

Когда она вышла из подъезда с чемоданом в руках и фотоаппаратом через плечо, в глазах ее стояли слезы.

Глава 19

Мари не разрешила Питеру встречать ее в аэропорту. Когда она уезжала, ее никто не провожал, и она хотела вернуться точно так же, чтобы ненароком не разрушить волшебства, которое подарила ей эта сказочная поездка.

Эти три недели были переполнены множеством впечатлений, радостными открытиями и нелегкой работой, но Мари осталась очень довольна. На протяжении двадцати дней она почти ни с кем не общалась — она только наблюдала, размышляла, делала выводы. Но по мере того как шли дни и один город сменялся другим, ее мысли становились все легче, все светлей.

Нечаянная встреча с Беном Эйвери стала для нее настоящим потрясением, разом оживив в памяти слишком много воспоминаний, но понемногу Мари сумела преодолеть ее последствия. Теперь все было позади, и Мари твердо это знала. Она могла жить с этим и не вспоминать. Новая жизнь наконец-то началась для нее по-настоящему.

Рождество Мари встречала в Таосе, но для нее праздник почти ничем не отличался от других дней. Накануне выпал снег, и ей даже захотелось покататься на лыжах, но она удержалась, так как обещала Питеру избегать всего, что могло привести к новому несчастному случаю или просто падению. Вместо этого Мари выпила в баре мотеля бокал шампанского и легла спать, а уже рано утром снова была на заснеженных склонах и, с упоением вдыхая чистый, морозный воздух, фотографировала зимний восход, укутанные снегом пихты и синеватую дымку над долинами, все еще укрытыми ночной тенью.

Итак, она выполнила свое обещание, а Питер выполнил свое. Мари известила его о дне своего возвращения, но просила не приезжать в аэропорт, и он не приехал. Убедившись в этом, Мари вздохнула с облегчением.

Она была одна в толпе незнакомых людей, и это ощущение неожиданно подействовало на нее успокаивающе. Здесь, среди людей, она чувствовала себя незаметной, практически невидимой. За последний год с небольшим, пока Мари ходила в бинтах, она потратила много времени именно на то, чтобы научиться не привлекать к себе внимания, и сейчас ей пришлось убедиться, что это для нее по-прежнему важно.

Теперь на лице Мари больше не было бинтов, но взгляды многих и многих по-прежнему останавливались на ней. Ее осанка, манера двигаться, даже одежда, состоявшая из широкополого черного «стетсона», прикрывавшего последние полоски пластыря на лбу, овчинного полушубка и черных джинсов — все это делало ее заметнее белой вороны, ибо никакие ухищрения не способны были скрыть самого главного — ее редкостной, потрясающей красоты. Но сама Мари этого пока не сознавала, во всяком случае — до конца.

У выхода из аэропорта ей посчастливилось сразу же поймать такси. Назвав водителю свой домашний адрес, Мари со вздохом откинулась на спинку сиденья и смежила ресницы. Только сейчас, вернувшись в Сан-Франциско, она почувствовала, до какой степени вымоталась. Часы показывали семь вечера, а она поднялась в пять, чтобы успеть сделать несколько снимков. Потом был недолгий, но утомительный перелет, стоивший ей немало сил, и Мари твердо пообещала себе, что к двенадцати она уже будет лежать в постели.

Она просто обязана была хорошо выспаться, и не только потому, что очень устала. Просто завтрашний день тоже обещал быть не из легких. Для Мари, во всяком случае, он значил так много, что "она специально рассчитала время таким образом, чтобы избавить себя от ожидания и вернуться накануне этого важного события.

Завтра Питер собирался снять с ее лба последний пластырь. Правда, кроме него, мало кто мог догадаться, что Мари до сих пор носит его — настолько незаметны были эти узкие полосочки телесного цвета, но Мари было достаточно того, что она об этом знает. Но завтра… завтра она избавится даже от них. Можно считать, что именно завтра она родится заново, благо Мари уже получила официальное право пользоваться своим новым именем.

Она заранее решила, что после этой заключительной процедуры поедет к себе или куда-нибудь в тихое место и побудет немного одна. А вечером они с Питером встретятся вновь и как следует отпразднуют это знаменательное событие. Отныне в ее жизни больше не будет ни наркоза, ни операций, ни швов, ни бинтов. Она будет как все!

Аминь!..

Мари не сдержалась и фыркнула, и водитель удивленно покосился на нее в зеркальце заднего вида, но промолчал. Через пять минут он уже высадил Мари у подъезда ее дома, и, расплатившись с ним, она стала медленно подниматься по лестнице, словно всерьез ожидая, что за время ее отсутствия квартира действительно могла измениться.

Но, войдя внутрь и включив свет, она увидела, что все осталось по-прежнему, и это даже слегка ее разочаровало. Впрочем, Мари тотчас же посмеялась над собой. Чего, собственно, она ждала? Что из спальни строем выйдет духовой оркестр? Что в раковине на кухне вырастут орхидеи? Что из-под кровати выскочит Питер?

Подавив вздох, Мари быстро сбросила одежду и вытянулась на кровати. Беспокойные мысли сменяли одна другую. Во-первых, какими станут их с Питером отношения теперь, когда он практически закончил работу над ее лицом? Что, если они расстанутся и никогда больше не увидятся? Нет, это было совершенно немыслимо. Мари понимала, что их многое связывает, помимо отношений доктора и пациентки. Именно Питер организовал выставку ее работ, которая должна была открыться через несколько дней. Это — и еще многое другое — указывало на то, что он ценит ее как личность, а не только как блестящее доказательство своего мастерства хирурга. Мари не сомневалась в этом, и тем не менее — лежа на кровати одна, в пустой квартире, — она чувствовала себя на удивление неуверенно. Ей срочно нужен был кто-то, кто успокоил бы ее и сказал, что все в порядке, что она не одинока и что у нее все получится, будь она хоть Мари Адамсон, хоть Джейн Смит.

— Черт побери! — вырвалось у нее вдруг. — Да какая разница, одна я или не одна?!

Но она знала, что разница есть, и, поспешно вскочив с кровати, встала перед зеркалом и повторила эти же слова как можно тверже, стараясь лишний раз убедить себя в том, что может преспокойно обойтись без посторонней помощи.

На глаза ей попался фотоаппарат в футляре, и, схватив его, Мари почти с нежностью прижала его к груди. «Вот и все, что мне нужно, чтобы чувствовать себя уверенно в жизни, — подумала она. — С помощью этой умной машинки я добьюсь всего, чего захочу. Просто я немного устала с дороги. Как глупо с моей стороны вернуться домой и тут же начать беспокоиться о Питере, о будущем и обо всем остальном…»

И, судорожно вздохнув, Мари снова вернулась на кровать. «Буду думать о моей работе», — решила она.


На следующий день Мари проснулась в начале седьмого утра, а в семь тридцать уже вышла из дома. У Питера ей нужно было быть в девять, но она хотела купить себе кое-что из продуктов и побывать на цветочном рынке, чтобы сделать несколько снимков. Оттуда Мари поехала в ветеринарную клинику, чтобы забрать Фреда, а по дороге заглянула в Чайна-Таун, где ей посчастливилось сделать один очень удачный снимок для серии фотографий о китайском квартале, которую она готовила.

Несмотря на все это, она успела в клинику вовремя и в пять минут десятого уже входила в кабинет Питера.

— О боже, Мари! Ты выглядишь просто великолепно! — воскликнул Питер, придирчиво рассматривая ее. Длинная шубка из койота, купленная по дешевке в индейской резервации в Нью-Мексико, очень шла Мари. Кроме шубки, на Мари были черные джинсы, заправленные в мягкие замшевые сапожки, черный свитер с широким воротом и черный широкополый «стетсон».

Войдя в кабинет. Мари остановилась у дверей и сняла «стетсон». На мгновение ее рука задержалась над мусорной корзиной, потом пальцы разжались, и шляпа полетела вниз.

— Вот так, доктор Грегсон! — громко объявила она. — Больше вы меня в шляпе не увидите.

Питер кивнул. Он понял все символическое значение этого жеста.

— Тебе больше не придется ничего скрывать, Мари.

— Благодаря тебе.

Ей хотелось поцеловать его. Только сейчас Мари осознала, как сильно она скучала по нему все это время. После своего путешествия она на многое смотрела совершенно другими глазами — в том числе и на Питера. Завтра — нет, даже уже сегодня — Питер перестанет быть ее лечащим врачом. Он станет ее хорошим приятелем, добрым другом, а может, и чем-то большим, если только она этого захочет. В его любви Мари не сомневалась, но никак не могла отважиться на последний шаг.

— Я скучала по тебе, Питер…

С этими словами Мари сбросила на кушетку шубку и подошла к нему. Легко коснувшись руки Питера, опустилась в хорошо знакомое ей хирургическое кресло. Прикрыв глаза, она ждала прикосновения его чутких сильных пальцев к своему лицу, но он почему-то медлил. Несколько секунд Питер просто стоял рядом и смотрел на нее и только потом опустился на вращающийся табурет рядом.

— Что-то ты сегодня настроена решительно, — заметил он, стараясь, чтобы голос его прозвучал как можно беззаботнее. — Ты не слишком торопишься?

— После двадцати месяцев постоянных операций и ты заторопился бы, — ответила Мари, слегка приоткрывая один глаз.

— Понимаю, дорогая, понимаю…

Питер загремел какими-то инструментами, лежавшими в стерилизаторе, и Мари почувствовала, как он осторожно потянул за краешек пластырь, приклеенный к ее коже под самыми волосами. С каждой секундой она чувствовала себя все свободнее и свободнее, и вот наконец она услышала, как Питер облегченно вздохнул и отодвинул табурет.

— Можешь открыть глаза, Мари. И сходи посмотри на себя в зеркало.

Это короткое путешествие из кабинета в приемную и обратно Мари совершала, наверное, уже в тысячный раз. Сначала она видела только крошечные участки чистой, неповрежденной кожи, но постепенно, словно мозаика, складывающаяся из кусочков, перед ней возникало лицо — ее новое лицо. Но до сегодняшнего дня она еще ни разу не видела лица Мари Адамсон без бинтов, без швов и пластырей. Теперь же на коже не осталось — не должно было остаться — ни малейшего следа, ни малейшего напоминания о той колоссальной работе, которую проделал Питер.

И неожиданно она поняла, что боится идти к зеркалу.

— Ну же, — подбодрил ее Питер, — ступай, полюбуйся.

Но Мари словно парализовало. Она чувствовала, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Почему-то ей казалось, что кусочки пластыря, которые Питер уже отправил в мусорную корзину, были последними частичками Нэнси Макаллистер, и она боялась, что увидит в зеркале совершенно чужое, незнакомое лицо.

И все же она справилась с собой и медленно вышла в приемную, где на стене висело большое, беспощадно правдивое зеркало. Питер как-то рассказывал ей, что, в отличие от так называемых «льстящих» зеркал, это было сделано по специальному заказу, и даже расположение развешанных вокруг ламп дневного света было рассчитано на компьютере. Мари встала перед зеркалом; Прошло несколько секунд, и губы ее расплылись в широкой улыбке, а по щекам потекли слезы.

Питер тоже вышел в приемную, но встал в отдалении, чтобы не мешать Мари. Это был переломный момент, миг ее второго рождения, и от того, понравится ли она себе сейчас, зависело то, как сложится ее новая жизнь.

— О Питер! Как… как оно прекрасно! Он негромко рассмеялся.

— Нет, глупенькая, не «оно» — это ты прекрасна! Это ведь ты там, в зеркале! Ты, а не кто-нибудь другой.

А Мари на мгновение лишилась дара речи и только кивнула в ответ. Несколько полосок пластыря, снятые Питером сегодня, не могли, разумеется, сильно изменить ее внешность, но ведь это был последний пластырь. И в каком-то смысле он был важнее всех тех сотен метров бинтов, которые когда-то полностью скрывали ее лицо.

— Ох, Питер!.. — Мари повернулась к нему и, порывисто шагнув вперед, крепко обняла его, а он в ответ прижал ее голову к своей груди. Они долго стояли так и молчали, потом Питер слегка отстранился и бережно отер слезы с ее лица.

— Это ничего… ничего, — смущенно пробормотала Мари и шмыгнула носом. — Это просто вода… Не бойся, я не растаю.

— Я знаю. — Питер улыбнулся. — Теперь ты можешь купаться и принимать солнечные ванны, хотя на первых порах злоупотреблять ими не следует. Кроме того, через пару недель, когда внутренние рубцы окончательно заживут, ты можешь кататься на лыжах, бегать, играть в теннис и так далее… С чего ты собираешься начать?

— Я? Я собираюсь работать. — Мари усмехнулась и, вернувшись в кабинет, уселась на его вращающийся табурет. Подтянув колени к подбородку, она принялась крутиться на нем, и Питер в комическом отчаянии всплеснул руками.

— Господи! Не хватает еще, чтобы ты сломала ногу у меня в кабинете! Перестань сейчас же, слышишь?

— Даже если я сломаю обе ноги, я все равно уйду сегодня из этого кабинета, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Сегодня я родилась заново, Питер: у меня впереди целая жизнь, и я собираюсь наслаждаться ею.

— Рад это слышать, — заметил Питер и ахнул, когда сквозь неплотно прикрытую дверь в кабинет ворвался Фред.

Радость хозяйки как будто передалась песику, и он носился кругами вокруг операционного кресла, прыгал, лаял и всячески выражал свою радость.

— Прекрати немедленно! — Питер сделал строгое лицо. — Хорошо еще, что сегодня я никого больше не жду, иначе пришлось бы тут заново все дезинфицировать. — И, не выдержав, он улыбнулся и наклонился, чтобы потрепать Фреда за ушами.

— Что это такое вы говорите, сэр? — Мари приняла оскорбленный вид. — Вы хотите сказать, что мой пес — грязный?

— Я-то знаю, что он почти что стерильный, — вздохнул Питер, — но санитарная инспекция может со мной не согласиться… Да, ты не сказала — наш уговор насчет торжественного обеда остается в силе?

Он смотрел на нее с такой надеждой, что Мари почувствовала себя тронутой до глубины души. Он ждал этого совместного обеда, надеялся на него, быть может, мечтал о нем. Ей даже показалось, что она улавливает ход его мыслей. «Я сделал свое дело и больше не нужен ей. У нее теперь новая жизнь — найдется ли в ней место для меня?» В это мгновение Питер вдруг показался Мари совсем беззащитным, и она, спустив ноги на пол, протянула ему руку.

— Что это тебе пришло в голову? Конечно, мы пообедаем сегодня… — Она заглянула ему в лицо. — И еще, Питер… Что бы ни случилось, в моей жизни всегда будет место для тебя. Всегда. Надеюсь, ты это понимаешь? Ведь всем, что у меня теперь есть, я обязана тебе.

— Нет, не только…

Он покачал головой, думая о Марион Хиллард. Впрочем, Питер знал, как относится Мари к женщине, оплатившей ее лечение, и потому счел за благо промолчать. Чем вызвана такая неблагодарность, он никак не мог понять, но, в конце концов, это его не касалось.

— В общем, — добавил он шутливо, — я рад, что оказался поблизости и сумел помочь. Можешь и впредь располагать мною. Если я понадоблюсь тебе… для чего-нибудь, я буду рад помочь.

— Хорошо. Тогда — пока. Заедешь за мной в двенадцать?

Питер кивнул, и Мари направилась в приемную. Разговор получился неожиданно серьезным, и она была рада тому, что на этом можно поставить точку.

— Кстати, куда мы пойдем? Питер галантно подал ей шубку, которую она бросила на кушетке у дверей кабинета.

— Можно поехать в новый ресторан на побережье. Он стоит на холме над портом, так что из окон видна бухта со всеми судами на рейде. Как ты на это смотришь?

— Договорились. Пожалуй, я поеду туда прямо сейчас и поснимаю немного в порту. В двенадцать я подойду прямо к ресторану, хорошо?

— Я готов ждать тебя хоть вечность. — Питер улыбнулся и, заговорщически подмигнув, открыл перед ней дверь.

— Значит, до вечера?

— Да. До вечера.

Выйдя на улицу, Мари, однако, не поехала в порт, как обещала. Вместо этого она прошла несколько кварталов до ближайшего универсального магазина, поскольку ей неожиданно захотелось купить себе что-нибудь особенное, что она могла бы надеть в ресторан. В конце концов, сегодняшний день был совершенно особенным, и Мари хотелось сделать так, чтобы каждая его минута доставляла ей радость.

По дороге Мари заглянула в бумажник. Там лежала порядочная сумма, которую она получила незадолго до Рождества за фотографии, отправленные по настоянию Питера в один крупный журнал. Теперь у нее было достаточно денег, чтобы сделать себе самый роскошный подарок. Себе — и Питеру тоже.

В секции одежды Мари присмотрела себе желтовато-коричневое шерстяное платье, которое облегало ее фигуру словно перчатка и очень шло к шубке. Потом она зашла в парикмахерскую и сделала новую прическу, впервые за два года попросив уложить волосы назад, чтобы они не закрывали лица. После парикмахерской Мари заглянула в отдел бижутерии и купила большие позолоченные серьги в виде обручей и чудесную перламутровую раковину на бежевом шелковом шнурке. В обувной секции того же универмага она приобрела бежевые замшевые туфли, а в галантерейной — замшевую же сумочку в тон платью. В парфюмерном отделе Мари купила флакончик своих любимых духов и наконец почувствовала себя вполне готовой к праздничной трапезе в обществе доктора Питера Грегсона. Впрочем, и любого другого мужчины тоже. Мари была так хороша, что могла с легкостью вскружить голову любому.

В последнюю очередь она, словно по наитию, заглянула в салон фирмы «Шривз» и нашла там то, что с удовольствием бы подарила Питеру. Это был небольшой золотой брелок для часов, изображавший комическую античную маску. Мари знала, что у Питера есть золотые карманные часы, которые он очень любил и носил по особо торжественным случаям. На маске она хотела выгравировать дату, но потом решила, что с этим успеется. Главное, у нее теперь есть подарок.

Попросив покрасивее упаковать коробочку с брелоком, Мари наконец покинула супермаркет и, остановив такси, поехала домой, чтобы переодеться. Из дома она поспешила в ресторан.

Она опоздала всего на минуту или две. Питер только что пришел и сел за столик. Увидев направляющуюся к нему по проходу Мари, он просиял. Казалось, он вот-вот лопнет от радости и гордости. Впрочем, не он один — все мужчины, что были в ресторане, невольно оборачивались на Мари или провожали ее взглядами.

— Привет, вот и я! — весело сказала Мари.

— Это и в самом деле ты? — переспросил Питер, вежливо вставая ей навстречу.

— Золушка к вашим услугам. Ты одобряешь?

— Одобряю?.. Еще как! Ты выглядишь просто как… как королева. Что ты делала весь день? Бродила по магазинам?

— Вообще-то, да. Ведь сегодня особенный день…

Она была неописуемо прекрасна, но дело было даже не в ее внешности. Еще раньше, до того как Питер начал работать над ее изуродованной, изрезанной плотью, он был покорен чем-то, чему никак не мог подобрать подходящего названия. Сначала Нэнси, а теперь — Мари как-то повлияли на его чувства, изменили его образ мыслей, и теперь Питер плохо представлял себе, как он должен держать себя с ней. Больше всего ему хотелось прижать ее к себе и поцеловать прямо здесь, в ресторане, но он не посмел. Вместо этого он только крепче сжал ей руку и восхищенно улыбнулся.

— Я очень рад, что ты так счастлива, дорогая.

— Да, ты прав, я действительно счастлива, но вовсе не из-за лица. То есть не только из-за него, — поправилась Мари. — Завтра открывается моя выставка, и у меня есть моя жизнь, моя работа и… И ты.

Последние слова она произнесла совсем тихо, но для Питера они прозвучали оглушительно, словно раскат грома. Он ждал их, надеялся на них, и теперь, когда Мари наконец произнесла их, так растерялся, что не нашел ничего лучшего, кроме как обратить все в шутку.

— Вот как? — спросил он. — Значит, я иду на последнем месте? Кстати, ты, кажется, забыла Фреда…

Они оба рассмеялись этим его словам, и Питер заказал обоим по «Кровавой Мэри», но тут же передумал и велел официанту принести шампанского.

— Шампанское? — удивилась Мари. — Боже мой, шампанское!..

— Почему бы нет? Сегодня у меня больше нет приема, кабинет закрыт, ассистенты отпущены, и я совершенно свободен… Если конечно, — поспешил поправиться он, — у тебя нет каких-нибудь особенных планов.

— О боже, Питер, какие у меня могут быть планы?

— Ну, я не знаю… Может быть, ты хотела поработать сегодня? — спросил он и сразу же понял, что задал глупый вопрос.

Мари негромко рассмеялась.

— Ну что ты. Я правда хотела сделать несколько снимков, но сейчас я решила, что работать в такой день было бы по-настоящему грешно. Давай развлекаться, развлекаться на всю катушку. Устроим загул!

Питер тоже улыбнулся:

— И с чего бы ты хотела начать? Мари на мгновение заколебалась, потом подняла на него взгляд.

— Придумала! Пойдем на пляж!

— На пляж? В январе?!

— А что тут такого? В конце концов, мы с тобой в Калифорнии, а не в Вермонте. И потом, не обязательно лезть в воду. Мы могли бы доехать до Стинсона и немного погулять по берегу.

— Годится. — Он улыбнулся. — Как тебе все-таки легко угодить!

Но на самом деле Питер так не думал. Он знал, что их прогулки вдвоем уже давно стали для Мари чем-то особенным. И она относилась к ним почти с суеверным чувством, пребывая в полной уверенности, что, как только они прекратят свои воскресные поездки на побережье, удача отвернется от нее.

Была и еще одна причина — Мари хотелось вручить Питеру свой подарок в совершенно особенной обстановке, и ресторан, каким бы замечательным он ни был, совершенно для этого не подходил. Ей с первой минуты хотелось отдать ему брелок, однако Мари выдержала характер. Только когда они очутились на безлюдном берегу океана, она достала из сумочки маленькую перевязанную ленточкой коробочку и повернулась к нему.

— У меня кое-что для тебя есть, Питер… Он удивленно посмотрел на нее, как будто не совсем понимая, что она имеет в виду, а Мари уже протягивала ему свой подарок.

— Вот, возьми. Если тебе хочется, я могу потом выгравировать на нем сегодняшнее число.

— Мари, зачем это… Я не знаю… Это лишнее!.. Питер был одновременно и тронут до глубины души, и смущен ее вниманием, а когда он открыл маленькую, отделанную внутри бархатом коробочку, то не смог удержаться от восхищенного возгласа.

— Спасибо, огромное тебе спасибо! Я… я… — И не зная, как еще выразить свои чувства, он крепко обнял ее за плечи свободной рукой.

— Я знала, что тебе понравится, — проговорила она удовлетворенно.

— И все равно тебе не следовало… — сказал Питер, но Мари не дала ему договорить.

— Нет, следовало, — решительно возразила она. — Ведь ты ничего для меня не сделал и никогда ничего мне не дарил, вот я и решила — пусть тебе будет стыдно…

Ее глаза озорно блеснули, и Питер невольно рассмеялся. Потом он шагнул вперед и, обняв Мари, поцеловал ее долгим, нежным поцелуем, который яснее всяких слов сказал ей о его чувствах. И на этот раз Мари ответила на его поцелуй.

— Может… может быть, нам лучше вернуться? — спросил он некоторое время спустя.

Мари кивнула в ответ и все так же молча пошла за ним к машине, кутаясь на ходу в шубку, защищавшую ее от сырого холодного ветра, дувшего со стороны океана. «Как хорошо, что мы съездили сюда», — подумала она, садясь рядом с ним на переднее сиденье.

На обратном пути они разговаривали мало, и с лица Питера не сходило торжественное и слегка напряженное выражение. Лишь когда они подъехали к ее дому, лоб его немного разгладился, однако когда Мари, улыбнувшись, пригласила его подняться, Питер снова нахмурился.

— Ты уверена, что действительно хочешь этого? — спросил он.

— Абсолютно. Если, конечно, у тебя есть время. Дело в том, что я приготовила для тебя еще один подарок…

И Мари первой стала подниматься по лестнице. Питеру не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

В квартире было темно, но Мари не стала зажигать лампу. Вместо этого она сразу прошла в гостиную и развернула мольберт от окна. Только после этого она включила верхний свет и позвала Питера.

Он шагнул в комнату и замер на пороге. Перед ним стоял на мольберте готовый холст — пейзаж с деревом, в ветвях которого прятался озорной мальчуган. Мари закончила эту картину еще до того, как уехать на рождественские каникулы, но приберегала свой сюрприз до сегодняшнего дня, до этого самого часа.

Питер некоторое время рассматривал картину, потом склонил голову набок и внимательно посмотрел на Мари, как будто о чем-то догадавшись.

— Это тебе, Питер. Я начала эту картину… давно. И теперь я закончила ее для тебя.

— Мари, дорогая… — Он шагнул вперед, и лицо его сделалось удивительно нежным. — Это мне, правда? — спросил Питер, как будто все еще не веря, что она действительно дарит ему этот чудесный пейзаж.

Впрочем, его растерянность была Мари понятна — для них обоих сегодняшний день был слишком насыщен сюрпризами.

Остановившись у самого мольберта, Питер неожиданно покачал головой:

— Я не могу принять это, Мари. У меня и так уже много твоих фотографий… Если ты будешь дарить мне свои лучшие работы, тебе нечего будет выставлять.

— Но фотографии — это одно, а картина — совсем другое, — возразила Мари. — Она означает, что я в самом деле начинаю возрождаться. Ведь ты и сам отлично знаешь, что все это время я просто не могла рисовать. И еще… Этот мальчик когда-то очень много для меня значил. А теперь я хочу, чтобы он был у тебя. Пожалуйста, не отказывай мне… В глазах Мари заблестели слезы, и Питер, торопливо шагнув к ней, крепко ее обнял.

— Спасибо, Мари. У меня… у меня действительно нет слов. Это… это замечательная картина. Ты слишком добра ко мне.

Мари прижала пальцы к его губам.

— Ш-ш, молчи, ничего не говори, — прошептала она и крепче прижалась к нему. — Не надо…

Глава 20

— Помоги мне, пожалуйста, застегнуть платье… — Грациозно изогнувшись. Мари повернулась к Питеру спиной, и он невольно замер, залюбовавшись ее гладкой, светлой, как слоновая кость, кожей.

— Я бы скорее расстегнул его… — пробормотал он, отчего-то смутившись.

— Но-но-но!.. — Она предостерегающе нахмурилась, но тут же прыснула, и Питер рассмеялся тоже.

В смокинге он выглядел очень торжественно. А на Мари было длинное черное платье с широким лифом, сужающимися рукавами и пышной юбкой, сшитой из тонкой материи, сквозь которую просвечивал ее изящный силуэт. Платье было дорогое, но самое главное — оно очень шло ей, и Питер был по-настоящему потрясен, когда она прошлась перед ним своей летящей походкой.

— Не хочется тебя расстраивать, — сказал он, как только дар речи снова вернулся к нему, — но на выставке все будут смотреть только на тебя, а не на твои работы.

— Вот как? — переспросила Мари. — Неужели они так плохи?

— Нет, просто ты слишком хороша. — Питер снова рассмеялся и поправил галстук. Элегантные, оба в приподнятом настроении, вместе они смотрелись просто потрясающе.

— Скажи, они все развесили так, как ты хотела? — спросил он. — Я знаю, что должен был спросить раньше, но я как-то…

Сегодня он проснулся в восемь утра, но Мари уже не было — она отправилась в галерею, чтобы убедиться, что все готово к выставке.

Мари, в последний раз поправляя что-то в своем платье, терпеливо улыбнулась ему, словно ребенку.

— Конечно, дорогой, они все сделали в точности по моим указаниям. И все благодаря тебе. У меня такое ощущение, что ты пригрозил Жаку самыми страшными карами, если что-то вдруг будет не так… — Владелец галереи Жак Монпелье был старым и очень близким другом Питера. — Этак я скоро избалуюсь и стану капризничать, как настоящая звезда.

— Ты и есть звезда. Во всяком случае, так ты должна думать и держаться соответственно. Это важно. Впрочем, в твоем случае это не обязательно — твои работы говорят сами за себя и говорят громко. Не услышать их может только глухой…

— Слепой, — машинально поправила Мари.

— Да, разумеется. В общем, извини за каламбур, сама увидишь…

И она действительно увидела и услышала тоже. Отчеты о ее выставке, появившиеся в газетах на следующий день, превозносили Мари до небес и называли «молодую фотохудожницу из Сан-Франциско» бесспорной кандидаткой на звание «Открытие года». Все обозреватели единодушно пророчили ей «большое будущее» и даже намекали на то, что вскоре любителей художественной фотографии ждет еще одна выставка «талантливых и ярких работ» мисс Адамсон.

Читая за утренним кофе эти хвалебные панегирики в ее адрес, Питер и Мари посмеивались, но в глубине души оба были очень довольны.

— Ну что, говорил я тебе? — спросил Питер, который был счастлив едва ли не больше, чем сама Мари. — Сегодня ты проснулась звездой. Настоящей звездой!

— Ты с ума сошел! — Мари со смехом отмахнулась от него. — Какая из меня звезда?! Я так, звездочка… — И она с размаху опустилась к нему на колени, смяв «Сан-Франциско курьер».

— Ничего, вот увидишь: уже на следующей неделе ты не будешь знать, куда деваться от заказов и предложений. Агенты со всей страны будут названивать тебе днем и ночью!

— Ты сошел с ума, Пит, — смеялась она. — Ну, будет один-два звонка, и то хорошо!

Но, как оказалось, Питер был не так уж не прав в своих прогнозах. Уже в понедельник ей начали звонить агенты и владельцы галерей из Лос-Анджелеса, Чикаго и Нового Орлеана, и Мари неожиданно обнаружила, что слава ей не так уж неприятна. Чувствовать себя популярной несколько непривычно, но каждый телефонный звонок доставлял ей искреннее удовольствие, ибо открывал перед нею новые перспективы, и она с интересом выслушивала все поступавшие предложения. Получила Мари и несколько заказов на свои работы, которые хоть и не сулили больших денег, могли способствовать росту ее известности.

Но эта идиллия продолжалась не так уж долго.

В тот вторник, когда раздался телефонный звонок, Мари как раз сидела в переоборудованном под фотолабораторию чулане и проявляла пленки. Время было обеденное, и она решила, что это звонит Питер — накануне они договорились, что он свяжется с ней и уточнит, когда они смогут встретиться. На вторую половину дня у него была назначена важная деловая встреча, которая могла затянуться, и запланированный поход в ресторан таким образом переносился на совсем уж поздний вечер, но Мари была отчасти даже рада этому — после выставки она получила столько заказов, что могла бы безвылазно просидеть в лаборатории несколько дней.

— Алло? — спросила она, снимая трубку кончиками пальцев. Рука у нее была еще мокрая: выйдя из чулана, она сполоснула руки от реактивов, но высушить не успела.

— Это мисс Адамсон?

— Да, это я… — Голос в трубке был Мари смутно знаком, и приготовленная для Питера улыбка быстро исчезла с ее лица. — Что вам угодно?

— Прошу меня простить, но… Дело в том, что в мой прошлый приезд в Сан-Франциско я познакомился в универмаге с некоей мисс Адамсон. Я покупал рождественские подарки… замшевую дорожную сумку, помните?..

Звонивший смутился и замолчал, и Мари тоже долго молчала. Теперь она узнала этот голос. Бен Эйвери, черт бы его побрал!.. Но как он сумел ее разыскать? И зачем она могла ему понадобиться?

— …Скажите, это были вы или я ошибся? Мари хотелось сказать «нет», но зачем? Почему она должна лгать ему? Неужели она боится?

— Возможно, что и я. И что из этого следует? Бен вздохнул с облегчением.

— Значит, мы с вами, можно сказать, знакомы. Я звоню вам по делу, мисс Адамсон. Я видел ваши работы в галерее Монпелье на Пост-стрит. Они произвели на меня очень сильное впечатление — на меня и на мою спутницу мисс Таунсенд тоже…

Мари неожиданно почувствовала острый приступ чисто женского любопытства. Фамилия Таунсенд ничего ей не говорила, но она сразу догадалась, что именно ей Бен покупал замшевый саквояж. «Вот бы посмотреть на нее», — неожиданно подумала Мари, но ничего не сказала. Увы, в данном случае ей была уготована пассивная роль.

Обреченно вздохнув, она придвинула ногой стул и опустилась на него.

— Я рада, что они вам понравились, мистер Эйвери.

— Вы даже запомнили мою фамилию?! — удивился Бен.

О боже!.. Мари поняла, что допустила промах.

— У меня хорошая память, мистер Эйвери. В особенности на имена. И даты, — добавила она неожиданно.

— Я вам завидую. У меня память — просто как решето, и это, поверьте, мне очень мешает. В бизнесе, которым я занимаюсь, бывает чрезвычайно важно помнить, с кем, когда и почему ты встречался или должен будешь встретиться… Но сейчас речь не об этом. Я хотел бы встретиться с вами, мисс Адамсон, чтобы обсудить ваши работы.

— В каком смысле? — «В самом деле, что там обсуждать?» — подумала Мари. — Вы что — из журнала или фотоагентства?

— Ни то ни другое, мисс Адамсон. Наша архитектурно-проектная фирма собирается строить в Сан-Франциско новый медицинский центр. Это очень большой и дорогостоящий проект, и ваши работы прекрасно подходят для внутреннего оформления зданий. Мы планируем взять их за основу всего дизайна… Ничего конкретного я, правда, пока сказать не могу, однако я совершенно уверен, что ваши фотографии нам действительно нужны. Поэтому я и предлагаю вам встретиться, чтобы обговорить все в общих чертах. Смею вас заверить, мисс Адамсон, что сотрудничество с нашей фирмой благотворно скажется на вашей карьере.

Последние слова Бен произнес с чрезвычайной гордостью. Очевидно, он ожидал, что она ахнет от радости, запрыгает на одной ножке или проявит свой восторг каким-либо иным способом. Но Мари не оправдала его ожиданий.

— Понятно, — проговорила она. — А какую фирму вы представляете, мистер Эйвери?

Она ждала ответа затаив дыхание, напряженно ждала, хотя заранее знала ответ. И когда он прозвучал, она вздрогнула, словно ее ожгли по глазам плетью.

— Я работаю в корпорации «Коттер-Хиллард», мисс Адамсон.

— Спасибо за предложение, мистер Эйвери, — холодно ответила Мари, — но оно меня не интересует.

— Но почему? Я не понимаю… — Его голос звучал растерянно и даже обиженно, но Мари это было безразлично.

— Я не собираюсь обсуждать это с вами, мистер Эйвери. Вы спросили — я ответила. Я не хочу работать на корпорацию «Коттер-Хиллард». Надеюсь, я достаточно ясно выразилась?

— И все-таки, может быть, мы могли бы встретиться с вами и обсудить…

— Нет.

— Но я уже переговорил с руководством, и…

— Это ваши проблемы. Я сказала — «нет». И спасибо за звонок, мистер Эйвери.

Бен еще что-то говорил, но Мари очень спокойно опустила трубку на рычаг и вернулась в свою «темную комнату». Нет, она никогда не будет работать на Марион Хиллард. Марион не захотела, чтобы она стала женой ее сына, — теперь Мари не хотела, чтобы эта женщина была ее нанимательницей. Ни нанимательницей, ни кем другим.

Но не успела она закрыть за собой дверь «темной комнаты» и задернуть плотную портьеру, как телефон зазвонил снова, и Мари невольно чертыхнулась. Она была совершенно уверена, что ей снова звонит Бен — это было бы вполне в его характере. Поэтому, вернувшись в кухню, она схватила трубку и рявкнула в нее:

— Я сказала — «нет»! И, пожалуйста, больше сюда не звоните!

Но это был вовсе не Бен. С раскаянием и смущением Мари узнала голос Питера.

— Боже мой, Мари, что я такого сделал? — Он смеялся, но в его голосе звучали и растерянность, и беспокойство, и Мари поспешила все ему объяснить.

— Ах, это ты!.. Извини, ради бога, Пит. Просто мне только что звонил один… очень настырный заказчик.

— По поводу выставки?

— Более или менее.

— В галерее не должны были давать твой телефон кому ни попадя. Мне следовало предупредить Жака, чтобы он собирал все предложения у себя и только потом передавал тебе. — Питер явно расстроился. Он не предусмотрел всего, и вот теперь Мари звонят какие-то недоумки.

— Хорошо, я сама скажу Жаку. Голос Мари показался Питеру каким-то странным, и он с тревогой спросил:

— С тобой все в порядке?

— Да, конечно. — Как она ни старалась, в ее интонациях отразились и растерянность, и беспокойство, и Питер без труда расслышал их.

— Ладно, Мари, я приеду к тебе через час. Лучше не подходи больше к телефону. Если этот придурок позвонит еще раз, я с ним разберусь.

После этого они обменялись еще несколькими фразами, и Мари положила трубку. Она чувствовала себя виноватой перед Питером за то, что не сказала ему всей правды о звонке Бена Эйвери. Бен не был ни маньяком, ни психопатом — просто он работал на Марион Хидлард, но Мари ни при каких обстоятельствах не хотелось рассказывать Питеру, что именно это расстроило ее больше всего. Ему вовсе незачем было знать, как слаба ее решимость никогда больше не вспоминать Майкла.

Она бы и не вспомнила, если бы Бен не позвонил…

К счастью, в этот день Бен больше не беспокоил ее, и к тому времени, когда вечером они с Питером поехали в итальянский ресторан, Мари почти совсем успокоилась.

Бен позвонил на следующее утро, застав ее буквально в дверях. Мари как раз собиралась отправиться в город, чтобы немного поснимать.

— Доброе утро, мисс Адамсон. Это снова Бен Эйвери.

— Послушайте, мистер Эйвери, мне казалось, что мы с вами еще вчера все выяснили. Ваше предложение меня совершенно не интересует.

— Но вы даже не дали мне сказать… и понятия не имеете, от чего отказываетесь. Почему бы вам не сменить гнев на милость и не пообедать со мной и моей коллегой? Мы могли бы все объяснить подробно, и тогда… В конце концов, встреча со мной ни к чему вас не обязывает, не так ли?

«Быть может, и не обязывает, Бен, но если бы ты только знал, как это больно!..»

— Прошу прощения, мистер Эйвери, но я занята.

Услышав это, Бен, сидевший вместе с Венди в своем номере в отеле, только закатил глаза. Случай безнадежный — вот что это означало. Мисс Адам-сон не только не изменила своего решения, но ни капли не смягчилась, и, судя по всему, той же позиции она собиралась придерживаться и впредь. А Бен никак не мог понять — почему. У него, правда, сложилось такое впечатление, что у молодой фотохудожницы есть какие-то личные счеты… Нет, не с ним, а со всей корпорацией «Коттер-Хиллард», но что это могут быть за счеты, он даже представить себе не мог.

— А как насчет завтра, мисс Адамсон?

— Послушайте, Бен… мистер Эйвери, я не собираюсь встречаться с вами ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Вообще никогда. Ваше предложение меня не интересует, а почему — это уж мое дело. И обсуждать это я не собираюсь ни с кем — ни с вами, ни с вашей, как вы выразились, коллегой. Надеюсь, это ясно?

— К несчастью, да. Абсолютно. И все же мне кажется, что вы совершаете большую ошибку. Профессиональную ошибку. Если бы у вас был агент, он сказал бы вам то же самое.

— К счастью, у меня нет агента, и я могу позволить себе роскошь поступать так, как мне хочется.

— Повторяю, мисс Адамсон, вы совершаете ошибку! Я вам еще позвоню, может быть, к тому времени…

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Эйвери, но на вашем месте я бы не беспокоилась. Все равно я не передумаю.

Глава 21

Стояло морозное февральское утро, и Бен Эйвери, втянув голову в плечи и подняв воротник пальто, бегом преодолел почти всю дорогу от метро до офиса корпорации на Парк-авеню. К вечеру наверняка пойдет снег, думал Бен на бегу. Он просто физически чувствовал приближение снеговых туч, хотя почти по-ночному темное небо оставалось безоблачным и звездным. Часы на фонарном столбе показывали половину восьмого утра, но Бен решил прийти сегодня пораньше, чтобы разобраться со множеством дел, накопившихся за время его командировки в Сан-Франциско.

В Нью-Йорк они с Венди вернулись только вчера, но уже сегодня — а если точнее, то в половине одиннадцатого утра — им предстояло выступить на созванном Марион совещании с отчетом о проделанной работе. Что ж, по крайней мере, у него есть для нее несколько хороших новостей.

Когда, потирая замерзшие уши и нос, Бен вбежал в вестибюль здания, он увидел, что, несмотря на ранний час, здесь собралось уже довольно много людей, и лифты трудились с полной нагрузкой. Деловой мир Нью-Йорка жил гораздо более напряженной жизнью, чем в других крупных городах, и каждый раз, когда Бену случалось возвращаться сюда из командировки, он бывал неприятно поражен этой суетой. Удивляться, впрочем, не приходилось — в Нью-Йорке, этой Мекке делового мира, поклонение золотому тельцу начиналось с самого раннего утра и не прекращалось до позднего вечера.

К счастью, на этаже, где размещалась корпорация «Коттер-Хиллард», еще никого не было, и Бен, идя к своему кабинету по длинному, застланному бежевой ковровой дорожкой и отделанному полированными деревянными панелями коридору, не встретил никого из сослуживцев.

Кабинет, который Марион выделила Бену, когда он согласился поступить на работу в фирму, был, разумеется, намного меньше, чем у Майкла, но так же превосходно обставлен, и Бен чувствовал себя здесь достаточно комфортно. Что ни говори, когда речь шла о престиже корпорации, Марион Хиллард денег не жалела.

Повесив пальто в стенной шкаф, Бен слегка поежился и потер руки, чтобы хоть немного согреться. Он никак не мог привыкнуть к пронизывающим ветрам, холоду и высокой влажности, которые безраздельно властвовали в Нью-Йорке в зимние месяцы. В отдельные дни Бену начинало казаться, что он уже никогда в жизни не согреется, и тогда невольно задавался вопросом, какого черта он торчит в этой бетонной могиле на берегу свинцово-серой Атлантики, когда на свете есть такие города, как Сан-Франциско, где люди круглый год живут словно в раю и даже не знают, что такое зима.

Даже собственный кабинет казался ему сейчас насквозь промерзшим, хотя паровое отопление работало исправно. Бен включил и кондиционер, однако ждать, пока комната прогреется, у него уже не было времени — дел накопилось порядочно.

Подойдя к столу, Бен высыпал на него содержимое своего кейса и принялся разбирать составленные им отчеты, образцы контрактов и прочие документы. В отдельную стопку он складывал все, что относилось к его командировке. Пожалуй, он неплохо справился с заданием. Все было в полном ажуре, за исключением одной досадной мелочи… Впрочем, Бен еще надеялся, что и это не поздно как-нибудь исправить.

Он посмотрел на часы и пошевелил губами, словно что-то подсчитывая, потом потянулся к телефону, и на лице его появилась виноватая улыбка. Бен набрал номер и, ожидая соединения, думал о том, какая это будет удача, если он явится на совещание и сообщит о своем полном успехе.

Из Сан-Франциско Бен привез несколько работ Мари Адамсон. Он приобрел их в галерее за собственные деньги, однако у него не было ни малейших сомнений в том, что дело того стоило и фирма непременно возместит ему материальные издержки. Бен был уверен, что, как только Марион и Майкл увидят эти снимки, они сразу оценят и стиль, и мастерство молодой фотохудожницы.

Правда, у него с ней ничего не вышло, но в крайнем случае Марион и сама могла взяться за дело. Уж она-то сумеет уговорить девчонку сотрудничать с корпорацией. Марион Хиллард всегда добивалась своего, и Бен не без злорадства подумал о том, как задрожат коленки у строптивой мисс Адамсон, когда ей позвонит сама великая Марион.

И все-таки было бы гораздо лучше, если бы он сам сумел вырвать у нее согласие.

То, что Бен задумал сейчас, было чистой воды безумием. В Сан-Франциско, куда он звонил, было половина шестого утра, но Бен рассчитывал, что, возможно, спросонок мисс Адамсон будет сговорчивее…

— Алло? Вас слушают… — Ее голос действительно был сонным, и Бен испугался, что она может бросить трубку, не разобравшись, кто ей звонит.

— Здравствуйте, мисс Адамсон. Это снова Бен Эйвери из Нью-Йорка. Прошу прощения, но сегодня утром у меня назначена встреча с президентом фирмы. Я планирую представить миссис Хиллард ваши работы, и мне очень хотелось бы сообщить ей о вашем согласии сотрудничать с нами по поводу оформления интерьеров медицинского центра. Мне казалось, что вы… — Но Бен уже понял, что совершил ошибку. Зловещее молчание, установившееся на линии с того самого мгновения, когда он назвал себя, не сулило ничего хорошего.

— Послушайте, мистер Эйвери, — резко сказала Мари, когда он остановился, чтобы перевести дух. — Приличные люди не звонят незнакомым женщинам в пять часов утра. В особенности если накануне им было твердо отказано. Вы что там, с ума посходили в вашей корпорации? Какое мне дело до того, с кем вы встречаетесь сегодня? Или вы привыкли брать людей измором? Так вот, мистер Эйвери, если это не прекратится, я… поменяю номер телефона. Я могу даже заявить на вас в полицию. Подумайте, как это отразится на вашей деловой репутации. На вашей в частности и вашей фирмы вообще…

Слушая ее, Бен невольно прикрыл глаза — отчасти от смущения, которое он испытывал, отчасти от каких-то странных ассоциаций… Этот голос… Бену чудилось в нем что-то странно знакомое. Казалось, он вот-вот поймет, в чем дело, но ответ упрямо не давался ему.

«Кого же он мне напоминает, этот голос?» — подумал Бен, но вспомнить так и не смог.

— …Ну, дошло до вас наконец или нет? Ее сердитые слова заставили Бена вернуться к настоящему, и он вспомнил, что разговаривает с Мари Адамсон и что это ее голос звенит в трубке от едва сдерживаемой ярости.

— Мне, честное слово, очень жаль, что пришлось потревожить вас, — пробормотал Бен. — Просто я надеялся, что…

— И напрасно. Я же вам человеческим языком сказала, что не хочу слышать о вашем паршивом медицинском центре, не собираюсь сотрудничать с вами. Не намерена даже обсуждать эту возможность. А теперь оставьте меня в покое! — И с этими словами она дала отбой, а Бен так и остался сидеть в кресле, прижимая к уху буквально раскаленную телефонную трубку. По губам его блуждала дурацкая ухмылка.

— О'кей, господа, я дал маху. Извините, сэр, больше не повторится, сэр… — негромко пробормотал Бен, полагая, что он в кабинете один, и обращаясь к самому себе.

Он не заметил Майкла, который неслышно вошел и встал на пороге, облокотившись плечом о косяк.

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, — проговорил Майкл. — В каком смысле ты дал маху?

Впрочем, его это не особенно волновало. Просто Майкл был рад снова видеть друга.

— Ну, как дела, рассказывай… — сказал он и, войдя в кабинет, расположился в большом кожаном кресле для посетителей.

— Дела нормально, просто пока я добрался до конторы, продрог до костей. После Фриско мне, наверное, уже никогда не привыкнуть к здешней мерзости. Мало того, что на улице собачий холод, того и гляди снег пойдет…

— Ладно, руководство фирмы учтет ваши пожелания, сэр. Впредь мы постараемся почаще отправлять вас в южном направлении, о теплолюбивый вы наш… — Майкл усмехнулся. — Куда это ты звонил?

— А-а… Это единственная муха в моем командировочном супе. — Бен раздраженно переложил на столе бумаги. — Все, что мы планировали, я сделал как надо, со всеми встретился, обо всем договорился. Твоя мать будет биться в экстазе, когда услышит мой отчет… Но под самый конец, словно специально, чтобы испортить мою бочку меда капелькой дегтя… В общем, по сравнению с остальным это, конечно, пустяк, но я-то хотел, чтобы все было в идеальном порядке.

— А в чем дело? Может быть, мне следует подключиться? — поинтересовался Майкл.

— Да нет, не стоит. Все дело в том, что меня просто-напросто послали… И кто?! Какая-то молодая нахалка!

— Так это что, личные проблемы? — Майкл слегка приподнял брови.

— В том-то и дело, что нет. Эта мисс Адам-сон — самобытный и дьявольски талантливый фотограф. Она настоящий профессионал, а не просто девчонка с буйным воображением и стареньким «Кодаком», доставшимся в наследство от дедушки. И работы у нее просто блестящие — я видел их своими собственными глазами на выставке во Фриско. Короче, я предложил ей сотрудничать с нами в оформлении интерьеров основных корпусов нашего медицинского центра… Ты, безусловно, помнишь основной декоративный мотив, который мы обсуждали накануне моего отъезда? Так вот, ее фотографии прекрасно вписываются в общую концепцию и даже улучшают ее. Мы могли бы сделать нечто выдающееся, уникальное…

— И что? — сухо перебил Майкл.

— А то, что эта стерва не захотела со мной даже разговаривать! Велела оставить ее в покое. Она, дескать, даже не собирается ничего со мной обсуждать.

Он выглядел настолько удрученным своей неудачей, что Майкл невольно проникся к нему сочувствием.

— А почему? — спросил он. — Может, она полагает себя великой художницей, а мы для нее просто презренные коммерсанты, которые собираются торговать ее шедеврами оптом и в розницу?

— Я даже не знаю, почему, Майкл. Она отказала мне практически сразу, во время первого же телефонного разговора. И в чем здесь может быть дело, я, откровенно говоря, даже не догадываюсь. На мой взгляд, она ведет себя просто глупо!

По губам Майкла скользнула циничная и жесткая усмешка.

— Не так уж и глупо, о мой наивный друг. Просто эта твоя мисс Адамсон нацелилась на большие деньги. Она хорошо знает, что представляет собой наша корпорация, и ей кажется, что чем дольше она будет ломаться, тем жирнее кусок сможет урвать. А что, ее работы действительно так хороши?

— Ничего лучшего я даже не могу себе представить, — откровенно признался Бен. — Я привез с собой несколько ее работ. Уверен, они тебе понравятся.

— Тогда, возможно, ей и удастся получить с нас столько, сколько ей хочется. Образцы ты мне покажешь потом, — поспешно добавил он, заметив, что Бен потянулся к своему кейсу. — А сейчас я хочу тебя кое о чем спросить…

Его лицо неожиданно стало серьезным, почти мрачным. Майкл уже давно хотел поговорить с Беном на эту тему, но все время откладывал.

— Я сделал что-нибудь не так? — Бен тоже посерьезнел, тонко уловив перемену в настроении друга.

— Да нет… Откровенно говоря, задавая этот вопрос, я чувствую себя настоящей задницей, и все же… Скажи, Бен, между тобой и Венди что-то есть?

Прежде чем ответить, Бен на протяжении нескольких мгновений внимательно всматривался в лицо Майкла, но не нашел в нем ничего, что указывало бы на оскорбленные чувства или ревность. В его глазах было одно только любопытство, и ничего больше. Разумеется, Бен был осведомлен о романе Венди с Майклом, но он знал также и то, что Майклу уже давно было плевать на девушку. И тем не менее Бен продолжал чувствовать себя виноватым перед другом. Ничего подобного никогда раньше не случалось, и он не знал, как Майкл отнесется к тому, что он и Венди стали близки.

А если откровенно, то они уже давно любили друг друга. Во время первой командировки в Сан-Франциско они провели вместе чудесный, незабываемый месяц, который Венди — в шутку, конечно, — называла «медовым».

— В чем же дело, Эйвери? Ты не ответил на мой вопрос, значит… — Но теперь в уголках губ Майкла появился легкий намек на улыбку, и Бен понял, что ему все известно.

— Знаешь, я виноват перед тобой… Мне следовало сказать тебе раньше. Да, мы… встречаемся. Тебя это беспокоит, Майкл?

— Почему это должно меня беспокоить? — Майкл ненадолго задумался, потом добавил:

— Мне и самому стыдно в этом признаваться, но я как-то… Мне все это совершенно безразлично. Венди, должно быть, успела рассказать тебе, каким внимательным человеком я показал себя с нею?

Последние слова он произнес, не скрывая своей горечи, и Бен постарался ответить как можно мягче:

— Она ничего мне не говорила, Майкл, можешь мне поверить. Ничего, за исключением одного… Она сказала мне, что ты не произвел на нее впечатления человека, который хочет и умеет быть счастливым. Но ведь для нас с тобой это не новость, так, дружище?

Майкл молча кивнул.

— Так вот, Майкл, я хочу, чтобы ты знал: я не отбивал у тебя Венди. Когда мы сблизились, вы с ней уже перестали встречаться. Кроме того, я… я всегда был к ней неравнодушен.

— Я подумал об этом еще тогда, когда ты только взял ее на работу. Венди славная девушка, Бен. По правде говоря, она много лучше, чем я заслуживаю… — Майкл снова улыбнулся. — Впрочем, ты тоже не подарок. — В его глазах сверкнул озорной огонек. — А может, у тебя серьезные намерения?

Бен кивнул:

— Самые серьезные.

— Господи Иисусе, Бен! Ты и вправду решил жениться?!

Майкл был просто потрясен. Где же он был все это время? Как умудрился ничего не заметить? Правда, Бен отсутствовал почти целый месяц, но… А впрочем, вот уже почти два года подобные проблемы не вызывали у него ни малейшего интереса.

— Будь я проклят! — пробормотал Майкл. — Бен Эйвери — семейный человек… Просто в голове не укладывается. Ты… уверен, Бен?

— Я этого не говорил, но мы думаем об этом. Оба думаем. Скорее всего мы действительно поженимся. А что, у тебя есть какие-то возражения?

Этот вопрос прозвучал почти агрессивно, но оба знали, что Бен просто шутит. Неловкость происшедшего между ними объяснения осталась позади.

— Никаких возражений у меня, разумеется, нет. — Майкл выпрямился в кресле и задумчиво покачал головой. — Знаешь, — сказал он с грустной улыбкой, — у меня такое ощущение, что я читал книгу, в которой недоставало страниц, но я умудрился этого не заметить. И вот теперь ты восполняешь мне эти пробелы. Довольно странное ощущение. Как будто я и не жил… Или вы так ловко скрывали от меня вашу интрижку?

— Нет, совсем нет. Просто ты все это время был чертовски занят. Разумеется, я понимаю, что только работа, настоящая работа способна сделать тебя богатым и знаменитым, однако сплетни и слухи, которых полно в любом офисе, в любой конторе, неизменно ускользали от твоего внимания. А ведь это так сладостно — посплетничать, поболтать о том о сем в одиннадцатичасовой перерыв!..

За шутливыми словами Бена скрывался упрек, и Майкл прекрасно понимал это.

— Мог бы и поделиться со мной, тоже, друг называется! — буркнул он.

— Ты прав, и я сожалею, что не сделал этого своевременно. Когда у меня что-нибудь определится с женитьбой, я обязательно проинформирую тебя. Возможно, даже в письменной форме. Кстати, мне хотелось бы, чтобы ты был моим…

Бен неожиданно замолчал. Он готов был откусить себе язык, но, пожалуй, было уже поздно. Роковое слово так и не сорвалось с его губ, но Майкл понял, что подразумевал его друг. Бен был — должен был быть — его свидетелем на той несостоявшейся свадьбе, а теперь он чуть было не пригласил Майкла к себе на свадьбу — и в том же качестве.

— Ладно, не обращай внимания. И вообще, времени у нас еще много, — ответил Майкл и, тяжело поднявшись, шагнул к столу Бена, чтобы пожать ему руку, но в глазах его снова появилось что-то мрачное, темное — то, что обычно было запрятано очень глубоко и лишь изредка показывалось на поверхности. — Прими мои поздравления, старина! — Улыбка Майкла была искренней, но такой же неподдельной была и боль в глазах. — Ну а эта фотохудожница из Сан-Франциско пусть тебя не беспокоит. Если она действительно так хороша, как ты говоришь, мы предложим ей такой выгодный контракт, что она непременно клюнет. Вот увидишь. Все это только игра…

— Надеюсь, что ты прав.

— Конечно, я прав.

Майкл кивнул на прощание и исчез так же незаметно, как и появился, а Бен остался размышлять над тем, что он только что услышал. Теперь, когда он знал, что Майкл в курсе их с Венди отношений, ему стало значительно легче на душе. О чем Бен действительно жалел, так это о той бестактности, которая чуть было не сорвалась у него с языка. Впрочем, если бы он даже сказал то, что хотел, вряд ли вышло бы хуже.

Несмотря на то, что с того трагического майского дня прошло уже много времени, любое, даже косвенное, упоминание о Нэнси по-прежнему заставляло Майкла страдать, и Бен старался никогда не заговаривать с ним на эту тему. По той же самой причине он никогда не спрашивал Майкла, почему тот ни разу не был на могиле Нэнси. Бен слышал, что Марион распорядилась оплатить похороны, но где находится могила, он не знал, и ему оставалось только догадываться, почему Майкл так и не съездил туда. Должно быть, он не хотел, упорно не хотел прощаться с Нэнси…

Взгляд его снова упал на часы, и, досадливо тряхнув головой, Бен вернулся к работе. До совещания с участием Марион Хиллард оставалось что-то около часа, а он еще не рассортировал все бумаги. Впрочем, ни в них, ни в конспекте доклада, который он на всякий случай набросал в самолете, не было особенной нужды. Что бы он ни говорил Мари, память у Бена была достаточно хорошей. Во всяком случае, он вполне способен был удержать в голове те несколько пунктов, по которым ему предстояло отчитываться.

Прошло, казалось, всего несколько минут, и в дверь кабинета кто-то постучал. Потом дверь приоткрылась, и внутрь заглянула Венди. Улыбнувшись, она поманила его пальцем:

— Идем, Бен. Мы должны быть у Марион через пять минут!

— Как? Уже?! — Бен испуганно подскочил. Увлекшись работой, он совсем позабыл о времени.

— Уже. — Венди снова улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Именно о такой девушке Бен мечтал всю жизнь, и теперь его мечта была близка к осуществлению.

— Между прочим, — сказал он, торопливо собирая со стола нужные и ненужные бумаги, — я все рассказал Майклу.

Он выглядел очень довольным собой, но Венди не сразу поняла, о чем идет речь.

— О чем ты ему рассказал? — уточнила она, думая о строительстве медицинского центра во Фриско и о предстоящем совещании. Каждая встреча с Марион — с этой громомечущей богиней современной архитектуры — пугала Венди чуть не до икоты.

— Я рассказал ему о нас, глупенькая. И знаешь, мне показалось, что он был рад.

— Я тоже рада.

На самом деле Венди было все равно, но она знала, что для Бена слишком важно мнение Майкла. Ей самой уже давно было наплевать на Майкла Хилларда. Он оказался бесчувственным, холодным эгоистом, способным в самые интимные минуты унестись мыслями к своим драгоценным проектам и контрактам. Порой Майкл и вовсе держался с ней так, словно между ними никогда ничего не было.

— Ты готов? — спросила Венди.

— Более или менее. Сегодня утром я еще раз попытался связаться с нашей драгоценной мисс Адамсон, но все бесполезно. Она велела мне убираться к черту.

— Ну, это уже ни в какие рамки не лезет… Они вполголоса продолжали разговор, идя по коридору к частному лифту, с помощью которого можно было подняться в принадлежащую Марион «башню из слоновой кости» — роскошный кабинет, занимавший самый верхний этаж небоскреба.

Наверху все было кремово-бежевым или светло-песочным, все подавляло своим молчаливым величием и роскошью, и Венди вдруг почувствовала, что ладони у нее сделались влажными. Но ни изысканная обстановка, ни толстые ковры под ногами, ни потрясающий вид из широких окон не имели к ее состоянию никакого отношения. Просто Венди всегда чувствовала себя подобным образом перед каждым совещанием с участием Марион Хиллард. Правда, мать Майкла никогда не кричала и не забывала любезно улыбаться, даже распекая нерадивого сотрудника, но распекаемому было от этого нисколько не легче. Да и Венди была достаточно умна, чтобы видеть то, что скрывалось за ее улыбками и неизменной сдержанностью.

— Волнуешься? — шепотом спросил Бен, когда они увидели впереди массивные двустворчатые двери конференц-зала.

— Еще как! — откликнулась Венди, и оба негромко рассмеялись.

Через минуту они заняли свои места за длинным столом из тонированного, дымчатого стекла, установленного в центре вытянутого, с высокими потолками, зала. Вдоль стен его росли в горшках самые экзотические растения; тропические лианы взбирались прямо под потолок по невидимым кронштейнам и цвели мелкими розовыми цветами. На одной стене висела картина Мэри Кассатт[5] , а на другой — работа раннего Пикассо, причем обе картины были подлинниками. Под рисунком Пикассо находилась небольшая дверь из светлого палисандра с латунными накладками, которая вела в личный кабинет Марион; дверь охраняли две карликовые пальмы в больших глиняных горшках с индейскими узорами на них.

Всю дальнюю торцевую стену занимало еще одно огромное окно, из которого, казалось, был виден весь Нью-Йорк. Это было величественное зрелище, но у Венди оно каждый раз вызывало легкое головокружение. Впрочем, она вполне могла его выносить, если только не задумывалась о том, что они находятся на семидесятом этаже, на высоте почти тысячи футов над землей. Бену же, напротив, этот вид напоминал полет на самолете или скорее на планере, поскольку в конференц-зал не достигал ни малейший шум с улицы. Похоже, Марион любила окружать себя тишиной.

Когда все руководители служб и отделов были уже на своих местах, в конференц-зале появилась сама Марион. Она вошла через маленькую дверь в сопровождении Джорджа, Майкла и своей секретарши Рут. Рут несла в руках несколько толстых папок, а Джордж и Майкл немного отстали от нее, о чем-то переговариваясь.

В последнее время Майкл в обязательном порядке присутствовал на всех совещаниях, и ничего удивительного в этом не было. Ни один сотрудник головного офиса «Коттер-Хиллард» не сомневался, что рано или поздно Майкл будет президентом корпорации. Джордж Каллоуэй уже начал постепенно передавать ему свои полномочия, и это тоже было в порядке вещей. Единственное, чего не знали досужие сплетники, это то, какое облегчение Джордж при этом испытывал.

Остановившись во главе стола, Марион быстро обежала взглядом лица сотрудников и, убедившись, что все на месте, опустилась на свое председательское место. Марион выглядела бледной, какой-то бескровной, но Венди приписала этот эффект освещению. А может, пробыв целый месяц на Тихоокеанском побережье, она слишком привыкла видеть загорелые лица калифорнийцев, и теперь, в Нью-Йорке, после возвращения местные жители казались ей болезненно-бледными.

Но если не считать этой нездоровой бледности, Марион выглядела безупречно. Глухое черное платье из плотной шерсти — не то от Диора, не то от Живанши — оживляли четыре нитки крупного, отлично подобранного жемчуга. Лак на ногтях был очень темным, светлые с проседью короткие волосы — завиты и тщательно уложены, а на лице почти не было косметики.

Это последнее обстоятельство несколько сбило с толку Майкла, который, сразу же отметив непривычную бледность матери, приписал ее не плохому самочувствию, а отсутствию грима. Впрочем, усталость тоже не исключалась. Майкл знал, что Марион много и напряженно работает над проектом медцентра в Сан-Франциско и заодно над дюжиной других. Так уж повелось, что Марион была в курсе всех заказов, которые получала фирма, и поделать с этим ничего было нельзя. Она просто не могла иначе, и Майкл пошел по ее стопам.

Марион, со своей стороны, тоже не могла не отдать должное самоотречению и энтузиазму сына. В последние два года он работал, совершенно забывая о себе, но Марион это казалось вполне естественным. Только так, и никак иначе, считала она, можно не только сохранить империю, но и приумножить ее богатства и могущество. В таком же духе воспитали ее те, кто отдал «Коттер-Хиллард» свой труд и свою жизнь, и именно так она старалась воспитывать Майкла.

Марион первой взяла слово. Раскрыв папку, которую положила перед ней Рут, она стала опрашивать руководителей подразделений корпорации, делая те или иные замечания относительно решений, принятых ими по проблемам, поднятым на предыдущем совещании.

Все шло достаточно гладко до тех пор, пока Марион не добралась до Бена. То, что он и Венди докладывали вначале, произвело на нее весьма благоприятное впечатление. Они рассказали о своей работе в Сан-Франциско, о том, какие встречи и с кем они провели, какие вопросы решили, а какие оставили открытыми, а Марион делала пометки в лежащем перед ней списке, кивала и благосклонно улыбалась. Проект наконец-то начинал приобретать конкретность, зримость.

— Мы не смогли решить положительно только один вопрос, — сказал Бен в заключение, и хотя его слова прозвучали совсем негромко, все головы тотчас повернулись в его сторону.

— Какой же? — спросила Марион и слегка нахмурилась.

— На выставке в Сан-Франциско мы видели интересные работы одной молодой фотохудожницы, и я связался с ней, чтобы договориться о сотрудничестве. Дело в том, что ее снимки, на мой взгляд, прекрасно подошли бы для оформления вестибюлей и коридоров во всех основных зданиях центра. Но она просто не пожелала со мной разговаривать.

— Что значит — не пожелала? — Марион уже не скрывала своего недовольства, и Бен почувствовал, как по его спине стекает холодный пот.

— Просто не пожелала — и все. Когда я сказал, зачем я ей звоню, она просто бросила трубку. Марион слегка приподняла бровь.

— А она знала, кого вы представляете? При этих ее словах Майкл сдержанно улыбнулся. Можно подумать, что это что-то изменило бы. Его мать придерживалась мнения, что при одном произнесении фамилии Хиллард все остальные должны пасть ниц. Разубеждать ее он никогда не пытался — если это и было заблуждением, то вполне невинным. Гордости в нем было, во всяком случае, гораздо больше, чем невежества или нежелания смотреть правде в глаза.

— Увы, да. И я боюсь, миссис Хиллард, что именно это вызвало в ней столь сильную негативную реакцию. Мне показалось, что эта женщина не хочет сотрудничать конкретно с нами.

— Вот как?

Впервые за все время на щеках Марион проступил румянец, но выражение ее лица предвещало грозу. В самом деле, кто она такая, эта художница? Как она смеет задирать нос, когда к ней обращается с деловым предложением столь могущественная корпорация, как «Коттер-Хиллард»?

— Возможно, я не слишком точно выразился, — поспешил поправиться Бен. — «Не хочет» — это, пожалуй, не совсем подходящее определение. Скорее она просто боится нас…

На самом деле он выразился предельно точно; новое объяснение было необходимо только для того, чтобы успокоить Марион. И действительно, два ярко-красных пятна у нее на щеках начали на глазах бледнеть, а вскоре и вовсе пропали.

— Что, на ней свет клином сошелся, на этой вашей художнице? Или мы все-таки могли бы подыскать вместо нее кого-нибудь другого? — спросила Марион почти спокойно, и Бен мысленно перекрестился. — Или она действительно настолько хороша?

— На мой взгляд, да, — кивнул Бен. — Впрочем, мы привезли с собой образцы ее работ, чтобы показать вам… Надеюсь, вы согласитесь с моим мнением.

— Как вы достали образцы, если она отказалась с вами сотрудничать? — холодно осведомилась Марион.

— Я приобрел их в галерее, где они выставлялись. Возможно, я поступил слишком самонадеянно, но… — Бен слегка покраснел. — Если по каким-то причинам образцы не устроят фирму, я не стану настаивать на возмещении расходов. Я готов оставить эти фотографии себе. Это прекрасные работы, и они мне очень нравятся.

С этими словами Бен кивнул Венди, и та отошла к стене, где на небольшом столике лежала большая картонная папка наподобие тех, с какими ходят художники. Распустив тесемки, она достала оттуда три больших цветных снимка, сделанных Мари в Сан-Франциско.

На первом из них, самом простом по композиции, был запечатлен парк: на переднем плане сидел на скамье седой старик в смешной соломенной шляпе и, опершись на трость, смотрел на детей, играющих в песочнице. Неискушенному взгляду снимок мог показаться слащавым и сентиментальным, но это впечатление было обманчивым. На самом деле фотография буквально кричала о сострадании и понимании, а не об умилении или жалости.

Второй снимок был сложнее. На нем был изображен порт — оживленный, многолюдный, полный всевозможных механизмов, но даже толпа на заднем плане не отвлекала внимания от центральной фигуры композиции — ухмыляющегося торговца в кожаном фартуке, который стоял подбоченясь и держал на весу огромного усатого омара.

Третье фото представляло собой городской пейзаж — ночной Сан-Франциско сиял и переливался в густых летних сумерках многочисленными огнями и выглядел именно таким, каким его любили и туристы, и местные жители. Снимок каким-то образом передавал душу города, который, словно усыпанная бриллиантами подкова, лежал в бархатной оправе ночного моря. Подкова — символ удачи — сулила счастье каждому, кто не поленится поднять ее.

Бен ничего больше не сказал. Он только помог Венди прислонить фотографии к стене и отступил, чтобы было лучше видно. Впрочем, снимки и так были достаточно большими, чтобы каждый из сидящих за столом мог оценить качество работы и талант фотографа.

Марион долго молчала и только потом кивнула.

— Да, мистер Эйвери, вы совершенно правы. Эта фотохудожница, которую вы нашли, действительно стоит того, чтобы за ней побегать… — Она криво усмехнулась одними губами — последнее слово было выбрано не очень удачно.

— Я рад, что вам понравилось, — вставил Бен.

— А ты что скажешь, Майкл?

Марион повернулась к сыну, но он так глубоко задумался, рассматривая фотоснимки, что даже не слышал вопроса. В этих фотографиях — в выборе сюжета, в композиции, даже в самом духе, которым, казалось, были пронизаны эти три таких разных снимка, — ему чудилось что-то смутно знакомое, волнующе-печальное и возвышенное. И, сам не зная почему, он вдруг почувствовал, как им овладевает задумчивость, а на душу нисходит покой.

Почему на него так подействовали работы безвестной фотохудожницы из далекого Сан-Франциско, он сказать не мог. Бесспорно одно: фотографии были сделаны мастерски, и, что было еще важнее, они идеально укладывались в концепцию, которую они разработали для оформления внутренних интерьеров медицинского центра.

И, тряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения, Майкл сказал, что да, безусловно, эти работы способны украсить собой любое здание — даже то, которое спроектировал и построил «Коттер-Хиллард».

— Но скажи — они действительно нравятся тебе так же сильно, как мне? — настаивала Марион. Майкл посмотрел на мать и серьезно кивнул.

— Да.

— Мистер Эйвери, что вы можете предложить, чтобы решить этот вопрос в нашу пользу? — Марион не любила зря тратить время, и Бен внутренне собрался.

— По правде говоря, я затрудняюсь сказать точно. Возможно, все дело в деньгах…

— Не возможно, а определенно. — Марион посмотрела на него таким взглядом, что Бен смутился. В отличие от него, эта женщина хорошо знала, что правит миром и большинством людей, его населяющих. — Вы встречались с ней хотя бы раз? Можете сказать, что она за человек?

— Как ни странно, я случайно встретился с ней в свой прошлый приезд в Сан-Франциско, только тогда я еще не знал, кто она такая. Это потрясающе красивая молодая женщина — такой красавицы я еще никогда не видел. От нее буквально нельзя оторвать глаз. Я…

— Ближе к делу, Бенджамин, — подсказал Джордж, а Марион раздраженно кашлянула.

— Хорошо, сэр. — Бен опять покраснел. — Она прекрасно воспитана, сдержанна и умеет поддерживать разговор, когда хочет, конечно… Что она талантлива — это вы и сами видели. Да, эта женщина говорила мне, что, прежде чем увлечься фотографией, она занималась живописью, но особенного успеха не достигла. Впрочем, одевается она хорошо, даже изысканно, так что деньги, по-видимому, не имеют для нее решающего значения. Впрочем, владелец галереи намекнул мне, что у нее есть спонсор… довольно известный в Сан-Франциско человек. Кажется, он врач по профессии и занимается пластической хирургией. Во всяком случае, мне показалось, что в деньгах она не нуждается… — Бен немного помолчал. — Вот, собственно, и все, что мне известно.

— В деньгах нуждаются все, — отрезала Марион, и неожиданно ее лицо стало таким же сосредоточенным и задумчивым, какое недавно было у ее сына. На мгновение в ее душу закралось страшное подозрение. Неужели это?.. Нет, слишком мала вероятность совпадения. И все же…

— Сколько, вы говорите, лет этой женщине? — спросила она.

Бен пожал плечами:

— Трудно сказать. Когда я встретился с ней в супермаркете, на ней была шляпа с широкими полями, которая отчасти скрывала ее лицо. Я бы дал ей от двадцати трех до двадцати семи. А что?..

Этого вопроса он вовсе не понял. Зачем Марион понадобилось знать возраст Мари Адамсон?

— Я просто удовлетворила свое любопытство. — Марион снисходительно улыбнулась Бену. — Вот что я вам скажу, мистер Эйвери: вы с Венди сделали все, что могли. Вполне возможно, что нам вовсе не удастся склонить эту женщину к сотрудничеству, но я все-таки попытаюсь это сделать. Сама. Будьте добры, оставьте Рут ее координаты — имя, фамилию, телефон, адрес. Недели через две мне все равно придется лететь в Сан-Франциско, вот я и попробую поговорить с ней. Быть может, она не откажет пожилой женщине с такой же легкостью, с какой отказала молодому мужчине…

Когда Марион назвала себя «пожилой женщиной», многие за столом не сдержали улыбки. Марион Хиллард не выглядела ни старой, ни пожилой, и Бен не сомневался, что даже через двадцать лет она будет выглядеть энергичной и деловой женщиной средних лет, отнюдь не морщинистой и высохшей старухой. Но тут взгляд его снова упал на лицо Марион, и улыбка Бена сразу угасла. Сейчас Марион была еще бледнее, чем в начале совещания, и он с тревогой подумал, уж не больна ли она.

Но Марион никогда не позволяла своим служащим задумываться о посторонних вещах. Поднявшись из-за стола, она поблагодарила всех за хорошую работу и, попрощавшись с подчиненными кивком головы, вышла к себе через боковую дверь. Рут, быстро собрав со стола папки и взяв у Бена листок бумаги с телефоном Мари Адамсон, последовала за ней.

Совещание было закончено, и его участники медленно пошли по коридору к лифту, негромко переговариваясь на ходу. Все руководители подразделений корпорации выглядели весьма довольными результатами встречи, а еще больше — тем, что Марион, по всей видимости, осталась удовлетворена их работой. Большинство предыдущих совещаний подобного рода редко обходилось без выговора или строгого внушения, однако сегодня Марион была на редкость снисходительна, и Бен опять подумал о том, что она, возможно, серьезно больна.

Он выходил из конференц-зала одним из последних. Венди, которой не хотелось встречаться с Майклом после того, как Бен рассказал ему об их отношениях, уже давно умчалась к лифту, и он собирался последовать за ней, когда дверь кабинета неожиданно распахнулась, и в зал выбежала Рут. Она была бледна и казалась очень напуганной.

— Мистер Хиллард! — окликнула она Майкла. — Скорее!.. Ваша мать…

Но на ее призыв первым отреагировал не Майкл, а Джордж. Он бегом бросился в кабинет Марион, чуть не сбив по дороге растерявшегося Майкла. Майкл ринулся следом за ним, и Бен, сам не зная зачем, тоже прошел в кабинет.

И снова Джордж опередил всех. Он знал, где лежат нужные таблетки и, высыпав на ладонь две, поднес их Марион вместе со стаканом воды. Потом — вдвоем с Майклом — они перенесли Марион с кресла на диван в углу. Теперь мать Майкла была не просто бледной — ее кожа приобрела пугающий синевато-серый оттенок, к тому же каждый вздох, похоже, давался ей с огромным трудом. На одно страшное мгновение всем присутствующим показалось, что она умирает.

Майкл, стряхнув с себя оцепенение, бросился к телефону, чтобы немедленно вызвать доктора Викфилда, а Бен скинул пиджак, готовясь делать искусственное дыхание, но Марион слабо махнула им с дивана рукой.

— Это ничего, Майкл… Никуда не звони. Это иногда бывает… — Она с трудом перевела дыхание. — Можете надеть пиджак, мистер Эйвери, никаких… экстренных мер не понадобится…

Она и правда немного отошла — должно быть, это начали действовать таблетки, но язык еще плохо ей повиновался, и слово «экстренных» Марион произнесла очень невнятно.

Майкл с недоумением посмотрел на Джорджа. То, что у его матери случаются подобные приступы, было для него новостью, но Джордж наверняка знал, иначе бы он растерялся точно так же, как и остальные. Кроме того, он был в курсе того, какое лекарство ей необходимо, сколько и где оно лежит. Значит, это уже не в первый раз…

«Господи Иисусе, — неожиданно подумал Майкл. — Сколько же важных вещей прошли мимо меня за последние два года!» Или это он, погруженный в свою скорбь, прошел мимо них, не обратив ни малейшего внимания ни на страдания Венди, ни на ее увлечение Беном, ни на болезнь матери. Кстати, насколько серьезно она может быть больна?..

Майкл, разумеется, знал, что его мать регулярно посещает доктора Викфилда, но не обращал на это особого внимания, полагая, что она обращается к своему личному врачу только затем, чтобы лишний раз убедиться, что все в порядке и ее организм еще достаточно крепок. И вот теперь, глядя на бледное лицо матери, на ее закрытые глаза, на крупные капли испарины, проступившие на чистом лбу, прислушиваясь к ее тяжелому дыханию, Майкл понял, что все это достаточно серьезно. Быстрый взгляд на аптечный флакончик, который Джордж оставил на столе, еще больше убедил его в этом. Лекарство оказалось сильнейшим кардио-стимулятором, который можно было получить только по рецепту врача, и, наверное, не в каждой аптеке.

— Мама… — Майкл опустился на стул рядом с диваном и взял Марион за руку. Страх навалился на него, и он побледнел почти так же, как мать. — Скажи, это часто с тобой бывает?

Марион открыла глаза и улыбнулась сначала сыну, потом Джорджу. «Джордж знает, — подумала она, — но он не скажет».

— Не беспокойся, Майкл. Мне уже лучше. — Голос ее был все еще совсем тихим, но речь стала внятной.

— Но я же видел, как тебе было плохо. И я хочу знать, в чем дело! Я имею право знать…

При этих его словах Бен почувствовал себя посторонним, но и уйти не мог. Он был слишком потрясен увиденным. Великая Марион, эта недосягаемая, несгибаемая миссис Хиллард вдруг оказалась простой смертной. Ее тело, неловко вытянувшееся на диване, выглядело сейчас особенно хрупким, а дорогое черное платье только сильнее подчеркивало алебастровую бледность лица. Одни только глаза Марион с каждой минутой становились все более живыми и блестящими.

— Мама, скажи… — Майкл продолжал настаивать на своем, и Марион слабо улыбнулась.

— Успокойся, дорогой, все в порядке. — Она прерывисто вздохнула и, с трудом сев, спустила ноги с дивана на пол. — Это просто сердце… шалит, — добавила Марион, глядя прямо в глаза своему единственному сыну. — Ты же знаешь, что оно беспокоит меня уже довольно давно.

— Но раньше это не было так серьезно, — возразил Майкл.

— То было раньше… — Ее голос был ровным, лишенным всяческих эмоций. — Может быть, я проживу еще лет двадцать и превращусь в сварливую старуху, а может, и нет. Время покажет, Майкл. Пока же я принимаю это лекарство, и оно мне помогает, так что нечего об этом особенно говорить.

— Но этот приступ… Как давно это началось?

— Вик отметил некоторое ухудшение два года тому назад, но «приступы», как ты их называешь, начались только в этом году.

— Знаешь, мама, я хочу, чтобы ты вышла в отставку. Немедленно. Ты слишком много работаешь.

На лице Майкла появилось упрямо-сосредоточенное выражение — совсем как в детстве, и Марион невольно рассмеялась.

— Ничего не выйдет, сын, — ответила Марион и оглянулась на Джорджа, ища у него поддержки, но ее верный союзник тоже выглядел обеспокоенным. — Ничего не выйдет, — повторила она тверже. — Я останусь и буду работать до тех пор, пока не упаду. У нас слишком много дел, с которыми не справится никто, кроме меня. Кроме того, сам подумай — что мне делать дома? Смотреть «мыльные оперы» и листать дамские журналы?

— По-моему, это самое подходящее для тебя занятие, — брякнул Майкл, и все рассмеялись. — Нет, я серьезно, — продолжил он и посмотрел сначала на мать, потом на Джорджа. — Вы оба могли бы удалиться от дел, пожениться и хотя бы немного пожить нормальной человеческой жизнью. Просто пожить…

Это был первый случай, когда Майкл дал понять, что знает об отношениях матери и ее первого помощника. Джорджа его слова вогнали в краску. Впрочем, судя по выражению его глаз, идея Майкла была ему очень по душе.

— Майкл! Не смущай Джорджа… перед посторонними. — Голос Марион звучал уже почти так же резко, как обычно, однако сама она при этом не выглядела ни смущенной, ни шокированной. — В любом случае моя отставка совершенно исключается. Я еще слишком молода для этого, а больна я или нет — дело десятое. Как бы там ни было, тебе придется еще некоторое время поработать под моим руководством, и, полагаю, это будет достаточно долго. Для тебя, во всяком случае…

Майкл понял, что проиграл, однако сдаваться вот так сразу не собирался.

— Тогда, ради всего святого, хотя бы перестань разъезжать по всей стране. Эта твоя поездка во Фриско… Я считаю, что тебе вовсе не обязательно лететь туда самой. По-моему, ничего не случится, если я отправлюсь туда вместо тебя. Поверь, я справлюсь, а ты пока посидишь дома и придешь в себя. И вообще, если не хочешь уходить в отставку, тогда, по крайней мере, сбавь обороты. Мы с Джорджем могли бы взять часть работы на себя и…

Марион рассмеялась и, поднявшись с дивана, медленно подошла к своему рабочему столу. Там она осторожно опустилась в кресло и обвела взглядом лица сына, Джорджа, Бена и Рут. Все четверо смотрели на нее с искренней озабоченностью и тревогой, и Марион прищурилась.

— А сейчас я хочу, чтобы вы перестали таращиться на меня так, словно я вот-вот отдам концы, — строго сказала она. — И, пожалуйста, оставьте меня одну — меня ждет работа. Да и вас, мне кажется, тоже.

— Никакой работы! — воскликнул Майкл. — Я сейчас же отвезу тебя домой, мама.

Марион отрицательно покачала головой:

— Никуда я не поеду. Ступай к себе, Майкл, иначе я попрошу Рут вызвать охрану… — Не желая заканчивать разговор на такой ноте, Марион слегка смягчилась:

— Может быть, сегодня я действительно уйду пораньше, но не сейчас, так что спасибо за заботу, и все такое… Рут, проводи.

Она властно махнула рукой секретарше, и та поспешила открыть двери. Один за другим Бен, Майкл и Джордж вышли из кабинета в приемную. Никто не протестовал — Марион была сильнее их всех, вместе взятых, и они это прекрасно понимали. Один только Джордж остановился на пороге и с беспокойством оглянулся.

— Марион?..

— Что? — Она подняла на него взгляд и улыбнулась.

— Может, все-таки тебе действительно лучше поехать домой?

— Не сейчас, Джордж, не сразу. Мне надо немного отдышаться. Он кивнул:

— Хорошо. Я зайду за тобой через час.

Марион слабо улыбнулась в ответ, хотя больше всего на свете ей хотелось, чтобы все они ушли как можно скорее. У нее не было никаких сомнений в том, что вызвало этот жестокий приступ. Она позволила себе разволноваться — и вот результат. Итак, решено: раз ей больше нельзя волноваться, значит, она волноваться не будет. Вот только сначала ей нужно закончить одно дело…

Марион посмотрела на часы, потом придвинула к себе листок бумаги с телефоном Мари Адам-сон и быстро набрала номер. Прислушиваясь к длинным гудкам в трубке, она задумалась, откуда у нее такая уверенность, что Мари Адамсон и Нэнси Макаллистер — одно и то же лицо.

Она поняла это еще до того, как Бен начал описывать девушку, и хотя ничто, решительно ничто не указывало на ее правоту, с каждым произнесенным им словом Марион все больше убеждалась в том, что это именно та девчонка, которая чуть не поломала жизнь ее сыну. Впрочем, несмотря на это, она все равно собиралась встретиться с ней, когда поедет в Сан-Франциско. Тогда она будет знать наверняка. А может быть, и нет… Не исключено, что Питеру Грегсону пришлось изменить в ее лице слишком многое, чтобы она могла узнать Нэнси. Ведь не узнал же ее Бен!..

И пока Марион Хиллард размышляла о том, сумеет ли она узнать Нэнси после двух лет и двух десятков пластических операций, в Сан-Франциско кто-то взял трубку.

— Да? — спросил женский голос. — Вас слушают, говорите.

Марион набрала полную грудь воздуха, крепко сжала трубку в руке и, закрыв глаза, заговорила таким твердым и ясным голосом, что никто бы не догадался, что какие-нибудь полчаса назад она пережила сильнейший сердечный приступ. Что ни говори, а владеть собой Марион умела. Даже когда она принимала самое жесткое решение, в ее лице ничего не менялось, и только серо-голубые стальные глаза становились все темнее и темнее.

— Это мисс Адамсон? С вами говорит Марион Хиллард из Нью-Йорка…

Разговор получился коротким, неловким и довольно прохладным, и когда Марион повесила трубку, она знала не больше, чем до звонка. Но она узнает, обязательно узнает, и не позднее, чем через три недели. Ровно через три недели, во вторник, в четыре пополудни, Марион назначила Мари Адам-сон встречу в отеле, в котором планировала остановиться во время своей поездки в Сан-Франциско. Теперь Майклу уже не удастся отговорить ее от этой командировки…

Марион пометила дату в своем настольном календаре и, откинувшись на спинку кресла, снова закрыла глаза. Даже личная встреча с Мари Адам-сон могла не дать ей ничего, и все же… все же Марион рассчитывала, что так или иначе ситуация прояснится. Если только она проживет эти три недели…

Глава 22

Часы на каминной полке медленно отсчитывали секунды. Их тиканье казалось Марион почти зловещим, но она продолжала спокойно сидеть в кресле в гостиной своего номера в отеле «Фермонт». Из окон люкса открывался живописный вид на побережье округа Марин, но местные красоты ее ничуть не интересовали.

Марион думала о девушке: какой она стала? Как она выглядит теперь? Действительно ли Питер Грегсон сотворил чудо, как он обещал ей два года назад? Бен Эйвери, встретив Мари Адамсон, не узнал ее, но Марион вовсе не была уверена, что то же самое произойдет и с Майклом. А девушка? Нашла ли она кого-нибудь за эти два года, или — как и Майкл — отгородилась от всего мира, сосредоточившись на своем горе?

И Марион снова спросила себя, как ей быть, если незнакомка, которую она ожидала, вдруг окажется той самой девушкой, которую ее сын когда-то любил?

А если нет? Что, если это совершенно другой человек? Ведь могла же мисс Мари Адамсон быть местной уроженкой, талантливой фотохудожницей, которая случайно попалась на глаза впечатлительному Бену Эйвери? Что тогда?..

Но и на этот вопрос Марион ответить было не легче. Ей оставалось только ждать, ждать и надеяться… На что? Этого она и сама не знала.

Сама того не замечая, Марион то закидывала ногу на ногу, то снова ставила их прямо, поминутно промокая лоб смятым носовым платком. Наконец она бросила его в мусорную корзину и достала из сумочки изящный золотой портсигар с ее монограммой, выложенной крупными сапфирами прекрасной огранки. Этот портсигар подарил ей Джордж на прошлое Рождество… Как давно это, оказывается, было!..

Несколько мгновений Марион просто сидела, закрыв глаза и сжимая в руках плоскую золотую коробочку. Она чувствовала себя усталой, вымотанной, выжатой до последней капли.

В Сан-Франциско Марион прилетела только сегодня утром; перелет оказался не из легких, и теперь она немного жалела, что не решилась перенести встречу на завтра. Небольшой отдых был бы очень кстати, но Марион боялась, что девчонка вовсе откажется увидеться с ней. К тому же ей не терпелось поскорее узнать правду.

Наконец она открыла глаза и, закурив сигарету, снова бросила взгляд на каминные часы. Часы показывали четыре пятнадцать пополудни. Значит, быстро подсчитала она, в Нью-Йорке сейчас четверть восьмого. Майкл наверняка еще на месте, работает. Что же до его приятеля Эйвери, то этот повеса наверняка развлекается где-нибудь со своей новой пассией из дизайнерского отдела.

При мысли о Бене Марион недовольно поджала губы. С ее точки зрения, мальчишка еще не проявил себя достаточно серьезным работником. В отличие от ее Майкла, который просто горел на работе. Хотя если посмотреть с другой стороны…

Она вздохнула. С какой стороны ни смотри, Бен не был так несчастен, как Майкл.

Да, ее сын был несчастен, и это заставляло Марион все чаще задумываться о том, правильно ли она поступила. Неужели два года назад она совершила ошибку? Может быть, она была слишком требовательна и хотела от этой Нэнси того, чего девчонка просто не могла дать?

«Нет, — решила Марион. — Скорее всего — нет. Нэнси никогда не была подходящей парой для ее Майкла. Даст бог, со временем он найдет себе кого-нибудь, и все образуется само собой. В конце концов, почему бы и нет? Ведь у него есть все, что требуется для счастливой жизни, — деньги, положение в обществе, привлекательная внешность. Пройдет сколько-то времени, и Майкл Хиллард станет президентом одной из самых крупных и могущественных корпораций Америки, и это даст ему еще большую власть и авторитет. Он талантлив, хорошо образован, он умеет очаровывать женщин и быть заботливым сыном… Что же еще?»

При мысли о сыне выражение лица Марион снова сделалось мягче, задумчивее. «Как же все-таки он одинок», — невольно подумалось ей. Да, она тоже поняла это — едва ли не позже всех, но поняла. И, как ни странно, именно одиночество заставляло его удерживать на расстоянии всех, даже ее, словно какая-то часть его души так и пропала, сгинула во время этой треклятой катастрофы. Или после нее, когда он узнал, что…

Марион усилием воли заставила себя не продолжать мысль. «По крайней мере, — подумала она, — Майкл перестал пить, и у него прекратились эти приступы черной меланхолии». Теперь у него в глазах зажегся слабенький, робкий огонек какой-то решимости. Чем-то он напоминал ей человека, который, волей случая оказавшись в самом сердце знойной пустыни, решил во что бы то ни стало выйти к людям, но шел так долго, что успел позабыть, зачем ему это надо.

А ведь Майклу было чему радоваться, было к чему стремиться. Он мог бы жить полнокровной счастливой жизнью, если бы только захотел. Но он не хотел. Ничто его не интересовало, ничто не дарило радости, и Марион начинала подозревать, что даже работа, которой Майкл отдавался с такой самоотверженностью и самоотречением, не приносит ему удовлетворения. Во всяком случае, такого, какое получала от работы она сама, не говоря уже об отце и деде Майкла, которые вкладывали в бизнес все силы и всю душу. В отличие от них Майкл работал с каким-то злобным остервенением, а результат этих титанических усилий его как будто вовсе не интересовал. Казалось, единственное, к чему он стремится, это как можно скорее загнать себя до изнеможения и забыться бесчувственным сном в своей унылой квартире, а то и прямо на диване в рабочем кабинете, чтобы назавтра начать все сызнова.

Марион с неожиданной нежностью подумала о Джордже. Как хорошо, что все эти годы, прошедшие после кончины Фредерика, он был рядом с ней! Без него она, пожалуй, и не справилась бы. Незаметно для Марион Джордж снял с ее плеч большую часть черновой работы, оставив ей только самые интересные и важные стратегические вопросы и, разумеется, славу. Сам он все время держался в тени, и Марион успела это оценить. Джордж был очень сильным и очень скромным человеком, и в последнее время Марион не раз спрашивала себя, как получилось, что она не обратила должного внимания на все его добродетели хотя бы двадцать лет тому назад. Впрочем, ответ был ясен. После того как умер отец Майкла, у нее просто никогда не было времени. Ни на Джорджа, и ни на кого-либо еще.

«Может быть, — с улыбкой подумала она, — Майкл все же похож на меня больше, чем я думала. Вот только хорошо это или плохо?..»

Звонок в дверь прервал ее размышления, и Марион слегка вздрогнула, не в силах сразу сориентироваться, где она находится и зачем. Но уже в следующую долю секунды она взяла себя в руки и сразу вспомнила, кто это может быть. Фотохудожница, с которой она договорилась встретиться…

Часы на камине показывали двадцать пять минут пятого, и Марион, снова становясь собой, подумала с легким презрением, что пунктуальность, как видно, не входит в число добродетелей знаменитой Мари Адамсон. Впрочем, в глубине души она была рада тому, что ей удалось просто побыть одной эти двадцать пять минут — побыть одной и как следует подумать.

Придав своему лицу подобающее случаю выражение холодного достоинства, Марион пошла открывать. Она отлично знала, как идут ей дорогое темно-синее шерстяное платье с жемчужным ожерельем в четыре ряда, строгая прическа, безупречный маникюр и искусно наложенный грим, который делал ее на пятнадцать лет моложе. На самом деле Марион Хиллард было уже шестьдесят, но она не сомневалась, что в течение еще как минимум двадцати лет она все еще будет привлекательной женщиной. Если, конечно, ей удастся прожить эти двадцать лет. Впрочем, Марион полагала, что и это тоже будет во многом зависеть от нее. Главное, не давать себе расслабляться и продолжать следить за собой, и тогда она еще долго сможет поддерживать себя в приемлемой форме. Даже время не властно над Марион Хиллард…

И, мысленно поздравив себя с этим открытием, Марион отворила дверь. На пороге стояла элегантно одетая молодая женщина, державшая под мышкой большую папку.

— Мисс Адамсон?

— Да. — Мари кивнула с искусственной улыбкой. — А вы — миссис Хиллард?..

Впрочем, она прекрасно знала, кто перед ней. Она никогда не видела мать Майкла вблизи — только на фотографиях, но это не имело значения. Она узнала бы ее где угодно, хоть самой темной ночью на другом конце земного шара. Эта женщина, ее лицо, ее голос на протяжении двух лет непрошеными гостями вторгались в ее сновидения, превращая их в кошмары. Эту женщину Мари когда-то мечтала назвать матерью или, на худой конец, подругой. Теперь она ее ненавидела.

— Как поживаете, мисс Адамсон?

Марион протянула Мари прохладную твердую ладошку, и они обменялись церемонным рукопожатием. Потом Марион взмахнула рукой, приглашая гостью пройти в комнаты.

— Не присядете ли, мисс Адамсон?

— Благодарю вас, разумеется.

В гостиной Марион села в кресло возле рабочего стола, а Мари устроилась на диване. На протяжении еще нескольких секунд две женщины разглядывали друг друга с напряженным вниманием и даже с некоторой опаской. Потом Марион почему-то вспомнила, что заказала для гостьи чай и легкие коктейли, и сейчас ей пришло в голову, что она что-то уж слишком расстаралась для девчонки, которая и так обошлась ей почти в полмиллиона долларов.

Если, конечно, это та самая девчонка… Марион рассматривала Мари Адамсон очень внимательно, но не видела ровным счетом ничего — ни единой черточки, — что выдавало бы в ней прежнюю Нэнси. Не имело никакого значения, что Марион встречалась с ней только раз, в темной палате, когда то, что осталось от лица Нэнси, было закрыто бинтами. Зато она внимательно изучила фотографии из досье, собранного для нее частным детективным бюро. Если судить по этим снимкам, перед ней была не Нэнси Макаллистер, по крайней мере — внешне. Но Марион этого было мало. Она хотела понаблюдать за ней, послушать, как незнакомка будет говорить. У нее не было никаких сомнений, что она сумеет узнать тот тихий, срывающийся, жалобный голосок, который раздавался из щели в бинтах, когда они заключали свой договор.

— Что бы вам хотелось выпить? Могу предложить чай, содовую, джин с тоником… Можно заказать и что-нибудь покрепче…

— Благодарю вас, миссис Хиллард, мне не хотелось бы…

Она даже не договорила фразы, а Марион не заметила этого. Две женщины следили друг за другом с таким напряженным вниманием, что на время даже самый повод для их сегодняшней встречи оказался забыт. Марион пристально следила за тем, как свободно и уверенно держится эта мисс Адамсон, оценивала густоту и блеск ее недавно уложенных волос, матово-розовую бледность упругой и гладкой кожи, изящество длинных пальцев, гибкость и стать подтянутой фигуры и снова окидывала взглядом всю ее целиком, ища сходства с Нэнси и не находя его. Мисс Адамсон действительно была очень хороша собой, а ее одежда, подобранная с большим вкусом, была настолько изысканной и дорогой, что Марион невольно задумалась, стала бы она тратить столько денег на одежду. Шерстяное платье мисс Адамсон — предельно простое на первый взгляд — было парижской работы; замшевые туфельки и такая же сумочка — от Гуччи, а накинутое на плечи бежевое полупальто подбито мехом, похожим на мех опоссума.

— Какое у вас симпатичное пальто, мисс Адамсон, — как бы между прочим заметила Марион. — Впрочем, я не представляю, как вы можете носить его в здешнем климате. Откровенно говоря, я вам немного завидую — у нас в Нью-Йорке погода порой ведет себя просто безобразно. Особенно зимой. Например, когда вчера, я вылетала на Западное побережье, у нас в Нью-Йорке лежало два фута снега. Или, если точнее, два дюйма снега и двадцать два дюйма слякоти. Впрочем, вы, наверное, и сами знаете, правда?..

Она любезно улыбнулась, стараясь скрыть ловко расставленную ловушку.

Но Мари было не так-то просто провести — она сразу поняла, что все это было сказано не просто так, однако на этот вопрос она могла ответить честно. Большую часть жизни она провела в Новой Англии и бывала в Нью-Йорке достаточно редко. Если бы они с Майклом поженились, то, наверное, переехали бы в этот город, но они не поженились…

— Да, я слышала, что в ваших краях погода бывает неустойчивой, но самой испытать ее капризов не приходилось… — Тут Мари почувствовала, что, помимо ее воли, ее голос стал жестче. — Нет, миссис Хиллард, я совсем не знаю Нью-Йорка. Я вообще не очень люблю большие города…

Теперь она говорила и думала как Мари — от Нэнси не осталось и следа.

— Простите, но мне трудно в это поверить, — вежливо возразила Марион. — Во всяком случае, одеваетесь и держитесь вы именно как жительница большого города.

Ее улыбка на первый взгляд была вполне светской, но так могла бы улыбаться барракуда, готовясь позавтракать нежной миногой.

— Спасибо за комплимент, — кротко ответила Мари и, не желая больше продолжать разговор на эту тему, раскрыла свою папку и достала оттуда довольно толстый альбом черной кожи, в котором находились копии ее самых удачных работ.

Альбом был достаточно большим и увесистым, и, беря его в руки, Марион несколько замешкалась. Именно в этот момент Мари заметила, как сильно дрожат у нее пальцы и как она на самом деле слаба — во всяком случае телесно.

Время обошлось с Марион Хиллард безжалостно; и Мари на мгновение отвела глаза, испугавшись, что ее самые страшные проклятия были услышаны. Но, как бы там ни было, она по-прежнему не испытывала к Марион ни сочувствия, ни жалости.

Когда Мари снова взглянула на мать Майкла, та уже вполне овладела собой. Перелистнув несколько страниц в альбоме, она подняла глаза и кивнула.

— Теперь я вижу, почему Бену Эйвери так хотелось, чтобы вы работали над оформлением нового медицинского центра. У вас много прекрасных работ, и выполнены они вполне профессионально.

Должно быть, вы уже давно занимаетесь фотографией?

Это был вполне невинный вопрос — во всяком случае, таковым он показался Мари. Она отрицательно покачала головой.

— Нет, в фотографии я, можно сказать, новичок. Раньше я была художницей — писала маслом пейзажи, портреты…

— Ах да, я и забыла… Бен упоминал об этом. — Марион произнесла эти слова удивленным тоном. Она и вправду была удивлена. Рассматривая чудесные фотографии в альбоме, она почти совсем забыла о том, что сидящая перед ней молодая красивая женщина может на самом деле быть Нэнси Макаллистер.

Отчего-то Марион вдруг стало не по себе. Все происходящее отдаленно напоминало ей жутковатые истории про оборотней. Нэнси Макаллистер стала оборотнем и превратилась в эту обворожительную русалку, которой дана власть погубить и ее, Марион, и Майкла. А самое страшное заключалось в том, что власть эту она дала ей сама, своими собственными руками…

Но это наваждение длилось только мгновение.

Марион Хиллард всегда была трезвомыслящей женщиной, живущей в реальном мире, в котором не было места суевериям и мистике. Почти не было…

— А почему вы оставили живопись, если не секрет? — снова спросила она. — Мне, откровенно говоря, не верится, что вы рисовали хуже, чем фотографируете.

— Мне тоже кажется, что я была не такой уж скверной художницей…

Мари мимолетно улыбнулась собеседнице. С ее точки зрения, их разговор был противоестественным и странным. Их как будто разделяло стекло с односторонней прозрачностью, какое бывает в полицейских участках. Сквозь это стекло Мари видела Марион Хиллард как на ладони, в то время как та не могла разглядеть ничего, кроме расплывчатого силуэта. Этим односторонним стеклом была новая внешность Мари и ее изменившаяся манера держаться, которые явно сбивали мать Майкла с толку. И, понадеявшись на этот надежный камуфляж, Мари решила, что может позволить себе расслабиться.

— Но фотография мне нравится больше, — сказала она. — Во всяком случае — сейчас.

— Почему же вы решили отдать ей предпочтение? — заинтересованно спросила Марион.

— Дело в том, что некоторое время назад моя жизнь изменилась настолько круто, что я фактически стала новым человеком, новой личностью. Живопись была частью моей прежней жизни, а ворошить прошлое было слишком больно. Поэтому я и решила оставить карьеру художницы. По крайней мере — пока.

— Простите, если я задала бестактный вопрос. — Марион поморщилась, как от физической боли. — Но, судя по тому, что я сейчас держу в руках, мир почти ничего не потерял от того, что вы решили сменить кисти и краски на фотоаппарат и пленку. Вы очень талантливый фотограф, мисс Адамсон. Позвольте задать вам еще один вопрос: кто помог вам сделать первый шаг? Должно быть, это был кто-то из здешних благотворителей, меценатов… Я знаю в Сан-Франциско многих достойных и щедрых людей… Может быть, вы могли бы назвать мне имя этого человека?

Но Мари только покачала головой и улыбнулась Марион Хиллард. Как ни странно, сейчас она не могла ни ненавидеть, ни презирать эту женщину, хотя, когда она шла на встречу с ней, у нее в душе не было ничего, кроме ненависти и горечи. Мари по-прежнему была очень далека от того, чтобы любить Марион, но ее злоба неожиданно остыла, а обида — улеглась.

Возможно, все дело было в том, что за этим безукоризненным самообладанием, за этим дорогим платьем и жемчугами Мари сумела разглядеть усталую и больную женщину, напудренное и нарумяненное лицо которой уже отдаленно напоминало посмертную маску. За внешним лоском явственно проступали признаки осеннего увядания, на смену которому уже идет холодная и беспощадная зима…

Тут Мари поняла, что слишком увлеклась размышлениями о личном, и попыталась вспомнить, о чем они говорили. Кажется, Марион что-то спросила… Ах, да!..

— Мне помог мой хороший друг, миссис Хиллард, — ответила она спокойно. — Я у него лечилась. Он убедил меня попробовать себя в фотографии, а когда у меня стало получаться, помог сделать первые шаги. Он здесь всех знает, и все знают его.

— Питер Грегсон… — Это имя прозвучало совсем негромко, как будто Марион Хиллард вовсе не собиралась произносить его вслух, и обе женщины надолго замолчали.

— Вы… вы знаете его?..

Мари была по-настоящему потрясена, поэтому на протяжении этой короткой фразы голос ее дважды сорвался. Она-то полагала себя в полной безопасности, но вот Марион почему-то назвала имя Питера, и Мари почувствовала себя так, словно балансирует над пропастью. Неужели она догадалась? Нет, невозможно, невероятно! Тогда откуда?.. Неужели Питер рассказал ей? Но нет, он никогда бы так не поступил.

— Я? Да, знаю…

Марион опустила голову и на некоторое время замолчала. Неожиданно она вскинула голову и посмотрела Мари прямо в глаза.

— Да, Нэнси, я хорошо знаю Питера Грегсона. Он неплохо над тобой поработал.

С ее стороны это был выстрел наугад, сумасшедшая догадка, прозрение, но Марион должна была пойти на это, хотя бы даже она рисковала поставить себя в неловкое положение. Она должна была знать наверняка.

— Вы… вы… — У Мари неожиданно задрожали губы. — Здесь, должно быть, какая-то ошибка, миссис Хи-хилард. Меня зовут Мари Адамсон. Я…

Она не договорила. Голова ее безвольно поникла, как у тряпичной куклы, а на ресницах заблестели слезы. Стараясь их скрыть, Мари поспешно вскочила и, отойдя к окну, встала там, повернувшись к комнате спиной.

— Как вы догадались? Вам кто-нибудь сказал, да? — Мари была разгневана, и от этого ее голос завибрировал, став пронзительнее и выше тоном. Это был тот самый голос, который Марион слышала два года назад и хорошо запомнила.

То, что она не ошиблась, заставило ее почувствовать некоторое облегчение. По крайней мере, она не зря совершила это путешествие, которое так нелегко ей далось.

— Нет, мне никто не говорил. Я догадалась сама, только не спрашивай меня — как. В самом начале, когда Бен только упомянул о своей встрече с мисс Адамсон, у меня появилось… предчувствие. Все детали совпали с поразительной точностью. Я должна была убедиться…

— Скажите, миссис Хиллард…

«Проклятье! — со вновь вспыхнувшей яростью подумала Мари. — Я не буду спрашивать ее о Майкле — не буду, как бы мне того ни хотелось! Ведь я же решила… Ну почему прошлое никак не отпускает меня? Почему я никак не могу вытравить его из своей памяти?»

Но она слишком хорошо понимала, что память здесь вовсе ни при чем. Все это время Майкл оставался в ее душе, в ее сердце.

— Зачем вы сюда приехали? Чтобы еще раз напомнить мне условия нашей маленькой сделки? — глухо спросила она, поворачиваясь лицом к женщине, которая нанесла ей такую глубокую рану и продолжала мучить ее. — В чем вы хотели убедиться? В том, что я сдержу свое обещание, несмотря ни на что?

— Я никогда в этом не сомневалась, Нэнси. — Голос Марион показался Мари необычно мягким и невероятно усталым. — Хочешь верь — хочешь нет, но я и сама не знаю, зачем я сюда приехала. Сейчас мне кажется, что я приехала только для того, чтобы увидеть тебя… Если, конечно, это была ты, а не какая-нибудь другая Адамсон.

— Но почему только теперь?

В сердце Мари внезапно вспыхнула такая жаркая ненависть и злоба, что она сама удивилась. Впрочем, разве не она месяцами мечтала о том, чтобы высказать старухе Хиллард все, что она о ней думает?

— Почему именно сейчас, миссис Хиллард? Может, вам просто было любопытно взглянуть, как Грегсон справился с работенкой, которую вы ему поручили? В таком случае позвольте спросить, как вам нравится эта мордашка, которая обошлась вам в четыреста пятьдесят тысяч долларов? Питер сделал все, как надо, или за свои деньги вы ожидали чего-то другого? Почему вы не отвечаете, миссис Хиллард? Как вам ваш новый проект? Вы довольны?!..

«Да, я довольна», — подумала Марион. Во всяком случае, ей очень хотелось в это верить. Они все слишком дорого заплатили за это новое лицо. В глубине души она уже поняла, что совершила страшную ошибку и что исправить ее уже нельзя, слишком поздно. Все они изменились и стали совсем другими людьми — и эта девочка, и Майкл, и она сама. Возврата к прошлому уже не было — не могло быть, и Марион с горечью осознала, что каждому из них придется навсегда отказаться от всех своих надежд и научиться мечтать о чем-то другой. Или о ком-то…

— Ты стала очень красивой, Мари, — сказала Марион Хиллард, впервые называя молодую женщину ее новым именем. Но ведь она действительно стала совсем другим человеком, а, кроме того, Марион было по-прежнему тяжело произносить имя Нэнси вслух.

— Спасибо за комплимент, миссис Хиллард. Да" Питер отменно поработал, но ведь вы знаете, что это не самое главное. Главное заключается в том" что я погубила себя, заключив сделку с дьяволом. Да, у меня теперь новое, прекрасное лицо, но за него я отдала свою жизнь!

Она прерывисто вздохнула и бросилась в ближайшее кресло.

— Дьявол — это, надо полагать, я… — Марион хотела произнести эти слова как можно спокойнее, но голос неожиданно подвел ее. — Я… я понимаю, что сейчас уже поздно извиняться, но тогда мне казалось, что я поступаю правильно.

— А теперь? Что кажется вам теперь, миссис Хиллард? — спросила Мари, в упор глядя на нее. — Должно быть, вы считаете, что ваш план увенчался паяным успехом. Только скажите откровенно: Майкл счастлив? Ведь ради его счастья вы решили избавиться от меня, правда?

Господи, как же ей хотелось вдребезги разбить этот сдержанный фасад истинной леди, уязвить, уничтожить Марион… Наконец, просто ударить, каким бы низким ни показался ей впоследствии этот поступок.

— Нет, Мари, Майкл вовсе не счастлив. Во всяком случае, он не счастливее тебя. Я надеялась, что он попробует начать жить сначала. И он, и ты тоже… Знаешь, мне почему-то кажется, что ты — как и Майкл — не сумела этого сделать. Наверное, у меня нет никакого права спрашивать, но, может быть, ты скажешь…

— Нет, у вас нет такого права, — жестко перебила ее Мари. — Еще один вопрос, миссис Хиллард. Майкл… женат?

Голос ее в последний момент дрогнул, и она тотчас же возненавидела себя за эту слабость. Вместе с тем она молилась, молилась изо всех сил, чтобы Марион сказала «нет».

— Он женат, женат и повенчан… — Марион печально улыбнулась. — …Со своей работой. Он ест, спит и дышит только ради этого, как будто надеется, что, уйдя в работу с головой, он сможет не вспоминать о… о том, что случилось. Я почти не вижу его.

«Так тебе и надо, гадина! Так тебе и надо!..» — со злобным торжеством подумала Мари.

— Тогда… тогда, быть может, вы признаете, что сделали ошибку? — спросила она. — Ведь я любила Майкла. Я любила его больше жизни. Больше всего на свете…

«Нет, свое лицо мне было все-таки дороже!»

— Я знаю. Но я думала, что это со временем пройдет.

— Ну и как? Прошло?.. — В этом вопросе прозвучала вся боль, скопившаяся в душе Мари за два горьких года.

— Вероятно, да. Во всяком случае, за все это время он даже ни разу не упомянул о тебе.

— И он не пытался разыскать меня?

— Нет… не пытался.

Марион покачала головой. — Нет, Почему — этого она объяснять не стала. Мари не знала, что Майкл считает свою невесту мертвой. Марион умолчала об этом, и теперь — по крайней мере, с формальной точки зрения — она не погрешила против истины, сказав, что Майкл не разыскивал свою Нэнси. Он даже ни разу не спросил, где она похоронена. Но эта правда легла на ее совесть еще более тяжким грузом, чем давнишняя ложь.

Что ж, Марион могла перенести и это. Лицо же Мари исказила новая гримаса ненависти.

— Тогда… — начала она срывающимся от ярости голосом, — тогда я просто не знаю, зачем я здесь? Вы пригласили меня просто для того, чтобы утолить свое любопытство? Или чтобы посмотреть мои работы? Зачем вам все это понадобилось, миссис Хиллард?

— Я и сама не знаю, Нэнси… извини — Мари. Просто я… Я должна была увидеть тебя. Быть может, для того, чтобы узнать, удачно ли прошли операции и как сложилась твоя новая жизнь. Дело в том. Мари, что… Наверное, мне не следовало бы об этом говорить, особенно — тебе, но я… я знаю: мне уже недолго осталось.

В глазах Марион промелькнул страх, но Мари это известие оставило равнодушной. Она долго смотрела на пожилую женщину, а когда заговорила, ее голос, хоть и был негромок, по-прежнему срывался и дрожал, выдавая всю силу бурливших в ее груди эмоций.

— Я сожалею об этом, миссис Хиллард, но… Я-то, умерла уже давно, два года назад. И Майкл, я думаю, тоже. И я, и ваш собственный сын, миссис Хиллард, мы оба умерли от вашей руки, и, говоря откровенно, мне впору вас ненавидеть. С другой стороны, я понимаю, что должна быть благодарна вам. Мне следовало бы сказать вам спасибо за то, что, когда я иду по улице, мужчины смотрят мне вслед вместо того, чтобы отворачиваться с ужасом и жалостью. Наверное, я должна много чего чувствовать к вам, но я не чувствую ни-че-го… Ничего, кроме жалости, потому что вы сломали жизнь собственному сыну и знаете это. О себе я не говорю — я всегда была вам безразлична, но Майкл… Вы поступили с ним хуже, чем если бы застрелили его своими собственными руками.

Марион молча кивнула. Упрек был справедлив, и сейчас она с новой силой ощутила всю тяжесть лежащей на ней вины. Все, что она услышала, не было для нее новостью. Она знала это уже давно — все два года. Поначалу ей удавалось обманывать себя, потом — не думать о содеянном, теперь не думать стало уже невозможно. Правда, Марион думала главным образом о Майкле — о Нэнси она ничего не знала, и, возможно, именно смутное ощущение вины перед нею заставило Марион приехать в Сан-Франциско.

— Я… я не знаю, что мне сказать вам, Мари… — с трудом проговорила она.

— До свидания будет в самый раз. А лучше — прощайте, и прощайте навсегда!

С этими словами Мари убрала в папку альбом, подхватила пальто и зашагала к выходу. У дверей она, однако, остановилась и ненадолго замерла, сжимая пальцами прохладную дверную ручку и чувствуя, как по лицу текут горькие слезы.

Когда она обернулась, то увидела, что лицо Марион тоже мокро от слез. Марион молчала, не в силах вымолвить ни слова от боли, которая накатывала на нее волна за волной. Мари же сумела справиться с собой и добавила:

— Итак, прощайте, миссис Хиллард. И… передайте Майклу, что я люблю его.

Потом она вышла, прикрыв за собой дверь.

Дверная защелка неприятно лязгнула, но Марион даже не пошевелилась.

Сердце ее, словно просясь на волю, отчаянно колотилось о ребра, и каждый удар отдавался в легких и в голове пронзительной и резкой болью. Задыхаясь, прижимая руку к груди, Марион привстала с кресла и потянулась к звонку вызова коридорного. Ей удалось нажать на кнопку только один раз. Потом она потеряла сознание.

Глава 23

Джордж почти бегом бежал по пустому больничному коридору, и стены отзывались на его шаги гулким дробным эхом. Почему, почему он отпустил Марион одну? Почему уступил ее настояниям? Почему не внял голосу здравого смысла и спасовал перед ее желанием всегда и во всем поступать по-своему, быть независимой, самостоятельной?..

Увидев на одной из дверей нужный номер, Джордж остановился и негромко постучал. На стук из палаты вышла медсестра, смерившая его строгим, почти подозрительным взглядом.

— Это палата миссис Хиллард? — спросил Джордж, все еще слегка задыхаясь после быстрой ходьбы. — Мое имя Джордж Каллоуэй. Я…

Он знал, что выглядит взвинченным, старым, усталым — именно так он себя и чувствовал в эти минуты. И еще он чувствовал, что с него хватит. Именно это Джордж собирался сказать Марион, когда увидит ее. Именно так он сказал Майклу перед своим отъездом из Нью-Йорка.

Услышав его имя, медсестра улыбнулась.

— Да, мистер Каллоуэй, мы вас ждали, — сказала она, отступая в сторону. — Прошу вас, проходите.

Марион привезли в больницу только в шесть вечера. Джордж прилетел в Сан-Франциско в двадцать три часа по местному времени и сразу из аэропорта помчался в больницу. Сейчас часы показывали без четверти двенадцать, так что, спеша поскорее увидеть Марион, он установил своеобразный рекорд, добравшись из Нью-Йорка до Западного побережья так быстро. Улыбка Марион, которую Джордж увидел еще с порога, подтверждала это.

— Привет, Джордж.

— Привет, Марион. Как ты себя чувствуешь?

— Усталой и слабой, но жить буду. Во всяком случае, так мне сказали. Это был совсем легкий приступ.

— На этот раз. На этот раз!..

Джордж заметался по палате из стороны в сторону, напоминая хищника в клетке. Он даже не поцеловал Марион, что делал при каждой встрече.

— Но ведь все уже позади, — беспечно заметила Марион. — Когда будет следующий раз, тогда будем и волноваться, а сейчас, дорогой, сядь и успокойся. Твоя беготня действует мне на нервы. Хочешь что-нибудь съесть? Я попросила медсестру оставить тебе пару сандвичей, а у дежурной сестры должен быть горячий кофе.

— Я не могу проглотить ни кусочка.

— Не выдумывай, Джордж. — Лицо Марион стало серьезным. — Я никогда не видела тебя таким. Ну что ты так разволновался? Ведь я же сказала тебе — это был совсем пустяковый приступ. Не будь занудой, Джордж, возьми себя в руки!

— Не учите меня, как мне себя вести, Марион Хиллард! Я слишком долго наблюдал за тем, как вы убиваете себя. И больше я не намерен этого терпеть! — взорвался Джордж.

— Ты… собираешься уйти в отставку? — Она насмешливо вскинула брови. — На пенсию собрался, Джордж?

Вся ситуация слегка забавляла ее, но только до тех пор, пока Джордж не повернулся к ней. В его неподвижном лице было что-то непреклонное и жесткое, и Марион сразу же перестала улыбаться.

— Именно это я и собираюсь сделать, Марион. Я ухожу.

Он говорил совершенно серьезно, и Марион ясно видела это. «Только этого мне не хватало!» — подумала она с досадой.

— Зачем выставлять себя на посмешище, Джордж? Подумай как следует! Или ты действительно чувствуешь себя таким дряхлым, что… — Она не договорила, почувствовав, что на этот раз ей не удастся обратить все в шутку и заставить его изменить свое решение. — Не глупи, Джордж!..

Она села на постели и зябко повела плечами, но вовсе не от холода. Марион было очень не по себе, и она тщетно пыталась это скрыть.

— Это не глупость. По-моему, это самое разумное решение из всех, что я принял за последние двадцать лет. Кстати, Марион, знаешь, кто еще выходит в отставку вместе со мной? Ты! Мы оба удаляемся от дел, и немедленно, без всяких предварительных условий, заявлений и прочего. По дороге в аэропорт я говорил с Майклом. Он был так любезен, что подвез меня к самолету, и у нас была возможность подробно все обсудить. Кстати, Майкл просил у тебя прощения, что не может приехать сам, но ты же знаешь, что сейчас он слишком занят: Что касается нашей с тобой отставки, то он считает, что это весьма удачная идея. И я с ним полностью согласен. Что ты думаешь об этом, никого не интересует — решение принято. Большинством голосов.

— Ты спятил! — прошипела Марион, начиная понемногу закипать. — Вот уж действительно один из нас к старости выжил из ума! Чем, по-твоему, я должна заниматься, когда выйду в отставку? Сажать цветочки? Вязать?

— А что — тоже неплохо! — Джордж пожал плечами. — Но я думаю, что первым делом ты должна выйти за меня замуж. После этого можешь заниматься чем угодно, за исключением одного… — Он с угрозой возвысил голос:

— …За исключением работы, Марион!

— А… а… — Марион несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем к ней снова вернулся дар речи. — А ты не хочешь сделать мне предложение? Хотя бы для приличия? Или это тоже распоряжение Майкла, и ты просто доводишь его до моего сведения? Отвечайте немедленно, мистер Каллоуэй!

Брови ее были сурово сдвинуты, лоб нахмурен, но на самом деле Марион нисколько не сердилась. Она была тронута до глубины души и… и испытывала небывалое облегчение. У нее как будто гора свалилась с плеч. Она достаточно поработала и сделала очень много — действительно много, и в хорошем смысле, и в дурном. Теперь Марион отдавала себе в этом отчет. Недавняя встреча с Мари-Нэнси в какой-то степени подтолкнула ее к тому, чтобы подвести хотя бы предварительный итог своей жизни.

— Майкл нас благословляет, если, конечно, для тебя это имеет какое-то значение, — заметил Джордж все еще шутливо.

Потом он вдруг повернулся к Марион и, шагнув к ее кровати, опустился на одно колено. Осторожно взяв ее за руку, он спросил, с трудом скрывая волнение:

— Ты выйдешь за меня замуж, Марион?.. Он едва решился задать ей этот вопрос, но ему все же хватило мужества, чтобы не отступить в последний момент. В принятом решении его утвердили и странные слова, сказанные Майклом по пути в аэропорт. «Вы должны праздновать свою любовь», — сказал Майкл, и Джордж, откровенно говоря, не совсем его понял. И все же он был благодарен Майклу за понимание и поддержку.

— Так ты выйдешь за меня?

Марион улыбнулась ему немного грустно и устало, но в глазах ее промелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Нам следовало подумать об этом лет двадцать назад, — тихо произнесла она и замолчала. Ей хотелось сказать Джорджу еще много всего, но она не решалась, не зная, имеет ли на это право после… после всего, что случилось.

— Я давно хотел сделать тебе предложение, Марион, но я не был уверен, что ты согласишься.

— Я, наверное, и не согласилась бы… О, Джордж, какая же я была глупая!..

Она вздохнула и снова легла, откинув голову на подушки.

— В своей жизни я совершила немало опрометчивых поступков, — с горечью добавила Марион, и на лице ее промелькнула досада. Это было отзвуком разговора с Мари, но Джордж не мог этого знать. Озадаченный и встревоженный, он смотрел на Марион. Никогда еще она не сознавалась в своих ошибках, а сейчас ему слышалось в ее словах раскаяние.

— Все это чушь, Марион. Просто пустяки, ничего не значащие пустяки. Насколько мне известно, за все годы, что я знаю тебя, ты не совершила ни одной оплошности, ни одного промаха. И потом, что бы ты ни сделала когда-то, нельзя позволять прошлому терзать и мучить себя. — С этими словами Джордж нежно погладил ее по руке, которую продолжал удерживать в своих ладонях.

Узкая кисть Марион неожиданно напряглась в его руке, и она снова села. Держась неестественно прямо, Марион взглянула на него сверху вниз и проговорила:

— Что, если эти «ничего не значащие пустяки», как ты их называешь, повлияли… покалечили жизни других людей? Имею ли я право забывать такие свои поступки?

— Полно, Марион! Что такого ужасного ты могла совершить, чью жизнь искалечить? — воскликнул Джордж, гадая, уж не дал ли ей врач какое-нибудь сильное снотворное. Все, что говорила Марион, не имело для него никакого смысла и с каждой минутой все больше и больше напоминало бред.

А может… Неужели последний приступ как-то повлиял на ее разум?

Но эта мысль была слишком невероятной, и он поспешил отогнать ее от себя.

— Ты многого не знаешь… — проговорила Марион и, прикрыв глаза, попыталась сесть поудобнее. Джордж подоткнул ей под спину подушку, и Марион облокотилась на нее.

— Не знаю и знать не хочу, — мягко сказал он. — Ты нужна мне такой, какая ты есть, со всеми твоими глупостями и роковыми тайнами.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением откликнулась Марион. — Если бы ты и вправду знал обо мне все, ты, возможно, несколько раз подумал бы, прежде чем делать мне предложение.

— Вот это уже настоящая чушь! — рассердился Джордж. — Впрочем, если ты действительно так считаешь, тогда скажи мне, в чем дело. Я имею право знать, что так тебя тревожит.

Он снова взял ее за руку, и Марион открыла глаза. Она долго смотрела на него и молчала, потом губы ее дрогнули.

— Я не знаю, могу ли я признаться тебе…

— Почему бы нет? Я лично просто не могу вообразить себе ничего такого, что могло бы заставить меня изменить свое отношение к тебе. Кроме того, мне кажется, что я знаю о тебе все. Абсолютно все.

И это были не пустые слова. На протяжении всех лет, что они проработали вместе, у них никогда не было друг от друга секретов.

— Знаешь, что мне начинает казаться? — добавил Джордж и слегка нахмурился. — Что сегодняшний приступ повлиял на твою способность рассуждать здраво. Ты немного не в себе, Марион. Тебе нужно отдохнуть, успокоиться…

— То, с чем мне пришлось столкнуться, могло свести с ума кого угодно, — проговорила Марион таким тоном, какого Джордж никогда у нее не слышал.

Удивленный, он поднял на нее взгляд и увидел, что в глазах Марион стоят слезы. Джорджу очень хотелось обнять ее, прижать к себе и утешить, но он не мог. Теперь он видел, что Марион действительно мучает что-то очень серьезное, и это неожиданно больно укололо его. «Неужели, — подумал он, — она была кем-то увлечена?» Такое предположение было ему крайне неприятно, но он мог смириться с этим. Джордж любил Марион, любил всегда, и ничто не могло встать между ними сейчас.

— Что случилось сегодня? — спросил он напрямик. — Что-нибудь серьезное?

Он смотрел на нее вопросительно, ожидая ответа, но Марион снова закрыла глаза, и из-под опущенных ресниц потекли по щекам тихие слезы.

Наконец она кивнула головой и прошептала:

— Да…

— Понятно… А теперь постарайся успокоиться и взять себя в руки, договорились? В конце концов, тебе вредно так волноваться.

Он успокаивал ее, а у самого сердце сжимала тревога. Каждую минуту с Марион мог случиться новый приступ, и Джордж заколебался — не стоит ли позвать медсестру.

— Я встречалась с той девушкой…

— С какой девушкой? — переспросил Джордж. «О ком, черт возьми, она говорит?» — с тревогой подумал он, решив, что Марион начала заговариваться.

— Той, в которую Майкл был влюблен. Нэнси… — Марион перестала плакать и снова пристально посмотрела на Джорджа. — Помнишь ту ночь, когда Майкл разбился на машине? Накануне он приезжал ко мне, чтобы поговорить. Ты тогда неожиданно вошел, и он не захотел продолжать разговор при тебе. Майкл хотел сообщить мне, что собирается жениться на этой девице, а я показала ему досье, которое на нее собрала. Он был в ярости, Джордж!..

Марион замолчала, словно припоминая все подробности, а Джордж нахмурился. У него уже почти не оставалось сомнений, что врач вколол Марион что-то сильнодействующее, иначе бы она не несла такой околесицы! Она встречалась с Нэнси — это ж надо такое придумать! Нэнси уже два года как мертва…

— Марион, дорогая, — сказал он таким голосом, каким обычно терпеливые близкие разговаривают с душевнобольным родственником. — Ты никак не могла с ней встречаться. Нэнси погибла два год а назад…

Но Марион только отрицательно покачала головой, не отрывая взгляда от его лица.

— Нет, Джордж, она не погибла. Это я сказала, что Нэнси умерла, и заставила Вика держать рот на замке. Но девчонка выжила, хотя стеклом ей изрезало все лицо. Только глаза чудом уцелели; все остальное превратилось просто в фарш…

Джордж, боясь проронить хоть слово, внимательно слушал и вглядывался в лицо Марион. Такой Марион он еще никогда не видел. Перед ним была глубоко несчастная, усталая, раскаивающаяся женщина, но она отнюдь не была безумной. Какой угодно, но только не безумной, и он понял, что Марион говорит правду.

— Да, — кивнула она. — В ту ночь, когда я приезжала к Майклу, я зашла к ней в палату, и мы заключили один договор…

И опять она замолчала, крепко зажмурившись, словно от боли, и Джордж сильнее сжал ее руку.

— Может, хватит? Тебе нельзя волноваться. Марион кивнула и снова открыла глаза.

— Выслушай меня, Джордж. Возможно, мне будет лучше, когда я расскажу все, — сказала она глухим, лишенным всяческих эмоций голосом. — Да, я предложила ей сделку: новое лицо в обмен на Майкла. Да, можно было найти тысячу самых разных способов, чтобы это звучало не так цинично, но в конечном итоге суть все равно сводилась к этому. Вик сказал мне, что знает одного хирурга, который буквально творит чудеса. По его словам, он один мог восстановить лицо Нэнси. Разумеется, это стоило очень и очень недешево, но зато он действительно мог это сделать… Словом, я рассказала обо всем Нэнси и предложила оплатить ей все расходы, связанные с лечением и восстановительным послеоперационным периодом. Я предложила ей совершенно новую жизнь — жизнь, какой при любом другом раскладе у нее уже никогда бы не было, но при условии, что она не станет искать встреч с Майклом.

— И Нэнси… согласилась?

— Да. — Это было очень короткое слово, но тяжелое, словно камень.

— Тогда… тогда она, наверное, не очень его любила. Ты поступила очень благородно Марион, предложив оплатить ей пластическую операцию.

Если бы они действительно любили друг друга, ничто и никто не смог бы их разлучить!

— Ты просто меня не дослушал, Джордж… — Марион, казалось, стала прежней и говорила теперь резким тоном, но ее гнев был направлен не против Джорджа, а против себя самой. — Я обманула обоих. Майклу я сказала, что девчонка умерла, — ведь я хорошо знала, что ему никакие договоры не помеха. Должно быть, девчонка тоже на это рассчитывала — возможно, именно поэтому она и согласилась на мои условия. Кроме того, у нее просто не было другого выхода, да и терять ей было решительно нечего — она и так потеряла все, что имела. Нэнси не на кого было надеяться, за исключением меня, а я… Я предложила ей дьявольскую сделку, как она сама сказала мне сегодня. Но, Джордж, ты ведь тоже понимаешь, что Майкл, знай он правду, тотчас же бросился бы разыскивать ее. Разве не так?..

— Но ведь он страдал… Майкл до сих пор один… Хотя время — лучший лекарь. Может, если бы Майкл и Нэнси встретились сейчас, они бы почувствовали, что стали чужими друг другу…

Джордж лихорадочно искал хоть какие-нибудь доводы, чтобы смягчить ее вину, но он не мог не признать, что Марион будет нелегко жить дальше с таким грузом на совести. Конечно, Марион считала, будто действует в интересах сына, но она позволила себе слишком серьезное вмешательство в его жизнь.

— Да, Марион, — более уверенно сказал Джордж. — Они оба стали другими. Не исключено, что теперь они будут уже не нужны друг другу.

— Я это понимаю. — Марион протяжно вздохнула. — Майкл с головой ушел в работу, и у него нет времени ни на любовь, ни на нежность и ни на что другое. Я знаю это даже лучше, чем кто-либо иной, знаю по себе. А Нэнси… — Тут Марион вернулась мыслями в прошедший день, когда она встречалась с Нэнси. — Она теперь тоже другая. Элегантна, изысканна, уверена в себе и очень хороша собой… Но внутри только горечь, гнев, ненависть. Хорошенькую же пару они составят!

— И ты считаешь себя в ответе и за это тоже?

— А ты разве думаешь иначе? — Марион хотела усмехнуться, но глаза ее неожиданно снова наполнились слезами. — Я ошиблась, когда решила встать между ними. Теперь я это знаю, Джордж!

— Но, может быть, что-то еще можно исправить? Подумай об этом, Марион. И еще о том, что, какими бы причинами ты ни руководствовалась, ты как-никак подарила этой девушке жизнь. И в каком-то смысле это лучшая жизнь!

— А она возненавидела меня за это.

— Значит, она не слишком умна. Марион покачала головой:

— Нет, Джордж, не надо меня выгораживать, правда на ее стороне. Я не имела права делать то, что я сделала. И теперь, если я не хочу потерять уважения к себе, я должна рассказать обо всем Майклу…

Джордж не знал, что ей на это ответить. Формально Марион была права, но он предпочел бы, чтобы она этого не делала. Отчаяние, гнев, злоба, любая другая негативная реакция Майкла могли убить ее. А в том, что реакция Майкла будет именно негативной — хотя бы в первые минуты — Джордж не сомневался.

— Не говори ему ничего, дорогая, — сказал он мягко. — Теперь это уже бессмысленно.

В его глазах была тревога, и Марион не сдержала грустной улыбки.

— Не беспокойся, Джордж, на это мне просто не хватит смелости. Но рано или поздно он все равно узнает. Обязательно узнает. У него есть на это право, и я сама прослежу за тем, чтобы это непременно случилось. Но в любом случае я предпочла бы, чтобы Майкл узнал правду от нее самой, если, конечно, Нэнси примет его назад после всего, что было… Может быть, тогда Майкл простит меня.

— Ты думаешь, это возможно? Ну, я имею в виду, что они снова могут быть вместе?

— Нет, честно говоря, не думаю, — покачала головой Марион. — Но я должна сделать все, что в моих силах.

— О боже!..

— Все это получилось из-за меня, и мне нужно хотя бы попытаться исправить свою ошибку. Увы, от меня мало что зависит. Быть может, из этого вовсе ничего не выйдет, но попробовать-то я, по крайней мере, могу!

— И ты все это время поддерживала с ней связь? — осторожно поинтересовался Джордж… для которого в этой истории было еще много «белых пятен».

— Нет. Сегодня… нет, уже вчера, я увидела ее впервые за два года.

— А-а, теперь я начинаю понимать… Как это произошло?

— Я договорилась с ней о встрече. Откровенно говоря, я не была до конца уверена, что это именно Нэнси, но у меня было предчувствие… И оно оправдалось.

— Представляю себе, что это могла быть за встреча! — пробормотал Джордж, которому наконец-то стала ясна причина сердечного приступа, поразившего Марион. Удивительно, как он не убил ее…

— Могло быть и хуже, — негромко произнесла Марион, словно отгадав, о чем он думает. — Все могло обернуться гораздо хуже, а так… Она просто подробно объяснила мне, как я разрушила, исковеркала жизнь и ей, и Майклу.

— Перестань! — не выдержал Джордж. — Оттого, что ты будешь беспрестанно казнить себя, никому легче не будет. Подумай лучше о том, что ты дала им обоим. У этой Нэнси есть теперь новая, интересная жизнь, а у Майкла — блестящая карьера, о какой любой мужчина может только мечтать. Если бы не ты, ни один из них не имел бы сейчас того, что он имеет.

— А что они имеют, Джордж? Сломанные судьбы, крах надежд, разочарование в" жизни, отчаяние, наконец?..

— Если все обстоит так, как ты описываешь, значит, ни один из них попросту не умеет быть благодарным. Как насчет новой внешности? Новой жизни? Нового мира, наконец?

— Мне почему-то кажется, что это очень пустой мир, Джордж, — с горечью сказала Марион. — Девчонка ничего мне не сказала, но мне почему-то кажется, что у нее в жизни нет ничего, кроме ее увлечения фотографией. Она живет только своей работой, и в этом отношении они с Майклом очень похожи.

— Тогда, возможно, они действительно сумеют построить что-то вместе. Ну а пока… Что сделано — то сделано, Марион, и ты не должна вечно казнить себя за это. Не забывай — они еще молоды, у них впереди вся жизнь, и если они растратят ее на сожаления и обиды, тем хуже для них. Что касается нас с тобой, то мы не имеем права терять ни минуты…

«В нашем возрасте», — хотелось добавить ему, но он сдержался. Вместо этого Джордж наклонился к Марион и нежно, бережно ее обнял.

— Я люблю тебя, родная… — глотая слезы, прошептал он. — Мне очень больно, что ты прошла через это одна. Ты должна была все рассказать мне. Вместе мы бы что-нибудь придумали.

— Ты возненавидел бы меня за это, — ответила Марион, прижимаясь лицом к его груди, и ее плечи затряслись от рыданий.

— Никогда я не смог бы возненавидеть тебя!

Я слишком сильно люблю тебя! Поверь, я очень благодарен тебе за то, что ты рассказала мне об этом сейчас. Ведь ты могла промолчать, могла скрыть от меня всю эту историю. И я бы никогда не узнал…

— Нет, Джордж, я не могла не рассказать. Мне важно было знать, что ты подумаешь, что скажешь…

— Я скажу, что вся эта история была мучительной для каждого, для всех. И теперь тебе остается только сделать все, что в твоих силах, чтобы исправить ошибку и больше о ней не думать. Никогда. Выброси это из своей головы, из сердца, из души — пусть остается в прошлом. Нам с тобой надо начинать жить заново, Марион. Все лучшие годы ты посвятила работе, пора подумать и об отдыхе. Давай поженимся и уедем куда-нибудь далеко, чтобы пожить для себя. Майкл и Нэнси молоды — пусть сами строят свою жизнь как сумеют.

— Имею ли я на это право, вот в чем вопрос… — Марион с надеждой посмотрела на Джорджа.

— Да, любовь моя, ты имеешь на это полное право, — сказал он, нежно целуя ее.

Пусть и Майкл, и его подружка, и все проблемы провалятся ко всем чертям. Ему нужна была только Марион — вся, целиком, с ее хорошими и дурными сторонами, с ее деловой хваткой и ее чисто женской беспомощностью.

— Забудь обо всем, Марион, — добавил Джордж. — Постарайся заснуть. Завтра утром нам с тобой надо будет обговорить детали нашей свадьбы, так что начинай думать о приятных вещах — о том, какое платье ты хотела бы надеть и кто займется цветами.

Договорились?

Она посмотрела на него и засмеялась.

— Джордж Каллоуэй, я тоже люблю тебя!

— Это крайне удачное совпадение, потому что, если бы ты меня не любила, я бы все равно на тебе женился. Теперь меня ничто не остановит. Ясно?

— Да, сэр!

Они все еще улыбались друг другу, когда заглянувшая в палату медсестра молча показала Джорджу на часы. Было уже за полночь, и ему пора было уходить.

Джордж, кивнув медсестре, поцеловал Марион на прощание, нежно погладил ее по руке. Ему еще многое хотелось сказать ей, но Марион нуждалась в отдыхе, и Джордж нехотя вышел.

Когда дверь палаты бесшумно затворилась за ним, Марион вздохнула с облегчением. Джордж любил ее — это было главным. Кроме того, ему удалось отчасти восстановить ее уверенность в себе, и теперь Марион чувствовала себя намного лучше.

Бросив взгляд на часы, она решила позвонить Майклу — так ей не терпелось начать делать хоть что-то во исправление зла, которое она вольно или невольно причинила сыну. Разница в часовых поясах ее нисколько не смущала. Марион чувствовала, что ей нельзя терять ни минуты драгоценного времени. Ни ей, ни Майклу, ни кому-либо другому.

Она спустила с кровати ноги и села, закутавшись в одеяло. Нашарив в тумбочке сотовый телефон, Марион набрала номер нью-йоркской квартиры сына.

Марион уже начала терять терпение, когда в трубке раздался сонный голос сына.

— Это я, дорогой.

— Мама, ты?.. Что случилось?..

— Не волнуйся, со мной все в порядке, — поспешила успокоить его Марион. — Просто я должна сказать тебе одну важную вещь.

— Знаю, я разговаривал с Джорджем…

В трубке было хорошо слышно, как он зевнул.

В Нью-Йорке было пять утра, и Марион хорошо представляла себе, как Майкл переминается босыми ногами на холодном полу и щурится, пытаясь разглядеть, который час. Должно быть, при этом он еще гадает, почему она до сих пор не спит и куда, черт возьми, смотрит медсестра.

— Ты согласилась?

— Да. На оба его предложения. Я согласна даже отойти от дел. Может быть, только консультировать тебя по отдельным вопросам…

Майкл усмехнулся:

— Ты верна себе, мама. Придется сделать Джорджу дополнительное внушение, чтобы он как следует следил за тобой. Впрочем, я все равно рад за вас обоих.

— Но я звоню вовсе не поэтому, — деловито сказала Марион, и Майкл поморщился. Этот тон был ему хорошо знаком.

— Что у тебя за дело? — спросил он.

— Я звоню по поводу той девицы.

— Какой девицы?

Майкл никак не мог сообразить, в чем дело, и это было неудивительно. Марион знала, что сегодня у него выдался тяжелый день — переговоры, деловые встречи, да еще волнения по поводу ее очередного сердечного приступа.

— Насчет этой фотохудожницы, Мари Адам-сон… Эй, Майкл, проснись!

— Я не сплю. Уже не сплю, — мрачно откликнулся он. — И что я должен с ней сделать? Убить? Пригласить на ужин? Жениться?

«Жениться, и немедленно», — хотелось сказать Марион, но она сдержалась.

— Она нужна нам. Очень нужна.

— Да?

— Да, Майкл, да. К сожалению, я не смогу больше ею заниматься — Джордж мне голову оторвет. Но ты — можешь!

— Ты, наверное, шутишь, мама. Не ожидал от тебя… Кто-кто, а уж ты-то должна себе представлять, сколько у меня сейчас работы. Пусть ею займется Бен, хорошо?

— Ты прекрасно знаешь, что у Бена ничего не получилось. Я встречалась с ней — это умная, молодая и красивая женщина, у которое есть стиль, вкус и характер. С ней должен разговаривать кто-то из руководства корпорации, иначе ничего не выйдет, — настаивала Марион.

— Все равно для меня это лишняя головная боль.

— Это ты для меня — головная боль! — в сердцах сказала Марион. — А теперь слушай меня, Майкл, и не перебивай. Мне все равно, что ты сделаешь, чтобы заставить ее подписать с нами контракт. Хочешь — ухаживай за ней, обольщай, дари подарки, води по ресторанам — девица того стоит. Мне нужно, чтобы она работала с нами над оформлением медицинского центра, и я прошу тебя сделать это. Для меня, Майкл…

Марион почти упрашивала его и, поймав себя на этом, только покачала головой. Это было что-то новенькое. Должно быть, она на самом деле стареет.

— Ты сошла с ума, мама! У меня нет ни одной лишней минуты. Займись ею сама, хорошо?

— Я же ухожу в отставку, ты что, забыл? — Марион улыбнулась. — Но если ты не сделаешь этого, я предупреждаю: я вернусь на работу и буду просиживать в своем кабинете с утра до позднего вечера. Я буду ходить на все деловые переговоры и ездить во все командировки… Так и знай, Майкл, я сделаю это!

В ее голосе прозвучала былая решимость, и Майкл вынужденно рассмеялся.

— Хорошо, я займусь этим.

— Вот и займись, только не откладывай. Я прослежу.

— О господи, мама!.. Я же сказал — сделаю, значит, сделаю. Ну как, теперь ты довольна? Могу я идти досыпать?

— Да, можешь. Только не забудь, что ты мне обещал. Я ведь от тебя не отстану.

— Хорошо, хорошо… Кстати, повтори… как ее зовут?

— Адамсон. Мари Адамсон.

— Ладно, я записал. Я займусь этим в самое ближайшее время, — пообещал Майкл, не слишком обрадованный предстоящей миссией.

— Хорошо, дорогой. И… спасибо.

— Спокойной ночи, полуночница… Да, чуть не забыл: прими мои поздравления и прочее. Кстати, могу я быть свидетелем?

— Ну конечно. Я на тебя рассчитывала. Спокойной ночи, дорогой.

Они повесили трубки почти одновременно, и Марион Хиллард наконец-то почувствовала, что может вздохнуть спокойно. Разумеется, она понимала, что из ее затеи может ничего не выйти. Все-таки два прошедших года нельзя было так просто сбросить со счетов: чувства, характеры, привычки Майкла и Нэнси претерпели за это время значительные изменения. Нэнси — та и вовсе стала совсем другим человеком, но Марион не знала, что еще она может сделать.

Нет, не правда. Она могла бы быть откровенной с сыном до конца, но, уже проваливаясь в сон, Марион подумала, что еще не созрела для венца мученицы, готовой страдать за правду. Да и правда эта могла принести Майклу гораздо больше вреда, чем пользы.

Джордж совершенно прав — будет гораздо лучше, если Нэнси и Майкл сами попробуют заново сложить свои жизни. Им нужно только немножко помочь. Ничего сверх этого она делать не должна.

Ей ни под каким видом не следует рассказывать сыну, что она натворила. Со временем он, конечно, все узнает, но Марион надеялась, что к этому времени Майкл будет достаточно счастлив, чтобы простить ее.

Глава 24

Джордж поцеловал Марион, и негромкая музыка заиграла вновь. На свадебное торжество, которое было организовано в ее городской квартире, Марион наняла троих музыкантов. Приглашенных было человек семьдесят, и главная гостиная на время превратилась в бальный зал, а в малой гостиной накрыли столы для банкета.

День выдался на удивление ясным, словно погода тоже радовалась бракосочетанию Марион и Джорджа. Несмотря на конец февраля, с утра было морозно и солнечно, смог унесло порывистым ветром, совершенно улегшимся к полудню, и в окна была хорошо видна живописная панорама Нью-Йорка.

Это был настоящий праздник, и даже Майкл выглядел как никогда оживленным. Джордж и вовсе сиял, словно новенький никель, и кто-то из гостей пошутил, что на него даже больно смотреть.

Что касалось Марион, то после недавнего сердечного приступа она совершенно оправилась и выглядела по-настоящему счастливой невестой. Она с удовольствием позировала фотографу из «Тайме», улыбалась, принимала поздравления, и, глядя на нее, Майкл почувствовал, что внутри у него что-то оттаивает. Марион была очаровательна в своем длинном белом платье, отделанном бежевым французским кружевом, и, целуя ее в щеку, Майкл от души поздравил мать и пожелал счастья. Сам он, как и Джордж, был во фраке, только у Джорджа в петлице вместо бутоньерки торчала белая гвоздика, а у Майкла — красная. Свадебный букет Марион составляли нежные желтовато-розовые орхидеи, специально доставленные из Калифорнии. Цветов было столько, что огромная квартира Марион буквально превратилась в сад.

— Миссис Каллоуэй?

Майкл подошел к матери и предложил ей руку, чтобы вести к столу, и она встрепенулась при звуке своего нового имени. «Любовь надо праздновать», — как сказала когда-то Нэнси, и Марион с Джорджем, сами того не ведая, вняли ее совету. Майкл, во всяком случае, был очень рад и за мать, и за Джорджа, которые сразу после свадьбы отправлялись на два месяца в Европу, чтобы отдохнуть и развеяться.

Расставание с бизнесом, с корпорацией далось Марион нелегко, но в конце концов она все-таки решилась на этот шаг, то ли желая поберечь свое больное сердце, то ли почувствовав, что ей действительно пора на покой. Как бы там ни было, Майкл, с одной стороны, был рад, что мать сможет наконец-то забыть о делах, а с другой — нет-нет да и задумывался, справится ли он без нее. С Марион и Джорджем работать было легко и надежно, но теперь, когда они отошли от дел, он сделался действительным, полновластным президентом огромной и мощной корпорации и ощущал на своих плечах всю полноту ответственности за дело, которое ему доверили. Вместе с тем Майкл не мог не признать, что ему приятно быть президентом «Коттер-Хиллард корпорейшн»… Звучало это, во всяком случае, очень солидно, в особенности — для его возраста. Снимок молодого преуспевающего бизнесмена вполне мог попасть на обложку «Тайме». Что касалось Джорджа и Марион, то репортаж об их бракосочетании был достоин попасть на страницы «Пипл».

— Ты сегодня выглядишь очень элегантно, Майкл, — шепнула ему Марион, когда они входили в малую гостиную, превращенную в банкетный зал.

По углам стояли в глиняных горшках небольшие апельсиновые деревца, все усыпанные цветами, столы ломились от закусок и напитков, а вдоль стен выстроились нанятые на этот вечер официанты в униформе.

— Ты тоже выглядишь совершенно сногсшибательно, — откликнулся Майкл. — Да и квартиру украсили что надо!

— Я рада, что тебе нравится. По-моему, прием удался…

Марион лучезарно улыбнулась сыну и, выпустив его руку, подошла к группе гостей, а потом подозвала к себе старшего официанта, чтобы отдать какие-то распоряжения. Майкл с гордостью наблюдал за матерью. Нет, не наблюдал, а любовался. Марион в одночасье сбросила пару десятков лет. «Моя мама — невеста!.. — подумал Майкл и улыбнулся. — Невероятно!»

— Примите поздравления, мистер Хиллард, — раздался рядом с ним негромкий знакомый голос, и Майкл, обернувшись через плечо, увидел Венди.

Она была в голубом платье с узким лифом, и на груди ее поблескивала брошь с бриллиантом, подаренная ей Беном на Валентинов день, когда они объявили о своей помолвке. Свадьбу планировали сыграть в начале лета, и Майкл уже согласился быть дружкой жениха.

— Рад тебя видеть, Венди, — ответил Майкл, впервые не испытывая никакой неловкости от встречи со своей бывшей любовницей. — Мама потрясающе выглядит, правда?

Венди кивнула и несмело улыбнулась ему. Впервые за много-много месяцев она видела Майкла таким умиротворенным. Ей так и не удалось понять его до конца, но теперь, по крайней мере, она не питала к нему никаких чувств, кроме чисто дружеских. Теперь у Венди был Бен, который сделал ее совершенно счастливой.

— Уверен, что и ты будешь выглядеть неотразимо на своей свадьбе, — добавил Майкл и подмигнул. — Я, оказывается, питаю настоящую слабость к невестам.

Он пытался шутить, и это было так непривычно, что Венди растерялась. Если б Майкл был таким прежде, кто знает, как бы у них все сложилось.

— Привет, старина!.. — К ним подошел Бен. — Пытаешься умыкнуть у меня невесту? Между прочим, я почти влюбился в твою мать.

— Поздно спохватился, — откликнулся Майкл. — Сегодня утром я выдал ее вон за того типа. Говорят, он сказочно богат… — добавил он, заговорщически понизив голос.

Бен досадливо прищелкнул пальцами, и все трое рассмеялись. Потом в большой гостиной снова заиграла музыка, и Майкл встрепенулся.

— Извините, я должен идти… Я танцую первый танец, потом меня сменит Джордж. Эмили Пост[6] пишет, что…

Бен рассмеялся и хлопнул друга по спине. Майкл кивнул в ответ и пошел к выходу. Когда он отошел на достаточное расстояние, что уже не мог их слышать, Венди повернулась к Бену.

— Я никогда не видела его таким счастливым, — сказала она негромко.

— Может быть, он наконец расстался с прошлым, — задумчиво произнес Бен, отпивая глоток шампанского. — Ты тоже выглядишь счастливой сегодня, — добавил он с улыбкой.

— Я чувствую себя счастливой постоянно. И все — благодаря тебе. Кстати, ты продолжаешь обхаживать ту мадонну из Сан-Франциско… Ну, фотохудожницу? Я давно хочу тебя об этом спросить, но все забываю.

Бен покачал головой:

— Нет. Майкл сказал, что сам этим займется.

— У него что, так много свободного времени? — удивилась Венди.

— Не больше, чем всегда, но, я думаю, он сумеет выкроить для этого несколько часов. Ты же знаешь Майкла — что нагрузили, то и везет. Я краем уха слышал, что на будущей неделе он летит во Фриско, чтобы решить эту проблему. Эту, и еще тысячу других.

«Нет, — грустно подумала Венди. — Я не знаю Майкла. И никто не знает, за исключением, быть может, Бена». Впрочем, иногда ей казалось, что и Бен понимает Майкла не до конца. Во всяком случае, не так, как в молодости.

— Хочешь потанцевать? — спросил Бен, ставя опустевший бокал на стол.

— Ужасно хочу, — ответила Венди, и он, обняв ее за талию, повел в большую залу.

Но потанцевать им не удалось. Не успели они сделать один круг, как к ним приблизился Майкл и попытался перехватить Венди у Бена.

— Теперь моя очередь.

— Черта с два, мистер! Мы только начали. И потом, я думал, ты танцуешь со своей матерью.

— Она предпочла мне Джорджа.

— Довольно разумно с ее стороны… Все это время они продолжали двигаться по залу втроем, и Венди, не выдержав, рассмеялась. Когда Бен и Майкл сходились вместе в неофициальной обстановке, в них проступали черты тех беззаботных молодых людей, какими они были когда-то. Порой Венди начинало казаться, что для того, чтобы вернуть прежнего Бена и прежнего Майкла, нужно совсем немного: было бы шампанское и был бы праздник, достойный того, чтобы поднять за него бокалы.

— Послушай, Эйвери, — прошипел Майкл, продолжая кружиться вместе с ними, — исчезнешь ты или нет? Я хочу потанцевать с твоей невестой.

— А что, если я не хочу, чтобы кто-то танцевал с моей невестой?

— Тогда мы будем танцевать втроем, и, в конце концов, моя мать велит нас вышвырнуть за непристойное поведение.

Венди снова улыбнулась. Они вели себя, как два расшалившихся подростка на свадьбе старшего брата или сестры. Трио на эстраде исполняло «Девчонку с Род-Айленда», и Бен с Майклом принялись подпевать в полный голос.

— Послушайте, вы, двое, — проговорила Венди с напускной строгостью. — Танцуя с двумя, я должна бы получать двойное удовольствие, а получается, что мне просто вдвое чаще наступают на ноги. Почему бы нам не пойти отведать свадебного торта?

— Свадебного торта?

Бен и Майкл переглянулись и, дружно кивнув, подхватили Венди под руки. Поглядев на Бена поверх ее головы, Майкл подмигнул другу.

— Венди прелестна, — сказал он. — Только не давай ей больше шампанского. Мне придется переменить ботинки — она оттоптала их.

— Посмотрел бы на мои, — громким театральным шепотом откликнулся Бен, и Венди толкнула локтями сначала одного, потом другого.

— Посмотрите лучше на мои туфли, умники. Я уже не говорю о моих бедных ногах… Вы не просто пьяны — по-моему, вы просто не умеете танцевать.

— Не умеем танцевать? — Бен уставился на нее в комическом ужасе, а Майкл расхохотался. Он взял у официанта сразу три тарелочки, на каждой из которых лежал кусок торта, и чуть не уронил.

— Прекрати сейчас же! — возмутилась Венди.

— Попробуйте. — Майкл по очереди подал им тарелки с тортом. — Изумительно вкусная вещь, между прочим.

Они встали у колонны, чтобы не мешать танцующим, и принялись есть, внимательно наблюдая за пожилыми дамами в элегантных нарядах, за молодыми девицами в разноцветных вечерних платьях, за мерцанием жемчугов, блеском бриллиантов и золотых украшений.

— Господи Иисусе! — мечтательно пробормотал Майкл. — Представляешь, сколько бы мы заработали, если бы были налетчиками и обчистили всю эту компанию?

— Никогда об этом не думал, — в тон ему ответил Бен. — Впрочем, уже поздно. Нам следовало это сделать, когда мы были нищими школярами.

И они посмотрели друг на друга с заговорщицким видом, а Венди воззрилась на них с подозрением.

— Мне нужно попудрить нос, — сказала она, — но я не знаю, можно ли оставлять вас двоих без присмотра.

— Можешь не беспокоиться, Венди, я за ним пригляжу.

— Майкл остановил проходившего мимо официанта и снял с его подноса три бокала шампанского. Протянув два из них Венди и Бену, он залпом выпил свое шампанское и подмигнул.

— Не беспокойся за него. Пока здесь подают спиртное, Бен никуда не денется!

Он шутил и улыбался, а Венди снова думала о том, что никогда не видела его таким. Сегодня на Майкла было просто приятно смотреть. Он ничем не напоминал прежнего замкнутого меланхолика, и, глядя на него — остроумного, чуточку хмельного, веселого, — Венди решила, что таким он, наверное, был пять… нет, два года назад.

— Я очень сомневаюсь, что вы способны за чем-нибудь приглядеть, — рассмеялась она. — Вы же оба косые, как кролики.

— Да ни фига подоб… То есть я хотел сказать, что мы оба в прекрасной форме!

Бен быстро опустошил свой бокал и, взяв у официанта еще пару бокалов для себя и для Майкла, слегка подтолкнул Венди в сторону дамской комнаты.

— Ты иди, иди…

Венди с сомнением оглядела их, но все-таки решилась отойти.

Провожая взглядом ее узкую прямую спину и гордо поднятую голову, Бен вздохнул.

— Она просто замечательная девчонка, Майкл, — сказал он. — Я очень рад, что ты не стал… сердиться, когда я рассказал тебе о нас.

— Как я мог сердиться? По-моему, вы просто созданы друг для друга. Кроме того, у меня нет времени на личную жизнь.

— Когда-нибудь ты поймешь, что был не прав, Майкл. Впрочем, я не очень-то беспокоюсь по этому поводу. Когда подопрет, время, я думаю, найдется.

— Может быть. Но уж лучше я пока буду один, а вы можете жениться, размножаться, разводиться… Мое дело — управлять корпорацией.

Но, как ни странно, говоря это, он вовсе не выглядел ни мрачным, ни угнетенным. Даже поймав на себе испытующий взгляд Бена, Майкл не отвел глаза; он улыбнулся другу и слегка приподнял бокал:

— За нас, Бен! За нас всех!..

Глава 25

Почувствовав, как шасси самолета коснулись бетона взлетной полосы аэропорта Сан-Франциско, Майкл деловито закрыл кейс и щелкнул замком. Он прилетел сюда на неделю, но за это время ему надо было успеть сделать множество разных дел. Врачи, архитекторы, администраторы, подрядчики — все ждали его, чтобы подробно обсудить с ним детали проекта, внести коррективы, посетить строительную площадку. Ему предстояло встретиться с множеством самых разных людей, в том числе и с этой гениальной фотохудожницей, о которой говорила ему мать.

«Интересно, где я возьму время на все это?» — подумал Майкл и вздохнул. Впрочем, он не сомневался, что выполнит все, что запланировал. Он всегда успевал. Подумаешь, великое дело — не пообедать или не поспать лишних два часа!..

И, выбросив из головы эти ненужные мысли, он снял с верхней полки свой плащ и, перекинув его через руку, двинулся к выходу вместе с другими пассажирами. Стюардессы провожали его любопытными взглядами, но Майкл не обращал на них внимания. Так было всегда, куда бы он ни летел. Но случайные знакомства его не интересовали, да и времени у него на это не было. Кстати, о времени…

Он посмотрел на часы. Часы показывали два часа и двадцать минут пополудни по местному времени, и Майкл не сдержал довольной улыбки. Сегодня он специально вышел на работу пораньше и успел за каких-нибудь четыре часа управиться со всем, что иначе заняло бы у него весь день. В аэропорту Сан-Франциско его должна была ждать машина, следовательно, через час он будет в отеле. На то, чтобы бросить вещи, принять душ и переодеться, потребуется еще минут двадцать пять, а значит, у него будет еще четыре-пять часов, чтобы сделать необходимые звонки, уточнить расписание запланированных встреч и поработать с подрядчиками.

Завтра в семь утра у него был назначен деловой завтрак, потом — совещание в мэрии, встреча с представителями департамента здравоохранения, и много чего еще. Чтобы всюду успеть, приходилось вертеться, словно белка в колесе, но Майкл уже привык к этому. Такова теперь была его жизнь; он сам организовал ее подобным образом и не имел оснований жаловаться. Ему нравился бешеный темп, который он сам себе задал, к тому же, кроме работы, у него все равно ничего не было. Ничего и никого, за исключением нескольких человек — Бена, Джорджа, матери… Последние двое, насколько он знал, благополучно отбыли на Майорку и вовсю наслаждались заслуженным отдыхом и обществом друг друга. Бен тоже попал в хорошие руки, и Майкл считал, что может больше за него не беспокоиться.

Ну а у него был новый проект — огромный, ультрасовременный медицинский центр, который требовал от него все больших усилий и самоотречения. Впрочем, пока все шло гладко, и у Майкла не было причин сомневаться, что так пойдет и дальше.

— Мистер Хиллард? — Водитель лимузина сразу узнал его, едва завидев среди пассажиров. — Машина на стоянке, сэр.

Ожидая, пока водитель получит его багаж и принесет в машину, Майкл сел в лимузин и откинулся на спинку мягкого сиденья. Он был рад своему приезду в Сан-Франциско. Когда он улетал, в Нью-Йорке стоял сырой и холодный мартовский день, небо было закрыто тучами, из которых попеременно то шел дождь, то сыпал мокрый снег, который, казалось, превращался в слякоть, еще не долетая до земли. Здесь же было тепло, солнечно и сухо. Уютно зеленели газоны, деревья были одеты бархатистой листвой, на клумбах буйно цвели неизвестные Майклу южные цветы, а в немногочисленных лужах, оставшихся после поливальной машины, отражалось чистое голубое небо.

Все это пиршество красок было особенно удивительно после серого унылого Нью-Йорка, где мокрые, черные деревья тянули к небу голые ветви. Первой зелени следовало ждать еще через месяц-полтора, пока же в наступление весны не особенно верилось. И так повторялось из года в год.

Бывало, жители Нью-Йорка, отчаявшись дождаться появления зелени, начинали сомневаться в том, что в город когда-нибудь придет настоящая весна, как вдруг почки лопались, и парки одевались прозрачной зеленой дымкой. Что касалось Майкла, то он успел и вовсе позабыть, какой бывает весна. В Нью-Йорке она всегда была короткой, как вспышка, да он, признаться, и не обращал на нее особенного внимания. У него не было на это ни времени, ни желания.

Лимузин доставил его в отель, где кто-то из младших служащих компании забронировал для него люкс и проследил за тем, чтобы в номере было все необходимое. Люкс состоял из двух обычных номеров, соединенных между собой внутренней дверью, которую отпирали, когда приезжала какая-нибудь важная шишка. Предполагалось, что в одном из них Майкл будет жить, а в другом — проводить совещания и встречи. На самом деле Майклу было достаточно одной комнаты с ванной. — Он не особенно обращал внимание на окружающую обстановку.

Всю запланированную на сегодня работу Майкл закончил только к девяти вечера. Когда ушли последние из посетителей, он почувствовал себя совершенно разбитым и смертельно уставшим. Как-никак в Нью-Йорке, было сейчас двенадцать ночи, а он еще встал достаточно рано. Больше всего Майклу хотелось завалиться спать, но он решил, что надо обязательно что-нибудь съесть, чтобы сохранить хоть какие-то силы на завтра. И, набрав номер коридорной службы, он заказал себе бифштекс и кофе.

В ожидании заказа он распустил галстук и сел на диван, положив ноги на кофейный столик. День выдался действительно нелегкий, но — Майкл был очень доволен тем, что он сумел сделать за сегодня. Несколько встреч, состоявшихся в течение дня, прошли на редкость плодотворно. Надо только не забыть встретиться завтра с представителем генподрядчика, чтобы… чтобы…

Глаза Майкла сами собой закрылись, и он начал было погружаться в сон, как вдруг в ушах его явственно прозвучал голос матери. «Ты позвонил этой Мари Адамсон?» — строго спросил голос, и Майкл, вздрогнув, открыл глаза.

В комнате, разумеется, никого не было. Из распахнутой двери в соседний номер просачивался в гостиную сигарный дым и запах виски, которое он заказал, чтобы выпить с участниками встречи за успешное сотрудничество. «Должно быть, это виски играет со мной такие штуки…» — подумал Майкл устало, но вопрос матери никак не шел у него из головы, и он посмотрел на часы.

«В самом деле, почему бы не позвонить этой мисс Адамсон сейчас», — подумал Майкл. По крайней мере, это поможет ему скоротать время и не заснуть в ожидании бифштекса.

Убрав ноги со столика, Майкл водрузил на него свой кейс и, порывшись в нем, достал листок бумаги с телефонным номером несговорчивой фотохудожницы. Держа его в руке, Майкл поставил телефонный аппарат рядом с собой на диван и позвонил.

Трубку взяли на третьем или четвертом гудке.

— Алло? — сказал низкий и приятный женский голос.

— Добрый вечер, мисс Адамсон. С вами говорит Майкл Хиллард, президент корпорации «Коттер-Хиллард»…


Услышав эти слова, Мари едва не выронила телефонную трубку, и ей пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы взять себя в руки.

— Очень приятно, — сдержанно ответила она. — Как я понимаю, вы в Сан-Франциско, мистер Хиллард… Что ж, для меня это большая честь.

Она говорила отрывисто и коротко, как будто была очень сердита или нервничала, и Майкл подумал, что выбрал не самый удачный момент для своего звонка. А может, она просто не любит, когда ее беспокоят дома?.. Впрочем, ему-то что за дело?

— Да, мисс Адамсон, я в Сан-Франциско, и отчасти в этом виноваты вы. Скажите, не могли бы мы встретиться? Нам нужно обсудить несколько вопросов.

— Нет, мистер Хиллард, нам нечего обсуждать. Мне казалось, я дала это ясно понять сначала мистеру Эйвери, потом — вашей матери. Повторю и вам: ваше предложение меня абсолютно не интересует.

Она старалась говорить ровным голосом, но ее вью трясло, а рука, до боли в суставах сжимавшая телефонную трубку, стала скользкой.

— Должно быть, меня просто забыли предупредить… — ответил Майкл чуть более напряженным голосом. — Кстати, после вашей встречи с моей матерью с ней случился сердечный приступ. Я уверен, Что это простое совпадение, не имеющее никакого отношения к вашему разговору, однако именно из-за этого я совершенно не в курсе того, о чем вы говорили и к чему пришли. Как вы понимаете, нам всем было немножко не до того…

— Да, я понимаю… — Мари запнулась. — Я искренне сожалею, мистер Хиллард… Надеюсь, миссис Хиллард поправилась?

— Да, вполне… — Майкл невольно улыбнулся. — На прошлой неделе она вышла замуж и в настоящий момент находится на Майорке. Они с мужем совершают свадебное путешествие.

«Как мило!.. — подумала Мари. — Эта гадина совершает свадебное путешествие! Исковеркала мне жизнь и спокойненько укатила в Европу отдыхать!» От злости ей хотелось заскрежетать зубами или вдребезги расколотить трубку, но она сдержалась.

— Но это к делу не относится, — сказал Майкл. — Так когда мы можем встретиться?

— Я уже сказала вам — никогда.

Она произнесла эти слова уже с неприкрытой ненавистью, но Майкл только закрыл глаза. Он слишком устал, чтобы его могли волновать чьи-то эмоции.

— Хорошо, мисс Адамсон, пусть будет по-вашему. Если передумаете — позвоните. Я остановился в «Ферменте».

— Я не передумаю.

— Не будьте столь категоричны.

— Спокойной ночи, мистер Хиллард.

— Спокойной ночи, мисс Адамсон. Он дал отбой, а Мари еще долго стояла возле тумбочки, держа в руках молчащую трубку. Она не ожидала, что он так быстро закончит разговор. Да и голос… Как он не похож на прежнего Майкла! Этот… мистер Хиллард говорил как смертельно уставший, опустошенный, выжженный внутри человек, которому совершенно безразлично, что творится вокруг. Что с ним произошло за последние два года? Что с ним сделала Марион?..

Не переставая думать об этом, Мари медленно опустилась на пуфик.

Глава 26

— У тебя такой грустный вид, дорогая… Что-нибудь случилось? — спросил Питер, глядя через стол на Мари.

Мари, вертевшая в руках пустой бокал, отрицательно покачала головой.

— Нет, ничего не случилось. Просто я обдумываю одну новую работу. Ты же знаешь, когда у меня появляется новая идея, я всегда становлюсь рассеянной.

Но она лгала, и они оба знали это. С тех пор как накануне вечером в ее квартире раздался звонок Майкла, Мари как будто вернулась в прошлое. Во всяком случае, ни о чем другом она просто не могла думать. Катание на велосипедах, ярмарка, пластмассовые голубые бусы, светлое кружевное платье и шапочка из голубого атласа, их романтическая поездка… а потом больничная палата и бесстрастный голос Марион — таков был их с Майклом последний день. Одно за другим эти события разворачивались перед ее мысленным взором, словно бесконечная кинолента, и Мари смотрела и смотрела ее и не могла оторваться.

— Что с тобой, дорогая? Может, ты плохо себя чувствуешь?

Да, она плохо себя чувствовала. Очень плохо, и ни один врач не мог ей помочь. Даже Питер — искуснейший хирург — не в силах был вырезать эти вошедшие в ее плоть и кровь воспоминания. Существовал только один способ, чтобы избавиться от них, но о нем Мари даже боялась думать.

— Нет, Питер, все в порядке. Правда в порядке. Прости, сегодня я такая никудышная собеседница…

Взгляд ее оставался тоскливым, словно у загнанного зверька, а между бровями залегла легкая морщинка, и Питер даже не стал притворяться, будто ничего не замечает.

— Скажи, Мари, как давно ты была у Фэй в последний раз?

— Давно. Я все время собираюсь позвонить ей и пригласить на ужин, но все откладываю. После выставки у меня совершенно нет времени. — Она подняла на него взгляд и благодарно улыбнулась. — Теперь я либо сижу в «темной», либо бегаю как угорелая по всему городу в поисках новых сюжетов.

— Я имел в виду, давно ли ты встречалась с ней как с психоаналитиком.

— Очень давно. Я же говорила тебе — мы прекратили сеансы еще перед Рождеством.

— Кстати, ты мне так и не сказала, было ли это твое решение, или Фэй сочла, что ты вполне здорова.

— Да, это было мое решение, но Фэй не возражала, — твердо ответила Мари, уязвленная тем, что Питер усомнился в ее правдивости. В конце концов, она чувствовала себя прекрасно, если не считать…

— Я просто устала, Питер. Устала, только и всего.

— Позвольте вам не поверить, мисс. Иногда мне кажется, что ты все еще думаешь о… о событиях двухлетней давности.

Он старался тщательно выбирать слова, и все равно при упоминании о катастрофе лицо Мари невольно дрогнуло.

— Ничего подобного, Питер. Тебе просто кажется.

— Но это нормально, Мари! Бывает, подобные воспоминания преследуют людей и по десять, и по двадцать лет. То, что случилось с тобой… Мы, медики, называем это «комбинированной травмой», потому что травмируется не только тело, но и сознание. Человек, попавший в аварию, подсознательно помнит все детали, даже если он пролежал в коме несколько дней, и это продолжает его преследовать и мучить. Изжить подобные воспоминания трудно, почти невозможно, и единственный выход — это научиться относиться спокойно к тому, что когда-то с тобой произошло. Только так можно снова стать свободным человеком.

— Я знаю, Питер. Я знаю, что другого выхода у меня нет. Я должна научиться быть свободной, и я буду свободна!

— Да, Мари, лишь ты сама можешь принять решение и довести начатое до конца. Я хочу только одного: чтобы ты была уверена, совершенно уверена в том, что победила прошлое. Иначе в самый неподходящий момент оно снова оживет и нанесет тебе жестокий удар. Оно скует тебя по рукам и ногам, заново искалечит твою жизнь, сломает тебя… Продолжать, я думаю, не нужно. Подумай об этом хорошенько, Мари. Может быть, тебе даже следует возобновить ваши сеансы с Фэй. Вреда от этого, во всяком случае, не будет.

Теперь Питер выглядел по-настоящему встревоженным, и Мари поспешила его успокоить.

— Мне кажется, в этом нет особенной нужды, — сказала она как можно небрежнее, но губы ее сами собой сжались, превратившись в одну прямую линию, и Питер успокаивающе похлопал ее по руке. Ему было немного жаль, что он заговорил на эту тему, но смотреть равнодушно на ее страдания он не мог. Ему действительно очень не нравилось, как она выглядит.

— Ну ладно, ладно. А теперь, я думаю, нам пора идти. — Он улыбнулся ей, и Мари благодарно кивнула. Питер, разумеется, был прав. Она никак не могла отделаться от воспоминаний о своем разговоре с Майклом.

Питер заплатил по счету и помог Мари надеть темно-синий вельветовый блейзер. Мари выбрала к нему белую шерстяную юбку и тонкую шелковую блузку, и этот наряд очень шел ей. Одевалась она всегда безупречно, и Питеру нравилось бывать на людях в ее обществе.

— Отвезти тебя домой?

— Нет, — поспешно сказала Мари и виновато улыбнулась. — Извини, Питер, но я хотела еще заехать в галерею и обсудить с Жаком кое-какие организационные вопросы. Мне хотелось бы расположить по-другому фотографии в одном из залов. Сейчас они расположены так, что мои ранние работы смотрятся лучше, чем недавние, а это несправедливо… — Она улыбнулась. — Надо поменять местами всего несколько снимков, тогда все будет в порядке.

— Да, ты права, — согласился Питер и, обняв Мари за плечи, вывел из ресторана.

Утром город был закрыт легкой туманной дымкой, но весеннее солнце быстро разогнало туман, и к полудню совсем развиднелось. День выдался ясным, теплым, и воздух был насыщен запахами цветов и молодой листвы.

Служитель подогнал к дверям черный «Порше» Питера. Мари смотрела на его профиль, пока он сосредоточенно вел машину, и думала о том, какие же отношения связывают ее с этим мужчиной. Она не была уверена, любит ли он ту Мари Адамсон, которую создал своими собственными руками, или же ему дорога та, кем она была прежде.

Иногда Мари чувствовала себя виноватой перед Питером за то, что не до конца откровенна с ним, однако, какую бы сильную привязанность она к нему ни питала, что-то каждый раз словно сдерживало ее. Дело было в ней самой — Мари знала это твердо, и сейчас ей неожиданно пришло в голову, что Питер может оказаться прав. Авария изуродовала ее физически и искалечила морально, и теперь ей до конца жизни не избавиться от гнетущих воспоминаний.

«Пожалуй, — решила Мари, — мне все-таки придется повидаться с Фэй».

— Ты сегодня не очень разговорчива, любовь моя, — заметил Питер, когда они проехали в молчании несколько кварталов. — Все еще думаешь о своем новом проекте?

Мари поспешно кивнула и, чтобы скрыть свое замешательство, провела по его щеке своими гибкими, тонкими пальцами.

— Да. Иногда мне просто становится страшно: как ты можешь это выносить!

— Просто ты мне не безразлична, Мари. Впрочем, я думаю, ты это знаешь. Действительно знаешь.

Да, она знала, но не понимала — почему. Может быть, потому, что она была чем-то похожа на ту, другую женщину, которую он когда-то любил? Может быть, невольно или сознательно Питер вылепил ее похожей на Ливию? Наверняка она не знала, хотя и чувствовала, что в этих рассуждениях есть рациональное зерно. Или, вернее, иррациональное.

Откинувшись на спинку сиденья, она опустила веки и попыталась расслабиться, но «Порше» неожиданно дернулся куда-то вбок, и Мари в испуге открыла глаза.

Открыла и увидела приземистый ярко-красный «Ягуар», который, огибая припаркованный на обочине грузовик, вылетел на встречную полосу и теперь мчится прямо на них.

Мари онемела от ужаса. Расширенными глазами она смотрела на сверкающую на солнце спортивную машину, которая была все ближе и ближе. Казалось, столкновение неминуемо, но уже в следующую долю секунды два автомобиля разошлись буквально в полутора дюймах друг от друга.

«Ягуар» пронесся дальше и, вильнув задом, скрылся в боковой улочке. «Порше» тоже выровнялся, но Мари все сидела, словно парализованная ужасом, мертвой хваткой вцепившись в приборную доску и глядя прямо перед собой. Подбородок ее мелко дрожал, глаза щипало от непролитых слез, а разум снова и снова возвращался к событиям двухлетней давности.

Питер сразу понял, что с ней происходит. Свернув к тротуару, он остановил машину и попытался обнять ее, но Мари была слишком напугана, слишком напряжена. Стоило Питеру только коснуться ее, как она закричала так громко, что у него заложило в ушах. И это не был обычный визг испуганной женщины — это был глубокий, из самого нутра идущий то ли вой, то ли стон, и ему пришлось несколько раз с силой встряхнуть Мари, чтобы она пришла в себя.

— Тише, тише, — приговаривал Питер. — Все хорошо, любимая, все в порядке. Опасность позади. С тобой ничего не случилось и не случится. Ничего страшного не произошло, все хорошо.

Понемногу Мари успокоилась, и только изредка негромко всхлипывала. Слезы текли по ее лицу, а когда она наконец расслабилась и прильнула к нему всем телом, Питер почувствовал, что она дрожит.

Прошло почти полчаса, прежде чем Мари, в последний раз судорожно вздохнув, без сил откинулась на спинку сиденья. Питер еще некоторое время внимательно наблюдал за ней, нежно поглаживая Мари по щекам и по голове и держа ее руку в своей, чтобы она чувствовала себя под его защитой, в безопасности. То, чему он стал свидетелем, и взволновало, и испугало его. Ее бурная реакция только подтверждала то, о чем он догадывался, и, когда Мари перестала вздрагивать, Питер заговорил с ней негромко, но твердо:

— Тебе придется снова начать встречаться с Фэй, Мари. Ты еще не исцелилась окончательно, не перешагнула через прошлое. И ты никогда не сумеешь этого сделать, если не пойдешь до конца. Нельзя бежать от того, что преследует тебя, — надо повернуться и встретиться с ним лицом к лицу. Только тогда ты сумеешь победить.

Мари только закрыла глаза в знак того, что она слышит и понимает, но в голове у нее роились самые противоречивые мысли. Легко сказать — повернуться к прошлому и встретиться с ним лицом к лицу. А выдержит ли она такое испытание? И от чего она должна излечиться? От своей любви к Майклу? Интересно, как? Одного его звонка было достаточно, чтобы Мари захотелось снова прижаться к нему, поцеловать, почувствовать его руки на своем теле, но разве могла она рассказать об этом Питеру?

Мари открыла глаза и устало кивнула.

— Я… я попробую, — прошептала она.

— Вот и отлично. А сейчас поехали-ка лучше домой. Я тебя отвезу.

Мари снова кивнула. У нее не осталось ни душевных, ни физических сил, чтобы сейчас ехать в галерею.

По пути к дому они почти не разговаривали. Только остановив машину у ее подъезда, Питер спросил, не проводить ли ее наверх, но Мари отрицательно покачала головой и поцеловала его в щеку.

На прощание она сказала ему только одно слово: «спасибо». Входя в подъезд, Мари даже не обернулась — она была слишком обременена грузом двадцати двух месяцев одиночества и обманутых надежд. Зачем Майкл позвонил? Один его звонок сразу превратил ее из Мари в Нэнси и вернул всю боль, о которой она уже начинала забывать.

Но, с другой стороны, чего она ждет? На что надеется? Ведь Майклу скорее всего давно на нее наплевать. Он и позвонил-то не потому, что ему нужна была его Нэнси — ему нужны были ее фотографии. Вот и пусть покупает их где угодно, подонок! А ее пусть оставит в покое.

Войдя в квартиру, Мари сразу направилась к кровати. Фред, обрадованный ее скорым возвращением, пристроился рядом на одеяле, но она была не в духе и столкнула его на пол. Мари долго лежала, глядя в потолок, и напряженно раздумывала, стоит ли звонить Фэй, или все бесполезно. До вечера было еще далеко, но, несмотря на это, она чуть было не задремала.

Из полусонного оцепенения ее вырвал резкий телефонный звонок. Отвечать на него Мари не хотелось, но она подумала, что это, возможно, Питер хочет удостовериться, все ли у нее в порядке. Мари считала себя не вправе заставлять его волноваться, поэтому она потянулась к аппарату и сняла трубку.

— Алло? — Ее голос был слабым, надломленным, но она надеялась, что Питер не придаст этому особенного значения.

— Мисс Адамсон?

«О господи! Это не Питер, это…»

— Мари судорожно, со всхлипом вздохнула.

— Ради бога, Майкл, оставь меня в покое!.. — почти простонала она и, швырнув трубку на рычаг, с головой накрылась одеялом.

Майкл в своем номере в отеле «Фермонт» в растерянности вертел в руках сотовый телефон. Что, черт возьми, такое с этой мисс Адамсон? Какая муха ее укусила? И почему она назвала его Майклом?

Глава 27

Когда на следующее утро Мари, держа на поводке Фреда, появилась в галерее, несмотря на свой изысканный наряд — черный брючный костюм с ярко-зеленым свитером, вид у нее был неважный. Лицо было усталым и необычайно бледным, глаза провалились, а веки припухли и покраснели, как после бессонной ночи.

Мари и в самом деле почти не спала. На протяжении многих часов она снова и снова переживала последний день, проведенный с Майклом, и аварию, которая так круто изменила все. Под утро ей уже стало казаться, что она никогда не сможет отделаться от этих воспоминаний, даже если проживет целую тысячу лет. Впрочем, когда прозвенел будильник. Мари уже чувствовала себя на сто с лишним.

— Доброе утро, мисс Адамсон, — приветствовал ее Жак Монпелье, владелец галереи, когда Мари заглянула к нему в кабинет. — Вы чудесно выглядите сегодня, мадемуазель, — добавил он с истинно французской галантностью, но, видимо, поняв, что хватил через край, тут же поправился:

— Но если бы вы чуть поменьше работали, это пошло бы на пользу вашим прекрасным глазам.

Глядя на него, Мари не сдержала улыбки. Жак был одет в свой обычный костюм: отлично пошитые и отглаженные голубые французские джинсы, черный вязаный свитер с широким воротом и оранжево-желтый замшевый пиджак от Сен-Лорана. На нем все эти вещи выглядели безупречно, хотя на любого другого человека, нарядившегося подобным образом, смотрели бы как на клоуна.

— А может быть, вчера вечером вы слишком засиделись с нашим общим другом доктором?

И опять вопрос, который прозвучал бы бестактно в устах любого другого человека, не вызвал в Мари чувства протеста. Жак был близким другом Питера, и Мари знала, что он успел полюбить и ее.

Еще раз улыбнувшись ему, она опустилась в кресло возле стола Жака и с удовольствием отхлебнула горячего крепкого кофе, который тут же, словно по волшебству, появился перед нею в изящной фарфоровой чашечке. Кофе был особый — его, как и десятки других любезных его французскому сердцу мелочей, Жак, не считаясь с расходами, заказывал в Париже. Без этого кофе, без черного табака, коньяка и других вещей он, наверное, не выжил бы в Америке, и Мари прекрасно его понимала, хотя частенько подшучивала над дорогостоящими привычками Жака.

На день рождения она подарила ему туалетную бумагу от Гуччи с вытисненным на ней логотипом знаменитой фирмы. В последний момент она, правда, застеснялась такого подарка и купила еще элегантный кейс, который, строго говоря, гораздо больше соответствовал стилю Жака, но он сумел понять и оценить шутку.

— Нет, Жак, дело не в вечеринке, — ответила она. — Наверное, я действительно слишком много времени провожу в лаборатории.

— Как так можно! Женщина с таким лицом и фигурой должна танцевать и веселиться ночи напролет, а не корпеть над растворами.

— Может быть, когда-нибудь так и будет. А пока я задумала новую серию фотографий. Мне хочется…

И она принялась с воодушевлением описывать ему свой новый проект. Уличная жизнь Сан-Франциско давно интересовала ее, но только теперь Мари чувствовала себя готовой к этой сложной работе. Жак внимательно слушал и кивал.

— Одобряю, Мари, мне нравится. О'кей, как говорят у нас в Америке. Это нужно сделать как можно скорее.

Он уже собирался перейти к обсуждению деталей, как вдруг в дверь кабинета постучали. Это была секретарша Жака, делавшая какие-то странные знаки своему боссу.

— Ага! Должно быть, пришел кто-то из твоих поклонниц, — заметила Мари, которой нравилось поддразнивать любвеобильного француза.

Жак в ответ только пожал плечами и с видом полной покорности судьбе подошел к дверям. Вполголоса переговорив с секретаршей, он довольно кивнул и, вернувшись за стол, посмотрел на Мари так, словно собирался сделать ей какой-то подарок.

— У меня есть для вас сюрприз, Мари, — сказал он. — Приготовьтесь. Опля!..

Тут в дверь снова постучали, и Жак добавил:

— Один очень важный человек заинтересовался вашими работами, мадемуазель Адамсон.

Не успел он закончить фразу, как дверь распахнулась, и Мари, машинально повернувшись в ту сторону, увидела Майкла.

Чашка с горячим кофе задрожала в ее руке, и Мари с трудом сдержала взволнованное восклицание, готовое сорваться с ее губ. В темно-синем деловом костюме, голубой сорочке и строгом галстуке Майкл выглядел очень представительно. Между прежним беззаботным студентом, которого она когда-то любила, и этим самоуверенным бизнесменом лежала, казалось, непреодолимая пропасть.

Поставив от греха подальше чашку на стол, Мари пожала протянутую руку, и Майкл поразился тому, как свободно чувствует себя в кабинете Жака эта молодая, ослепительно красивая женщина. Ему трудно было поверить, что вчера вечером именно она отвечала на его звонок, что именно ее голос дрожал от сдерживаемой боли, злобы и какого-то странного отчаяния. Почему она умоляла… да-да, именно умоляла оставить ее в покое? Может быть, у нее вообще проблемы с мужчинами? А может, она просто была пьяна или накурилась какой-нибудь дряни, как делают это многие артисты, художники и прочие представители богемы?..

Но ни одна из этих мыслей не отразилась на лице Майкла, и точно так же безмятежно-спокойное лицо Мари не выдало ни страха, ни смятения, овладевшего ею, как только она увидела его.

— Я рад, что мы с вами в конце концов встретились, мисс Адамсон, — спокойно сказал Майкл. — Вы заставили меня побегать за вами. Впрочем, полагаю, что, обладая подобным талантом, вы имеете на это право.

Он доброжелательно улыбнулся ей, но ее лицо оставалось бесстрастным. Мари посмотрела на Жака, который тоже поднялся из-за стола и протянул Майклу руку. Владелец галереи был очень доволен тем, что корпорация «Коттер-Хиллард» проявила такой интерес к работам Мари.

Майкл сообщил ему об этом открытым текстом, специально подчеркнув, что он собирается приобрести фотографии мисс Адамсон именно для выполняемого его корпорацией проекта, а вовсе не для своей личной коллекции и даже не для офиса. Жак был искренне рад за молодую талантливую подопечную. Любой заказ от «Коттер-Хиллард» мог сделать из нее настоящую звезду, принести не только славу, но и деньги.

Он был совершенно уверен, что Мари не сможет остаться равнодушной к предложению Майкла, поэтому был буквально поражен той холодной сдержанностью, с какой Мари отреагировала на новость. Она неподвижно сидела в кресле и улыбалась какой-то отрешенной улыбкой. «Да что с ней сегодня такое?!» — в сердцах подумал француз.

— Позвольте мне сразу перейти к делу и объяснить все подробно? — спросил Майкл, и Жак кивнул:

— Разумеется, мистер Хиллард.

Жак сделал знак секретарше подать гостю кофе и, откинувшись в кресле и скрестив перед собой руки, стал слушать, как именно корпорация «Коттер-Хиллард» собирается поступить с работами Мари. Это был грандиозный проект, за который любой художник ухватился бы руками и ногами. Перед Мари открывалась прямая дорога на Олимп, но на нее, похоже, слова Майкла не произвели ни малейшего впечатления. Она сидела все такая же прямая и холодная и все так же загадочно улыбалась, словно современная Джоконда.

Когда Майкл закончил, она слегка повернулась в его сторону.

— Боюсь, мистер Хиллард, что даже ваше красноречие не заставит меня изменить моего решения. Я уже сказала вам «нет» и могу повторить снова.

— Так вы уже обсуждали это?! — удивился Жак, и Майкл поспешил объяснить ему, в чем дело.

— Один из моих сотрудников, моя мать и я сам несколько раз связывались с мисс Адамсон по телефону. Мы вкратце ознакомили ее с нашим проектом, но мисс Адамсон ответила отказом. Я надеялся, что она переменит свое мнение, когда узнает все подробности, однако…

Он покачал головой, а Жак в изумлении воззрился на Мари.

— Мари, дорогая, вы… вы уверены, что поступаете правильно?

Только крайняя степень удивления способна была подвигнуть Жака на подобную нелояльность.

Мари кивнула:

— Мне очень жаль, но я вынуждена сказать «нет».

— Но почему же «нет»?! — воскликнул Жак, совершенно растерявшись.

— Потому что я не хочу…

— Могу я, по крайней мере, узнать причину отказа?

Майкл произнес эти слова совершенно спокойно, но Мари уловила в его интонациях что-то совершенно новое. Это было сознание своего могущества, неограниченной власти, финансовой мощи корпорации, главой которой он теперь был, и Мари, досадуя на себя, подумала о том, что эта новая черта Майкла ей скорее нравится. Впрочем, будь он хоть ангелом во плоти, она бы не изменила своего решения.

— Можете считать меня непредсказуемой, капризной, экстравагантной — как вам будет угодно, но я не передумаю. Я уже сказала вам «нет» и, если понадобится, повторю еще раз.

Она твердо посмотрела ему в глаза, потом кивнула Жаку и встала.

— Я благодарю вас за ваш интерес ко мне, — официально сказала она, пожимая Майклу руку. — Надеюсь, вы найдете для своих проектов кого-нибудь более подходящего. Может быть, Жак сможет вам кого-нибудь посоветовать — с его галереей постоянно сотрудничает несколько очень способных фотографов и художников.

— Боюсь, что нам нужны именно вы. — Теперь в голосе Майкла сквозило упрямство, и у Жака сразу же появилось на лице виноватое выражение, словно он извинялся перед Мари за бестактность гостя. Но Мари вполне способна была постоять за себя — уступать, во всяком случае, она не собиралась.

— С вашей стороны было бы неразумно продолжать настаивать, после того как я несколько раз ответила «нет», мистер Хиллард, — сказала Мари. — Вы же не ребенок. Вам придется найти кого-нибудь другого. Я не буду сотрудничать с вами.

Ее последние слова Майкл принял на свой счет.

— Быть может, в нашей фирме есть какой-то другой человек, с которым вы предпочли бы иметь дело? — спросил он.

— Нет, в вашей фирме такого человека нет, — ответила она, слегка выделив голосом слово «в вашей». — Прощайте, мистер Хиллард.

Она покачала головой и пошла к выходу.

— Но, может быть, вы все-таки подумаете? Этот вопрос настиг ее у самой двери, и на мгновение Мари остановилась. Потом, не поворачиваясь к Майклу, она снова покачала головой. Послышалось еще одно тихое «нет», и Мари вышла из кабинета вместе со своей маленькой собачкой.

— Постойте! Да постойте же!..

Торопливо попрощавшись с недоумевающим французом, Майкл выскочил вслед за Мари сначала в приемную, потом — на улицу.

— Подождите, пожалуйста!..

Мари, не оглядываясь, быстро шагала прочь, и Майклу пришлось бежать, чтобы нагнать ее. Наконец он поравнялся с ней и пошел рядом, хотя все еще не вполне понимал, зачем он это делает.

— Позвольте мне немного проводить вас, мисс Адамсон.

— Если хотите — пожалуйста, но предупреждаю вас: этим вы все равно ничего не добьетесь.

Отвечая, она даже не повернула головы, и ему пришлось немного обогнать ее, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Я не понимаю, в чем дело! — сказал Майкл с легкой досадой. — В вашем упрямстве нет никакого смысла. Ваше предубеждение против нашей фирмы совершенно, совершенно иррационально. Быть может, у вас имеются какие-то чисто личные причины? Вы слышали о корпорации что-то плохое? Сталкивались с нашими служащими и они чем-то оскорбили вас? Быть может, вы имеете что-то против меня лично?

— Какая вам разница, мистер Хиллард?

— Разница есть, черт побери! Есть! — Он загородил ей дорогу, и Мари вынуждена была остановиться. — Я имею право знать.

— Вот как?!

Они некоторое время стояли друг против друга, потом Мари неожиданно кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Если я скажу, что у меня действительно есть личные причины недолюбливать фамилию Хиллард, вас это удовлетворит?

— Отчасти. По крайней мере теперь я знаю, что вы не сумасшедшая.

Мари невольно рассмеялась и посмотрела на него в упор.

— Откуда вы знаете? Может быть, я уже давно сошла с ума?

— Я так не думаю, мисс Адамсон. Просто вы ненавидите корпорацию. Или меня.

Эта мысль пришла ему в голову совершенно неожиданно, и он даже не успел как следует подумать, высказать ее вслух или лучше не стоит. На какое-то мгновение речь опередила разум, и он сморозил явную глупость. Ни корпорация, ни он сам никогда и ни на кого не оказывали давления, во всяком случае — открыто. «Коттер-Хиллард» не связывалась с сомнительными клиентами и не действовала запретными методами. Никаких причин для подобного упрямства у нее, таким образом, просто не могло быть.

Разве только… разве только у нее был неудачный роман с кем-то из служащих местного отделения фирмы, и с тех пор она затаила зло на всю корпорацию. Да, пожалуй, так оно и есть. Это было единственное разумное объяснение.

— Ненавижу вас?.. Вот уж нет. — С этими словами Мари обошла его и двинулась дальше, и Майклу снова пришлось ее догонять.

— Это очень любезно с вашей стороны. Майкл улыбнулся и, впервые за все время, снова стал похож на себя прежнего — на веселого и беззаботного студента, который весело шутил и задирал Бена, когда они вдвоем приходили в ее бостонскую квартиру. Это воспоминание, однако, отозвалось в сердце Мари такой острой болью, что она не выдержала и отвернулась. Но Майкл ничего не заметил.

— Могу я пригласить вас куда-нибудь на чашечку кофе? — спросил он.

Первым побуждением Мари было отказаться, но потом она подумала, что лучше покончить с этим раз и навсегда. Может быть, тогда он оставит ее в покое.

— Хорошо, — со вздохом согласилась она и, увидев на другой стороне улицы открытое кафе, предложила зайти туда.

Войдя внутрь, они заказали по чашке кофе эспрессо, и Мари машинально протянула Майклу два кусочка сахара. С ее стороны это было довольно опрометчиво — Мари Адамсон неоткуда было знать, что Майкл кладет на чашку именно два куска, — но он только поблагодарил ее кивком головы. Майкл просто не обратил внимания на такую мелочь.

— Видите ли, мисс Адамсон, — начал он, задумчиво помешивая в чашке ложечкой, — в ваших работах есть что-то… особенное. Они притягивают внимание, и их хочется рассматривать снова и снова. В них есть что-то неуловимое, печальное и романтичное одновременно. У меня лично сложилось такое ощущение, правда, чисто субъективного свойства, что я уже где-то, когда-то видел ваши работы. Быть может, в моей прошлой жизни…

Он невесело усмехнулся. Прошлая жизнь у него действительно была, и вовсе не в мистическом, а в самом реальном смысле. Слишком реальном…

— Я знаю, — добавил Майкл поспешно, — это, возможно, звучит несколько странно, но эти фотографии кажутся мне смутно знакомыми…

«А я?.. Разве я не кажусь тебе смутно знакомой? Да, у меня теперь новое лицо, но разве ты не узнаешь эти глаза?..» — чуть не закричала Мари. Ей хотелось спросить его об этом все время, пока они не торопясь пили кофе и обсуждали ее снимки, и она сдерживала себя с огромным трудом.

Наконец Майкл устало вздохнул:

— У меня такое чувство, мисс Адамсон, что вы так и не измените своего решения. Не так ли? Она утвердительно кивнула.

— Скажите же мне, по крайней мере, в чем дело. Вряд ли в деньгах…

— Ну, разумеется, нет!

— Я так и подумал.

У него в кармане лежал очень выгодный контракт на крупную сумму, но она ни разу не упомянула о деньгах, и Майкл понял, что доставать его сейчас — бессмысленно. Этим он мог только усугубить ситуацию.

— Хотелось бы мне знать, в чем дело!

— В моей эксцентричности. В моем способе смотреть на мир. В моем отношении к прошлому, которое не дает мне покоя… — Мари была потрясена своей собственной откровенностью, но Майкл воспринял ее слова на удивление спокойно.

— Я предполагал что-то в этом роде, — сказал он и надолго замолчал.

Они сидели на веранде небольшого кафе, пили кофе, и каждый думал о своем. В этом нечаянном свидании была заключена своеобразная сладкая горечь, которой Майкл не в силах был постичь.

Майкл первым нарушил затянувшееся молчание:

— Моей матери очень понравились ваши работы, а ей… ей не так просто угодить.

Он тщательно подбирал слова, и Мари не сдержала улыбки.

— Да, я знаю, — сказала она. — Вернее, слышала… Миссис Хиллард довольно жесткий человек.

— Это верно, но благодаря этим ее качествам наша корпорация стала такой, какова она сейчас — уважаемой, могущественной, авторитетной. Она работает как прекрасно отлаженный механизм, и все это благодаря маме. Поверьте, получить в свои руки такой бизнес — это настоящее удовольствие. Как будто тебе доверили управлять огромным морским кораблем, который прекрасно слушается руля и весь блестит вплоть до последней заклепки.

— Да, вам очень повезло. — В голосе Мари снова прозвучала горечь, весьма озадачившая Майкла, и он нервным жестом поднял руку к лицу, чтобы коснуться крошечного шрама на виске, как он всегда делал в минуты замешательства или задумчивости.

Мари неожиданно отодвинула чашку и посмотрела на него.

— Что это у вас?

— Где?

— На виске. Откуда у вас этот шрам? — Она просто не могла отвести от него глаз. Этот беловатый, полукруглой формы шрам притягивал ее взгляд, словно магнитом. Мари прекрасно знала, когда и отчего появился у Майкла этот шрам.

— А-а… Это так, пустяки. Он у меня уже довольно давно.

— Он не выглядит старым.

— И тем не менее ему уже почти два года. А что? — Майкл удивленно приподнял брови. — В самом деле, это пустяки, мисс Адамсон. Просто мы с приятелями попали в небольшую аварию.

Ничего серьезного.

Он постарался не заострять внимания на том, что с ним когда-то случилось, не желая касаться больной темы, а Мари захотелось выплеснуть остатки кофе ему в лицо. Небольшая авария! С приятелями!.. Какой же он все-таки негодяй!..

«Ладно же, — подумала она, внутренне кипя от бешенства. — Теперь я знаю все, что мне нужно было узнать. Прощай, любимый, теперь ты потерял меня навсегда!»

Она встала и, взяв в руки сумочку, посмотрела на него сверху вниз.

— А теперь мне пора, мистер Хиллард, — сказала она твердо. — Спасибо за кофе. Надеюсь, вам понравится у нас в Сан-Франциско.

— Вы уже уходите? — Майкл был в недоумении. Действительно, эта мисс Адамсон совершенно непредсказуема. — Может быть, я сказал что-нибудь не то? Я…

«Господи, — подумал он, — опять ей шлея под хвост попала! Да она просто несносна! Что он, в самом деле, такого сказал?..»

Но тут он увидел выражение ее глаз и вздрогнул — столько в них было боли и непримиримой ненависти.

— Да, вы сказали кое-что не то. Совсем не то! — Мари, в свою очередь, тоже была потрясена своими собственными словами, но остановиться уже не могла. — Я читала об этой вашей «маленькой аварии» в газетах. Ваши двое «приятелей» серьезно пострадали. Вы это называете пустяком?! — Она судорожно вздохнула. — Неужели тебе ни до чего нет дела, Майкл? Ни до чего и ни до кого? Неужели теперь тебя интересует только бизнес — и ничего больше?

— Какая муха вас укусила?! — воскликнул Майкл, багровея. — И какое вам дело до того, что случилось со мной два года назад?

— Очень большое! Дело все в том, мистер Хиллард, что я человек, а вы — нет! И я ненавижу вас за это.

— Да вы просто сумасшедшая!..

— Нет, мистер, нет. Я больше не сумасшедшая!

С этими словами она круто развернулась и, таща за собой на поводке зашедшегося яростным лаем Фреда, выбежала на улицу, а Майкл так и остался на веранде, остолбенело глядя ей вслед.

Но через несколько секунд он словно очнулся. Он должен был сказать ей!..

Вскочив на ноги, Майкл бросился к дверям, на ходу бросив на прилавок пятидолларовую бумажку. Нет, это была не маленькая авария. Это была катастрофа, в которой он потерял самое дорогое. Кто ей дал право укорять его за то, что он остался жив? Кто?!.

Майкл хотел сказать ей еще очень и очень многое, но не успел.

Когда он выскочил на улицу, Мари уже села в такси, и Майкл только проводил отъезжающую машину взглядом.

Глава 28

Мари приехала на пляж рано утром, но не успела она установить свою треногу, как заметила мужчину, решительным шагом направлявшегося прямо к ней. В первые секунды она даже растерялась, но потом сообразила, кто это мог быть. Майкл, черт бы его побрал!..

Пока она смотрела на него со смесью страха и бессильной злобы, Майкл спустился по песчаному откосу и, подойдя к ней вплотную, остановился, загораживая собой вид на прибрежные холмы.

— Мне нужно кое-что сказать вам.

— Я не хочу ничего слышать.

— Жаль… Очень жаль, потому что я все равно скажу. Так вот, мисс Адамсон, моя личная жизнь вас не касается. У вас нет никакого права ни рыться в моем прошлом, ни судить о том, что я за человек. Вы меня даже не знаете, а позволяете себе…

Ее слова преследовали его всю ночь, и Майкл до утра не сомкнул глаз. Позвонив Мари домой, он наткнулся на автоответчик, из сообщения которого и узнал, куда она поехала. И, отменив две деловые встречи, Майкл помчался на побережье. Зачем — этого он и сам не знал. Просто он чувствовал, что должен сделать это во что бы то ни стало.

— Кто вам дал право судить обо мне? — твердо повторил он.

— Никто. Просто у меня есть глаза, мистер Хиллард, и мне очень не нравится то, что я вижу.

Эти слова Мари произнесла с холодной отчужденностью человека, который уже все про себя решил и не намерен ни менять своего мнения, ни даже извиняться. Чтобы подчеркнуть это, она отвернулась от него и склонилась к фотоаппарату, показывая всем своим видом, что он мешает ей работать.

— И что, интересно, вы видите?

— Пустую оболочку. Человека, которого не интересует ничего, кроме бизнеса. А человек, который ко всем безразличен, который никого не любит и никому ничего не дает, превращается в пустое место. Во всяком случае, для меня.

— Дура! — выкрикнул Майкл вне себя от горечи и обиды. — Да что ты можешь знать о том, что я за человек, что я думаю и что чувствую? Наверное, ты считаешь образцом себя?

Мари хладнокровно перенесла треножник на другое место и, прильнув к видоискателю, стала наводить фокус.

— Да выслушай же меня, черт возьми! — Майкл потянулся к фотоаппарату, и Мари в ярости повернулась к нему.

— Оставь меня в покое! Уйди из моей жизни!.. Исчезни навсегда!

— Я не лезу в твою жизнь. Это ты лезешь в мою. Мне только и нужно, что несколько твоих паршивых работ. Я хочу купить их у тебя, просто купить, понимаешь? Твое мнение обо мне, о моей жизни и обо всем прочем меня нисколько не интересует. Несколько паршивых фотографий, только и всего…

Майкл в ярости сжал кулаки и стал надвигаться на нее, но встретил такой холодный и спокойный взгляд Мари, что на мгновение опешил. Воспользовавшись его замешательством, Мари подошла к своей папке, которая лежала на песке, на чехле от треножника, и, достав оттуда первую попавшуюся фотографию, протянула ему.

— Ты хотел фотографию? На, возьми. И не нужно никаких денег. Я дарю ее тебе. Делай с ней что хочешь, только убирайся!

Не сказав больше ни слова, Майкл вырвал фотографию у нее из рук и, круто повернувшись, зашагал к шоссе, где он оставил машину.

Мари даже не обернулась, чтобы посмотреть ему вслед. Вместо этого она вернулась к работе, и фотографировала до тех пор, пока не отсняла все интересное. С пляжа она поехала прямо домой и, наскоро позавтракав яичницей с кофе, — заперлась в лаборатории. После обеда Мари вышла с Фредом в парк и там снова снимала, а вечером опять сидела в своей темной комнате. Несколько раз звонил телефон, но она не брала трубку — она не желала разговаривать ни с кем, даже с Питером. Спать она легла далеко за полночь и уснула едва ли не в тот же момент, когда голова ее коснулась подушки.

Как ни удивительно, в эту ночь Мари спала спокойно, без сновидений. Должно быть, утренний разговор на берегу освободил ее от тяжелого груза ненужных иллюзий, от какой-то частицы прошлого. А может, ей было так хорошо и спокойно просто оттого, что она снова увидела Майкла. Пусть она даже ненавидела его, встреча с ним принесла ей неожиданное облегчение.


Утром Мари разбудил будильник, который она с вечера завела на восемь часов, планируя снова съездить на побережье. Приняв душ и надев джинсы и ковбойку, Мари выпила две чашки кофе. На все это у нее ушло минут сорок, так что без чего-то девять она уже спускалась по лестнице, раздумывая о том, сколько и каких кадров ей предстоит отснять сегодня.

Выйдя на улицу, Мари невольно ахнула.

Напротив ее подъезда стоял грузовик с платформой. На платформе был укреплен огромный рекламный щит с многократно увеличенной фотографией. Той самой фотографией, которую она со злобой вчера швырнула Майклу. Сам Майкл сидел в кабине и довольно ухмылялся, высунувшись в окно.

Эта его выходка так подействовала на Мари, что она опустилась на ступеньку и принялась хохотать. Он называл ее сумасшедшей, а сам… Нет, нормальному человеку такое и в голову не могло прийти! Подумать только — Майкл не просто увеличил снимок до поистине чудовищных размеров, но и привез его на грузовике к ее дому! Одно это могло свидетельствовать о серьезном умственном расстройстве.

Майкл выбрался из кабины и, перейдя через улицу, сел рядом с ней на ступеньку.

— Как вам это нравится? — спросил он.

— Я думаю, что вы просто неподражаемы, Майкл. — Сама того не заметив, Мари назвала его по имени, но он воспринял это как должное.

— Я это знаю, — согласился Майкл. — Но скажите честно, Мари, разве он не здорово смотрится? А если мы увеличим остальные ваши работы и украсим ими здания медицинского центра? Разве это будет не чудо?

Мари ничего не ответила.

— Давайте вместе позавтракаем и обо всем поговорим, — неожиданно предложил Майкл.

Она знала, каким занятым человеком был президент корпорации «Коттер-Хиллард». «Должно быть, он освободил сегодняшнее утро специально для меня», — подумала Мари и вдруг почувствовала себя до глубины души тронутой. Майкл забавлял ее, и она поняла, что ей вовсе не хочется затевать новую ссору.

— Мне бы следовало сказать «нет», — кокетливо произнесла она, — но я не скажу.

— Так-то лучше, — заметил Майкл. — Поехали. Я доставлю вас куда скажете.

— В этом? — Мари посмотрела на грузовик и снова начала смеяться.

— Конечно! — Майкл, казалось, даже оскорбился. — А почему бы и нет?

— Ну что ж, поехали, — согласно кивнула Мари.

Они поднялись в кабину грузовика, и Майкл повез ее в порт, в местный ресторанчик под названием «Рыбацкая верфь».

Завтрак с Майклом прошел, к огромному удивлению Мари, спокойно и даже приятно. По обоюдному молчаливому согласию они отложили военные действия на потом и наслаждались анчоусами с луком, салатом из креветок, блинчиками с начинкой из рыбного паштета и крепчайшим кофе. На десерт была клубника со сливками.

— Ну что, убедил я вас? — спросил Майкл, откидываясь на спинку стула и вытирая губы салфеткой. Он выглядел на редкость самоуверенно, и Мари не сдержала улыбки.

— Нет. Но зато я приятно провела время. Спасибо, мистер Хиллард.

— Наверное, это я должен быть благодарен вам за то одолжение, которое вы мне сделали, но это не мой стиль.

— А каков он, ваш стиль?

— Вы хотите сказать, что у меня появился шанс объясниться? Прежде я только слушал, что думаете обо мне вы… — В его голосе прозвучали резкие нотки.

«Должно быть, — решила Мари, — некоторые мои вчерашние замечания попали в цель».

— Хорошо же, я расскажу вам о себе. В каком-то смысле вы правы — я действительно живу только ради своей работы, ради бизнеса.

— Почему? Разве в вашей жизни нет места ни для чего, кроме… кроме вашей корпорации, о который вы мне вчера с таким энтузиазмом рассказывали? У вас, по-моему, даже глаза загорелись…

— Не перебивайте и слушайте. Сами напросились… — Майкл немного помолчал. — О чем я говорил? Ах да!.. У большинства самых крупных бизнесменов, возможно, действительно нет никаких других интересов, которые не относились бы к бизнесу. Для этого просто не остается ни места, ни времени.

— Но это же глупо! Я хочу сказать, нет никакой необходимости отказываться от личной жизни ради успеха в делах. У некоторых людей есть и то и другое…

— А у вас?

— Подловили меня… — Мари невесело рассмеялась. — Пока моя жизнь похожа на вашу, но когда-нибудь у меня будет и успех, и… счастье. Во всяком случае, я знаю, что такое возможно, и стремлюсь к этому.

— Может быть, вы и правы. Может быть, моя цель в жизни действительно стала другой, не такой, как раньше… — При этих его словах лицо Мари несколько смягчилось, но Майкл не обратил на это внимания. — Дело в том, мисс Адамсон, что некоторое время назад моя жизнь круто изменилась. К сожалению, я не получил того, о чем когда-то мечтал, но жизнь неплохо компенсировала мне мои потери. Чертовски неплохо!.. — Майкл имел в виду свой пост президента корпорации, но сказать об этом вслух почему-то постеснялся.

— Вы, как я понимаю, не женаты… Я не ошиблась?

— Нет, я не женат. У меня просто нет на это времени. И желания тоже нет.

«Восхитительно, — подумала Мари, — просто восхитительно… Какая редкостная самоотверженность! Какое самопожертвование! Будь ты проклята, Марион Хиллард…»

— Вы говорите это так, словно уже окончательно все решили и не намерены менять своего решения, — заметила она сухо.

— Пока не намерен, — согласился он. — А вы? Вы замужем?

— Нет. Я, как и вы, одна.

— Знаете, Мари… Вы позволите называть вас так?.. Так вот, сравнивая то, что вы вчера наговорили обо мне, с тем, что я услышал о вас сегодня, я невольно прихожу к выводу, что ваш образ жизни не слишком отличается от моего. Вы, как и я, одержимы работой, одиноки, живете в своем собственном тесном мирке. Тогда почему вы так на меня набросились? Это по меньшей мере несправедливо, — закончил он с легким упреком в голосе.

— Может быть, вы правы, а я — нет, — негромко проговорила она. — Извините…

В самом деле, ему трудно было что-нибудь возразить, хотя согласиться с ними она не могла. Но пока Мари искала какие-нибудь разумные доводы, которые она могла бы привести, он взял ее за руки, и она вздрогнула от этого прикосновения. Выдернув у него руки, она спрятала их под стол, и Майкл снова помрачнел.

— Вас очень трудно понять, — промолвил он, словно извиняясь.

— Наверное, — согласилась Мари. — Во всяком случае, во мне действительно много такого, что очень трудно объяснить словами.

— И все же мне бы хотелось, чтобы вы постарались понять меня, Мари. Честное слово, я вовсе не такое чудовище, каким вы меня вообразили.

— Я знаю, что вы не чудовище…

Мари поглядела на Майкла, и ей вдруг ужасно захотелось плакать. Она как будто снова прощалась с ним — прощалась окончательно и навсегда, и сознание того, что она потеряла, сковало ее сердце леденящим холодом. «Но, — подумала Мари, — может, это и к лучшему». Может, она хоть теперь поймет, что прошлого не вернуть, разбитое — не склеить, и что питать надежды — глупо. И это поможет ей окончательно расстаться с тем, что и поддерживало, и одновременно мучило ее все два года.

Мари негромко вздохнула и посмотрела на часы.

— Извините, но мне пора. Надо работать.

— А как насчет нашего предложения, Мари? Можете ли вы меня обнадежить или я так и не приблизился к положительному ответу?

— Боюсь, что не приблизились, — ответила она мрачно.

Майкл впервые за все время подумал о том, что, как это ни печально, но ему, видимо, придется отступиться. Она не передумает — теперь он знал это твердо, а значит, все его усилия были напрасны. Мари Адамсон оказалась для него слишком крепким орешком, но, несмотря на это, она ему нравилась. Очень нравилась, особенно когда отбрасывала свою враждебную настороженность. Тогда в ней появлялась какая-то особенная мягкость, доброта, которые притягивали его с необычайной, почти сверхъестественной силой.

— Как вам кажется, — спросил он уныло, — есть у меня шанс уговорить вас поужинать со мной? Раз мое дело не выгорело, мне полагается утешительный приз.

Поглядев на его расстроенное лицо, Мари негромко рассмеялась.

— Когда-нибудь — может быть, но не сейчас, не сегодня. Дело в том, что мне нужно на некоторое время уехать из города.

«Проклятье», — подумал Майкл. Он терял очко за очком без малейшей надежды отыграться.

— И куда вы направляетесь, если не секрет?

— Назад, на Восточное побережье. Мне нужно привести в порядок кое-какие личные дела.

Это решение созрело у нее в последние полчаса, и теперь Мари твердо знала, что ей следует сделать. В некотором смысле речь шла о том, чтобы окончательно похоронить прошлое, хотя на самом деле ей предстояло не зарыть, а наоборот — откопать одну вещь. Питер был прав — нужно довести процесс собственного лечения до конца, и теперь она знала, как это сделать.

— Тогда я позвоню вам, когда в следующий раз прилечу в Сан-Франциско. Надеюсь, что тогда мне повезет больше.

«Может быть, — подумала Мари. — А может, к этому времени уже не будет никакой Мари Адам-сон, а будет миссис Грегсон. Я снова стану цельным человеком, и никакие призраки из прошлого не смогут причинить мне такой боли, какую причинил ты».

Они вместе вернулись к грузовику, и Майкл довез Мари до дома. Она почти ничего не сказала ему на прощание — только поблагодарила за приятный завтрак, пожала руку и скрылась в подъезде.

Майкл растерянно провожал ее взглядом и чувствовал, как им овладевает глубокая печаль. Он не просто проиграл — именно сейчас он вдруг понял, что теряет что-то очень важное, безмерно дорогое и невосполнимое. Что именно — делового партнера, привлекательную женщину, друга, наконец, — этого Майкл не знал. И все-таки вместе с Мари уходило из его жизни что-то очень важное, и впервые за все два года он в полной мере ощутил всю тяжесть своего одиночества.

Мари уже давно скрылась из вида, а он все смотрел на двери ее подъезда. Потом он завел мотор и погнал грузовик обратно к отелю.

А Мари тем временем уже разговаривала по телефону с Питером.

— Сегодня вечером, дорогая? Но у меня назначена операция. — Он говорил торопливо, и Мари поняла, что поймала его в промежутке между двумя пациентами. В последнее время Питер много оперировал, и Мари старалась не беспокоить его по пустякам.

— Тогда приезжай после операции, это важно. Я… я завтра улетаю.

— Куда?! Надолго? Когда ты вернешься? — встревожился Питер.

— Я скажу тебе, когда мы увидимся. Итак, до вечера?

— Хорошо, хорошо, только раньше одиннадцати я все равно не смогу. И потом… это выглядит не очень разумно, Мари. Разве твое дело не может подождать?

— Нет.

Ее дело ждало уже два года, и она чувствовала себя последней дурой, что столько тянула с этим. Ей следовало сделать то, что она задумала, уже давно, очень давно.

— Хорошо, тогда до вечера.

Питер повесил трубку, и Мари тотчас же перезвонила в службу заказа авиабилетов и забронировала себе билет на завтрашний рейс. Потом она связалась с ветеринарным центром и договорилась насчет Фреда.

Глава 29

Мари повезло. Один из клиентов Фэй не смог прийти на очередной сеанс, и в половине четвертого у нее образовалось «окно». И вот Мари снова оказалась в хорошо знакомом, уютном кабинете, в котором она не была вот уже несколько месяцев.

Устроившись в кресле, Мари по привычке вытянула ноги по направлению к камину, дрова в котором не горели по случаю теплой погоды, и замерла, рассеянно разглядывая свои изящные сандалии из тонких золотых ремешков. Мысли ее были так далеко, что она даже не услышала, как в комнату вошла Фэй.

— Ты медитируешь или просто дремлешь? Мари с улыбкой подняла голову и посмотрела на Фэй, которая уже усаживалась на свое обычное место напротив нее.

— Да нет, просто я задумалась. Я рада тебя видеть, Фэй.

На самом деле Мари была просто поражена тем, как приятно ей было вернуться в этот кабинет. Одно только это уютное кресло рождало в ней ощущение дома, а ведь, кроме этого, существовал и камин, и папоротники в терракотовых горшках, и дружеская беседа, понимание, сочувствие, наконец. Впрочем, эта комната, наверное, и была ее домом. Мари пережила здесь столько трудных и столько счастливых минут, что другому человеку хватило бы, наверное, на целую жизнь.

— Могу я тебе сказать, что ты выглядишь великолепно, или ты уже устала слышать это? Мари рассмеялась.

— Слушать комплименты мне не надоест никогда, — ответила она, подумав, что только с Фэй она может позволить себе быть честной до конца. — Ты, наверное, хочешь узнать, почему мне так приспичило прийти к тебе? — спросила она уже другим, серьезным тоном.

— Не скрою, я об этом думала, — кивнула Фэй, и две женщины снова обменялись быстрыми улыбками. Потом Мари снова задумалась.

— Я виделась с Майклом, — сказала она наконец.

— Он разыскал тебя? — Это известие явно застало Фэй врасплох.

— И да, и нет. Он нашел Мари Адамсон. Это все, что ему известно. Некоторое время назад один из его сотрудников звонил мне и предлагал продать мои работы корпорации «Коттер-Хиллард». Они собираются строить в Сан-Франциско новый медицинский центр, и мои снимки — увеличенные, разумеется, — нужны им для оформления интерьеров.

— Но ведь это очень лестно, Мари, разве нет?

— Ты так думаешь? А вот мне почему-то совершенно наплевать, что думает Майкл о моих фотографиях.

Но это была только часть правды. Похвала Майкла всегда была ей дорога, и даже сейчас Мари чувствовала известную гордость оттого, что ее работы понравились и Майклу, и его матери.

— Кстати, примерно месяц назад здесь была его мать. Ей я тоже сказала, что сотрудничество меня не интересует. Я не хочу продавать себя корпорации. Я не хочу работать на Марион ни в какой форме. Все. Конец. Точка.

— Но они продолжали настаивать?

— Да. Они были очень настойчивы, но я не поддалась.

— Тебе, должно быть, пришлось нелегко. А скажи, кто-нибудь догадался, кто ты такая на самом деле?

— Бен ничего не заподозрил, но мать Майкла — да, она меня раскусила. Я думаю, именно поэтому она решила лично встретиться со мной.

Мари замолчала и снова уставилась на свои сандалии. Мысленно она вернулась на несколько недель назад, в тот самый день, когда встречалась с Марион.

— Что ты почувствовала, когда увидела ее?

— О, Фэй, это было ужасно, по-настоящему ужасно. Я сразу вспомнила все, что она мне сделала. Я… я просто ненавидела ее!.. — Но в ее голосе было что-то еще большее, чем ненависть, и Фэй это услышала.

— И?..

Мари со вздохом подняла голову и потерла переносицу пальцами.

— Мне снова стало очень больно. Эта женщина сразу напомнила мне о том, как я когда-то хотела понравиться ей, как мечтала назвать ее матерью, как надеялась на то, что она полюбит меня или хотя бы примет как жену собственного сына.

— Но она снова оттолкнула тебя?

— Я не знаю. Во всяком случае, я не уверена. Марион очень больна, она сама сказала мне об этом.

Мне показалось, что она почти жалеет о том, что совершила два года назад. Как я поняла, Майкл тоже не был особенно счастлив все это время. Это с ее слов, а в данном случае я склонна скорее верить Марион.

— И ты…

— Да, Фэй, я почувствовала облегчение. Сначала… — Мари тихонько вздохнула. — А потом я поняла, что для меня это ничего не меняет. Для нас с Майклом все кончено, Фэй. Все, что между нами когда-то было, — все осталось в прошлом. Мы оба теперь совсем другие люди — лучше или хуже, не имеет значения. Кроме того, Майкл так и не разыскал меня. Он даже не пытался. И если он узнает, кто я такая на самом деле, — то есть кем я была когда-то, — он, наверное, даже перестанет охотиться и за моими работами. Но я больше не Нэнси Макаллистер, Фэй! И он не тот Майкл, которого я знала.

— Почему ты так решила?

— Я видела Майкла как сейчас тебя, разговаривала с ним. Он стал черствым, холодным, жестким, расчетливым. О, я не знаю, может быть, под этой носорожьей шкурой и осталось что-то от прежнего Майкла, но я вижу и много нового. Слишком много!

— Как насчет боли? Боли, растерянности, разочарования, горя, наконец? — допытывалась Фэй.

— А как насчет неверности, предательства, равнодушия, трусости? Не выдумала же я всю эту историю! Ведь все это тоже существует, не так ли?

— Я не знаю, может быть… Скажи, когда ты встретилась с Майклом, ты опять почувствовала себя преданной, брошенной?

— Да. — Голос Мари снова стал высоким и резким. — И я… Я ненавижу его.

— Значит, он по-прежнему тебе не безразличен, — уверенно заключила Фэй.

Мари попыталась что-то возразить, но слезы помешали ей говорить. Плача, она только качала головой и смотрела на Фэй с мольбой.

— Ты все еще любишь его, Нэнси? — Фэй намеренно воспользовалась ее прежним именем, и Мари с глубоким вздохом откинулась на спинку старого кресла. Еще некоторое время она молча глядела в потолок и только потом заговорила.

— Возможно, Нэнси — или то, что от нее осталось во мне, — все еще любит своего Майкла, — сказала она монотонным, лишенным выражения голосом. — Того Майкла, которого она когда-то знала. Но у Мари теперь другая жизнь, Фэй. Я просто не могу позволить себе полюбить его.

— Почему бы и нет?

Мари печально посмотрела на нее:

— Потому что он не любит меня. Потому что все это просто утопия. Разбитую вазу можно склеить, но наливать в нее воду уже нельзя. Я должна перестать думать о нем, забыть, навсегда выбросить его из сердца и из головы. Я знаю это, Фэй! И к тебе я пришла вовсе не потому, что мне надо было поплакаться кому-то в жилетку и рассказать о своей любви к Майклу, — нет! Просто мне нужно было разобраться в том, что я сейчас испытываю. Сама понимаешь, к Питеру я с этим пойти не могу — он слишком расстроится, а мне… Мне нужно снять с души хотя бы часть груза.

— Я рада, что ты пришла ко мне, Мари. Но боюсь, что ты не сможешь так просто взять и выкинуть Майкла из головы… и тем более — из сердца. То, что ты приняла это решение, — уже хорошо, но ведь его еще надо исполнить.

— По правде говоря, я решила забыть обо всем уже давно, но прошлое продолжало преследовать меня. Я знала, что все мои надежды напрасны, что мне нужно начинать строить свою жизнь заново — строить без Майкла, но я не смогла не думать о нем. — Мари немного помолчала. — Нет, Фэй, не совсем так. Не я не смогла — это он до недавнего времени не отпускал меня. Но теперь…

Она снова села прямо и посмотрела в глаза Фэй.

— Завтра утром я лечу в Бостон. Я должна закончить одно дело.

— Какое дело?

— Освобождение. Мне нужно разорвать последнее звено, которое связывает меня с Майклом. — Тут, впервые за весь сеанс, Мари улыбнулась. — У нас был общий секрет, своего рода залог нашей любви. Я ничего не предпринимала, потому что надеялась, что Майкл вернется ко мне, но теперь я должна поехать туда и довести свое освобождение до конца.

— Ты действительно готова к этому?

— Абсолютно. — Она сказала это так убежденно, что Фэй ей поверила.

— И ты… правда этого хочешь?

— Да.

— А что, если сказать Майклу, кто ты на самом деле, и посмотреть, что он предпримет?

Мари вздрогнула, не то от испуга, не то от негодования.

— Нет, Фэй, никогда! Наша любовь умерла. Теперь между нами ничего нет и быть не может. — Она снова вздохнула и посмотрела на лежащие на коленях руки. — Кроме того, это будет несправедливо по отношению к Питеру.

— Сейчас ты должна думать только о том, что будет справедливо по отношению к тебе — к Мари Адамсон.

— Именно поэтому я и улетаю в Бостон. Мне хочется верить, что после того, как я окончательно разделаюсь со своим прошлым, я смогу полюбить Питера по-настоящему. Он очень хороший человек, Фэй! Он так много для меня сделал, а я…

— А ты не любишь его.

Эта мысль давно смущала Мари, но, пока она оставалась скрыта в глубине ее души, она пугала ее не так сильно, как теперь, когда кто-то посторонний произнес роковые слова вслух. Вздрогнув, Мари вскинула голову.

— Да нет же, я люблю Питера! — воскликнула она с горячностью.

— Но ты только что говорила…

— Нет, Фэй, я говорила не в этом смысле. Просто, просто… просто все это время между нами стоял Майкл.

— Это слишком похоже на предлог, на обычную отговорку.

— Не знаю, возможно… — Мари долго молчала, потом добавила:

— В общем, меня все время что-то останавливало. Порой я уже готова была сделать последний шаг, но чего-то все равно не хватало. Должно быть, подсознательно я продолжала ждать Майкла и поэтому не могла отдаться своему чувству к Питеру целиком. Мне казалось, что я совершаю что-то… не правильное.

— Почему не правильное?

— Почему? — Мари задумалась. — Не знаю… Просто, когда я с Питером, у меня иногда появляется такое ощущение, что он совсем меня не знает. Нет, Питер, безусловно, знает, что представляет собой Мари Адамсон, потому что он создавал меня своими руками и в физическом плане, и как личность, но он понятия не имеет, каким человеком я была до аварии, что любила, каких взглядов придерживалась.

— А разве ты не можешь рассказать ему об этом?

— Могу, но я не уверена, что ему хочется это знать. Питер умеет заставить меня почувствовать, что я любима, но мне кажется, что он делает это не ради меня.

— Да, — согласилась Фэй, — это, конечно, все очень сложно. Под каждой крышей свои мыши.

— Да, примерно так, — кивнула Мари. — Но я уже говорила, что Питер очень хороший человек, и я не вижу никаких причин, которые помешали бы нам быть вместе.

— Вам ничто и не помешает, за исключением одного. Если ты все-таки не любишь его…

— Но я люблю, люблю! — Мари так разволновалась, что даже привстала с кресла, но тут же опустилась обратно.

— Тогда расслабься, и пусть все идет своим чередом, — предложила Фэй. — Если возникнут какие-то проблемы, ты всегда можешь прийти ко мне и посоветоваться. Но сначала тебе надо разобраться, что ты на самом деле чувствуешь к Майклу.

— Поэтому-то я так спешу с этой поездкой в Бостон. После нее я буду совершенно свободна.

— Хорошо, поезжай. Только как вернешься — загляни ко мне еще раз. Договорились?

— Конечно! — воскликнула Мари, не скрывая своей радости. Каждый визит к Фэй — будь то просто дружеская встреча или сеанс психоанализа — приносил ей облегчение.

— Тогда удачи тебе…

Посмотрев на часы, Фэй с сожалением встала. Они проговорили без малого полтора часа, и через час ей нужно было быть в университете, где Фэй вела курс лекций.

— Позвони, когда вернешься во Фриско. Думаю, я сумею выкроить для тебя часок-другой.

— Обязательно, Фэй.

— Вот и отлично. И не забывай о себе, когда будешь в Бостоне. Не давай прошлому терзать тебя. А если будут проблемы — звони мне прямо оттуда.

Знать, что в любую минуту она может обратиться за помощью к Фэй, было очень приятно, и Мари сразу почувствовала прилив уверенности, да и на душе у нее стало легче. Их беседа с Фэй многое расставила по своим местам, и Мари чувствовала, что теперь ей будет легче объяснить все Питеру.

Глава 30

— …В Бостон? Но зачем, Мари? Я не понимаю…

Питер ужасно устал и был крайне раздражителен, что, вообще-то, случалось с ним нечасто. Но сегодняшний день выдался очень нелегким. Он провел три сложные операции, а в промежутке между ними ему пришлось присутствовать на совещании, где обсуждалось строительство нового медицинского центра. Нет, напрасно он согласился стать членом комиссии, консультировавшей архитекторов по всем специальным вопросам, относящимся к медицине. Можно подумать, что у него мало других дел!

— По-моему, — добавил он, с трудом сдерживая очередной приступ раздражения, — эта твоя поездка — просто глупость.

— Ничего подобного, — отрезала Мари. — Как ты не понимаешь, что я должна поехать! Мне это необходимо. Прошлое почти отпустило меня, осталось сделать только последнее маленькое усилие.

— Я в этом не уверен. — Питер покачал головой. — Когда мы чуть не столкнулись с тем «Ягуаром», ты закатила полуторачасовую истерику. Ты еще не готова, Мари, и сама это знаешь, но вместо того, чтобы договориться с Фэй о дополнительных сеансах, ты срываешься с места и несешься через всю страну… Зачем?

— Этого я не могу тебе сказать, — серьезно ответила Мари. — Но это очень важно для меня.

На его лице отразилось недоверие, и Мари с горячностью добавила:

— Ты должен поверить мне, Питер! Поездка окончательно освободит меня. Я, видишь ли, оставила незаконченным одно дело… Можешь считать меня глупой, суеверной, какой угодно, но для меня это почти символический акт. Я вернусь послезавтра…

— Я вовсе не считаю тебя глупой, — проворчал Питер. — И все равно тебе не следовало…

— Я должна, — повторила она тихо, но в ее голосе звучала такая решимость, что Питер, который собирался сказать что-то еще, только вздохнул и откинулся на спинку дивана.

«Что ж, — рассудил он, — ей виднее… Возможно, Мари действительно знает, что делает».

— Хорошо, пусть я не понимаю, — согласился он. — Но я очень надеюсь, что ты будешь осторожна. Ты вернешься? — спросил он неожиданно.

— Конечно! И не волнуйся, со мной все будет о'кей.

— Хорошо, дорогая. Не думай, что я тебе не доверяю, просто мне кажется… Нет, не знаю. Должно быть, мне просто не хочется, чтобы ты снова причинила себе боль. Могу я задать тебе один дурацкий вопрос?

«О боже! — в панике подумала Мари. — Только бы он не спрашивал о… Только не сейчас! Сначала я должна разобраться со своими чувствами к Майклу. И к самому Питеру».

— Конечно, можно! — ответила она как можно спокойнее, стараясь ничем не выдать своего смятения.

Но Питер, как оказалось, вовсе не имел в виду того, чего Мари так боялась.

— Тебе известно, что Майкл Хиллард сейчас находится в Сан-Франциско?

— Да.

— Ты встречалась с ним?

— Да. Он приходил в галерею к Жаку. Они хотят, чтобы я сделала несколько работ специально для их проекта. Я отказалась.

— Он… узнал тебя?

— Нет.

— И ты ему не сказала? Почему?

Мари подумала, что момент, чтобы рассказать Питеру о сделке, которую она заключила с Марион Хиллард, наконец-то настал, но настал слишком поздно. Коварство матери Майкла и ее собственная слабость больше не имели значения.

— Это ничего бы не изменило. Прошлое… прошло.

— Ты уверена?

— Да. Именно поэтому я и еду в Бостон.

— Тогда я рад. — Он улыбнулся, но сразу же снова нахмурился. — А твое путешествие, случаем, не имеет никакого отношения к Майклу Хилларду?

Впрочем, Питер знал, что нет. Завтра днем у него с Майклом была назначена личная встреча.

Мари отрицательно покачала головой.

— Нет. Не в том смысле, в каком ты думаешь. Моя поездка имеет отношение к моему прошлому, и только. И она касается одной меня. Это, пожалуй, все, что я сейчас могу тебе сказать.

— Что ж, это твое решение, и я должен относиться к нему соответственно. Ты взрослый, самостоятельный человек.

Он сказал это спокойно, без всякой обиды, и Мари нежно поцеловала его в щеку.

— Спасибо, дорогой.

Потом Питер ушел. Он чувствовал, что Мари нужно побыть одной.

Ночью Мари спокойно спала, и даже утром, когда она отвозила Фреда в клинику, она не испытывала никаких сомнений. Мари твердо знала, что она делает и зачем, и ни секунды не сомневалась, что поступает правильно.

В аэропорту она была за час до регистрации. Самолет на Бостон вылетел точно по расписанию, и в шестом часу пополудни Мари уже ступила на землю Новой Англии. У нее был соблазн отправиться в дорогу немедленно, но потом она решила, что лучше отложить задуманное на утро следующего дня. В аэропорту Мари взяла напрокат машину и заодно забронировала себе билет на обратный рейс.

Из аэропорта она поехала в ближайший мотель и сняла номер на ночь. Ни заезжать в Бостон, ни звонить кому-то из прежних знакомых ей не хотелось. Да у нее и не осталось здесь никаких знакомых.

Нэнси Макаллистер перестала существовать, а Мари Адамсон была в этом городе чужой. В ее возвращении в Бостон было что-то нереальное, словно она наяву вернулась в призрачные интерьеры давнего сна, во всех подробностях отпечатавшегося в памяти, но, окунувшись в прежнюю жизнь и глотнув знакомого воздуха, Мари не испытывала ни печали, ни сожаления, ни ностальгии. Она вернулась сюда, чтобы одним ударом уничтожить тот сон, который так долго преследовал и мучил ее.

Глава 31

— Доктор Грегсон!..

— Да? В чем дело?.. — рассеянно отозвался Питер, поворачиваясь к секретарше.

Он только что говорил с Мари — она позвонила ему из аэропорта, чтобы попрощаться. Ее поездка в Бостон продолжала тревожить его, однако, уважая ее чувства, Питер больше не упоминал о своих сомнениях. И все же он никак не мог отделаться от беспокойства. Мари должна была вернуться уже завтра, но он чувствовал, что сможет вздохнуть свободно только тогда, когда снова увидит ее.

Не без труда оторвавшись от своих невеселых размышлений, Питер поднял голову.

— В чем дело? — спросил он.

— Вас хочет видеть некий мистер Хиллард, — объяснила секретарша. — Он утверждает, что вы ждете его. С ним трое его сотрудников.

— Пожалуйста, пригласите, — сказал Питер, делая над собой усилие.

На самом деле он никого не хотел сейчас видеть, в особенности — Майкла, однако тут же подумал: а почему бы и нет? Надо бы и ему взглянуть на этого субчика. Со слов Мари Питер знал, что нынешний президент корпорации «Коттер-Хиллард» совсем молод. «Он мог бы быть моим сыном. По крайней мере — по возрасту», — неожиданно подумал Питер и скривился от подобного предположения. Интересно, приходили ли Мари подобные мысли?

Посетители тем временем вошли в его кабинет, и встреча началась. Представители «Коттер-Хиллард» хотели знать мнение Питера по некоторым проблемам, связанным со строительством медицинского центра. Этот проект поддерживали самые блестящие врачи Сан-Франциско, и Питер уже успел убедиться в том, что их советы и рекомендации учитываются со скрупулезной точностью. Не было никаких сомнений, что корпуса медцентра будут возведены в идеальном с точки зрения микроклимата месте, что они не нанесут никакого ущерба окружающей среде и что их архитектурные особенности будут в точности соответствовать их лечебному предназначению.

У Питера практически не было замечаний по проекту. Единственное, что он предлагал, это изменить соотношение лечебных и административных помещений в том здании, где должно было разместиться отделение пластической хирургии. Что касалось других корпусов, то здесь Питер доверял рекомендациям коллег, поэтому, механически отвечая на задаваемые ему вопросы, он получил возможность исподволь наблюдать за Майклом Хиллардом.

Майкл не казался Питеру серьезным соперником, хотя он был молод, привлекателен и уверен в себе. Единственное, что беспокоило Питера по-настоящему, это его почти сверхъестественное сходство с Мари во всем, что касалось силы характера, внутренней энергии, решительности и даже чувства юмора. Эти двое были действительно созданы друг для друга, и осознание этого вдруг заставило Питера почувствовать себя третьим лишним.

Довольно долгое время он просто наблюдал за Майклом, а сам отделывался односложными ответами, если кто-то из гостей обращался непосредственно к нему. О чем говорилось в его кабинете, Питер едва ли понимал — он весь сосредоточился на том, чтобы приспособиться, свыкнуться с объективной реальностью, на которую он столько времени закрывал глаза.

Потом он снова подумал о том, зачем Мари уехала в Бостон и почему именно сегодня. Действительно ли она собиралась решительно порвать последнюю нить, связывающую ее с прошлым, или, напротив, она поехала туда, чтобы поклониться тому, что не давало ей окончательно расстаться с Майклом.

И, наверное, впервые за эти два года Питер задумался о том, имеет ли он право вмешиваться. Может ли он встать между ними? Наблюдая за Майклом, Питер все отчетливее видел перед собой Мари такой, какой она была до катастрофы. Майкл служил сейчас живым воплощением всей ее прошлой жизни и тех черт ее характера, которых Питер не знал, не понимал и не желал понимать. Для него она никогда не была Нэнси Макаллистер, и он хотел только одного — чтобы она оставалась той Мари, которую он знал и любил и которую он заново создал своими собственными руками.

И до недавнего времени она оставалась для Питера только Мари Адамсон, но теперь он прозрел и увидел перед собой совсем другого человека, который — словно слова, написанные симпатическими чернилами, — проступал сквозь безупречные черты Мари. Проступал, сливался с ними, образуя что-то третье — не прежнюю Нэнси, не знакомую ему Мари, а кого-то другого, совершенно нового и незнакомого, и Питер вдруг понял, что все это время он вел войну, в которой не мог победить, и что теперь ему остается только склониться перед неизбежным и принять свое поражение.

И дело здесь было не только в Мари, вернее — совсем не в Мари. Как и она, Питер тоже сражался со своим прошлым, стараясь отнять у него то, что когда-то потерял. В Мари было очень много от женщины, которую Питер продолжал любить, и он дорожил этими черточками, напоминавшими ему о Ливии, едва ли не больше, чем тем новым человеком, которого он вернул к жизни при помощи скальпеля, донорской кожи, современных шовных материалов и своего искусства хирурга.

Питеру вдруг пришло в голову, что, возможно, он не имел права поступать с Мари подобным образом. Нет, не с Мари, а с Нэнси. Еще никогда за всю свою карьеру он не позволял себе столь свободно обращаться с внешностью пациента. Но, с другой стороны, Питер был ее единственной надеждой — кроме него, ей не на кого было рассчитывать, не на кого положиться. И он не только сделал ей новое лицо, но и стал для нее всем в жизни… Всем, кроме одного, а именно этого Питеру хотелось сейчас больше всего.

Глядя на лицо Майкла, Питер с горечью сознавал, что в жизни Мари он играл роль спасителя, друга или старшего брата. Она этого еще не поняла, но придет время, и она поймет, и тогда все будет кончено. Во всяком случае, для него…

Между тем встреча подошла к концу, и сотрудники Майкла, попрощавшись с Питером, вышли из кабинета в приемную. Майкл решил немного задержаться. Они с Питером как раз обменивались пустыми, ничего не значащими любезностями, когда Майкл неожиданно замолчал и уставился куда-то за спину хирурга.

Там на стене висела картина… Нэнси начала ее два года назад, но не успела закончить. Это должен был быть его свадебный подарок, но холст исчез из квартиры Нэнси после того, как она умерла. И вот теперь он висит здесь, в кабинете этого пожилого врача с печальными синими глазами. И она закончена!

Не говоря ни слова, Майкл отстранил Питера и, словно сомнамбула, подошел к стене. Питер наблюдал за ним, не понимая, что происходит.

Подойдя к картине, Майкл долго молча смотрел на нее. Потом привстал на цыпочки, ища в левом нижнем углу, где Нэнси всегда подписывала свои работы, имя художника.

И Майкл нашел его. В углу холста мелкими буквами значилось: «Мари Адамсон».

— О боже мой! — простонал Майкл глухим голосом. — Боже мой!.. Этого не может быть! Я ничего не понимаю…

На самом деле он сразу все понял. Правда явилась ему, как ослепительная вспышка, как молния, как озарение.

Они все лгали ему. Лгали. Нэнси осталась жива! Она стала другой, но она выжила. Мари Адам-сон… Неудивительно, что она смотрела на него с такой ненавистью, а ведь он ничего не знал. Он даже не подозревал!.. Правда, в ее фотографиях, в ней самой ему чудилось что-то знакомое, близкое, но он даже подумать не мог…

Когда Майкл повернулся к Питеру Грегсону, в его глазах стояли слезы. Питер с сожалением посмотрел на него и отвел взгляд, страшась того, что неминуемо должно было произойти.

— Оставьте ее в покое, Хиллард, — сказал он. — Ей пришлось очень нелегко, но сейчас все уже позади.

Но его словам не хватало убедительности, и он сам почувствовал это. Питер вовсе не был уверен в том, что Майклу лучше держаться подальше от Мари. Ему даже захотелось подсказать Майклу, куда она поехала, но Питер промолчал.

Майкл продолжал смотреть на него, и с его лица не сходило изумленное выражение.

— Они обманули меня, Грегсон, — проговорил он хрипло. — Ты знал об этом? Они сказали мне, что Нэнси умерла. И я тоже как будто умер. Я работал как проклятый, жил по инерции, жалея только об одном — что я не погиб вместо нее или, по крайней мере, вместе с ней. Я…

Он не смог продолжать, слезы душили его. Майкл обхватил голову руками.

— Я не знал, я ничего не знал!.. — снова пробормотал он. — Она наверняка ждала меня, а я… а я… Одно это могло убить ее. Ничего удивительного, что теперь Нэнси ненавидит меня. Ведь она ненавидит меня, правда?

Отняв руки от головы, он попятился назад и, наткнувшись на кресло, упал в него.

— Нет, — сказал Питер. — Мари вовсе не ненавидит вас. Просто она хочет, чтобы все это как можно скорее осталось позади. У нее есть на это право.

«А у меня есть право на нее, на ее любовь…» Он хотел сказать эти слова вслух, но что-то помешало ему. Майкл, однако, как будто прочел его мысли. Как раз в этот момент ему вспомнились слова Бена