Book: Грехи матери




Грехи матери

Даниэла Стил

Грехи матери

Роман

Купить книгу "Грехи матери" Стил Даниэла

Моим любимым детям – Беатрикс, Тревору, Тодду, Нику, Сэму, Виктории, Ванессе, Максу и Заре

Желаю вам найти такую работу, которая бы вас вдохновляла и приносила вам удовлетворение.

Желаю вам найти спутников жизни, которые бы вас любили, уважали, поддерживали во всех ваших начинаниях и обогащали вашу жизнь.

Делайте мудрый выбор.

Относитесь к тем, кого вы любите, с нежностью, великодушием (прежде всего) и отзывчивостью, и пусть они так же относятся к вам.

Пусть ваши дети радуют и ценят вас.

Пусть всё лучшее, что есть в жизни, принадлежит вам, и пусть вас всегда так же сильно любят, как люблю вас я.

Со всей любовью,

Мама

Глава 1

Шло заседание совета директоров компании, и Оливия Грейсон, сидя в кресле председателя, внимательно слушала доклады и пристально наблюдала за каждым членом правления. В тот день она надела элегантный темно-синий брючный костюм, который оттенял ее голубые глаза и с которым великолепно сочеталась нитка жемчуга на шее. Ее белоснежные волосы – такие же, как и во времена, когда ей было всего тридцать с небольшим, – стильным каре обрамляли широкоскулое лицо. Это была одна из тех женщин, на которых нельзя не обратить внимания, где бы вы их ни повстречали. Время и возраст, казалось, были не властны над ней.

В изящных руках Оливия держала блокнот, тонкие пальцы сжимали ручку. На совещаниях она всегда вела записи и прекрасно помнила, в какой очередности кто и что говорил. Острый ум и деловая хватка снискали ей репутацию гения, но самыми сильными сторонами ее характера были практичность и прирожденное, никогда не подводившее чутье. Оливия безошибочно определяла, что выгодно для ее компании. Она превратила прибыльный магазин товаров для дома, который много лет назад унаследовала ее мать, в образец успешной международной бизнес-корпорации.

«Фабрика» – как назвали магазин, когда перенесли его из пригорода Бостона в старое заброшенное фабричное здание, – процветала, как и сама Оливия Грейсон. Ее отличали сильный характер, креативность, новаторство и к тому же солидный опыт – в «Фабрике» она работала с двенадцати лет.

Ее мать Мэрибел Уитман родилась в семье бостонских банкиров, потерявших всё в эпоху Великой депрессии, после чего она вынуждена была пойти работать секретарем в юридическую фирму, где и встретила своего будущего мужа. Им стал страховой агент, призванный в армию после нападения японцев на Пёрл-Харбор и отправленный в Англию летом 1942 года, через месяц после рождения дочери Оливии. Он погиб во время бомбежки, когда девочке исполнился год. Молодая вдова Мэрибел переехала в скромный пригород Бостона и, чтобы содержать дочь, устроилась в магазин Ансела Морриса. Четырнадцать лет она честно помогала хозяину развивать семейный бизнес. Их полный искренней любви роман оставался тайным, но Мэрибел и не рассчитывала на его поддержку и растила дочь на собственные средства. Завещание, по которому состояние Морриса переходило к ней, стало для нее шоком. Единственным ее желанием было отправить Оливию на учебу в колледж, но та жаждала заниматься настоящим бизнесом и не проявляла интереса к теории и научным изысканиям. Страстью Оливии была практическая коммерция, где нужно было умение рисковать и делать смелые ходы: каждое принятое ею решение продвигало бизнес вперед, в новые сферы и на новые высоты. Несмотря на молодость и отсутствие опыта, Оливия практически не совершала ошибок. Она неизменно полагалась на свою хорошую интуицию и в конечном итоге оказывалась права. Многие годы она заслуженно пользовалась уважением и восхищением коллег и конкурентов. Она стала иконой в мире бизнеса.

Когда восемнадцатилетняя Оливия – сразу после окончания средней школы и через три года после смерти Ансела – стала работать в «Фабрике» полный рабочий день, то превратила торговлю товарами для дома в нечто такое, о чем ни ее мать, ни тем более Моррис даже не мечтали. В то время бизнес вела Мэрибел, и Оливия убедила ее взять на реализацию новую серию недорогой мебели актуального современного дизайна, помимо той, которой обычно торговала «Фабрика». Оливия внесла в бизнес свежие идеи и энтузиазм молодости, расширила ассортимент: фирма закупила сантехнику для ванных комнат у зарубежных поставщиков, современную кухонную мебель и оборудование. За короткое время «Фабрика» получила широкую известность: ее продукцию отличали инновационный дизайн и надежность, а также весьма умеренные цены. За счет увеличения объемов продаж Оливии удавалось перебить цены конкурентов. Мэрибел поначалу это беспокоило, но время показало, что Оливия права. Чутье ее никогда не подводило.

Пятьдесят один год спустя, в шестьдесят девять лет, Оливия Грейсон стояла во главе созданной ею бизнес-империи международного масштаба, с которой никто не мог соперничать, хотя многие пытались. Уже к двадцати пяти годам Оливия, а с ней и «Фабрика», стала легендой – благодаря творческому подходу к дизайну товаров для дома (от инструментов до кухонного оборудования и мебели) и, конечно, благодаря предельно низким ценам. Трудно себе представить предмет быта, который нельзя было бы купить в «Фабрике», но Оливия постоянно разъезжала в поисках всё новых поставщиков, изделий и дизайнерских решений.

На заседании совета директоров по обеим сторонам от нее сидели ее сыновья. Оба вошли в семейный бизнес сразу по окончании учебы: Филипп – окончив бизнес-школу, Джон – получив степень магистра изящных искусств в области графического дизайна.

Мать Оливии давно отошла от дел. «Фабрика» была детищем Оливии, а заработанное благодаря вдохновенному труду громадное состояние со временем унаследуют ее дети. Она посвятила всю жизнь работе и империи, созданной кирпичик по кирпичику. Оливия стала живым воплощением американской мечты.

Хотя она обладала огромной властью, и порой создавалось впечатление, что ее проницательные глаза видят человека насквозь, в лице Оливии сохранилась какая-то мягкость. Да, она была деловой женщиной, которую коллеги воспринимали всерьез, но при этом всегда была не прочь развлечься, повеселиться. Она была неразговорчивой и хорошо знала, когда предоставить слово другим, а когда самой произнести веское слово. Оливия внимательно прислушивалась к новым идеям, которые побуждали ее к творчеству, и по-прежнему стремилась расширить сферу влияния «Фабрики». Она не почивала на лаврах, главной страстью и главным предметом интереса для нее оставалось развитие ее бизнеса – это волновало Оливию так же сильно, как и в молодые годы.

Кроме нее и двоих ее сыновей, в совет директоров входили еще шесть человек. Она была президентом и генеральным директором компании, один из сыновей, Филипп, – финансовым директором. От отца ему передались способности к финансам, он пришел в компанию по окончании Гарвардской бизнес-школы, где, с отличием окончив курс, получил степень магистра бизнеса. Это был спокойный человек, характером похожий больше на отца, чем на мать, – сыновья унаследовали от нее способности лишь отчасти. Джон Грейсон, ее третий по счету ребенок, возглавлял отдел дизайна. Он был художником, изучал изящные искусства в Йельском университете. Живопись стала его главной страстью, но в раннем возрасте он был настолько привязан к матери, что и свою жизнь связал с семейным бизнесом. Оливия всегда знала, что со своим тонким мироощущением и академическим образованием, а также знакомствами в сфере дизайна, он может оказаться очень полезен компании. Джон был общительнее старшего брата и больше похож на мать, хотя финансовая сторона бизнеса представлялась ему абракадаброй. Он жил гармонией и красотой, которую дарил ему окружающий мир. По выходным всё свободное время он по-прежнему посвящал живописи – Джон был прежде всего настоящим художником.

Сорокашестилетний Филипп отличался серьезностью, как и его отец Джо, – бухгалтер по профессии, в свое время скромно, оставаясь в тени, помогавший Оливии в бизнесе. Филипп унаследовал его аккуратность и надежность, но не материнский творческий дух и огонь.

Джон (ему шел сорок второй год) со своим талантом и увлечениями был ближе к Оливии: он с энтузиазмом создавал новый дизайн продукции, которую компания предлагала миру. Свой громадный талант он щедро дарил «Фабрике», не переставая мечтать о том, чтобы целиком посвятить себя живописи. Оба сына стали неотъемлемой частью системы, движущей силой которой, однако, даже в свои шестьдесят девять лет являлась их мать. «Фабрика» по-прежнему оставалась семейным бизнесом, хотя за долгие годы возникало много возможностей продать его или принять новых партнеров. Оливия же не допускала даже мысли такой, хотя Филиппу казались весьма заманчивыми некоторые предложения, поступавшие в последние годы. Мать настаивала на том, чтобы «Фабрика» с разветвленной сетью магазинов по всему миру принадлежала только семье, и была намерена сохранить статус фирмы без изменений.

Компания переживала бум и стремительно росла, и Оливия хотела, чтобы при ее жизни у руля своего корабля стояли Грейсоны. Обе ее дочери не интересовались бизнесом, но она знала, что когда-нибудь сыновья его возглавят, и хорошо их к этому подготовила. Она была уверена, что вместе им удастся поддерживать построенную ею империю, впрочем, пока она вовсе не собиралась уходить на пенсию или в отставку. Оливия Грейсон по-прежнему была в полном порядке, управляла «Фабрикой» и колесила по миру, как и последние пятьдесят два года. Не было заметно, чтобы она сбавила обороты: ее идеи были, как всегда, удивительными, новаторскими, и выглядела она на десять лет моложе своих лет. Такой естественной красотой, жизнелюбием и энергией могли похвастаться далеко не все гораздо более молодые люди.

В своей обычной спокойной манере Оливия провела совещание и закончила его вскоре после полудня. Они обсудили все вопросы, включая сложную ситуацию с некоторыми поставщиками, – фабриками в Индии и Китае. Филипп заботился прежде всего о балансе компании, который был лучше, чем когда-либо. Товары, продаваемые фирмой по всему миру по неправдоподобно низким ценам, приносили громадные прибыли.

Оливия же всегда хотела, чтобы работа их предприятий была безупречна. В то утро Филипп заверил всех еще раз, что руководству компании, может быть, и не всё известно об азиатских фабриках, но фирма пользуется услугами надежного аудитора. По его мнению, придраться не к чему, а деньги, которые получают поставщики, обеспечивают процент, приносящий выгоду уже многие годы. Такова была модель этого бизнеса, которой конкуренты завидовали и которую никак не могли скопировать, – Оливия творила чудеса.

Джон в то утро представил ряд новых образцов, которые, по мнению всех участников совещания, имели хорошие шансы на высокий спрос у покупателей в ближайшее время. «Фабрика» опережала все тенденции и угадывала тренды: что будет продаваться и каковы пожелания клиентов – прежде чем те сами о них узнавали. У Джона было бесподобное чувство формы и цвета. «Фабрика» формировала спрос и затем удовлетворяла его. Ее финансовые результаты из года в год улучшались.

Оливия знала, что ее покойный муж Джо был бы горд за жену, ведь при жизни он благоговел перед нею. Он был для нее идеальным спутником и нисколько не удивлялся и не осуждал, когда их совместно взращиваемый бизнес отвлекал ее от семьи. Они оба знали, что ее занятость неизбежна, где бы она ни находилась: в командировках или дома. У Джо, напротив, был более предсказуемый график работы и меньшая финансовая ответственность в компании. Будучи бухгалтером по образованию, он дорос до должности финансового директора, а после его смерти эту должность занял Филипп. Мать Оливии, Мэрибел, отошла от дел, чтобы заниматься внуками, вскоре после рождения Филиппа. Эта роль подходила ей гораздо лучше хотя бы потому, что была менее нервной. К тому времени бизнес в руках Оливии и Джо так разросся, что стал ей не по силам. Оливия была двигателем «Фабрики» и легко несла на своих плечах груз ответственности, хотя жертвовала ради этого временем, которое могла бы посвящать детям. Становясь старше, она старалась восполнить этот пробел, особенно последние четырнадцать лет, после скоропостижной смерти мужа. Он умер в шестьдесят от сердечного приступа, когда Оливия была в командировке, – инспектировала новые фабрики на Филиппинах.

Смерть Джо нанесла Оливии и детям страшный удар. С тех пор она стала уделять домашним больше внимания и взяла за правило каждый год устраивать себе отпуск с детьми и внуками. Она их любила, всегда любила, как и мужа, но бизнес она тоже не могла оставить. «Фабрика» была ее страстью, даже жизнью, всепожирающим вечным огнем, который и поглощал, и поддерживал ее. Джо это понимал и никогда не возражал. Дети понимали, но не все с этим одинаково мирились.

В то утро на заседании совета директоров присутствовал старший юрисконсульт компании Питер Уильямс – для обсуждения некоторых вопросов, поднятых Филиппом, в частности, о том, как отразится на финансах компании возможное решение переключиться с азиатских фабрик на европейские, деятельность которых была более прозрачной. Все в руководстве компании знали, что это могло неблагоприятно сказаться на ее балансе, Филипп не рекомендовал этого делать. Оливия пригласила на совещание Уильямса, и Питер озвучил свое, как всегда, выверенное и тщательно взвешенное мнение. Она советовалась с ним по многим вопросам и всегда получала мудрые советы. Он был по натуре консервативен, но прагматичен и творчески подходил к поиску решений в порой скользких юридических вопросах – а они неизбежно возникали в таком крупном бизнесе, какой вели Грейсоны. Питер испытывал колоссальное уважение к Оливии и последние двадцать лет отдавал «Фабрике» львиную долю своего времени. Он никогда не жаловался на жертвы, принесенные ей в ущерб личной жизни, и на то, что долгие часы ему приходилось посвящать фирме. Он всегда искренне восхищался этим бизнесом и женщиной, которая его вела.

– Что ты думаешь о совещании? – спросила Оливия, пока они вместе ждали лифт.

Сыновья задержались в зале заседаний, а ей надо было возвращаться в свой кабинет. Питер спешил в собственный офис, который находился недалеко от «Фабрики», – резиденции своего самого крупного клиента, Питер часто бывал в этом здании. Оливия перенесла головную контору в Нью-Йорк из пригородов Бостона сорок лет назад. Ее дети выросли в Нью-Йорке. Когда Грейсоны открыли филиалы в Нью-Джерси, Чикаго и Коннектикуте, а также на Лонг-Айленде, Нью-Йорк стал для них более удобным местом, чем сонный пригород Бостона. Когда деятельность фирмы распространилась на юг, Средний Запад и Западное побережье, а потом и вышла за рубежи Штатов, местонахождение штаб-квартиры в Нью-Йорке обрело еще больший смысл. Их офис занимал целое здание на Парк-авеню, а склады находились не только в стране, но и в Азии, Южной Америке и Европе. Их магазины работали по всему миру уже более тридцати лет. Оливия ценила старые торговые точки и не закрывала их, а лишь добавляла бесчисленное количество новых. Теперь у них было почти сто магазинов по всему миру, и каждый приносил прибыль и развивался. Оливия за все прошедшие годы сделала мало ошибок, а если и делала, то быстро исправляла.

– Думаю, что Филипп поднял важные вопросы, – ответил Питер, входя с ней в лифт. Она нажала кнопку этажа, на котором находился ее кабинет, а также кабинеты Филиппа и Джона. – Мы ведь внимательно следим за потенциальными проблемами. Это всё, что на данный момент можно предпринять, – заверил ее Питер.

– Не хочу заключать договоры с фабриками, деятельность которых может вызывать вопросы, – повторила она то, что заявила на совещании. Таковы были ее принципы. У Оливии было сильно развито чувство социальной ответственности. Она поступала строго в соответствии с требованиями морали, при том что имела выдающиеся способности к бизнесу. Она следовала нормам этики, которые совпадали с побуждениями ее доброго сердца.

– Я считаю, у нас нет поводов для беспокойства. Мы контролируем ситуацию, – с уверенностью заявил Питер.

– То есть ты спокоен? – без обиняков спросила она, пронзая его взглядом. Ничто не ускользало от внимания Оливии – это было одно из многих ее свойств, которые его восхищали. И она никогда не поступалась своими этическими принципами ради финансовой выгоды компании.

– Да, я спокоен, – честно ответил Питер.

– Хорошо. Ты мой барометр, Питер, – произнесла Оливия с легкой улыбкой. – Когда ты беспокоишься по поводу наших поставщиков, я тоже начинаю нервничать.

Получить такой комплимент от Оливии – дорогого стоит.

– Я сообщу тебе, если что-то изменится. Не сомневаюсь, что наши источники предоставляют достоверную информацию. Как у тебя со временем? Может, перекусим вместе, а потом вернемся к нашим делам?



Оливия знала, что Питер работал так же напряженно, как она, и у него было столь же мало свободного времени. Им нравилось беседовать о бизнесе и делиться новостями. Питеру исполнилось шестьдесят три года, он был женат, имел взрослых сына и дочь и построил блестящую карьеру. Они плечом к плечу провели много победных сражений за «Фабрику».

– Не могу, – с сожалением сказала она. – В половине второго у меня интервью для «Нью-Йорк таймс», и гора дел до того.

Оливия со страхом думала о дне, когда Питер уйдет на пенсию. Она полагалась на его советы и трезвый анализ ситуаций, но прежде всего ценила его дружбу. Она доверяла ему, как никому другому. К счастью, он был бодр, здоров и пока не планировал уходить в отставку.

– Я бы сказал, что ты слишком напряженно работаешь, но это бесполезно, – произнес он с печальной улыбкой, и она рассмеялась. Лифт остановился.

– Себе это скажи, – ответила Оливия, помахав на прощание, и вышла из лифта.

– Когда у тебя отпуск? – крикнул он ей вдогонку, пока двери еще не закрылись.

Она обернулась:

– Месяца через полтора, в июле.

Питер знал, что Оливия каждый год на свой день рождения отправлялась с детьми в путешествие. Каждый раз она выбирала для этого новое, необычное и интересное место. Начало этой традиции она положила после смерти мужа и знала, что Джо одобрил бы ее. Таким образом она старалась восполнить детям потерю отца и то время, которое им не могла уделять, когда они были маленькими. Она понимала, что упущенное наверстать невозможно, но каждый год вкладывала много фантазии и усилий в организацию отдыха. Эти поездки были для нее святы.

Помахав Питеру, она поспешила в свой кабинет. Была почти половина первого, и до прихода корреспондента «Нью-Йорк таймс» оставался час. Оливия попросила помощницу принести ей в кабинет салат. Она не хотела терять ни минуты времени и часто обходилась такими перекусами на рабочем месте или вообще пропускала ленч, что помогало ей сохранять стройную, девичью фигуру – предмет зависти и восхищения других женщин. По этой же причине она выглядела моложе своего возраста, на лице, как ни удивительно, отсутствовали морщины. Она никогда не думала о своей внешности.

Питер своим вопросом напомнил ей о важном деле, и Оливия по пути в кабинет задержалась поговорить с помощницей, Маргарет.

– Ты отправила сообщение насчет поездки?

– В десять утра. А ваш ленч ждет на письменном столе. Там же распечатки информации и список вызовов.

Маргарет тоже собиралась перекусить на рабочем месте. Она знала, как бывает занята Оливия в дни заседаний совета директоров и как порой работает до позднего вечера, стараясь наверстать упущенное. Маргарет была к этому готова. Она никогда не выражала недовольства переработками и соответственно планировала свое личное время. На первом месте для нее всегда стояла работа у Оливии. Оливия вдохновляла сотрудников трудиться так же напряженно, как она. Они заряжались ее энергией.

Оливия поблагодарила секретаря и прошла в свой большой, элегантно оформленный кабинет. Это была светлая, полная воздуха, выдержанная в бежевых тонах комната. На стенах висели современные картины, некоторые – кисти ее сына, а также бежевый шелковый коврик ручной работы, привезенный ею из Италии. Работать здесь было приятно. В одном из углов кабинета находились диван и несколько кресел, там она планировала дать часовое интервью для раздела бизнеса газеты «Нью-Йорк таймс». Интервью должен был брать молодой корреспондент, которого она прежде не встречала. Маргарет уже принесла ей листок с рекомендациями и его послужным списком. Похоже, Оливии можно было его не опасаться, хотя он принадлежал к новому поколению журналистов. Она уважала молодость и всегда ценила свежие взгляды и идеи.

По этой же причине она обожала разговаривать со своими внуками и брать их с собой в летние поездки. Каждый год и она сама, и вся семья с нетерпением ждали время отпуска. Она надеялась, что и в этот раз всем понравится путешествие, которое она запланировала. У него были шансы стать одним из лучших, совершенных семьей Грейсон. Оливия считала, что она просто приглашает, а дети и внуки воспринимали эти поездки как обязательное мероприятие. Они знали, что Оливия ждет их, и не могли отказаться от приглашения.

Оливия ответила на десятки звонков, отправила несколько электронных писем – и час промелькнул незаметно. У нее даже не нашлось времени съесть салат, а Маргарет по внутренней связи уже сообщила, что прибыл корреспондент «Нью-Йорк таймс». Оливия попросила проводить его в кабинет, вышла из-за письменного стола, чтобы поздороваться, и предложила располагаться с комфортом.

Молодому человеку, внимательно смотревшему на нее, было лет двадцать пять. Он был в джинсах, кроссовках и футболке. С длинными и всклокоченными волосами, казалось, он несколько дней не брился – обычный стиль для людей его возраста. Он явно не пытался приодеться по случаю интервью, но Оливия ничего против этого не имела. Она привыкла общаться с увлеченными молодыми корреспондентами. Большинство из них при виде Оливии испытывали благоговение или смущение, однако об этом госте нельзя было такого сказать. Он сразу принялся сыпать вопросами. Однако Оливию не обескуражили его внешний вид и напористость, она отвечала четко, прямо, доброжелательно.

Почти час все шло гладко. Вопросы были прямолинейными и порой непростыми, но она отвечала с готовностью, ей это нравилось. А потом он неожиданно затронул тему, обсуждавшуюся на последнем совете директоров. Журналист был хорошо подготовлен и осведомлен и явно надеялся застать Оливию врасплох, затронуть ее «ахиллесову пяту». Но выражение ее лица оставалось спокойным, а ответы были взвешенными.

– Вас беспокоит возможное нарушение законодательства о запрете использования детского труда вашими поставщиками в Азии?

– У нас нет доказательств, что такие факты имеют место, – спокойно ответила Оливия, – мы тщательно изучали этот вопрос. Эта тема волнует меня всегда и во всех направлениях нашего бизнеса.

– По-вашему, не логично предположить, что в том регионе, при тех деньгах, какие вы им платите за продукцию, таких нарушений не может не быть?

– Я не могу ничего предполагать, – вновь спокойно сказала Оливия. – Мы никогда не отметаем вероятности подобного, но нам не поступали данные о нарушениях ни от одного из наших источников.

– А если в какой-то момент они поступят, что вы будете делать?

– Будем реагировать соответствующим образом и принимать меры. Мы не одобряем ни нарушений прав человека, – заверила она, – ни нарушений законодательства о запрете использования детского труда. У меня самой четверо детей и трое внуков. Меня очень волнует положение детей.

– Настолько, чтобы решиться повысить цены, если придется поменять поставщиков и закупать изделия по более высоким ценам в Европе?

– Безусловно, – без колебания ответила Оливия. – «Фабрика» не одобряет любые формы нарушений в отношении как детей, так и взрослых.

Затем он сменил тему, удовлетворившись на некоторое время, но Оливия подумала, что гость явно относится к ней с подозрением и очень агрессивен. Он скептически воспринимал ее слова, но не имел никаких зацепок. Да и не мог иметь. «Фабрика» вела чистый и честный бизнес, чем очень гордилась.

Она уделила молодому корреспонденту почти полтора часа, а потом пришла помощница и выручила ее, напомнив об очередной назначенной встрече, которой на самом деле не было. Полутора часов на интервью и так было более чем достаточно. Если бы Оливия позволила, гость задержался бы до конца дня. Но временем Оливия дорожила, надо было работать.

Они пожали друг другу руки, и журналист неторопливо, с гордым видом покинул ее кабинет. Оливия понимала, что из этого интервью следует извлечь пользу для себя, и, только дверь за гостем закрылась, позвонила Питеру Уильямсу, чтобы рассказать о визите.

– Он спрашивал о соблюдении на предприятиях в Азии закона о запрете использования детского труда, – сказала Оливия обеспокоенно, хотя и была довольна, что они следят за этой проблемой и обсуждали ее на заседании совета директоров.

– У нас нет информации о его нарушениях, – напомнил ей Питер, – и мы крайне внимательно за этим следим, – заверил он.

– Значит, это тебя не беспокоит? – спросила она, снова сверяясь со своим барометром. Он был ее лучшим советчиком. Она полностью доверяла его суждениям.

– Нисколько, – непринужденно ответил Питер. – Мы чисты, Оливия, как бы журналист ни старался тебя напугать. Это провокация. Не поддавайся. Мы тщательнейшим образом следим за ситуацией.

– Посмотрим, во что это выльется. Я надеюсь, материал будет добросовестный.

– Будет, будет, – сказал он спокойно. – А как же иначе?

Оливия рассмеялась его словам. Она считала, что пресса не всегда ведет честную игру и редко проявляет доброту, даже по отношению к ней.

– Всякое может быть, сам знаешь, – напомнила она. – Это просто везение, что пока всё складывается благоприятно. А если обстоятельства повернутся против нас, начнется головная боль.

– Если такое случится, будем принимать меры, – сказал Питер тем же невозмутимым тоном. И она знала, что примут. Он и раньше имел дело с трудными ситуациями: забастовками на их фабриках, угрозами судебных исков и всякого рода большими и малыми сложностями – что было частью его работы. – Просто сейчас забудь об этом. У нас всё под контролем. А у тебя через шесть недель отпуск.

– Не могу его дождаться, – призналась Оливия. Она напряженно работала последние несколько месяцев, да и он тоже. Каждый день она задерживалась допоздна, без конца ездила в командировки. В планах была еще поездка в Бразилию, а потом в Новую Зеландию.

– Ты заслужила отдых, – мягко проговорил Питер.

Временами он поражался, как Оливия всё успевает и как ей удается выдерживать постоянный стресс, связанный с ее работой. Она несла на своих плечах огромный груз ответственности, и несла его терпеливо, стойко и изящно. Он знал, каких жертв это требовало, но она почти никогда не жаловалась на судьбу. Казалось, стресс на нее не влияет, и она всегда контролирует ситуацию.

Спустя несколько минут Оливия вернулась к работе и забыла про интервью и разговор с Питером. Всё было хорошо. Беспокойство по поводу нарушения на их предприятиях было беспочвенным. Это всё, что она хотела знать. В случае каких-то изменений ситуации она была готова реагировать первой. Питер Уильямс это тоже знал. Оливия Грейсон та сила, с которой следовало считаться, она не давала себя в обиду и всегда была готова к адекватному ответу на любые угрозы. Эту женщину уважали.

Остаток дня она истово трудилась у себя в кабинете, как делала каждый день почти пятьдесят два необыкновенных года. Работа была для нее всем, она любила ее больше всего на свете. Залогом успешности ее бизнеса всегда был упорный труд. Оливия знала, что так всегда и будет.

Глава 2

Оливия четыре года помогала матери заведовать «Фабрикой», а когда ей исполнилось двадцать два, Мэрибел решила, что надо пригласить консультанта по финансам для помощи в бизнесе. Благодаря изменениям, которые внесла Оливия, фирма развивалась так быстро, что Мэрибел больше не справлялась с бухгалтерией. Она наняла еще двух бухгалтеров, но пришла к выводу, что этого недостаточно. Мэрибел обратилась к обслуживавшему их банку, и вскоре тот порекомендовал молодого бухгалтера из штата Вермонт. Джо Грейсон имел степень бакалавра в области бизнеса и экономики и квалификацию дипломированного бухгалтера-аудитора. Ему было двадцать семь лет, но он казался гораздо старше. Спокойный, солидный мужчина, он уже год работал в Бостоне в качестве бухгалтера для малого бизнеса. Директор банка познакомил его с Мэрибел, и вскоре Грейсон занялся проверкой бухгалтерских записей. Тщательно изучив их за неделю, он выдвинул ряд предложений, которые показались ей разумными. Она сразу наняла его, и хотя он по-прежнему выполнял работу для других фирм, но быстро вошел в число основных сотрудников «Фабрики» и часто бывал в офисе магазина. Он был приятным, покладистым молодым человеком, уравновешенным и надежным, хорошо разбирался в цифрах и имел практический склад ума. Оливия обсуждала с ним некоторые планы по развитию компании, а Джо давал дельные советы. Он никогда не говорил Мэрибел, что надо сделать то-то и то-то, а объяснял причину, почему надо поступить так, а не иначе, и она всё чаще стала с ним советоваться.

Чего Оливия не знала, болтая с бухгалтером во время его визитов, так это того, что он испытывал благоговейный трепет перед ней и ее передовыми идеями. Он понимал, что если ее немного и осторожно направлять, она может превратить «Фабрику» в крупную компанию. Джо находился под громадным впечатлением от разумности и выполнимости ее планов и объяснял, каким образом следует осуществить замыслы. Вскоре он стал ценным членом их команды, и Оливия прислушивалась к его словам. Он расширял ее кругозор, многому учил.

Мэрибел раньше дочери заметила, как к той относится новичок Джо Грейсон. Как-то раз, чтобы помочь делу, она пригласила его на ужин, и скоро он стал частым гостем в их доме: оставался допоздна в офисе, а потом вместе с женщинами ехал на скромное угощение. По причине природной застенчивости он только через полгода пригласил Оливию на свидание, чем поверг в шок. Она никогда не воспринимала его в качестве поклонника, а только как сослуживца, чьи советы и опыт в финансах ценила. К тому времени она обсуждала с ним почти все свои идеи и планы, которые его восхищали и изумляли.

Если Джо приглашал ее на ужин, они всегда говорили только о работе. И тем более странно было, когда в один из вечеров он вдруг сообщил, что влюблен в нее. Оливия вообще никогда не принимала в расчет такую возможность и с удивлением посмотрела на него, но возражений не выказала. Собственно, эта идея ей даже понравилась. Они прекрасно сработались; Оливия знала, что Джо так же болеет душой за «Фабрику», как и она, и разделяет многие ее взгляды. Он был мужчиной твердых моральных принципов, наделенным многими достоинствами, прежде всего добротой. В тот вечер, когда он признался ей в любви, он проводил ее домой и впервые поцеловал.

Период его ухаживаний не отличался безумной страстью, Джо не торопил с принятием решения, да она и не хотела бы этого. Оливия сама была благоразумной женщиной и ценила дружеские отношения, которые у них складывались. Она доверяла ему финансы, он верил в ее идеи, даже если они были совершенно необычайными. Он видел, что она создает модель, которая может послужить образцом для многих и многих магазинов. Всё, о чем Оливия говорила, представлялось ему разумным, даже если другие так не считали. Они прекрасно друг друга понимали, иногда даже без слов.

На День Святого Валентина, спустя три месяца после первого свидания, он подарил ей кольцо с маленьким бриллиантом и сделал предложение. У него не было ни родителей, ни близких родственников – он мечтал о семейной жизни с Оливией. Когда они сообщили Мэрибел о своих планах, та была очень рада. Джо Грейсон был отличной партией для ее дочери. На него можно было положиться, работая над новыми смелыми проектами. Мэрибел была в восторге. Чувства Оливии к нему поначалу не были ни восторженными, ни романтическими, они были цельными и прочными, как и его всё усиливавшаяся любовь к ней.

Через шесть месяцев с момента их первого свидания и после года знакомства состоялась скромная церемония бракосочетания. Джо оставил других своих клиентов и стал штатным сотрудником «Фабрики». Его рассмешило, что Оливия превратила их медовый месяц в поездку с целью закупки товара для магазина. На свои небольшие сбережения он повез Оливию в Европу. Они побывали в Англии, Франции и Италии, а последние два дня провели в Дании, знакомясь со скандинавским мебельным дизайном. Оливия нашла некоторые интересные товары, разместила несколько заказов. Но самой важной находкой в ее жизни были отношения с Джо, которые обеспечивали твердую почву под ногами. Джо получил тепло и привязанность, которых у него никогда не было, а Оливия – надежного мужчину, на которого могла положиться. Кроме Ансела Морриса, в ее жизни не было мужчин. И она понимала, что Джо ей идеально подходит.

Из свадебного путешествия Оливия вернулась в восторге от увиденного в Европе и полная планов по развитию магазина. Не меньший восторг она испытала, когда стали прибывать заказанные товары, многие она распаковывала сама. Вместе с Джо они по вечерам проводили инвентаризацию новых приобретений. Муж был неутомим в стремлении помогать ей, как только мог. Дела шли так хорошо, что Оливия крайне огорчилась, когда вдруг почувствовала недомогание. Она не понимала, что происходит. Вскоре ее самочувствие еще ухудшилось. Джо был серьезно обеспокоен.



Посоветовавшись с Мэрибел, он отвез Оливию в Бостон, к специалисту. Посещение врача еще больше расстроило Оливию: оказалось, что она забеременела во время свадебного путешествия, что совершенно не входило в ее планы. Джо мечтал иметь детей, но они согласились, что с этим надо подождать несколько лет – Оливия считала, что лет пять, – пока она не осуществит задуманное расширение «Фабрики», не поставит бизнес на ноги и не откроет, возможно, один или два новых магазина. Сейчас у нее не было времени на малыша, и она расплакалась, услышав эту новость. Она считала, что ребенок разрушит все ее планы. Джо понимал реакцию жены, но был в полном восторге. По его мнению, не могло быть ничего замечательнее, чем их с Оливией ребенок. Она была женщиной его мечты, и он обещал делать всё возможное, чтобы ей не было трудно. Мэрибел, со своей стороны, предложила отличную идею: она сказала, что готова уйти на пенсию и передать бизнес в их руки. Во всяком случае, молодые супруги были гораздо лучше осведомлены в делах, чем она, и ее вклад в дело в последние годы был невелик. Она им и теперь была нужна, но для ухода за ребенком.

Мэрибел предложила переехать к ним и заботиться о малыше. Оливию эта идея очень обрадовала. Она знала, что дитя будет в хороших руках, а они с Джо смогут целиком посвятить себя работе. Муж настаивал, что будет во всем помогать, чтобы и она могла работать. Это было идеальное решение, благодаря которому незапланированная беременность стала не столь огорчительной. Мэрибел же была в полном восторге. Забота о малыше представлялась ей гораздо интереснее работы в магазине. Она этим бизнесом занималась многие годы, и он просто перерос ее, благодаря Оливии и Джо.

Что касается Оливии, у нее не было времени сидеть дома. Изменения, которые она хотела внедрить, были принципиальными и не терпели отлагательств.

Она работала вплоть до последнего дня беременности. Они с Джо поздним вечером в офисе занимались бухгалтерией и учетом складских запасов, когда у нее отошли воды. На мгновение Оливия испугалась. Это началось. Это было реальностью. Джо подбодрил, успокоил ее, позвонил Мэрибел и врачу и отвез ее в больницу. Он не хотел оставлять ее одну, но ему не разрешили присутствовать при родах. Двенадцать часов он просидел в приемном покое, иногда к нему выходила Мэрибел сообщить, как идут дела. Она сказала, что первые роды всегда проходят долго, но Оливия держится молодцом. Он ужасно беспокоился и надеялся, что ей не придется сильно мучиться. Он очень любил жену и переживал из-за ее первых родов.

Для Оливии всё оказалось труднее, чем она представляла. Но она боялась бы больше, если бы заранее знала, насколько будет больно. Филипп весил чуть больше трех с половиной килограммов, и когда Джо наконец увидел жену после родов, она была измученной и бледной. В тот момент он любил ее сильнее, чем когда-либо, а их малыш был самым прелестным из всех. Они оба плакали, глядя на него, а Джо впервые взял сына на руки. Рождение сына казалось ему чудом, но ей – самым тяжелым испытанием. Однако уже на следующий день, немного придя в себя, она увидела, какой чудесный у нее малыш. Первые несколько дней Оливия кормила сына грудью, а потом его перевели на бутылочку, чтобы ночью кормить малыша могла Мэрибел. Джо не хотел, чтобы Оливия переутомлялась, считая, что она и так пережила достаточно тяжелое испытание. Когда спустя неделю он забирал Оливию и сына домой, то обращался с женой как с хрупкой стеклянной статуэткой. Оливия пыталась убедить мужа, что чувствует себя хорошо. Ей было двадцать три года, и оба, мама и малыш, были здоровыми и сильными.

Мэрибел не спускала внука с рук и буквально тряслась над Филиппом. А как только она его укладывала, сына подхватывал души в нем не чаявший отец. Когда Оливия вернулась в «Фабрику», у нее почти не осталось времени на общение с сыном. Пока Филиппу не исполнился месяц, она работала по полдня, но потом перешла на полный день. Джо считал, что Оливия спешит, и хотел, чтобы она полностью восстановила силы, но знал, как она стремилась в магазин, и не стал возражать. Он сократил свое рабочее время, стал возвращаться домой раньше под предлогом того, что нужно дать Мэрибел отдохнуть, но на самом деле, чтобы самому побыть с сыном.

Филипп рос жизнерадостным, спокойным ребенком. Папа и бабушка души в нем не чаяли и удовлетворяли любые его желания и прихоти. Когда Оливия вечером приходила домой, она их сменяла. Она всё никак не могла поверить, что у них с Джо есть ребенок. Ей казалось, что это не ее малыш, но к шести месяцам он стал радостно улыбаться при виде матери, а Мэрибел иногда привозила его в магазин в коляске – навестить родителей, безумно гордившихся сыном. Джо всем показывал Филиппа. Чувство отцовства было у него в крови, чего нельзя было сказать об Оливии, однако со временем она стала любящей матерью, хотя и не посвящала ребенку все свое время. Ее главным детищем по-прежнему оставался магазин. Она стремилась воплотить в жизнь все свои планы, и каждый день у нее появлялись все новые. Джо за ней едва поспевал. Он не мог сказать, кого любил больше: жену или сына. Во всяком случае, он был совершенно счастлив. Бабушка нянчила Филиппа, и такое положение дел устраивало всех. Мэрибел гораздо больше нравилось присматривать за внуком, чем работать в магазине. Ей было всего сорок восемь лет, но она с радостью ушла на пенсию, тем более по такой замечательной причине. А Джо оказался идеальным партнером для Оливии в реализации ее идей по реформированию магазина.

Он предложил отказаться от продажи простейшей мебели и инструментов и сосредоточиться на отобранных Оливией изделиях, которые хорошо продавались. Из отчетов о финансовом положении компании и о постоянно растущих доходах Джо видел, насколько Оливия хороший, даже гениальный менеджер. Он всё больше и больше просвещал ее в финансовых вопросах. Она охотно училась и очень уважала его рассудительность, практичность, ценила его дельные советы. К тому же муж замечательно относился к ней и к сыну. Большего и желать было нельзя. То, что она вышла за Джо замуж, было лучшим из принятых ею решений.

Вскоре после рождения Филиппа Оливия решила открыть второй магазин, на Лонг-Айленде. Джо сперва относился к этому с опаской, думал, что им придется лезть из кожи вон, но потом, как всегда, признал правоту жены. Они готовились к открытию полгода, а потом появился и третий магазин, в Нью-Джерси, – ровно в первую годовщину рождения Филиппа. В тот вечер Оливия сказала Джо, что хочет открыть продажи в Чикаго, и он понимал, что ничто не может ее остановить. Она была в ударе, но Джо знал, что она права и надо пользоваться благоприятной возможностью. Каждый раз Оливия находила старую фабрику, вроде той под Бостоном, в которой размещался их головной магазин.

А когда работы по открытию филиала в Чикаго шли уже полным ходом и было найдено подходящее помещение, Оливия опять забеременела. Она уже не огорчалась, как прежде, потому что Мэрибел сказала, что с радостью будет нянчить обоих внуков. У нее это отлично получалось с Филиппом, да и Джо много помогал с малышом. Такой вариант оказался очень удачным, потому что Оливия разрывалась между тремя магазинами. Она инстинктивно чувствовала, что нужно для создания интерьера, и умела находить поставщиков с самыми низкими ценами, готовых соблюдать требования к дизайну. Такое сотрудничество было выгодно обеим сторонам.

Когда Грейсоны открывали магазин в Чикаго, она была на девятом месяце. Джо боялся, что жена родит на церемонии открытия или в поезде, но Оливия настояла, что должна там присутствовать. Это был самый большой из их магазинов, уже в первый день работы он вызвал ажиотаж. Бизнес пошел отлично, и Джо с Оливией вернулись в Бостон. Джо настоял, чтобы в поезде она лежала не шевелясь. Он не хотел, чтобы роды начались в вагоне, и считал безумием, что она вообще поехала на открытие. Но Оливия была молодая, сильная и увлеченная их бизнесом. Супруги открыли за два года три новых магазина и зарабатывали больше денег, чем Джо когда-либо мог себе представить. Оливия твердой рукой вела дела, и он верил в ее талант.

Роды начались вечером в день их возвращения. Джо вовремя привез жену в больницу. Новорожденная Лиз оказалась меньше, чем ее брат в свое время. Появилась она на свет спустя два часа после поступления Оливии в родильное отделение, и эти роды прошли для мамочки уже легче. Войдя в палату, Джо увидел сияющую жену с малышкой на руках. Назвали ее Элизабет в честь покойной матери Джо. А через две недели Оливия вернулась на работу на полный день. Мэрибел с удовольствием нянчила внучку и была рада новому ребенку в доме. Это было счастливое время в жизни семьи. Казалось, благодаря материнству креативные способности Оливии усилились. Джо оставалось только изумляться тому, что она уже сделала и планировала еще сделать.

Она стала чаще ездить в командировки: закупала товар для всех четырех магазинов, искала новые дизайнерские решения. Джо тосковал по жене, когда она уезжала, но результаты ее деятельности неизменно положительно отражались на балансе компании. У Оливии никогда не получалось проводить с семьей столько времени, сколько хотелось, но она убеждала мужа и себя, что скоро нагрузка уменьшится и свободного времени у нее станет больше, но так ничего и не менялось. Хотя она и старалась как можно больше бывать дома с мужем и детьми, ее занятость только возрастала. Она зарабатывала миллионы, которые Джо успешно инвестировал. Благодаря Оливии будущее семьи было обеспечено, что было важно для супругов. Она делала состояние, которое должно было приносить им пользу многие годы. «Фабрика» стала легендой, а с ней и Оливия Грейсон. И имя ее мужа тоже стало известно.

Оливия не боялась нового и шла на риск, поскольку Джо одобрял все ее начинания. Она ничего не затевала без его совета, а он не возражал против ее многочисленных командировок. Жена никогда не уезжала, не посоветовавшись с ним, но он понимал, что требуется множество усилий, чтобы сохранить и улучшить то, что они создали. И если она не могла быть с детьми столько, сколько бы хотелось, Мэрибел и Джо подстраховывали ее. На их взгляд, эта система работала: Филипп и Лиз были счастливы, окруженные любовью трех человек, а не двух. И не похоже было, что они горюют, когда мама находилась в командировке или на работе. Когда такое случалось, бабушка и отец удовлетворяли все их потребности и капризы, дарили ласку, внимание, носили на руках. Оливию порой огорчало, что она пропускает важные моменты в жизни детей: она не видела первых шажков Лиз, появления у той первого зубика, но ведь она тоже делала для них нечто важное, обеспечивая жизнь и благосостояние на годы вперед.

Спустя три года, к моменту рождения Джона, они открыли еще четыре магазина, всего их стало восемь. Оливия проверяла работу новой системы учета товарных запасов, которую сама разработала, и пропустила первые признаки приближения родов. Когда она вдруг согнулась в три погибели, Джо немедленно повез жену в больницу, и Джон родился в лифте по пути в родовую палату. Позже Джо, держа на руках своего второго сына, пошутил:

– Я не знаю, Оливия Грейсон, что у тебя получается лучше – рожать детей или вести бизнес. Ты здорово делаешь и то и другое!

Джон был красивым ребенком, очень похожим на маму. Он с ангельским видом лежал на руках отца, а когда Джо передал его Оливии, малыш уютно устроился у нее на груди. На тот момент Филиппу исполнилось уже пять лет, Лиз – три, и Мэрибел легко и с удовольствием управлялась со всей троицей. Оливия с Джо наняли домработницу и кухарку в помощь. Джо, когда мог, раньше уходил с работы, чтобы подменить тещу. У Оливии никогда не получалось уйти из магазина до ужина, но она обязательно возвращалась домой, чтобы уложить детей спать. Для нее это был священный ритуал, который нарушался только во время ее командировок, что случалось всё чаще и чаще. Она чувствовала ответственность и за семью, и за фирму.

Первый магазин за границей Оливия открыла в пригороде Лондона. Потом появились магазины в Париже, Дублине, два в Германии и еще один в Милане. Затем компания вышла на шведский рынок, и одновременно открылись магазины в Техасе и на Западном побережье. Фото Оливии появлялись на обложках «Тайм», «Бизнес уик» и «Форчун». Она стала одной из самых авторитетных бизнес-леди в США. Она держалась без спеси или вызова, но была умна, смела и практична, а ее планы на будущее не имели границ. Оливия мечтала об открытии всё новых магазинов, соответствующих сложившейся успешной модели, опробованной по всему миру. И ей удавалось удерживать качество товара на высоком уровне, сохранять дизайн привлекательным, а цены конкурентными. Магазин товаров для дома Ансела Морриса, некогда занявший старое фабричное здание под Бостоном, превратился в мировую сенсацию.

Брак Оливии и Джо оставался небогатым на события, но прочным. Джо поддерживал жену во всех начинаниях, эффективно помогал в бизнесе и был нетребователен. Он просто был счастлив, что составляет часть ее жизни, и был ее самым большим поклонником. Мэрибел порой ворчала на дочь, что та уделяет мало времени детям, но Оливия делала всё, что могла. Она, несомненно, любила их, но бизнес находила более увлекательным, чем материнство. Джо подменял ее, когда только мог. Он и Мэрибел заботились о детях, когда Оливия бывала занята, что нередко случалось. Она регулярно ездила в командировки, но если оставалась дома, то проводила вечера с семьей. У нее не было желания участвовать в светской жизни или выставлять напоказ семейное благополучие. Ей просто нравилось строить фамильную бизнес-империю, и благодаря ее деловой хватке их состояние росло в геометрической прогрессии. Она говорила о том, что когда-нибудь их дети войдут в семейное дело. Не знавшая отца, Оливия ценила то, каким отцом оказался Джо для их детей. Он никогда не пропускал матчи Детской лиги или школьные спектакли. Для всех них он был опорой, надежной как скала. Она знала, что всегда может положиться на мужа, он никогда не подводил и, Оливия не сомневалась, никогда не подведет.

Оливия считала, что у них идеальная семья. Трое детей – это было больше, чем она когда-либо мечтала. Когда Филиппу было двенадцать, Лиз десять, а Джону семь и Оливия подумывала об открытии магазина в Австралии, она была неприятно удивлена, обнаружив, что опять забеременела. Она была слишком занята, чтобы заводить малютку, и не могла себе этого даже представить. Но когда сообщила эту новость Джо, тот пришел в восторг и сказал, что хочет еще маленькую девочку. Оливии в то время было тридцать шесть лет, а Мэрибел – шестьдесят один, но та заверила, что охотно будет нянчить очередного младенца. Она бесконечно привязалась к своим внукам, порой бывала им матерью в большей степени, чем Оливия, которая по большей части отсутствовала, поскольку постоянно инспектировала магазины компании.

Кассандра родилась спустя семь месяцев. Это были трудные роды, пришлось прибегнуть к кесареву сечению. Выздоровление Оливии заняло больше времени, чем прежде, а ей не терпелось вернуться на работу. Малышка оказалась прелестной, и Джо пребывал в восторге. Оливии труднее было привязаться к ней, чем к другим детям. Беременность протекала нелегко и выбила ее из колеи, к тому же роды прошли гораздо тяжелее. Боясь себе в этом признаться, она сожалела о времени и энергии, которые отняла у нее беременность. Она больше не хотела ставить себя в зависимость от маленького ребенка. Между первыми тремя детьми была небольшая разница в возрасте, и они все росли вместе. Кассандра, или Касси, как ее называли в семье, была гораздо младше и не подходила к их компании. К тому же она с самого начала была другой. Трое старших детей Грейсонов были блондинами, похожими на родителей. У зеленоглазой Касси волосы были черными как смоль. Никто не мог понять, на кого она похожа. Первым словом, которое она произнесла, было «нет». Мэрибел не раз говорила зятю, что Оливия в детстве была точно такой же, у нее всегда было свое мнение. Но Оливия была гораздо покладистей Касси, которая стала в семье инакомыслящей.

Касси обожала отца, а мать с ранних лет критиковала за то, что та слишком мало времени проводит с семьей. Другие это тоже замечали, но ведь Оливии надо было управлять империей и приходилось полагаться на Джо и Мэрибел в том, на что у самой не хватало времени. Она старалась посещать важные мероприятия: школьные спектакли и балетные выступления, – но ей трудно было следить за текущими делами детей, у Джо это лучше получалось, и он никогда не высказывал претензий Оливии, что та мало времени уделяет семье. Муж прекрасно понимал, что она совершила и еще хотела бы совершить. Он знал, что никогда сам не смог бы такое сделать, и выручал ее, когда и как только мог. Оливия всегда говорила, что он святой. Она любила своих детей, а Джо был идеальным мужем и отцом.

Ее постиг страшный удар, когда в возрасте шестидесяти лет Джо умер. В пятьдесят пять Оливия овдовела. После тридцати двух лет совместной жизни она не могла представить свой мир без мужа. И Оливия поняла, что единственное, что способно ослабить боль утраты, – это бизнес. Она стала работать еще больше, чем когда-либо прежде. Касси уже училась в колледже, старшие выросли и разъехались, переженившись, а у Лиз появились даже свои дети. Они больше не нуждались в ежедневном общении. Когда Кассандра уехала в Англию, Мэрибел переселилась в дом престарелых. Ей было уже восемьдесят лет, и она сочла, что время для этого настало. Она сделала дочери бесценный подарок, и Оливия это понимала. Мать вырастила ее детей, посвятив этому тридцать лет своей жизни, чтобы Оливия могла заниматься бизнесом, который служил поддержкой всей семье. С отъездом Касси, без матери и мужа, жизнь Оливии опустела, и она сосредоточилась только на работе. А годы шли.

Миновало четырнадцать лет с момента смерти Джо, и теперь Оливия каждый год с нетерпением ждала короткого двухнедельного летнего отпуска с детьми. Она так много пропустила в их детстве, что стала необыкновенно ценить время, проведенное с ними взрослыми. Что касалось Кассандры, восстанавливать отношения уже поздно. Касси этого матери не позволила бы, они сильно отдалились друг от друга после смерти Джо. Всем им его очень не хватало, он был таким хорошим, добрым человеком, что сердце у Оливии болело каждый раз, когда она вспоминала о муже. Оливия хорошо понимала, как ей повезло с мужем и какой счастливой Джо сделал ее жизнь.

Сразу после смерти Джо Оливия стала ежегодно проводить отпуск с детьми, чтобы наладить с ними добрые отношения. Она знала, что этого недостаточно для восполнения утраченного. Раньше она не отдавала себе отчета в том, что, заботясь о финансовом благополучии семьи, теряет что-то очень важное. Она понимала, что, как ни старайся, всего успеть невозможно. Джо до самой смерти считал, что Оливия поступает правильно. А Оливия знала, как ей повезло с Джо, таким любящим и хорошим человеком. Она всегда любила мужа и детей, даже притом что часто отсутствовала дома. Он это понимал, дети – не все.

Оливия всё еще пыталась возместить детям то, что упустила в годы их детства. Мэрибел говорила, что когда-нибудь они ее простят, но ее дочь начинала сомневаться, что такое возможно. Нельзя вернуть кому-то давно отнятое у него время. Теперь ей только оставалось попытаться это сделать. Она всегда была честной с семьей. Она любила детей раньше, любила и сейчас, когда они стали взрослыми, возможно, даже сильнее, чем они осознавали или могли себе представить. Некоторые из них были великодушнее. Лиз из кожи вон лезла, чтобы мама ее похвалила, хотя это и так ей было обеспечено. Джон, судя по всему, не держал зла на мать. Филипп держал с ней дистанцию, а Касс – Оливия знала – никогда бы не простила матери ее грехи, а особенно отсутствие в момент смерти Джо.

Но кто, в конечном счете, мог судить, кто прав, а кто виноват? Оливия постоянно мучилась вопросом, что было бы, перестань она работать, когда родились дети? Стали бы они счастливее, и было бы им достаточно родителей? Неизвестно. Конечно, семья жила бы скромнее, но, возможно, построенная ею империя не имела для ее детей такого значения, как она полагала? Время вспять не повернешь. Она сделала всё, что могла, и продолжала делать, сохраняя для них семейный бизнес и организуя детям незабываемые летние путешествия. Она верила, что круиз на потрясающей яхте, которую арендовала для семьи в этом году, превзойдет все предыдущие поездки.

Оливия знала, что когда-нибудь всё созданное тяжелым трудом она оставит детям в наследство, которое станет поддержкой для них самих, их детей и внуков на многие десятилетия. Это был такой же подарок им, как и ее любовь, независимо от того, понимали дети это и готовы были простить ей промахи и грехи или нет. Бизнес, который она для семьи построила, был выражением ее любви. Оливия всё никак не могла осознать, насколько быстро промчалось время.

Глава 3

В последние годы приглашения своим детям вместе провести отпуск Оливия рассылала по электронной почте, примерно за полтора месяца до путешествия. Они всегда знали о приближении совместного отдыха и о том, что поездка состоится в третью-четвертую недели июля, а последним ее днем станет день рождения Оливии. Это можно было предвидеть. Но чего они не знали и что каждый год становилось для них сюрпризом, так это маршрут путешествия. Он всегда был удивительным – Оливия очень старалась отыскать необычное место, которое бы всем понравилось.

Она хотела, чтобы поездка навсегда запомнилась ее детям. Раньше, когда внуки были меньше, Оливия старалась подобрать место, которое подходило бы и для них. Теперь они подросли, и единственное, чем стали отличаться запросы внуков, – это пожеланиями, чтобы путешествие было богато развлечениями, а не просто предназначено для спокойного отдыха. Важна была возможность рыбалки для ее сыновей, а Филипп еще любил играть в гольф. Оба брата обожали ходить под парусом – эту страсть привил им отец, когда они были еще детьми. В те годы они ездили в лагерь для юных яхтсменов. При выборе места надо было учитывать и интересы женщин – дочерей, невесток и внучек Оливии, да ей и самой хотелось отдохнуть и повеселиться, так что экстремальные варианты вроде горного туризма в Непале не брались в расчет. Она предпочитала комфорт приключениям. Что бы там ни думали члены ее семьи по поводу совместного отпуска, как бы ни опасались перспектив двухнедельного пребывания под одной крышей, Оливия старалась организовать такое путешествие, которое учитывало бы потребности, пожелания и особенности всей компании и стало бы знаменательным и незабываемым. Это была трудная и интересная задача, и она могла это сделать.

В первый раз она сняла полностью оборудованное шато во Франции, в Перигоре. Там было невероятно красиво: живописные пейзажи, виноградники. Можно было совершать великолепные конные прогулки по окрестностям. Ее внуки тогда были маленькими, но им там тоже понравилось. Потом были потрясающая вилла в Сен-Тропезе, собственные катера и частный пляж; чудесное поместье в Испании; частный греческий остров – просто изумительный; знаменитый особняк в Сен-Жан-Кап-Ферра, который позднее был продан за семьдесят пять миллионов долларов; замок в Австрии; частный остров на Карибах, где было жарко, но сказочно; поместье Вандербильтов в Ньюпорте. Оливия никогда не разочаровывала домочадцев и надеялась не ударить в грязь лицом и в этом году. Место, которое она наконец выбрала после почти года поисков, держалось в секрете, пока первого июня члены семьи не получили от нее приглашение.

Аманда Грейсон, жена Филиппа, открыв ранним утром почту, первой узнала, что отпуск в этом году будет проходить на трехсотфутовой моторной яхте «Леди Удача», построенной двумя годами ранее и на тот момент стоявшей на якоре в Монако. Был запланирован круиз вдоль средиземноморского побережья Италии и Франции. На яхте имелись все мыслимые удобства, включая тренажерный зал, спа, кинозал, парикмахерский салон, а также все виды водных развлечений – от аквабайков до парусных лодок и катеров, присутствовали полный штат тренеров и ассистентов и команда из двадцати четырех человек. Оливия на этот раз превзошла себя.

Аманда равнодушно прочла перечень предоставляемых удобств и услуг. Из года в год она подчинялась необходимости участвовать в этих поездках. Поскольку Оливия была ее свекровью и боссом ее мужа, Аманда расценивала эти приглашения как обязательные к исполнению. И какими бы комфортабельными ни были условия, всё же это были две недели с чрезвычайно влиятельной и успешной свекровью. Аманда предпочла бы путешествие вдвоем с Филиппом. Но мужу нравились семейные отпуска, нравилось проводить время с братом и сестрами, да и «Леди Удача» производила впечатление – даже Аманда должна была это признать.

Читая сообщение с приглашением от свекрови, Аманда принялась раздумывать, что из одежды взять в путешествие. Она знала, что ее золовка Лиз будет в тех же ультрамодных вещах, что и ее дочери, – могло показаться, что у них один чемодан на троих. Правда, кое-что не подходило Лиз по возрасту, но у нее была хорошая фигура, и ей это сходило с рук. А жена Джона, что бы ни надела, выглядела как преподавательница колледжа, которой и являлась. Ее гардероб, казалось, не обновлялся со студенческих лет. Оливия будет носить льняные платья, цветастые шелка и вещи от «Лилли Пулитцер» – она всегда одевалась со вкусом, неброско и по возрасту.

Оливию интересовал бизнес, а не мода. В дизайне мебели ее предпочтения были гораздо более авангардными, чем в дизайне одежды. Волосы перед поездкой будут идеально острижены в ее фирменное каре, и она наденет нитку жемчуга, которую подарил Джо после первых успехов в их бизнесе. С тех пор Оливия всегда носила это ожерелье, в память о счастливых временах. Она по-прежнему носила узкое обручальное кольцо, хотя после смерти мужа прошло четырнадцать лет, кроме того, ежедневно надевала простенькие серьги и золотой браслет. Всё это выглядело довольно скромно. Однако Аманда, раз уж ей предстояло отправиться против своей воли в шикарный отпуск, собиралась одеться соответствующим образом, а не как попало.

Никто из Грейсонов не тяготел к броскости и претенциозности, что для Аманды оставалось непонятным. Имея такие деньги, которыми располагала семья, почему их не тратить? Этому искусству она учила Филиппа на протяжении всех девятнадцати лет брака. Сейчас ей было сорок четыре года. С Филиппом они познакомились, когда тот в бизнес-школе при Гарварде готовился к получению степени магистра бизнеса, а она училась на юридическом факультете того же университета. Аманда была невероятно амбициозна во всем, что касалось ее карьеры. Они поженились после окончания ею университета, и она сразу же устроилась в престижную юридическую фирму. Аманда быстро продвигалась по ступеням карьерной лестницы и уже десять с лишним лет была совладелицей фирмы. Она прекрасно зарабатывала, но ей и не снились те деньги, которыми теперь распоряжался Филипп и которые в будущем он мог унаследовать. Его отец делал инвестиции надежно и разумно, он создал для детей целевые фонды. Брат и сестры Филиппа жили комфортно, хотя и скромно, у их матери был красивый дом с участком в Бедфорде, и все они не стремились демонстрировать свою состоятельность, разве что по каким-то особым случаям, вроде важных благотворительных пожертвований.

Аманда годами убеждала Филиппа пользоваться своим состоянием. Они купили таунхаус в престижном квартале Нью-Йорка, и она заполнила его антиквариатом, по большей части приобретенным в Лондоне. А Филипп владел небольшой, но элегантной яхтой, стоявшей в Саутгемптоне, где у них был домик. Их жизнь была посвящена в основном карьере, Аманду очень интересовали светские мероприятия, а вот детей у пары не было: она с самого начала заявила мужу, что ребенок будет отвлекать их от намеченной цели и отнимать финансы и энергию. Она не хотела иметь детей и убедила в том же Филиппа, утверждая, что это им ни к чему, раз они и так замечательно живут. Чего еще желать? Дети стали бы только обузой.

Филипп не сожалел, что у него нет детей. У его сестры Касс их тоже не было по тем же причинам. Из детства у обоих осталось в памяти, что они росли без мамы. Кассандра не хотела, чтобы еще кто-то это испытал. Аманда же просто никогда не горела желанием стать матерью. И именно ледяная холодность привлекала в ней Филиппа. Внешнее отсутствие у нее эмоций в любых вопросах, кроме карьеры, представлялось ему привлекательным качеством. Он тоже не был склонен открыто проявлять свои чувства, но у него бывали вспышки страстной любви к жене, на которые она редко отвечала взаимностью. Это была настоящая Снежная королева. Ее родители оказались столь же неэмоциональны, когда Филипп с ними познакомился. Это были холодные, амбициозные, эгоцентричные люди, оба по профессии адвокаты. Их очень впечатлили состояние Филиппа и масштабы бизнеса, который ему предстояло унаследовать.

Аманда хотела, чтобы муж самостоятельно вел все дела, ее раздражало, что Оливия не собиралась передавать управление империей старшему сыну. Оливия по-прежнему жестко контролировала не только «Фабрику», но и детей, как считала Аманда. Она желала одного – чтобы Филипп взял бразды правления в свои руки, а он вместо этого был доволен своей должностью финансового директора под руководством матери. В отличие от жены он не стремился попасть в свет софитов. Она же часто ставила мужу в вину, что мать рассматривает его как свою собственность. Подобное мнение Аманды ему не нравилось, но разубеждать жену он не хотел, да и не считал нужным. Он был доволен своей жизнью и охотно позволял Аманде верховодить дома. Она решала, на каких светских мероприятиях им бывать и с кем видеться. Филипп знал, как она стремилась к знакомствам с важными персонами, чтобы в конце концов получить место судьи. Она придавала гораздо большее значение престижу и соблюдению приличий, чем Филипп. Многие годы он жил в тени матери, и в каком-то смысле это его устраивало. У него не было горячего желания возглавить компанию, ему не нужна эта головная боль, связанная с обязанностями генерального директора. Он видел, как эта работа поглотила жизнь его матери и сколько времени она отнимает. Ему же нравилось по выходным плавать на яхте или играть в гольф и уходить с работы в шесть часов. Он не хотел сидеть в офисе до полуночи, как часто делала мать, или мотаться на самолетах по городам и странам. Филипп знал, что его брат Джон придерживается таких же взглядов. Им обоим было слишком хорошо известно, какую цену надо платить за такую жизнь, какую вела Оливия. Аманда считала отсутствие у Филиппа стремления к власти главным недостатком его характера и постоянно ему об этом напоминала. Они часто ссорились из-за этого, и когда жена выдавала тираду о его матери, Филипп ее игнорировал или просто уходил. Его устраивало текущее положение дел.

Аманда была высокой статной блондинкой с ледяным взглядом голубых глаз и прекрасной фигурой. По будням она часто посещала тренажерный зал. Она хорошо одевалась, и Филипп с удовольствием оплачивал ее наряды, ему нравилось, что у него красивая жена. Он хорошо понимал, что, будучи единственным ребенком, она не в восторге от его родни и считает обеих его сестер странными, брата – плохим художником, а невестку, преподавательницу колледжа, – совершенно неинтересной особой: благоверная Джона, Сара, не участвовала в светской жизни, ее интересы были сосредоточены на научном сообществе и умственном труде. Единственным членом их семьи, которым Аманда искренне восторгалась, была ее свекровь. Хотя Аманда с ней так и не сблизилась и, по правде говоря, не любила ее, однако не могла не уважать за деловые качества и потрясающие достижения в бизнесе. Она хотела, чтобы Филипп больше походил на свою мать, но ни один из сыновей Оливии не обладал ее амбициозностью. Они пошли скорее в отца, которого устраивало оставаться в тени и быть для Оливии надежным тылом. Ни Джо Грейсону, ни его сыновьям никогда не хотелось большего.

Оливии приходилось в одиночку штурмовать жизнь, полагаясь лишь на собственный творческий и финансовый гений. Аманда завидовала возможностям, которые представлялись Оливии, но и сама порой извлекала пользу из фамилии, которую приобрела в замужестве. Она изо всех сил старалась, чтобы эта фамилия помогла ей получить назначение федеральным судьей. Над достижением этой цели она работала несколько лет, используя все возможные связи. Ее раздражало, что Филипп мало делал, чтобы помочь ей в этом, а тот всегда говорил, что не знаком с нужными людьми. Аманда была уверена, что ее свекровь знает таковых, но не решалась спрашивать, Оливия же сама такую помощь не предлагала. Отношения между обеими женщинами всегда были корректными, но не слишком теплыми. Аманда пользовалась любой возможностью, чтобы попасть в прессу, в сводки светской жизни. Оливию же интересовали только разделы, посвященные бизнесу, в которых ее фото регулярно печаталось на первых полосах. Филипп там никогда не появлялся и не придавал этому значения, как и отчетам об их участии в светских мероприятиях, благодаря усилиям Аманды.

– Что ты так внимательно читаешь? – спросил Филипп, войдя на кухню и заметив Аманду, с серьезным видом изучавшую электронную почту, в то время как ее кофе остывал рядом. Он налил и себе чашку и сел за стол напротив жены. Она, как всегда, выглядела очень стильно в своем кремовом льняном костюме. Макияж был идеальным, длинные светлые волосы откинуты назад. У нее была модельная внешность.

– Летнее приглашение, – пробормотала она, продолжая читать информацию о яхте.

– Куда? – спросил Филипп, доставая йогурт из холодильника. Аманда не готовила. У нее на это не было времени, к тому же она постоянно соблюдала диету. В этот день она, как обычно, в шесть утра посетила тренажерный зал. Это себя оправдывало – у нее была потрясающая фигура, и, как и Оливия, она выглядела гораздо моложе своего возраста. Аманде можно было дать тридцать, но не ее сорок четыре.

– В путешествие по случаю дня рождения твоей мамы, – пояснила Аманда, продолжая читать подробности о яхте. Филипп не заметил, чтобы она была взволнована или обрадована. Приглашения в эти путешествия никогда не вызывали у нее бурной реакции. Она считала, что детей не следует брать с собой, потому что взрослых это утомляет. Особенно ей не нравилось их присутствие, когда те были младше, но и сейчас ей не о чем было с ними говорить. Они с Амандой вежливо игнорировали друг друга, а вот Филиппу иногда нравилась их компания, он любил брать племянника Алекса и брата Джона с собой на рыбалку. Это был единственный контакт Филиппа с молодежью, да и Алекс казался серьезным юношей. Он учился в выпускном классе и надеялся поступить в Стэнфордский университет, а не в Принстон, где его мать преподавала литературу.

– И куда она повезет нас в этом году? – с интересом спросил Филипп. Ему нравилось проводить отпуск с братом и сестрами, невзирая на критические высказывания о них Аманды. Он научился не обращать внимания на слова жены – всё равно она участвовала в этих поездках. Он только сожалел, что не было таких семейных путешествий, когда они были детьми и был жив отец. Тогда, правда, случалось, что вся семья выезжала на каникулы в штат Мэн, но мать большую часть времени названивала в офис, и они с отцом постоянно говорили о бизнесе и обсуждали ее новые планы. Ее тогда интересовала только компания, или так это воспринимал Филипп. У Оливии просто не хватало времени на детей, когда они были маленькими. Ему и брату с сестрами мать заменила бабушка Мэрибел. Она жила с внуками и повседневно с ними общалась. Они с отцом их вырастили, а Оливия появлялась в перерывах между командировками или поздними вечерами, когда возвращалась с работы. Отец всегда говорил детям, что мама их очень любит. Возможно, так оно и было, но Филипп в детстве не имел доказательств этого.

Он по-прежнему был очень привязан к бабушке и навещал ее, когда только мог. Та жила в доме престарелых на Лонг-Айленде. Условия в нем были прекрасные, бабушке там было комфортно, и она казалась довольной. Она всю свою жизнь была неунывающим человеком. Главное, что Филипп помнил из своего детства, – атмосфера любви и радости, которую бабушка для них создала. Даже теперь, в девяносто пять лет, ее глаза сверкали. Филипп поддразнивал бабушку, спрашивая, кто ее новый поклонник, а она в ответ смеялась. За несколько лет до этого у нее был кавалер девяноста двух лет, очень внимательный к Мэрибел, но он скончался. Однако Мэрибел всегда была добродушной оптимисткой. Четверо внуков были самой большой радостью в ее жизни. Филипп часто пытался уговорить Аманду навестить бабушку вместе с ним, но у нее почти никогда не находилось времени: она была слишком занята в офисе, как Оливия в его детстве. И всё же в матери было больше душевности, чем в Аманде. Такую холодность, как у жены, Филипп никогда не встречал ни у одной женщины.

– Она арендовала яхту, – равнодушно сказала Аманда, подняв на него глаза.

Филипп удивленно поднял бровь.

– Мою сестру Лиз это не обрадует, не знаю, согласится ли она. У нее морская болезнь, и маме это известно. Интересно, почему в этот раз она выбрала яхту?

– Не думаю, что на этой яхте ей может стать дурно, – покачала головой Аманда. – У нее океанский класс, есть стабилизаторы и всевозможные современные устройства для снижения качки. В сообщении всё указано.

Филипп повернул к себе экран, чтобы видеть текст письма. Он взглянул на фотографии, на текст, присвистнул и улыбнулся Аманде:

– Крутая яхта! Двадцать четыре человека команды, спа, парикмахерский салон, кинозал, две парусные лодки, три аквабайка? Мама превзошла себя в этот раз. Ты права, Лиз там не укачает. Похоже, мамино семидесятилетие станет событием покруче, чем я думал. Будет забавно!

Аманда бросила на мужа уничтожающий взгляд, но это его не обескуражило. Яхта была роскошная, Филиппу не терпелось отправиться в круиз. Да и Аманда смягчится. Она каждый год примиряется с этими поездками, в большей или меньшей степени, в зависимости от того, как ей нравится маршрут. В этот раз она точно не устоит. Филиппу показалось, что «Леди Удача» – это просто рай. К тому же можно будет порыбачить с братом, покататься на парусной лодке. Триста футов – это ведь очень большая яхта.

– Мне нечего надеть, – объявила Аманда ледяным тоном.

– Как всегда! – улыбнулся в ответ Филипп. Он слышал это каждый год. Гардероб и внешность были для его жены принципиальными вопросами, важными для комфорта не только в путешествии, но и в жизни вообще.

– Поезжай за покупками, доставь себе удовольствие, – посоветовал он Аманде. Он всегда потакал ее прихотям. Ему больше не на что было тратить деньги, и ему нравилось баловать жену.

– На яхте, наверное, не поместится весь твой гардероб, – пошутил Филипп, и в этот раз она ответила ему улыбкой. В некотором смысле это была идеальная супружеская пара, если не считать того, что жена ждала от него большей амбициозности, его же все устраивало.

– Ты же знаешь, что мне не хочется участвовать в этом круизе, – со вздохом сказала Аманда, отпивая остывший кофе. Яхта-то ей нравилась, но не хотелось две недели торчать там с его родней.

– Твои пессимистичные ожидания ведь никогда не сбывались, – напомнил ей Филипп. – Мы побываем в интересных местах, да и яхта правда классная. Ты всегда под конец бываешь довольна.

Она кивнула, неохотно соглашаясь с мужем.

– Принимайся за шопинг. Это поднимет тебе настроение.

– Спасибо.

Аманда чмокнула мужа в щеку и встала налить себе еще чашку кофе. Она понимала, что Филипп прав. Такая роскошная яхта, как «Леди Удача», могла существенно скрасить приближающуюся поездку. Подогревая кофе, Аманда взглянула на время. Через полчаса ей необходимо быть в суде. А вечером она, возможно, отправится за покупками.

Она снова уселась за кухонный стол, а Филипп внимательно читал информацию о яхте. Он прервался и, взглянув на жену, спросил:

– Так что, принимать приглашение?

– А у меня есть выбор?

– Если честно, нет, – без обиняков констатировал Филипп. Он никогда ей не лгал, а она знала, что должна ежегодно участвовать в летних поездках с его родней. Их отказ стал бы для Оливии катастрофой. Она старалась им угодить, и дети это ценили. Мать восполняла упущенное время и упущенные годы.

– Ну, тогда принимай, – произнесла Аманда уныло. Филипп кликнул на «Ответить» и написал короткое письмо о том, что они согласны участвовать в круизе. Потом кликнул «Отправить» и улыбнулся, взглянув на Аманду, уже стоявшую с сумкой и кейсом в руках:

– Готово, увидимся вечером.

– Спасибо, – сказала она и вышла за дверь.

Она не поцеловала его на прощание. Она никогда этого не делала. Филипп вернулся к информации об арендованной матерью яхте, думая о жене. Странно, но она всегда казалась ему недосягаемой. Из-за этого он постоянно, на протяжении девятнадцати лет, стремился завоевать ее сердце. Это была недоступная Снежная королева, которую он будет всегда любить и которой никогда полностью не сможет обладать. Он понимал, что это извращение, но в этом было что-то притягательное. Невозможность обладания предметом любви причиняла боль, но была ему знакома. Он всю жизнь испытывал это чувство, с самого своего детства.

Когда пришло сообщение, сестра Филиппа Лиз сидела сгорбившись за компьютером, уставившись в пустой экран. Голосовое сообщение о письме буквально заставило ее вздрогнуть. Увидев адресата, она предугадала содержание. Уже на протяжении нескольких дней она со страхом ждала подобного письма. Она терпеть не могла эти ежегодные приглашения и тем более ненавидела поездки, приуроченные ко дню рождения ее матери. Она была там лишней или по крайней мере таковой себя чувствовала. В свои сорок четыре года, как и всю жизнь, она считала себя самой неудачливой в семье.

Лиз, прикрыв глаза, глядела на экран, пытаясь написать рассказ. Она мечтала писать с детских лет. В двадцать с небольшим опубликовала несколько рассказов, а затем написала роман. Через подругу она нашла агента, но никто из издателей не захотел этот роман печатать. Они говорили, что он недостаточно коммерческий, герои ущербные, а сюжет слабый. Ее агент уговаривал ее попробовать снова – не у каждого получается с первого раза. Второй роман оказался еще хуже. Агент трижды уговаривал ее переписать его и всё равно не смог продать. Лиз вернулась к рассказам и стихам, которые были напечатаны в литературном журнале. А потом вышла замуж, воспитывала детей и пыталась как-то держаться на плаву. Она была эмоционально истощена, чтобы писать, и не испытывала уверенности, необходимой для этой деятельности.

К писательству она вернулась несколько лет спустя, но за последние три года не создала ничего. Она была в полном ступоре. Пыталась писать, но не могла ничего закончить. Наконец, когда ее дочери уехали из дома, она сказала себе: «Теперь или никогда». На протяжении нескольких месяцев она старательно пыталась писать, а последние несколько недель заставляла себя ежедневно садиться за компьютер. Но ничего не получалось. Она просто сидела и плакала. Лиз была эмоционально и умственно заторможена и, что хуже, оказалась единственной в семье, кто абсолютно ничего в жизни не добился. Публикация немногих рассказов, которых никто не читал, была не в счет, и не имело значения, что ее агент отмечал в ней талант. Это было десять – двадцать лет назад. Теперь, в сорок четыре, у нее не было достижений, побед, карьеры, закончилось время, когда она растила детей.

Ее дочь Софи, получив степень бакалавра в Колумбийском университете, училась на магистра информатики в Массачусетском технологическом университете в Бостоне. Она была математическим гением и собиралась также пойти в бизнес-школу. Как и у бабушки, у Софи были большие способности к бизнесу, и в свои двадцать три года она умела гораздо лучше заботиться о себе, чем ее мать. Она была умной, красивой, независимой девушкой. Софи была ребенком Лиз от первого брака с французским гонщиком «Формулы-1». Лиз в него безумно влюбилась, бросила колледж, вышла замуж в двадцать один год и тут же забеременела. Муж погиб на гонках за две недели до рождения Софи. Через два года Лиз, забрав с собой дочь, уехала в Лос-Анджелес и там начала встречаться с известным актером Джаспером Джоунзом. Ей тогда было двадцать три года, и она не имела никакой профессии. Софи, которой сейчас было столько же, являла собой образец практичной молодой женщины, а Лиз всегда была больше мечтательницей. Она пыталась стать сценаристом, а вместо этого увлеклась Джаспером. Это был самый красивый мужчина, какого она когда-либо видела. Они поженились, когда Лиз была на шестом месяце, и брак их продлился меньше года.

Кэрол исполнилось восемь месяцев, когда родители развелись. Теперь ей исполнилось двадцать, и она была мечтательницей, как ее родители. Она обладала многими талантами, была умна, но ей не хватало целеустремленности. Она говорила, что хочет стать художницей, но сама серьезно к этому не относилась. Она посещала курсы актерского мастерства, но боялась сцены. Училась на модельера и говорила, что собирается переехать в Лос-Анджелес, но у нее не было четкого плана воплощения этой идеи и специальности, по которой она могла бы найти работу. Пару раз в год она ездила в Калифорнию к отцу. Его карьера складывалась по-разному, теперь он работал постановщиком и был женат на женщине-продюсере, которая была успешнее его. В этом браке у него было трое сыновей. Кэрол обожала гостить у них, ей нравилась атмосфера Лос-Анджелеса. Она мечтала туда переехать и жить с отцом и его семьей, но не была готова оставить Нью-Йорк.

Лиз постоянно переживала за нее. Дочери над ней смеялись и называли курицей-наседкой. Она им звонила трижды в день, чтобы узнать, как дела. Лиз просто хотела своим дочерям счастья. Последние двадцать лет девочки были смыслом ее жизни, и она не хотела, чтобы дочери, подобно ей, упустили свой шанс из-за выполнения материнских обязанностей. Лиз от всего отказалась ради них и теперь, когда они стали жить отдельно, даже не была уверена, сможет ли еще писать. Она обещала себе, что будет пытаться, но ничего не выходило. Она боялась, что на отдыхе с родственниками ей придется в очередной раз объяснять, почему она ничего не сделала за прошедший год. Как объяснить это людям вроде них?

Филипп – второй после их матери человек в империи, созданной Оливией при молчаливой, надежной поддержке их отца, – был претендентом на кресло генерального директора. Его жена, успешный адвокат, партнер в солидной юридической фирме, смотрела на всех свысока. Эта красивая, холеная, хорошо одевавшаяся женщина уверяла всех, что собирается стать судьей. Джон, младший брат Лиз, был потрясающим художником и гением дизайна. Его жена защитила кандидатскую диссертацию и преподавала литературу в Принстонском университете. Касси, сестра Лиз, никогда не участвовала в летних путешествиях, приуроченных ко дню рождения матери. Она отдалилась от семьи после смерти отца и стала одним из ведущих музыкальных продюсеров в мире. Жила она в Лондоне, в последние пять лет – со всемирно известным рок-музыкантом Дэнни Хеллом, который был моложе ее на десять лет. Лиз постоянно спрашивала себя, как можно конкурировать с такими людьми? Всё, что она сделала в жизни, – это написала несколько слабых рассказов, дважды неудачно выходила замуж и вырастила двух замечательных дочек. Софи и Кэрол были ее единственным достижением, но никого из ее родственников это не впечатляло. Она была уверена, что все считают ее полной неудачницей.

Мать всегда по-доброму относилась к ее творчеству и старалась подбодрить; но Лиз предполагала, что она это делает просто из вежливости. Им было ее жалко. Лиз всю жизнь барахталась, пытаясь держаться на плаву. Она чувствовала себя уверенно лишь в заботах о детях, которых любила больше всего на свете. Но в то же время она была единственной в семье, кто не окончил колледж, побывал в браке более одного раза и не обрел в них счастья. Карьеру она не сделала, жила на средства целевого фонда, и всю жизнь ее сковывал страх неудач.

Лиз жила в Коннектикуте, в загородном коттедже, который на протяжении десяти лет, с момента покупки, собиралась отремонтировать, но и этого так и не сделала. У нее просто руки не доходили. Хотя сам по себе дом был красивый, он доставлял кучу проблем: в нем постоянно что-то текло, ломалось, а как все починить, она не знала. Ее жизнь, как казалось Лиз, в каком-то смысле была похожа на этот дом: она имела потенциал, но постепенно рушилась. И вот теперь предстояло опять ехать с родственниками на каникулы. У нее не хватало духу поступить так, как ежегодно поступала ее сестра, и отказать матери, отвергнуть ее приглашение. Поэтому Лиз всегда делала то, чего от нее ожидали, она не хотела никого обидеть и вместе с дочерьми участвовала в поездках. Девочки прекрасно проводили там время: Софи и Оливия были родственными душами, как Лиз и ее бабушка Мэрибел, но всякий раз после летних каникул Лиз давала себе слово, что больше никогда не поедет. Для нее это был слишком сильный стресс – сравнивать себя с другими Грейсонами и терпеть их замечания, оскорбления и «полезную» критику по поводу ее образа жизни. Никто не понимал, чем она может заниматься и тратить массу свободного времени, особенно теперь, когда дочери с ней не живут. И было невозможно объяснить, что порой целыми днями она не могла заставить себя встать с постели.

Единственным человеком, который понимал чрезвычайную неуверенность Лиз в себе, была Мэрибел, которую внучка навещала еженедельно. Как и для Филиппа, бабушка стала для нее второй мамой, а Оливия являлась скорее другом. Мать всегда была с ней добра, участлива, но Лиз была убеждена, что они просто слишком разные, чтобы понимать друг друга. Мэрибел советовала Лиз дать матери шанс и утверждала, что Оливия сожалеет о том, что уделяла детям мало времени, но Лиз считала, что теперь уже слишком поздно. И путешествия по случаю дня рождения Оливии с каждым годом только укрепляли ее в своем мнении. Лиз проводила с родными две недели в чудесных местах, чувствуя себя изгоем и страдая. Теперь в ее почте висело приглашение, а Лиз не решалась его прочесть. Она долго на него смотрела и наконец открыла и увидела фотографии громадной яхты.

– Черт! – воскликнула она. – И что от меня теперь требуется?

Ее охватил приступ морской болезни от одного взгляда на гигантское судно. Она прочла описание всего, что предлагалось, но и это не помогло. К тому же Лиз знала, что будет себя чувствовать в окружении родственников несчастной и неполноценной, независимо от того, случится у нее морская болезнь или нет. Но она также наверняка знала, что ее дочери с превеликим удовольствием проведут эти дни в кругу семьи на великолепной яхте. Парикмахерский салон, спа, кинозал, водные развлечения – ее мать лезла из кожи вон, чтобы всем угодить. Лиз понимала, что не может лишать дочерей запланированного Оливией путешествия. Да и не хотелось упускать возможность побыть с девочками, которых она теперь редко видела, – те большую часть времени общались со своими друзьями. Как и в прошлые годы, Лиз понимала, что у нее нет выбора. Если ей хочется провести каникулы с Софи и Кэрол, значит, придется мириться со всеми остальными. Это была тягостная мысль.

Она несколько раз прочитала сообщение с приложенным описанием яхты и переслала обеим дочерям, а затем с тяжелым сердцем нажала «Ответить».

«Спасибо, мама! – набрала она. – Яхта потрясающая! Участвуем в полном составе. Девочки будут в восторге! Целую, Лиз».

Перечитав ответ, она кликнула команду «Отправить». Ее участь была решена. «Опять двадцать пять!» – подумала Лиз. Ей нечего было надеть, но ведь можно кое-что одолжить у дочерей… Она оставалась такой же миниатюрной, какой была и двадцать лет назад. Лицо постарело, но фигура не изменилась.

Ответив на приглашение матери, она взяла блокнот и вышла в сад. Там стояли два сломанных шезлонга с рваными подушками, но если сесть осторожно, они выдержат. У Лиз появилась забавная идея книги для детей. Она для них никогда не писала, но вдруг решила: «Может, это меня отвлечет и развеселит?» Других дел у нее не было, в ближайшие шесть недель писать большой американский роман она не собиралась, так что можно было сочинить что-нибудь веселое, для себя. Детская книжка никого из ее родственников не впечатлит, но теперь это не важно. Она в очередной раз смирилась с ролью неудачливого, необразованного члена семейства Грейсон.

Сара Грейсон в перерыве между занятиями побежала домой, чтобы взять оставленные там книги. В уютном домике поблизости от Принстонского университета стояла тишина. Джон находился на работе, их сын Алекс – в школе, а золотистый лабрадор спал, растянувшись на солнышке. Он приподнял голову, когда вошла Сара, и опять ее опустил. Пес был слишком утомлен, чтобы двигаться, – только вильнул хвостом и снова погрузился в сон.

Сара проверила свою электронную почту – посмотреть, нет ли писем от студентов по поводу домашних заданий или с просьбами о помощи, а вместо них обнаружила сообщение от свекрови. Она быстро его открыла и ахнула, увидев фотографию «Леди Удачи».

– Господи! – воскликнула она и присела, чтобы быстро прочесть всё остальное. «Потрясающе. Алекс, а может, и Джон будут в восторге», – подумала она. Эти летние путешествия были интересными, но всегда ее несколько напрягали. Родители Сары были серьезными людьми, либералами и активистами, отец – профессор биологии университета Беркли и один из основателей движения за гражданские права, а мать преподавала феминологию с тех пор, как этот курс стал модным. Они, как, впрочем, и Сара, понимали, что у Джона есть деньги, но не знали, сколько именно и что это может означать. К счастью, Сара и Джон имели схожие политические взгляды и единую жизненную философию. Каждый год они раздавали большую часть дохода Джона на благотворительные цели и собирались воспитывать сына на ценностях, не основанных на личном благополучии или культе денег.

Они предпочли жить в небольшом доме и общались с университетским сообществом. Алекс был в курсе, что бабушка у него обеспеченная, но размер ее состояния ему не был известен, как и то, что его отцу предстояло в будущем унаследовать четвертую часть этих немалых средств и что у того уже накопилось изрядно средств. Джон с Сарой тщательно следили за тем, чтобы не выставлять этого напоказ. Джон ездил на работу на «тойоте», Сара же водила старенькую «хонду», которую купила у студента за тысячу долларов, а когда Алекс захотел горный велосипед, родители посоветовали ему подрабатывать после школы и самому накопить денег на покупку. Сара не хотела, чтобы сын был испорчен громадным состоянием Грейсонов. Семейные летние поездки были для них чем-то вроде посещения Диснейленда. Алекс многие годы оставался еще недостаточно взрослым, чтобы представлять, сколько стоит аренда замков и вилл. Но зафрахтованная Оливией яхта – это было нечто иное. Алексу не просто будет это объяснить. По мнению Сары, Оливии следовало бы раздать деньги нуждающимся, а не тратить на шикарные каникулы на Средиземном море. Единственное, что ее обычно утешало, это заверения Джона, что «Фабрика» ежегодно жертвует огромные суммы на благие дела. Но было очевидно, что в этот раз летние каникулы обойдутся Оливии в целое состояние.

Сара чувствовала себя виноватой уже от одного просмотра фотографий яхты и осознания, что она с семьей окажется на ее борту. Она бы хотела, чтобы свекровь выбрала что-нибудь поскромнее, но знала, как для той были важны эти поездки и что Оливия хотела обеспечить детям и внукам лучшее. Это был жест, продиктованный добрыми побуждениями, но Сара всё равно его не одобряла, хотя предполагала, что мужу круиз понравится, что он будет рад порыбачить и походить под парусом с братом. Они становились детьми, когда оказывались вместе вне офиса. Для Сары Джон и выглядел, и вел себя как мальчишка.

Саре недавно исполнилось сорок. Замуж она вышла сразу после колледжа. Поначалу супруги собирались вступить в Корпус мира и отправиться в Южную Америку, но она забеременела во время медового месяца, и планы пришлось изменить. Они застряли в маленькой квартирке в Нью-Йорке, и Оливия убедила сына выучиться и получить степень магистра в области дизайна, раз уж ему предстоит содержать семью, и работать с ней в фирме. У него не хватило смелости отказать матери. Сара тоже в конце концов вернулась в университет и сначала получила степень магистра в области русской и европейской литературы, а потом защитила докторскую по американской литературе. В Принстонском университете она с удовольствием преподавала уже десять лет, так что считала верным шагом их переезд в Принстон и возвращение в университетскую среду. Джон всё еще мечтал стать свободным художником, но говорил, что не может так поступить с матерью. Так что его мечты оставались мечтами, возможно, навсегда, и рисовал он теперь только по выходным. Он несколько раз выставлял свои работы в местной галерее и на университетских выставках, где демонстрировались произведения преподавателей и их супругов. Его работы неизменно пользовались популярностью, что повышало самооценку Джона, но и сыпало соль на рану: успех укреплял его в желании когда-нибудь оставить работу и посвятить свое время живописи.

Легкость, с которой Сара забеременела Алексом, позволила супругам надеяться, что у них будет много детей. Сара хотела четверых или пятерых, а то счастливое обстоятельство, что у Джона были средства, означало, что они могли себе это позволить. Но внематочная беременность, которая случилась спустя два года после рождения Алекса, перечеркнула ее мечты. Сара больше не смогла забеременеть, даже с помощью экстракорпорального оплодотворения. Они пять раз пробовали этот метод, прежде чем признали поражение и сдались. Разочарование было большим, но всё же у супругов имелся сын Алекс – замечательный мальчик, радость их жизни. Они подумывали усыновить ребенка из Центральной или Южной Америки, но, закончив учебу, погрузились в работу и в конце концов решили, что одного, но прекрасного ребенка, каким был Алекс, им достаточно. Подобно своим кузинам, Софи и Кэрол, Алекс нашел взаимопонимание с бабушкой. Он с нетерпением ждал летних каникул и время от времени ездил в Нью-Йорк, чтобы с ней пообедать. Оливия обещала взять внука с собой в Китай по окончании школы – он всё время только об этом и говорил. И Сара знала, что Алекс будет в восторге, когда увидит яхту, которую Оливия зафрахтовала для их летнего путешествия.

Сара вздохнула и кликнула команду «Ответить». Яхта была, без сомнения, класса люкс, и Саре было неловко отправляться на ней в круиз со всем семейством, но она понимала, что муж и сын получат удовольствие от поездки. Она торопливо отправила Оливии ответ с благодарностью и подтверждением, что все они готовы участвовать в круизе, схватила книги, за которыми пришла, миновала спящего пса, который опять вильнул хвостом, и вышла из дома. Когда десятью минутами позже Сара входила в аудиторию, ее мысли были очень далеки от только что виденной яхты, на которой предстояло путешествовать в июле. Она думала о теме занятия, о студентах и университетской жизни, которую так любила. Как всегда, они не скажут знакомым о путешествии, особенно в этом году. Никто бы их не понял. Мир суперъяхт и средиземноморских круизов не был частью их обычной жизни.

Сообщение от Оливии пришло на смартфон ее младшей дочери Кассандры, когда в Лондоне было три часа дня и та сидела на совещании, где обсуждался план концертного турне одного из ее солидных клиентов. Касси Грейсон взглянула на сообщение и моментально поняла, о чем идет речь. Она увидела первое фото яхты и, не читая подробностей, закрыла сообщение. Касси задавалась вопросом, почему мать из года в год продолжала слать ей приглашения, хотя она никогда в эти путешествия не ездила, отказываясь на протяжении четырнадцати лет. Она не собиралась клевать на приманку типа замков во Франции или шикарных яхт. Это ее не интересовало. Касс уехала из Штатов в двадцать лет, после смерти отца, и неплохо устроила свою жизнь в Англии. Она попала в шоу-бизнес, стала продюсером, сама зарабатывала на жизнь, и ей ничего не надо было от родственников, в частности, от матери. С Кассандрой Оливия свой шанс упустила. Ее младшая дочь всегда говорила, что отношения с матерью для нее кончены. С Оливией у нее не было связано никаких воспоминаний – только с бабушкой и отцом. Мать была слишком занята созданием империи, чтобы уделять время своей младшей дочери. До появления Кассандры она еще хоть иногда старалась приходить с работы не слишком поздно. Касси появилась незапланированно, спустя семь лет после рождения Джона – слишком поздно и для матери, и для ребенка. То были годы наивысшей занятости в жизни Оливии. Теперь у Касси не было ни необходимости, ни желания давать ей новый шанс.

Кассандра вполне довольствовалась своей жизнью. У нее был бизнес, в котором она упорно трудилась и сделала карьеру, у нее были друзья и любимый, с которым они жили последние пять лет. Для Касси отношения с семьей, за исключением бабушки, закончились со смертью отца. Она всегда винила мать в том, что той не было с ним, когда случилась беда. После обширного инфаркта Джо цеплялся за жизнь еще двое суток. Касси была уверена, что он ждал приезда Оливии. День ушел на то, чтобы связаться с ней на Филиппинах, и еще два – чтобы она добралась домой. Он умер буквально за несколько часов до ее прибытия. Касси была убеждена, что своевременное возвращение матери спасло бы отца. Для нее это была последняя капля. Она не простила мать и спустя три месяца уехала. С тех пор она всего несколько раз виделась с братьями и сестрой. У нее с ними не было ничего общего. Она считала Филиппа вальяжным, напыщенным ничтожеством, жену его терпеть не могла, считала стервой. Касси ничего не имела против Сары и Джона, но и с ними не находила точек соприкосновения, а бедная Лиз, по ее мнению, была такой беззащитной и запуганной, что и слова сказать матери не могла. Одни лишь мысли о Грейсонах повергали Касс в уныние, и она старалась думать о них как можно реже.

Вернувшись в офис, Кассандра отправила тот же ответ, что и всегда, с отказом от приглашения. Коротко и ясно: «Спасибо, нет. Приятного путешествия. Касси».

Оливия увидела ее сообщение на своем смартфоне после интервью для «Нью-Йорк таймс». Тут же прочла его и закрыла. Такой ответ не стал сюрпризом, но всё равно было обидно. Каждый раз, когда младшая дочь отвергала ее, в Оливии словно умирала какая-то ее частица. Оливия знала, почему Касси так поступает. Она понимала. Она ее не винила, но сердце всё равно болело.

Закончив обмен посланиями, обе женщины, которых Мэрибел находила очень похожими, со вздохом вернулись к работе. Мэрибел знала их хорошо, лучше, чем кто-либо другой.

Глава 4

Перед Амандой стояли открытыми четыре чемодана, которые она паковала одновременно, когда накануне их отъезда с работы вернулся Филипп. Кроме того, в проходе стояли дорожная сумка, специальная сумка для обуви и шляпная коробка фирмы «Луи Вюиттон», в которой уже лежало несколько головных уборов. Филипп со страхом смотрел на то, что творилось в спальне.

– На сколько дней она нас приглашает? На год? – спросил он озадаченно. – Я вижу семь сумок.

– И еще одна с туалетными принадлежностями, – напомнила Аманда, – раз их нельзя брать с собой в салон самолета.

– Ну, слава богу, – сказал Филипп, искоса взглянув на жену. – Я думал, ты возьмешь десять. А мы уложились в восемь.

– Я же не могу на такой яхте ходить в джинсах и футболке, – раздраженно произнесла Аманда, глядя, как Филипп ставит на кровать свой чемодан. Его потребности в одежде были гораздо скромнее: пара брюк цвета хаки, белые джинсы, синие джинсы, несколько рубашек, блейзер, кроссовки, шлёпанцы, мокасины, двое плавок и галстук – так, на всякий случай. Этого хватит на все возможные случаи – от ужина в ресторане до купания. И всё поместится в один чемодан.

Аманда с досадой взирала на то, как запихивает вещи Филипп. Через десять минут он был готов, а она застряла на середине процесса укладки шелковых платьев и прочих нарядов, в том числе совершенно новых. Она не собиралась надевать каждый вечер одно и то же. Аманда знала, что и свекровь не будет так поступать. Лиз и Сара – это другое дело; по мнению Аманды, обе всегда плохо одевались, хотя дочери Лиз обычно смотрелись мило.

– Ну, знаешь, это же не конкурс «Кто возьмет больше вещей». Моя сестра никогда не берет с собой больше одного чемодана.

– Это потому, что она носит одежду своих детей!

«И выглядит смехотворно, – хотела добавить Аманда, – в вещах вроде купальников для подростков». А с Сарой была просто беда. Она продолжала носить купальники того же фасона, которые носила перед замужеством восемнадцать лет назад и весила значительно меньше. Она по-прежнему придерживалась студенческого стиля и обожала одежду из комиссионок, что Аманда считала омерзительным. Ей было непонятно, как может так вести себя женщина, которая замужем за Грейсоном. Новые вещи для путешествия сама она приобретала в магазинах «Сакс», «Барнис» и «Бергдорф». Еще она купила три шляпки. Аманда избегала солнца, если не была надежно защищена солнцезащитным кремом и широкополой шляпой, благодаря чему выглядела гораздо моложе своих лет. Пока что ей, сорокачетырехлетней, успешно удавалось бороться с возрастом. Она регулярно посещала косметолога, еженедельно ходила на пилинг и несколько раз в неделю делала маски дома. Аманда не позволяла себе преждевременно стареть или плохо одеваться.

– Ты ела? – поинтересовался Филипп. Он проголодался, но Аманда не собиралась готовить ужин. Она никогда этого не делала.

– Я ела салат в офисе перед уходом, – ответила она, укладывая в чемодан очередное открытое платье. Филипп прикинул, что если жена на протяжении двух недель будет по четыре раза на дню менять наряды, то всё равно не обновит всего, что накупила.

– А ты голоден? – спросила Аманда. По выражению лица было видно, что она надеется на отрицательный ответ. Не до кухни сейчас. Завтра отъезд, надо рано встать.

– Я сделаю себе сандвич, – ответил Филипп и заметил: – Думаю, Джон и Сара полетят с нами одним рейсом.

Видно было, что эта перспектива его радовала. Братья хорошо ладили, несмотря на все различия между ними.

– Учитывая, сколько твоя мать потратила на аренду яхты, можно было бы оплатить и чартер для нас. Теперь перелет обычными рейсами превратился в кошмар.

Аманда заявила это таким тоном, будто всю жизнь летала только частными самолетами, хотя на самом деле никогда на них не летала, но очень хотела бы.

– Это было бы страшно дорого, – назидательно произнес Филипп. – Я потратил бы скорее деньги на круиз, чем на перелет спецрейсом.

Чувствовалось, что это говорит благоразумный и предусмотрительный финансист.

Филипп прошел на кухню за едой, а когда вернулся, чемоданы Аманды всё еще были открыты. Жена делала вид, что следует определенному методу отбора вещей, но, по существу, она действовала по принципу «бери всё, что у тебя есть». Филипп никак не мог понять, что она будет делать со всем этим на яхте. Но такой Аманда оставалась и на суше. В прошлом году на каникулы в замке, название которого она уже не помнила, она взяла с собой двенадцать чемоданов и сумок.

– Твоей маме всегда нравится, как я одеваюсь, – заметила она обиженно и повелительным жестом указала на чемоданы: – Теперь можешь их закрыть.

Это было напоминание Филиппу о том, какой предстоит круиз: Аманда будет выпендриваться, одеваться в новые вещи и смотреть свысока на его сестру и невестку, считая их скучными и плохо одевающимися особами. Аманда никогда не предпринимала никаких усилий, чтобы подстроиться под остальных. Филиппа она расценивала как достойную добычу, остальные же ее не интересовали, и это было заметно. Филипп не решался приказать жене быть любезной с другими, поскольку это привело бы к взрыву. В отпуске она вела себя с ним теплее, но только когда у нее бывало настроение и когда они оставались наедине. Она не любила показывать на людях симпатию, он тоже, но допускал, что яхта вроде «Леди Удача» располагает к романтике, даже притом что Аманда казалась вовсе не чувствительной к подобным проявлениям чувств. Филипп понимал, что жизнь состоит из компромиссов, и всегда снисходительно относился к тому, что, не обращая внимания на вежливость его родственников, жена не пытается выстроить с ними добрые отношения.

Аманде нравилось быть в центре внимания, в противном случае она чувствовала себя несчастной. Однако в данной ситуации главная роль принадлежала матери Филиппа. Это она зафрахтовала яхту для всех и собиралась отметить на ней свой день рождения.

Только к полуночи Аманда полностью собрала вещи и предоставила Филиппу возможность перетащить багаж в прихожую. Когда он попытался это сделать, то обнаружил, что чемоданы и сумки весят целую тонну.

– Что у тебя там? Кирпичи? – спросил он.

– Нет, туфли, – ответила Аманда с невинным выражением лица.

– Не забывай, в проспекте сказано, что в туфлях по палубе ходить нельзя.

– Не буду, – пообещала она, собираясь принять горячую ванну.

Филипп был так взбудоражен предстоящим путешествием с Амандой, что его охватило романтическое настроение, когда она пришла в спальню. Но Аманда не проявила интереса. Она заявила, что устала и утром надо рано вставать. Филиппу пришлось повременить с проявлениями страсти до прибытия на яхту. Даже накануне отъезда Аманда была, как всегда, недотрогой. Но в ту ночь это его не возбудило. Он почувствовал себя слегка униженным, повернулся к жене спиной и заснул.

Как можно догадаться, в доме Джона и Сары вечером накануне отъезда царил хаос. Джон поздно вернулся с работы, а Саре надо было еще проверить контрольные работы и ответить на миллион электронных писем от студентов летнего семестра. Алекс пригласил десяток друзей на пиццу и искупаться в бассейне. Повсюду стояли чемоданы, и ничего не было упаковано. Сара знала, что придется всю ночь стирать полотенца после ухода друзей Алекса. Она попросила сына хотя бы собрать и принести их ей, чтобы полотенца до утра, до их отъезда в аэропорт, успели высохнуть. Из экономии она отпустила дом-работницу на две недели, на время их отсутствия, и не хотела, чтобы по возвращении из Европы дома их ждали заплесневелые полотенца.

Она даже не задумывалась, что из вещей брать с собой: первое, что попадет под руку в гардеробной, с тем и поедет. А Джон только что получил письмо с приглашением принять участие в художественной выставке в Принстонском университете в октябре и находился в комнате-студии, просматривая последние работы. Он хотел удостовериться, что их достаточно для приличной экспозиции. Когда дело касалось творчества, он забывал обо всем.

Сара пошла на поиски мужа и увидела Джона. Он прислонился к стене и с неодобрением разглядывал свои работы. Ему нужно было отобрать для выставки двенадцать недавних полотен. Он даже не заметил жену, когда она вошла, а когда все-таки увидел, то удивленно посмотрел на нее.

– Просто не знаю, – пробормотал он.

Курчавые волосы Сары растрепались, на ней были обрезанные под шорты джинсы, шлепанцы и майка. Ей бы хотелось сбросить перед поездкой пару-тройку лишних килограммов, но было уже слишком поздно. Впрочем, она знала, что Джон любит ее и такой. Со времен колледжа и все восемнадцать лет брака они были без ума друг от друга.

– А ты как думаешь? – с озабоченным видом обратился к ней Джон. – Я не уверен, что вот эта работа вполне закончена. Я бы хотел, чтобы они дали мне больше времени на подготовку к выставке. Я не готов.

– Ты всегда так говоришь, – заверила Сара мужа, подошла к нему сзади и обняла за талию. – У тебя громадный талант, на каждой выставке все твои работы раскупают. Ты, возможно, и находишь их «не вполне законченными», но другим так не покажется. Мне нравится этот новый поворот в твоем творчестве. Это сильно.

Его палитра стала смелее. Он был хорошим художником. Дизайн был просто работой, живопись же была его любовью. Ну, и Сара, конечно. Она была любовью его жизни. Их обожаемый Алекс был плодом этой любви, а Сара – ее источником. Джон и Сара часто признавались друг другу, что ощущают себя двумя людьми с одной душой. Они чувствовали благодать в том, что нашли друг друга.

– Ты всегда говоришь, что тебе нравятся все мои работы.

Он обернулся и улыбнулся жене.

– Какая удача, что я тебя встретил!

– Слепое везение, по-моему. Я не хочу проявлять неуважение к сомнениям великого художника, но если мы не соберем вещи, то рискуем прогуливаться нагишом по потрясающей яхте, зафрахтованной твоей мамой.

Со сборами она всегда тянула до последней минуты. Во-первых, потому что не была уверена, что именно от нее требуется, а во-вторых, потому что была очень занята занятиями со студентами и терпеть не могла думать о том, что надеть, особенно для окружения, в котором жила ее свекровь. То была словно другая планета. Саре же нравился стиль жизни ее семьи. Хотя их дом в Принстоне был старым и потрепанным, он им подходил. Особенно ей.

Джон, выросший в иных условиях, чувствовал себя свободно в высших сферах, где обитала его мать, но был попросту счастлив, живя в среде университетской богемы. До брака с Джоном Сара не попадала в тот, иной мир. Ее родители были преподавателями и их друзья тоже. Она не могла вспомнить, чтобы отец когда-либо надевал галстук, а у матери обувью для выхода служили босоножки. Сара имела такие же привычки, но для Оливии приходилось немного меняться. Раньше это ее травмировало – она боялась допустить какую-то оплошность или использовать не ту вилку на званом ужине у свекрови. А теперь Сара знала, что Джон не придает этому значения и любит ее и такой.

Оливия воспитывалась в атмосфере аристократизма, несмотря на то что семья ее матери обеднела. Мэрибел унаследовала красивые серебряные столовые приборы и фарфоровую посуду. Сара ничего не знала об этом мире. А Джон в любой обстановке оставался интеллигентным, вежливым и обаятельным. Сара моментально в него влюбилась, когда они познакомились. Она понятия не имела, кто он и каким огромным состоянием владеет его семья. Он был простым, без претензий, лишенным зазнайства молодым человеком, добрым со всеми, богатыми или бедными, в отличие от его брата Филиппа, которого Сара считала снобом. Их матери снобизм был чужд, но она стала такой могущественной и успешной, что мир оказался у ее ног. Саре приходилось погружаться в этот мир только на летних каникулах и иногда во время званых обедов в доме Оливии в Бедфорде, что, впрочем, случалось редко, поскольку Оливия большую часть времени бывала в отъезде. В конечном итоге для Сары было важно только, что средства Джона обеспечивали им уверенность в завтрашнем дне, крышу над головой и хорошее будущее для Алекса. Всё остальное она расценивала как шальные деньги, в которых она не нуждалась. Она любила мужа, а не мир, из которого он вышел.

– Я каждый раз нервничаю, когда надо собирать вещи для этих поездок, – призналась она, хотя Джон это и так знал.

– Ты прелесть, я тебя люблю, – сказал он, обернувшись и поцеловав ее. Они долго обнимались. Сара сладко вздохнула. Жизнь с Джоном была настоящим блаженством.

– Для меня не важно, как ты одета. Для моей матери тоже. Ей просто хочется, чтобы нам было приятно и весело. Думаю, в этом году будет здорово.

Джон с Алексом были в восторге от перспективы путешествия на этой яхте. Сару же она пугала. По крайней мере во французском замке, который снимала свекровь, можно было поразмышлять о его истории. А яхта – это были только деньги и демонстрация благополучия, что Саре не могло нравиться.

– Ты просто хочешь порыбачить со своим братом, – сказала она.

Джон по-мальчишески ухмыльнулся. Саре он всё еще виделся студентом, а не сорокаоднолетним мужчиной, занимающим важную должность. «Какой же он скромный и симпатичный!» – подумала она. А Джон подумал, что его жена – чуткая и блистательно умная женщина.

– Это правда, – признался он. – Мы с Филиппом говорили об этом сегодня утром. Кстати, мы летим в Ниццу одним рейсом.

– Надеюсь, твоя мама заказала нам места в эконом-классе? – обеспокоенно спросила Сара, пока Джон старательно убирал свои картины и гасил свет в студии. Отбором работ для выставки придется заняться по возвращении. Сегодня на это нет времени. – Мне противно, что она тратит такие деньги на бизнес-класс.

Сара наотрез отказывалась летать даже первым классом. Она говорила, что это безнравственно, и не хотела, чтобы Алекс набирался плохих привычек или забывал об истинных ценностях.

– Думаю, стоит ожидать, что она заказала бизнес– или первый класс, – мягко произнес Джон, стараясь подготовить жену. Он знал свою мать. Оливия ни за что не отправит их во Францию эконом-классом. Она заботилась об их комфорте и хорошем обслуживании на всем пути. И он рассмеялся, думая, насколько его жена отличается от жены Филиппа. – Держу пари, что Аманда ворчит, что мама не заказала для нас спецрейс. Каждый год одно и то же.

– Это безумие, – воскликнула Сара неодобрительно. Но для Аманды это было характерно. Сара смирилась с невесткой, однако каждый год той удавалось досадить ей. – Я бы частный самолет не нанимала. Твоей маме следовало бы раздать эти деньги бедным.

– Не беспокойся, она жертвует достаточно.

Сара это знала, иначе бы не согласилась на путешествие. Ей не по душе была сама идея траты таких денег. Она не могла, да и не хотела, себе представить, сколько пришлось заплатить за аренду яхты. Мысль об этом приводила ее в содрогание.

По пути из студии в спальню они зашли на кухню и увидели в окно Алекса с друзьями. Гостей собралось много, мероприятие стало походить на вечеринку. Шестеро мальчиков играли в бассейне в водное поло. Сара вышла через заднюю дверь к бассейну и напомнила, чтобы они не играли грубо. Потом вернулась на кухню, где Джон уплетал пиццу, и тоже взяла себе кусок. Это было подобие ужина, а Саре еще предстояло собрать свои вещи и вещи Алекса. Она знала, что Джон справится сам.

– Да не беспокойся ты за них, они хорошие ребята, – пожурил ее Джон, но у Сары вид был весьма озабоченный.

– Не хочу, чтобы кто-то из них получил травму. Они играют слишком резко. Каждый год кто-то из детей знакомых получает травму в бассейне. Благодарю покорно, только не у меня.

Сара беспокоилась за сына и за других подростков. Год назад одного из ее студентов парализовало после столкновения в бассейне. Такое случалось, и она не хотела, чтобы подобное повторилось.

– Они просто дурачатся.

Алекс любил спорт. Он входил в школьную сборную по плаванию, играл в футбол и баскетбол и был спортивным от природы. В семнадцать лет он больше увлекался спортом, чем девочками, что в некотором роде было облегчением для родителей. Драмы, несчастная любовь, разбитые сердца – это было не про него. Он любил тусить с друзьями и приглашать их к себе. Иногда у них собиралась дюжина его приятелей и полдюжины студентов Сары, это скопище располагалось на кухне, в гостиной или устраивало барбекю на заднем дворе. Дом Сары и Джона был открыт для молодежи. Такую жизнь они сами выбрали.

Когда они пришли в спальню, Сара со страхом посмотрела на пустые чемоданы. Она, как всегда, понятия не имела, что в них класть. Джон засмеялся, видя это, и потянул жену на кровать. Он скользнул ладонью ей под майку и стал поглаживать полные груди. Он любил тело Сары, любил всё в ней. Аккуратно, мягко он принялся стаскивать с нее шорты. Сара тут же отстранила его, вскочила и закрыла дверь, защелкнув на замок.

– В доме дети! – напомнила она мужу.

Тот рассмеялся:

– А когда их нет?

У них получилось завести только одного ребенка, но чужие дети постоянно мельтешили под ногами. Жизнь и смех наполняли комнаты, молодежь была везде. Такой дом Джону хотелось бы иметь в детстве: дружелюбный, неформальный, в котором не приходится тосковать по родителям, потому что они почти всегда рядом.

Закрыв на замок дверь спальни, Сара вернулась в кровать, и они стали с жаром целоваться и ласкать друг друга, в считанные минуты сбросили с себя одежду, Джон погасил свет, и они дали волю безудержной страсти. Потом, спустя долгое время, они лежали, переводя дух, исполненные счастья, прильнув друг к другу, словно спасшиеся в шторм пловцы.

– Ух ты! – произнес Джон с хрипотцой.

– С тобой всегда «ух ты»! – радостно ответила Сара в темноте. – Я надеюсь, мы никогда не будем слишком старыми для этого.

– Думаю, никогда, – сказал Джон, поворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на жену при свете луны. Он подумал, что Сара – самая красивая женщина, какую он когда-либо видел, и такой она была для него все двадцать лет брака. Он и раньше, и сейчас так считал. – Думаю, я буду затаскивать тебя в постель, когда нам будет по девяносто. Как только Алекс уедет учиться в колледж, я буду каждый вечер гоняться за тобой голый вокруг кухонного стола.

– Жду не дождусь, – улыбнулась Сара, садясь и включая свет. Чемоданы были на прежнем месте и не упаковались чудесным образом сами, пока их владельцы занимались любовью. – Черт, нам же надо собираться!

Еще следовало отвести собаку к соседям, которые обещали о ней заботиться в их отсутствие. Дел у Сары в тот вечер было еще много.

– Отведешь Джеффа?

– Конечно! – добродушно произнес Джон. – Соберу свои вещи, когда вернусь.

– Только, будь добр, откажись от вина, если предложат, а то просидишь у соседей всю ночь! – предупредила его Сара.

Джон улыбнулся, натягивая джинсы. Душ можно принять по возвращении. Ему очень нравилось ощущение того, что всего несколько мгновений назад их тела были соединены в одно целое.

– Да, босс! – пошутил он, открывая дверь.

Их кровать была в беспорядке, и любой, кто зашел бы, мог догадаться, что тут происходило. В их доме это было делом обычным. Они часто не могли устоять перед страстью и были известны своей привычкой «пойти вздремнуть». Теперь Сара с Джоном надеялись на возможность проводить много времени наедине в своей каюте на яхте.

Спустя полчаса, когда Джон вернулся, он застал Сару лихорадочно укладывающей в чемодан джинсы, выцветшие походные шорты, футболки со слоганами или надписью «Принстон» и ситцевые платья в цветочек, которые она носила годами и брала во все летние поездки. Еще она положила две пары шлепок и любимые мексиканские сандалии, а также пару кроссовок на случай, если придется ходить по пересеченной местности или лазать по скалам. Она знала, что свекрови это не свойственно, но Лиз любила бегать, и, может быть, с ней и с молодежью удалось бы выбраться в поход. Аманда, понятное дело, будет ходить в золотых босоножках на шпильках.

Когда Сара закончила, близилась полночь. К тому времени Джон сложил в свой чемодан летние слаксы цвета хаки, легкий синий блейзер, джинсы, несколько голубых рубашек и мокасины, которые собирался надевать на ужин без носков. Он прекрасно знал, какая одежда подходит именно для такого круиза. Сара добавила к своим вещам пару платков и устало посмотрела на мужа. Тот лежал на кровати и смотрел телевизор. Алекс всё еще был во дворе с друзьями. Она закрыла свой чемодан и поставила его рядом с чемоданом Джона.

– Ну вот, готово, – сказала она так, словно покорила Эверест. Сборы в поездку со свекровью именно этим для нее и были. – Как думаешь, когда надо отправить детей по домам?

– Может, в час? Алекс собран?

– Наверное, нет. Сейчас проверю.

Сара планировала это сделать сама, но когда пришла в его комнату, то увидела, что сын собрался. Он взрослел. Его чемодан, спортивная сумка, сумка с камерой и кейс с компьютером стояли рядком на полу. Алекс был в полной готовности, и это радовало. Теперь оставалось только прибрать на кухне и перестирать гору полотенец, когда уйдут его друзья. Она вернулась в спальню и еще час смотрела с Джоном телевизор, а за это время друзья Алекса сами разошлись по домам. Большинству девочек родители не разрешали поздно ходить по улицам, и ребятам пришлось их провожать. Во втором часу Сара встретила Алекса на кухне – он выбрасывал пустые коробки из-под пиццы.

– Спасибо, мама. Мы хорошо повеселились, – сказал он, целуя мать в щеку. – Помочь тебе с полотенцами?

– Конечно, – улыбнулась она в ответ.

Сара знала, что она счастливая женщина. У нее был замечательный, любимый муж и потрясающий, не менее любимый сын. Алекс был похож на Джона, но у него были курчавые волосы, совсем как у матери. Только если у Сары летом во влажном климате Нью-Джерси волосы еще больше вились и торчали во все стороны, словно наэлектризованные, то у Алекса они были более послушными, что очень ему шло.

Они вместе загрузили стиральную машину, потом Сара проверила, не осталось ли на улице пустых стаканов и тарелок, заметила только несколько пустых банок от газировки в мусорной корзине и внесла ее внутрь. Алекс пошел спать. К двум часам ночи полотенца постирались, и в доме воцарилась тишина. Ночь предстояла короткая. Им надо было встать в четыре, в пять выехать в аэропорт и прибыть туда к шести, чтобы зарегистрироваться на восьмичасовой рейс. К счастью, можно было выспаться в самолете. Перелет в Ниццу занимал шесть часов, прилетали они в восемь вечера по местному времени и рассчитывали к десяти быть на яхте.

Сара скользнула в кровать рядом с Джоном. Ощутив ее, он улыбнулся и просунул ладонь ей между ног. Он был слишком сонным, чтобы еще что-то предпринять, и Сара свернулась калачиком возле него. Джон обнял жену и опять погрузился в сон. Ему снилось, как они с Сарой занимаются любовью на яхте.

Было еще темно, когда братья Джон и Филипп, соответственно в Нью-Джерси и Нью-Йорке, поднялись, чтобы успеть на самолет. Лиз в своем доме в Коннектикуте тоже была уже на ногах. Вечером она с Софи и Кэрол улетала самым поздним рейсом во Францию, а до того надо было еще поработать над книгой. С этой историей всё получилось как-то удивительно. Идея ее написания совершенно внезапно осенила Лиз, это не было похоже на то, чем Лиз занималась прежде, – отчасти фантастика, отчасти реальность. Она начала ее в тот день, когда от матери пришло приглашение принять участие в летнем семейном путешествии. Это была история о девочке и ее вымышленных друзьях: одинокий ребенок в мире, который он сам придумывает и населяет. Прототипом девочки была сама Лиз. В детстве у нее была придуманная подруга, которая помогала ей в минуты одиночества и растерянности. Лиз казалось, что в процессе написания книги она открывает для себя некоторые тайны собственной жизни. Книга получалась не объемной, но глубокой, и Лиз не могла бы сказать с уверенностью, худшее это из того, что она когда-либо писала, или лучшее. Она работала над книгой днем и ночью на протяжении шести недель. Книга была почти закончена, но Лиз хотела до отъезда еще кое-что отшлифовать. Никто еще не читал ни слова из написанного, она никому не говорила о своей работе и, как всегда, испытывала страх. А вдруг эта книга станет окончательным подтверждением отсутствия у нее таланта и начала сумасшествия? Это не был роман, это была книга для детей, фантазия, которая совершила скачок прямо из ее воображения на страницы. И вот, в день отъезда, когда солнце еще только вставало, Лиз неистово работала.

Софи и Кэрол приехали из города накануне, упаковали свои вещи и оставили сумки у матери. Позже и Лиз тоже собралась, и вот шесть чемоданов ждали у двери. Лиз должна была забрать их и встретиться с дочерьми в аэропорту. Из дома ей следовало выезжать в восемь вечера. Она проработала пятнадцать часов кряду и остановилась, только когда на часах высветилось семь. Так происходило на протяжении полутора месяцев. Работа над книгой ее захватила. Лиз подумывала, не попросить ли Сару почитать роман в круизе, но вдруг ей не понравится? Мысль об очередном провале была для Лиз невыносима.

Сара многие годы писала повести и рассказы. Они были высокоинтеллектуальными и печатались в университетских изданиях. О них никто никогда не слышал, но Лиз их читала и считала хорошими. Стиль Сары напоминал Джойс Кэрол Оутс, которая также преподавала в Принстоне и была литературным кумиром Сары. Лиз раздумывала о том, стоит ли показывать книжечку в жанре фэнтези золовке; она не знала, что делать со своим творением дальше, потому как звонить агенту не хватало смелости. Наконец, прекратив работу в семь вечера, она решила, что сделала всё, что могла. Она распечатала текст, сунула его в ручную кладь вместе с ноутбуком и пошла принять душ. У нее оставался час на подготовку к отъезду. Такси в аэропорт было вызвано.

Стоя под душем, она думала о написанном и молила Бога, чтобы это было хорошо. Возможно, и не получилось, но Лиз знала, что сделала всё, что в ее силах. Лиз мечтала о том, что ее книга будет близка и понятна людям, будет для них значима так же, как для автора. Но как страшно показать роман кому-то постороннему! Лиз даже дочерям не говорила, чем занимается. У нее было слишком много незаконченных рассказов, стихотворений, неосуществленных набросков, которые лежали в письменном столе. На этот раз она закончила начатое, притом всего за полтора месяца. Сюжет сыпался из нее подобно жемчужинам разорванного ожерелья, а она бережно собирала рассыпавшиеся драгоценности.

Девочки помогли ей собрать вещи и поделились кое-какой одеждой, потому что все три носили один размер. У Лиз было два старых раздельных купальника, которые она обычно и надевала, а ее дочери в Европе предпочитали загорать топлес, как многие их ровесницы. Лиз тоже могла бы так ходить, фигура позволяла – рождение двоих детей ее не испортило, но она думала, что мать бы этого не одобрила. Лиз знала, что от нее, сорокачетырехлетней, ждут соблюдения приличий. Да и команда на яхте многочисленная. В остальном у нее были или старые летние вещи, или одежда, одолженная у дочерей. Ничего потрясающего в шкафу не водилось, да она и не придавала этому значения. Аманда, конечно, будет одета как на картинке, но для Лиз это было излишне хлопотно. Однако она знала, Филиппу нравилось демонстрировать свою жену.

Лиз была готова вовремя, но тут вспомнила, что не приготовила одежду для самолета. Она заглянула в шкаф, но не нашла ничего подходящего. Потом открыла шкаф Софи, просмотрела вещи, которые та решила не брать с собой, и нашла старые белые шорты, белую хлопчатобумажную рубашку и старые сандалии на шнуровке. Длинные светлые волосы Лиз всё еще были влажными после душа, она просто откинула их назад. Краситься не стала: всё равно в ночном перелете делать нечего – только спать. Когда приехала машина, Лиз вынесла багаж на порог. Пока водитель загружал чемоданы, она проверила, погашен ли свет, включила сигнализацию, еще раз убедилась, что рукопись при ней, и затем закрыла на два замка входную дверь.

Когда она уже села в автомобиль, зазвонил сотовый – это Софи звонила, желая удостовериться, что мама выехала. Она выполняла в семье обязанности организатора. Кэрол же всегда была рассеянной, да и Лиз постоянно что-то забывала: то сумку, то ключи. Но на этот раз она ничего не упустила.

– Ты включила сигнализацию? – спросила Софи строго, почти уверенная, что Лиз этого не сделала, и была очень удивлена утвердительным ответом. – А свет погасила? Паспорт взяла?

– Конечно!

Лиз могла бы возмутиться этими вопросами, но знала, что дочь задавала их с добрыми намерениями: мама многие годы была известна своей забывчивостью.

– А наши чемоданы взяла?

– Нет, только свои, – невинно пролепетала Лиз, подтрунивая над Софи. Та ахнула, и Лиз рассмеялась: – Кажется, я взяла их все.

«И еще рукопись», – мысленно добавила Лиз.

– Я тебя встречу в аэропорту, – сказала Софи. Они с Кэрол ехали в аэропорт, чтобы прибыть раньше и встретить маму.

На этот раз Лиз испытывала удовлетворение от того, что ничего не забыла. На протяжении шести недель, пока рождалась книга, она чувствовала себя лучше, чем многие годы перед этим. Она даже была почти готова провести две недели с матерью. Всю свою жизнь она остро нуждалась в ее одобрении, но никогда не чувствовала, что заслужила его. Не потому, что Оливия осуждала дочь, но потому, что сама ощущала себя неудачницей. Ее дорога была усыпана разбитыми мечтами, неудачами в отношениях, разочарованиями и данными себе, но не выполненными обещаниями. Единственное, что ей удалось, так это стать хорошей матерью своим дочерям. Она была наделена материнским инстинктом, которого никогда не было у Оливии. Зато Оливия создала мощную империю, чего никогда не сделала бы Лиз. Пока она не смогла даже написать книгу, которая имела бы успех. Возможно, на этот раз все пойдет по-другому, но Лиз было трудно в это поверить.

С матерью невозможно было не только соперничать, но и быть ее достойной. Лиз воспринимала ее как некую недосягаемую богиню, живущую на вершине горы, на которую нет дороги. Ребенком она мечтала порадовать ее, сделать так, чтобы мама ею гордилась. Она так сильно этого хотела, что никогда не предпринимала к этому попыток. Как произвести впечатление на богиню, если ты простая смертная? Летние путешествия были для нее пыткой, они напоминали обо всех детских стремлениях, которые не осуществились и уже никогда не осуществятся. Она не винила Оливию, как это делали Кассандра или Филипп. Лиз знала, что мать была занята, однако она оставила в душе дочери голод, который ничто не могло утолить или заполнить, кроме любви к Софи и Кэрол. Обе дочери появились у нее волею случая, но оказались истинным даром, гораздо большим, чем их отцы.

Брак с отцом Софи не был бы долгим, даже если бы он не погиб, а Джаспер, отец Кэрол, был красивым, самовлюбленным и ненадежным человеком. Он оказался безобидным, слабым, стал отцом очаровательных детей, которые были на него похожи, но ничего для них не делал. Еще один мужчина, с которым у Лиз возник короткий роман после Джаспера, был не лучше. Она сама признавала, что совершенно не разбирается в мужчинах. Она всегда обращала внимание на их слова и внешность, а не на поступки. Все они были красивы, но ни один не был способен на серьезные отношения. Казалось, что она выбирает людей или неспособных любить, как ее мужья, или недосягаемых, как мать. Лиз требовался мужчина, похожий на отца, но такие ее не привлекали, и в результате она была обречена на одиночество и разочарования. И в последние годы она сдалась и решила, что уже поздно устраивать свою судьбу. В свои сорок четыре года она больше не надеялась найти любовь своей жизни, а когда уж очень недоставало мужской ласки, ей вполне хватало коротких романов.

Девочки ждали ее в аэропорту. Втроем они зарегистрировались и были в хорошем настроении. И тут Софи обратила внимание, какие у мамы длинные ноги. Эти три красавицы стояли у стойки регистрации и привлекали оценивающие взгляды мужчин.

– Мама, где ты взяла эти шорты? – спросила Софи с подозрением.

– В твоем шкафу. Я забыла отложить вещи для перелета. Могу тебе вернуть их на яхте.

У Лиз был виноватый вид, и Софи улыбнулась. Кэрол не обратила на них внимания – говорила по мобильному с другом.

– Я их оставила, потому что они слишком короткие. Они смотрятся весьма сексуально, – заметила Софи слегка неодобрительно. Шорты и вправду были чересчур коротки, чтобы ходить в них в общественном месте.

– Поверь мне, в моем возрасте это не страшно, – заверила дочь Лиз. Ее волосы к тому времени высохли и мягкими волнами обрамляли лицо.

– Это ты так думаешь. Только что с десяток мужиков пялились на тебя.

– Не волнуйся, в самолете я прикроюсь пледом.

На Софи было короткое белое льняное платье, а на Кэрол – мини-юбка в цветочек, белая футболка и сандалии. Обе девушки выглядели отлично. Обе были красивы, как и родители, разве что у Софи волосы были темные.

Они заняли свои места в первом классе. Всем приглашенным Оливия тоже забронировала первый класс. Она хотела, чтобы начало путешествия получилось достойным – комфортабельным, радостным и приятным, чтобы оно стало маленьким подарком родным. Лиз с дочерьми, устроившись в креслах, были в восторге. Девочки решили смотреть кино, а Лиз сказала, что хочет спать. Но вместо этого после взлета достала из сумки рукопись и стала ее опять редактировать. Это продолжалось уже несколько недель. Дочери даже не заметили, что она читает. Они сидели рядом и обсуждали предстоящее плавание. Обе любили бабушку и всегда получали удовольствие от общения с ней. Она с ними была гораздо заботливее, чем с собственными детьми. Теперь у нее было больше времени, а внучки больше интересовались ею, ее делами, бизнесом – в общем, миром Оливии.

После взлета стюардесса предложила шампанское. Девушки взяли по бокалу, а Лиз попросила «Кровавую Мэри». Она медленно потягивала ее, спокойно работая над книгой, потом отставила коктейль на столик и забыла о нем, а когда спустя полчаса самолет вошел в зону турбулентности, стакан опрокинулся ей на колени. Стюардесса тут же принесла полотенца и помогла вытереть разлитый напиток. Лизе удалось спасти рукопись в этом происшествии, но шорты Софи и ее собственная белая рубашка были испачканы. Переодеться было не во что. Лиз посмотрела на дочерей, рассмеялась и пожала плечами. Ничего, переодеться можно будет по прибытии на яхту.

Спустя два часа, когда самолет летел над океаном, три женщины, разложив кресла, подложив под головы подушки и укрывшись пледами, крепко спали. Несмотря на обычное беспокойство Лиз по поводу перспективы времяпрепровождения с родственниками, все они знали, что им предстоят сказочные две недели. И за исключением небольшой накладки с «Кровавой Мэри», начало оказалось прекрасным.

Глава 5

Когда Оливия прибыла в порт Монако накануне запланированного приезда ее детей, у нее дух захватило от вида яхты, которую она зафрахтовала. Это были триста футов сплошной роскоши и элегантности. Вся команда из двадцати четырех человек выстроилась на палубе в парадной форме, ожидая ее прибытия. Капитан стоял на пристани, готовый проводить ее на борт и представить команде. Женщин и мужчин в ней было поровну, имена всех запомнить было невозможно. На палубе находился громадный бар, украшенный прекрасной композицией из орхидей в хрустальной вазе. Стюардесса предложила Оливии шампанского – та отказалась: она устала от долгой дороги и вообще пила редко.

На верхней палубе были вертолетная площадка, красиво меблированная зона отдыха и солярий. Старший стюард провел Оливию по яхте, показал кинозал, тренажерный зал и спа. Члены экипажа были на своих местах, а в парикмахерском салоне стояли навытяжку три девушки-парикмахера. Оливия мельком взглянула на главную столовую и террасу, осмотрела роскошные каюты, предназначенные для ее детей, и, наконец, была препровождена в так называемый люкс владельца, уставленный красивой мебелью и декорированный предметами искусства. Там была огромная, манящая двуспальная кровать с безукоризненно выглаженным льняным бельем. Оливии не терпелось на нее улечься. Она устала от перелета и впечатлений. У нее спросили, где она будет ужинать: на яхте или в городе – и она ответила, что останется на борту. Ей хотелось немного отдохнуть перед прибытием ее гостей. Потом на отдых не будет времени. Оглядывая роскошную каюту, Оливия невольно думала, какое счастье иметь возможность предоставить такое чудо своим близким. Это стоило многих лет тяжелого труда и потраченного времени, которое пришлось отнять у детей, когда они были маленькими. Какая это была теперь удача для всех них, в том числе и для самой Оливии. Она никогда не считала даром свыше то, что создала с Джо кропотливым трудом.

После того как стюардесса помогла ей разместиться и ушла, Оливия долго и с наслаждением принимала душ. Потом, надев длинную белую льняную тунику, она поднялась наверх, где был накрыт ужин на террасе. На столе стояла красивая посуда – французский фарфор, цветы в маленьких вазах и серебряные мисочки в виде морских раковин. В меню было именно то, что она заказала: омлет, салат и свежие фрукты на десерт. Она спокойно отдыхала, любуясь на заход в порт и отплытие других яхт, когда подошел стюард с сообщением, что ей звонят, и передал трубку. Оливия надеялась, что это не кто-то из детей в последний момент сообщает об отмене своего приезда по какой-то непредвиденной причине. К своему удивлению, она услышала голос Питера Уильямса и решила, что на работе возникли какие-то проблемы.

– У меня была сумасшедшая неделя, я даже не успел попрощаться с тобой перед отъездом, – извинился он, и Оливия улыбнулась и сразу успокоилась – это просто звонок из вежливости. – Как яхта?

– Совершенно потрясающая, – произнесла она с широкой улыбкой, а Питер сразу уловил, что напряжение в ее голосе пропало. – Такую великолепную штуковину я никогда не видела. Наверное, откажусь ее покидать, когда две недели закончатся.

– Отличное решение! Ты прекрасно проведешь время со своими детьми, – сказал Питер.

Ему всегда нравилось с ней разговаривать, но возможность просто поболтать им не представлялась. Они были слишком заняты проблемами ее бизнеса. Он был рад, что Оливия взяла отпуск, поскольку знал, что эти каникулы с детьми оказывали на нее благотворное действие. Она всегда по возвращении выглядела гораздо моложе, была полна новых идей и рассказывала множество историй про путешествие.

– Думаю, внуки тоже останутся довольны. Это больше похоже на корабль, чем на яхту. Я хочу участвовать с ними в водных развлечениях. Хочу здесь научиться кататься на аквабайке.

– Будь осторожна, Оливия, – с беспокойством проговорил Питер.

Она рассмеялась в ответ:

– Я всегда хотела научиться водить мотоцикл, но сейчас уже слишком поздно для этого.

– Я рад, что ты так думаешь. С твоей энергией ничего не поздно.

– Поздно, поздно, – возразила она, на мгновение став рассудительной. – В этом путешествии я буду отмечать устрашающий по счету день рождения.

– Устрашающих дней рождения не бывает при том, как ты выглядишь. Я забыл число, но каким бы оно ни было, ты не выглядишь на свой возраст.

– Выгляжу, – возразила Оливия упрямо. – Я об этом думала сегодня. Не знаю, куда уходят годы. Сегодня ты молода, а завтра понимаешь, что всё кончено. Исключение составляет моя мать. Она, несмотря на возраст, остается изумительной и великолепно выглядит.

– Ты тоже. Ты не изменилась за те двадцать лет, что мы знакомы.

– Спасибо, Питер, но зрение тебя подводит. Кстати, когда ты уходишь в отпуск?

Она знала, что Питер каждый год с семьей ездит в Мэн. У него там был очень милый дом, в который она однажды заезжала, когда осматривала место для нового магазина неподалеку. Тогда Питер привез ее к себе на ленч. Это был красивый старый фамильный дом, полный раннеамериканского антиквариата, с большой старомодной террасой.

– Эмили с дочерью уже там. Я и Эрик едем на следующей неделе.

Оливия была осведомлена, что у его детей уже есть свои дети. Питер тоже проведет отпуск с семьей, и ему тоже будет полезно отключиться от повседневного ритма жизни. Он, как и Оливия, тяжело работал весь год.

– Поплаваем на парусной лодке, порыбачим. Хочу поиграть в гольф. Месяцами не было времени на него.

– Из-за меня, – воскликнула Оливия с ноткой вины в голосе, оглядывая красивый пейзаж. – Ты не поверишь, как здесь чудесно. Сижу здесь, в порту Монако, на этой потрясающей яхте, справа, прямо надо мной, возвышается замок. Не могу поверить, что мне так повезло.

Питер всегда восхищался тем, что Оливия не воспринимает свое благосостояние как данность, не пресытилась им и с уважением относится к своей удаче.

– Ты заслужила. Ты всё это заработала. Надеюсь, ты отлично проведешь время.

Единственным поводом для этого звонка было намерение пожелать ей приятного путешествия.

– Спасибо, Питер, того же и тебе желаю. Молодец, что позвонил.

– Увидимся, когда ты вернешься. Береги себя, Оливия. И с наступающим днем рождения, кстати!

– Про это давай забудем, – сказала она и рассмеялась. По сравнению с ее матерью, она была девочкой, но ей самой число семьдесят внушало мало оптимизма. – Приятно провести время в Мэне.

– Спасибо, – тепло поблагодарил Питер, и они попрощались.

Оливия сидела, смотрела на воду, думая о нем и об оставленном в Нью-Йорке бизнесе. Она с сыновьями будет каждое утро встречаться на палубе и просматривать факсы и сообщения, которые будут поступать на яхту. Даже когда она уезжала, то всё равно следила за ходом дел. Ни она, ни Филипп, ни Джон не могли забросить бизнес на две недели. Каждый день происходило слишком много разного, и им надо было оставаться на связи. Как связаться с Питером в случае юридических проблем, Оливия тоже знала. К счастью, таковых не предвиделось.

Спустя несколько минут она вернулась в каюту и рано легла в постель с одной из привезенных с собой книг. Она несколько минут почитала и выключила свет, предварительно попросив старшую стюардессу разбудить ее утром. Оливия планировала на следующий день осмотр Монако, кое-какие покупки и детальное знакомство с яхтой перед приездом остальных. Сыновья должны были прибыть одним рейсом вечером, а Лиз утром следующего дня, и сразу после этого можно будет отчаливать. Оливии не терпелось поскорее увидеть детей и отправиться в плавание. Засыпая, она вспомнила, что надо на следующий день позвонить матери (накануне отъезда Оливия ее навещала). Потом глаза сами закрылись, и она крепко уснула. В темной, с опущенными шторами каюте она спала как дитя и за всю ночь не слышала ни звука. Последней ее мыслью перед погружением в сон было ожидание необыкновенного путешествия на «Леди Удаче» длиною в две восхитительные недели.

В день приезда детей Оливия прекрасно провела время в Монако. Она посетила местные магазины – филиалы известных парижских домов: «Диор», «Шанель», «Ив Сен-Лоран», «Ланвен», «Гермес», «Луи Вюиттон». Купила очень мало, но посмотрела с удовольствием. Когда работала, у нее не хватало времени ходить по магазинам, голова была занята более важными вещами: ведением бизнеса и разрешением сложностей, возникавших в проблемных регионах мира. У нее был личный агент по покупкам, который знал, что ей нравится, и привозил вещи к ней домой в Бедфорд на одобрение. Но рассмотреть покупки у нее получалось только поздними вечерами. Теперь же она могла позволить себе роскошь походить по магазинам.

Капитан приставил к Оливии одного из членов команды в качестве сопровождающего и носильщика и выслал машину с водителем, чтобы доставить ее обратно на яхту. В тот день она с удовольствием предалась лени. Когда Оливия вернулась, ее ждал обед. А после обеда она читала роман, что тоже было для нее роскошью. Проверила электронную почту, но из офиса никаких важных сообщений не поступило. Она быстро ответила на текущие письма и вернулась к книге. Столько свободного времени появлялось у нее очень редко.

В шесть часов, после массажа и душа, Оливия переоделась к ужину в бледно-лиловую шелковую тунику. Сидя на палубе, она не отказала себе в бокале шампанского. Она уже изучила яхту и могла показать ее внукам, когда те приедут. Она представляла, в каком восторге они будут от водных забав, особенно Алекс. Она не могла дождаться приезда детей и радовалась, что первая стоянка будет в Портофино. Оливия не была там со времен того памятного уик-энда, который провела в отеле «Сплендидо» с Джо после открытия магазина в Милане. Это был очаровательный портовый городок с оригинальными ресторанами и вереницей маленьких магазинчиков. Оливия не сомневалась, что ее детям и внукам он понравится. Он был особенно красив вечером, когда включалась подсветка старинной церкви и замка, возвышавшихся над городом.

Капитан предупредил, что яхта слишком велика, чтобы заходить в порт, и можно будет попробовать встать на якорь у одного из островов на рейде. До пристани будет легко добраться на катере, это займет всего несколько минут, а вечером при желании можно купаться. Оливия не сомневалась, что молодежь будет этому рада. Программа путешествия, которое она планировала каждый год, была составлена специально для молодых, но и она получала от этого удовольствие.

В восемь часов Оливия поужинала на террасе и в девять уже стала нетерпеливо посматривать на часы в ожидании прибытия детей. Старший стюард пришел и сообщил, что самолет сел вовремя, а чуть позже, что сыновья уже едут в машине. Наконец в начале одиннадцатого она увидела, как подъехала машина с пассажирами, а за ней фургон с багажом, и все пятеро вышли на причал. Они выглядели усталыми и слегка помятыми, но, увидев яхту, засияли улыбками и оживленно заговорили. А потом заметили Оливию, облокотившуюся на перила. Она радостно улыбнулась и помахала им. На Аманде была огромная белая шляпа, и Оливия не могла видеть ее лица. Алекс взбежал по трапу, а за ним последовали и ее сыновья. Невестки замыкали шествие. Аманда была в платье и выглядела безукоризненно, несмотря на перелет. На Саре были шорты из обрезанных джинсов, футболка с эмблемой Принстонского университета и сандалии. Курчавые волосы торчали во все стороны, она нервно улыбалась. Похоже, она стеснялась, но Оливия знала, что уже к следующему утру женщина расслабится. Так бывало всегда. Аманда поднялась на борт с таким видом, будто яхта принадлежала ей. Через мгновение родные окружили Оливию, она крепко обнялась с внуком. Оливия никогда не забывала, как дети были привязаны к ее матери и какой сильной была связь между ними. Она старалась подражать ей как могла, и хотя и не жила с внуками, как в свое время Мэрибел, отношения с ними у нее всегда были хорошими.

– Ого! Бабушка! Какая крутая яхта! – произнес Алекс с благоговением.

– Погоди! Я тебе экскурсию по ней устрою! – пообещала Оливия, обнимая его за плечи. – У них тут видимо-невидимо водных развлечений. Завтра мы их опробуем.

Она попросила шеф-повара накрыть им шведский стол, что он мастерски сделал. Там были суши всех видов – Оливия знала, что суши любят все, – горячее и холодное мясо, курица внарезку, много салатов, различные виды пасты и целый стол элегантных десертов. Это был пир! Стюардесса налила шампанского, и уже через несколько минут после прибытия они ели, разговаривали и вполне ожили после перелета. Даже Сара, принявшись за еду, стала раскованнее, а Алекс подсел к бабушке и стал делиться тем, что у него накопилось. Оливия была очень рада.

Вновь прибывшие оставались на палубе почти до полуночи, а потом обе супружеские пары отправились в свои каюты. Оливия заметила, что Джон и Сара заговорщически переглянулись, и улыбнулась про себя, зная, что это значит. Они всё время обнимались, и Оливии было приятно, что сын так счастлив и его брак прочен. Они с Джо испытывали друг к другу такие же чувства всю их совместную жизнь. Вообще-то они с годами становились все ближе и еще больше любили друг друга. Их дети и бизнес, который они вместе построили, их взаимное уважение служили могучим объединяющим началом. А что касается Джона и Сары, они всё еще были похожи на влюбленных студентов. Оливия заметила, что Алекс смотрит вслед родителям, когда они направились в каюту. Он взял еще десерта и остался поболтать с бабушкой. Там были вкуснейшие пирожные и дюжина видов фруктового мороженого. В полете он спал и сказал, что не устал. Он еще не переключился на европейское время и не спешил в постель. Оливия спросила, что внук делал в последнее время. Он рассказал о своих занятиях спортом и о том, что надеется в ближайшие месяцы досрочно поступить в Стэнфорд. Она пообещала, что, если Алекса примут, она будет навещать его, прилетая на Западное побережье, куда часто ездила инспектировать свои магазины. Практику личного посещения магазинов компании она начала тридцать лет назад и никогда не снижала частоты своих командировок.

Когда Алекс поел, Оливия решила отвести его в кинозал, который внуку очень понравился, и в тренажерный зал, потом один из членов команды показал им плоты, лодки с парусом, катера и аквабайки. Они проверили надувные «бананы», на которых можно ездить верхом, – они были наполнены воздухом и готовы к использованию. Один такой «банан» был очень большой. Матрос объяснил, что на нем могут сидеть шесть человек одновременно, если удержатся. В этом была вся фишка! Семья, которая владела этой яхтой, обеспечила ее всем, чего могли пожелать пассажиры. Алексу не терпелось всё это испытать в действии. Глаза у него расширялись от восторга, когда он слушал объяснения. Тогда Оливия рассмеялась и спросила, возьмет ли он ее покататься на аквабайке.

– Бабушка, я это обожаю, – улыбнулся он и, пообещав: – Завтра! – обнял в подтверждение своих слов.

– Ловлю на слове! – предупредила Оливия. – Я всегда хотела его освоить, но сама боюсь.

– Бабушка, договорились!

Потом они вернулись на палубу, и в два часа ночи Алекс наконец пошел искать свою каюту. Оливия отправилась с ним и проследила, чтобы его вещи распаковали как положено. В его каюте был огромный телеэкран и целая видеотека.

– Не смотри фильмы ночь напролет, а то завтра будешь вялый. Утром можешь поспать, но знай, что мы отплываем днем, как только прибудут Лиз с девочками. По пути в Портофино мы где-нибудь остановимся искупаться и пообедать.

– Я хочу покататься с девочками на «банане». Я видел такое в кино – прикольно. Все постоянно с него падали.

– Не думаю, что мне захочется, – заметила Оливия, смеясь вместе с внуком. Спустя несколько минут, обняв и поцеловав еще раз, она оставила Алекса одного. Он сразу бросился к телевизору, чтобы поставить фильм, а Оливия со счастливой улыбкой направилась в свою каюту. Путешествие было идеальным, и яхта была идеальной для них, особенно для Алекса, который так любил спорт. Она не знала причину, но ей показалось, что во время их разговора у него был озабоченный или даже одинокий вид. Может, он нервничает из-за поступления в колледж? Оливия очень беспокоилась. На детей сейчас приходится такая нагрузка. Она никогда об этом не говорила, но задавалась вопросом: хотел бы внук когда-нибудь прийти в семейный бизнес? Ему ведь только семнадцать – еще рано принимать такие решения, а ей рано задавать такие вопросы. С другой стороны, двадцатитрехлетней Софи очень хотелось работать у бабушки, она говорила об этом с детских лет. Оливия была бы этому очень рада. Она мечтала, чтобы в один прекрасный день все ее внуки работали в их фирме, однако знала, что Кэрол никогда не придет в этот бизнес. Она хотела или стать художницей, или работать в сфере кинопроизводства вместе с отцом и мачехой. Бизнес ее вообще не интересовал, в отличие от сестры. Алекс же был еще слишком юн, чтобы определиться. Оливия и так уже считала везением то, что оба ее сына работают в семейном бизнесе. Они с Джо всегда хотели, чтобы так случилось. Хорошо, что Джо увидел, что их мечта сбылась. Когда он скончался, оба мальчика уже работали в фирме. Это с молодых лет прибавило им чувство ответственности. Теперь Оливия могла на них рассчитывать, даже притом что продолжала командовать парадом и надеялась еще долго это делать. Им втроем хорошо работалось вместе. Это сблизило их, уже взрослых, с матерью. «Фабрика» была их общим делом.

Вернувшись к себе, Оливия долго думала о детях и внуках. Она была рада предстоящему отдыху с ними и получала удовольствие от мысли, что они, наверное, тоже ждут чудесных каникул.

Утром Оливия вышла на палубу. Аманда уже восседала за столом, на котором был накрыт завтрак. На ней были бледно-голубые шелковые шорты, подходящая к ним блузка и очень милая светло-голубая шляпа. На Оливии были белые хлопчатобумажные слаксы и накрахмаленная белая блузка, волосы были безукоризненно уложены, маникюр она сделала накануне в салоне. Аманда выглядела на высшем уровне. Когда на палубу поднялась Сара, вид у нее был заспанный и всклокоченный. Она сообщила, что спала как младенец. Все трое мужчин еще отсыпались. Оливия подозревала, что Алекс допоздна не ложился и смотрел фильмы.

– Я подумала, что ты, наверное, захочешь сегодня поехать за покупками, – любезно обратилась к Аманде Оливия. – В Монте-Карло шикарные магазины. Лиз приедет не раньше часа дня, и мы только после этого отплываем, так что в твоем распоряжении всё утро.

– С удовольствием, – расплылась в улыбке Аманда.

– Я останусь здесь. Мне надо кое-что почитать, – тихо сказала Сара. Это тоже не было сюрпризом. Сару не интересовал шопинг, что было видно сразу.

– Может, захочешь сходить на массаж в спа-салон? – предложила Оливия. Она была блестящим режиссером. Она стремилась, чтобы все на яхте проводили время так, как им этого хочется. Никаких принудительных мероприятий здесь не было. Она хотела, чтобы родные чувствовали себя как в раю, а не как в учебке для новобранцев.

– Может быть, – задумчиво сказала Сара, заказывая на завтрак омлет. Она чувствовала неловкость от того, что на яхте ее обслуживают, а сама она ничего не делает. Сара воспринимала это как греховную роскошь. Еще она была по-настоящему расстроена, что Оливия оплатила им перелет первым классом. Но, раньше или позже, человек поддается соблазну сибаритства. Ее свекрови нравилось здесь баловать себя, хотя в обычной жизни она редко находила время на потакание своим желаниям, а тут был просто рай.

Оливия заказала машину с водителем и отправила одного из матросов для сопровождения Аманды по магазинам, а через полтора часа появились оба ее сына, заспанные и отдохнувшие. Заказав сандвичи с яйцом под соусом, они принялись обсуждать предстоящую рыбалку, а тем временем стюард принес каждому свежий номер «Геральд трибюн». Аманда как раз уезжала в город. Золотые пляжная сумка и босоножки дополняли ее наряд, в ушах поблескивали маленькие серьги с бриллиантами. Сходя с яхты, она выглядела как воплощение совершенства.

Последним вышел к завтраку Алекс. Он признался, что посмотрел подряд два фильма и заснул в пять утра, не досмотрев второго, но настроение у него было хорошее. Он с нетерпением ждал прибытия кузин. Чтобы скоротать время, он после завтрака затеял с бабушкой карточную игру кункен и три раза вчистую ее обыграл.

Аманда вернулась с четырьмя сумками покупок и счастливым выражением на лице. Филипп ждал ее на палубе, а Джон и Сара тем временем отправились в свою каюту вздремнуть после завтрака. Никто никогда не комментировал их частые отлучки, хотя Оливия всегда про себя над ними потешалась. Алекс взглянул на бабушку в тот момент, когда родители удалялись, но ничего не сказал. Что касается Филиппа, то он был рад, увидев жену, – ему становилось без нее скучно.

Пока супруги болтали на палубе, на причал заехала легковая машина, а за ней фургон с багажом. Из машины под восторженные возгласы Алекса вышли три очаровательные молодые женщины. Это были Лиз, Софи и Кэрол. Девушки выглядели свежими и отдохнувшими, и Лиз, поднявшись на палубу, принялась хохотать. Волосы у нее были в беспорядке, а шорты спереди выпачканы чем-то красным так, будто у нее на коленях кого-то зарезали.

– Что с тобой стряслось?

Оливия с изумлением посмотрела на дочь, а потом поцеловала. Она была рада видеть Лиз.

– Мы попали в зону турбулентности, и я пролила «Кровавую Мэри»!

Аманда посмотрела на нее с явным неодобрением, а Оливия рассмеялась. Злоключения были типичны для ее дочери. Будучи ребенком, она постоянно что-то на себя проливала, если за ужином кто-то опрокидывал стакан, то это обязательно оказывалась Лиз. Рассеянная и неловкая, она при этом была чрезвычайно симпатичной.

– Ну и яхта, мама! – воскликнула Лиз, глядя на окружавшую их изысканную роскошь.

– Для тебя напульсники от морской болезни, – сказала Оливия. – Вроде бы очень эффективные. Я специально попросила.

Подошла стюардесса и вручила их Лиз, предложив и другим. Никто больше не взял, но Лиз надела.

– Сейчас тебя и девочек проводят в ваши каюты, а потом возвращайтесь на палубу. Через несколько минут мы отчаливаем. Пообедаем где-нибудь, где можно будет искупаться.

Утром Оливия обсудила с капитаном свой план. Спустя несколько минут Лиз с дочерьми пошли вниз. Алекс предложил показать им всю яхту. Оливия услышала, что заработал двигатель, потом палубные матросы принялись отвязывать швартовы и поправлять отбойники. Вся команда была занята делом, когда на палубу вышли Джон с Сарой. Вид у них был расслабленный, они обнимались.

Перед выходом из порта все собрались на палубе. Лиз сменила шорты, надела белую футболку. Девушки оживленно болтали с Алексом: он говорил про надувной «банан», на котором можно кататься, а Аманда рассказывала Филиппу, какие шикарные магазины в Монако и какие чудные вещи она там купила. Оливия слушала всю эту болтовню и про себя улыбалась – именно этого она и хотела. Все они хорошо проводили время.

Капитан кратко проинструктировал пассажиров, как надо себя вести в случае пожара на яхте или если человек окажется за бортом. Он рассказал, где в каютах лежат спасательные жилеты и где на палубе находятся шлюпки. Теперь все были готовы к плаванию.

Грейсоны расселись на прогулочной палубе, на носу яхты, которая грациозно выскользнула из порта и взяла курс на Италию. Через час встали на якорь. Команда вынесла всё необходимое для водных развлечений. Оливия робко напомнила внуку о его обещании:

– Не забудь покатать меня на аквабайке, – шепнула она, а он хихикнул как мальчишка.

– Конечно, не забуду, бабуля!

Оливия отправилась в каюту надеть купальник, а когда вернулась, всё необходимое было спущено на воду и матросы стояли в катере, готовые помочь. Кто-то включил музыку. Внучки Оливии были топлес и, похоже, совершенно не стеснялись. Купальник Лиз подчеркивал ее потрясающую фигуру. Она первой прыгнула в воду, дочери последовали ее примеру. Алекс оседлал аквабайк и протянул руку бабушке. Та легко уселась сзади к ужасу наблюдавших за ней сыновей. В это время Лиз с дочерьми плыли к узкому пляжу, Сара сидела на платформе за кормой яхты, болтая ногами в воде, а Аманда рассуждала, окунуться ей или нет.

– Что ты делаешь?! – крикнул Филипп матери в тот момент, когда Алекс запустил мотор аквабайка.

– Катаюсь с Алексом, – ответила Оливия с широкой улыбкой, и они рванули с места на полной скорости. Катер их сопровождал. Команда внимательно следила, чтобы с гостями ничего не случилось, – Алекса попросили предъявить права на вождение аквабайка. К счастью, они у него были – ему уже исполнилось шестнадцать. Он несся по воде, а бабушка, сидя сзади, крепко держалась за него. Ей доставляла удовольствие каждая минута, ему тоже, а Филипп с Джоном поглядывали друг на друга и только качали головами.

– Если бы кто-то в детстве сказал мне, что я такое увижу, я бы не поверил. Почему она не вытворяла таких штук, когда мы были детьми? – с сожалением в голосе сказал Филипп. Это не была та мать, какую он знал и помнил, но кто-то совсем другой.

– Она была слишком занята, – дал простое объяснение Джон и пошел уговаривать Сару отложить фотоаппарат и окунуться вместе с ним. Они были замечательными фотографами, очень здорово было рассматривать их снимки после путешествий. Сара поначалу была несколько обескуражена родственниками мужа, она чувствовала себя среди них подавленной, это было так непохоже на Принстон. Но она радовалась, что Алексу весело. Фотографирование помогало ей снять напряжение. Все пребывали в прекрасном настроении.

Когда Лиз с дочерьми приплыли с пляжа, молодежь вскарабкалась на «банан», катер потянул его, и все они с визгом и хохотом моментально попадали в воду. Взрослые наблюдали за детьми с палубы и тоже смеялись. Весело было всем. Юное поколение обладало жизнерадостностью и энергией, свойственными молодости.

– Надо бы и нам как-нибудь попробовать… – сказал Джон улыбавшемуся старшему брату.

– На меня не рассчитывайте! – мгновенно отреагировала Аманда. Она уже переоделась в сухой купальник и громадную розовую шляпу, защищавшую ее от солнца. Оливия была в восторге от катания на аквабайке, Алекс обещал взять ее с собой еще раз.

Сытно пообедали, а потом подняли якорь, и яхта снова отплыла, теперь прямиком в Портофино. Планировалось прибыть туда к ужину и отправиться в портовый ресторан. Также им сказали, что магазины там работают до полуночи. Занятие найдется всем.

Пока «Леди Удача» на полном ходу шла к Италии, Джон с Сарой играли в балду, Оливия читала, Филипп спал, а молодежь отправилась в кинозал. Аманда по совету Оливии решила сделать маникюр. Все выглядели счастливыми и непринужденными. Поиграв в балду, Джон сделал несколько быстрых карандашных набросков лица Сары. Из летних поездок он всегда привозил несколько изрисованных блокнотов.

Когда прибыли в Портофино, была половина девятого. Бросили якорь у скал. Маленький портовый город манил огнями. Все пошли переодеться к ужину, заказанному на девять тридцать в ресторане, который порекомендовал капитан.

Спустя полчаса семейство снова собралось на палубе и, лакомясь вкуснейшими закусками, с нетерпением ждало отправки на берег. Пришел большой катер, и через несколько минут они были в порту. Три члена команды проводили гостей в ресторан.

– Я чувствую себя так, словно прибыла с визитом к королевской особе, – пошутила Оливия. Она шла с внучками, обнимавшими ее за талию. Алекс следовал рядом, а за ними на некотором расстоянии шли дети Оливии, обмениваясь впечатлениями.

– Иногда я задаюсь вопросом: знаем ли мы, какая она? Мама сейчас с ними так не похожа на ту, какой была… – сказал Филипп. Оливия смеялась, оживленно беседовала, выглядела счастливой и спокойной. В детских воспоминаниях Филиппа жила другая мама.

– Думаю, она по-настоящему получает удовольствие от общения с внуками, – мягко заметила Лиз. Она была рада, что дочерям нравится общество бабушки. Для нее всегда были важны отношения с Мэрибел, и было приятно видеть, что Софи и Кэрол, возможно, испытывают такие же чувства к Оливии.

– Почему? – спросил Филипп с ноткой раздражения в голосе. – Ведь от общения с нами она никогда не получала удовольствия.

– Может, и получала, просто иначе. Она была моложе, мы – меньше. С внуками легче, чем с собственными детьми, – ответила Лиз.

– Возможно, – согласился Филипп, но, похоже, слова сестры его не убедили. Перед ним была не та мать, какую он знал, а совершенно другая женщина: веселая, смешливая, готовая кататься на аквабайке. Он не мог вспомнить ни одного подобного момента из своего детства. Хотя когда они были маленькими, она бывала дома чаще, чем потом, но всё равно видели они ее или усталой, или занятой. Если вообще видели. Все его вспоминания сосредоточивались на бабушке и отце, а мать – теперь он это понимал – он совершенно не знал. Он всю жизнь чувствовал себя обманутым, а теперь, видя ее такой, тем более. Если она могла быть такой и с ними, то почему не была?

Только Лиз, похоже, понимала, что мать в те годы наверняка была другой и несла груз ответственности за то, что старалась построить. Лиз также допускала, что какая-то сторона характера матери за это время развилась. Поздно для них, но не поздно для внуков по крайней мере. На взгляд Лиз, Мэрибел окружила их той материнской заботой, в которой они нуждались. Но Филипп ожидал ее от матери и продолжал обижаться на нее за то, что та не смогла или не нашла времени дать им то, что должна была.

– Думаю, мама с возрастом становится мягче, – добавил Джон, но Филипп опять покачал головой:

– В офисе я этого не заметил.

Но по крайней мере теперь они это видели. И на том спасибо!

Они заглянули в магазины, Аманда отклонилась от курса и обследовала обувной, потом «Гермес», после чего все отправились на ужин в уютный ресторанчик, где гостям пели серенады бродячие музыканты. Им предоставили стол на террасе. Внуки сели рядом с Оливией, и она с ними оживленно беседовала, пока не подали ужин. Паста была восхитительная, а закончилось всё мороженым в первом часу ночи, после чего они вернулись пешком в порт, где их ждал катер. Замок и церковь на соседних холмах были ярко подсвечены, точно так, как помнила Оливия. Через несколько минут все оказались на яхте, откуда увидели, что команда пустила на воду сотни свечей. Они напоминали хризантемы, среди которых можно было плавать в темноте. Молодежь, видя это, завизжала от радости и бросилась переодеться, а взрослые, кроме Лиз, которая тоже пошла надеть купальник, остались на палубе. Зрелище было красивое. Филипп и Джон заказали коньяку, а Аманда с Сарой пили шампанское. Оливия расположилась в кресле, чтобы наблюдать за происходящим.

Выйдя из своих кают, Алекс и девушки прыгнули в воду с погрузочной площадки и стали плавать среди свечей в прогретой за день воде. Лиз была в воде вместе с ними, сама похожая на подростка, и на мгновение Оливии захотелось к ним присоединиться. Общаться с ними было словно пить из фонтана молодости. Она давно не испытывала такой радости. Рядом сидели две супружеские пары и тихо переговаривались, наслаждаясь романтической обстановкой. Церковь и замок в отдалении и свечи на воде создавали поистине волшебную картину.

Первыми, не дожидаясь возвращения молодежи, удалились в свою каюту Сара с Джоном, а за ними спустя несколько минут последовали Филипп и Аманда. Когда Лиз, Софи, Кэрол и Алекс вернулись на яхту, их ждала только Оливия.

– Как здорово было! – воскликнула Лиз, переводя дух.

– Представляю, – улыбнулась ей мать, и тут подошли ребята. С них на палубу капала вода. Они решили переодеться и посмотреть кино. Для молодых круиз был одной сплошной вечеринкой. Оливии нравилось хоть чуть-чуть в ней участвовать, да и Лиз тоже.

– Мама, ты устала? – спросила она. Для всех день выдался долгим, но Лиз с дочерьми только утром прилетела, а остальные успели выспаться за ночь.

– Нисколько, – ответила Оливия непринужденно, – но думаю, что все-таки пойду лягу, – и поднялась.

Для нее это было замечательное время, проведенное с детьми и внуками. Первый день совместного путешествия удался. Оливия надеялась, что так пойдет и дальше. Даже Сара в конце концов расслабилась, за ужином была разговорчивой и непринужденной. Не изменилась и не потеплела только Аманда, но все были к этому привычны.

– Пойдешь смотреть кино с ребятами? – спросила у Лиз Оливия.

– Нет, наверное, поработаю над моей…

Она осеклась на слове «книгой» и в панике смотрела на мать. Лиз не хотела ей говорить об этом. Зачем? А если она плоха, как всё, что Лиз делала?

– …над моей бессонницей, – закончила она. – Дети ложатся слишком поздно для меня.

– Для меня тоже, – согласилась Оливия. Они вместе спустились в свои каюты, Оливия ласково поцеловала дочь и подумала, над чем таким Лиз на самом деле работает? Старшую дочь она видела насквозь. Она была уверена, что Лиз трудится не над бессонницей, и задавалась вопросом, не над новой ли книгой. Но она была достаточно мудрой, чтобы не задавать вопросов, и, пожелав Лиз спокойной ночи, отправилась к себе, довольная тем, как хорошо всё шло. Это был действительно очень хороший день.

Глава 6

На следующее утро Аманда снова отправилась в Портофино на катере в сопровождении матроса. Она испытывала непреодолимое желание опять обследовать магазины и что-нибудь себе присмотреть. Поблизости от порта было несколько бутиков, итальянских и французских, хороший ювелирный магазин, так что Аманда вернулась назад с покупками. Сопровождавший ее матрос был нагружен как ишак – обвешан шестью или семью пакетами, а у Аманды, которая отправилась в город в коротком розовом сарафане без бретелек и шляпке, был вид победительницы. Филипп всегда говорил, что для нее шопинг – это вид отдыха, и никогда против него не возражал. Оливия подозревала, что так оно и есть на самом деле. К тому же благодаря постоянным покупкам Аманда всегда выглядела так, будто сошла со страниц журнала «Вог», что нравилось Филиппу, и Оливия это знала.

Аманда была красивой, без сомнения, но даже в лучшие годы ей всегда не хватало теплоты. Оливии по этой причине было жаль сына. Как ни странно, хотя ребенком он страдал от занятости матери, но выбрал в жены женщину, которая была столь же, если не больше, сосредоточена на своей карьере, – до такой степени, что даже не хотела иметь детей. Еще Оливию поражало, насколько ее невестка неприятна в общении. Она была чрезвычайно напориста во всем, что делала, и полна решимости стать судьей. Она стремилась к знакомству с нужными людьми, к присутствию на важных мероприятиях. В ней не было ничего спонтанного, даже покупки казались просчитанными. Трудно было представить Аманду с неряшливой прической или легкомысленно смеющейся. Она, казалось, была лишена чувства юмора и равнодушно относилась ко всем Грейсонам, хотя они никогда об этом Филиппу не говорили. Филипп тоже не отличался непосредственностью, он был по натуре серьезным, но Оливия не могла отогнать мысли, что женщина с более легким характером могла бы смягчить его и оказать благотворное влияние. Она, правда, никогда не высказывалась по поводу холодности Аманды, которая, возможно, не мешала ее сыну, и принимала невестку такой, как есть.

Оливии было гораздо приятнее общаться с Лиз, чья застенчивость во многом выглядела трогательной. Она была умной, милой и красивой, хотя, похоже, не отдавала себе в этом отчета. Могла пошутить над собой, что располагало к ней людей. Оливия также любила говорить с Сарой, которая была эмоциональна, но чрезвычайно умна, к тому же безумно влюблена в Джона, что бесконечно радовало и трогало свекровь.

Оливия лучше узнала своих детей, уже когда они стали взрослыми. Теперь для нее не были секретом их уязвимые места, их страхи и слабости, и в последние годы она беспокоилась за них гораздо больше, чем во времена их детства. Раньше их защищали отец и бабушка, да и Оливия, когда могла. Тогда необходимо было заботиться только об их здоровье, безопасности и обеспечении им домашнего тепла, а также о том, чтобы они не встали на дурной путь и не наделали глупых поступков в подростковом возрасте. Но теперь ставки были гораздо выше, риски серьезнее, а цена возможных ошибок потенциально огромной. Неудачный брак, неверное решение, серьезная проблема со здоровьем – они, перешедшие сорокалетний рубеж, теперь казались гораздо более уязвимыми, чем когда были маленькими. Но Оливия почти ничего не могла сделать, чтобы защитить своих детей. Ей приходилось уважать их возраст, не донимать вопросами и делать вид, что не замечает, когда они выглядят расстроенными. Она очень сомневалась, что Филипп счастлив с Амандой, что Аманды ему достаточно, что пределом его желаний была жертва моды, одержимая социальным статусом и работой. Трудно было его понять, но задавать сыну вопросы на эту тему Оливия не могла, хотя временами такой соблазн и возникал.

Когда пассажиры проснулись, команда снялась с якоря, чтобы найти хорошее место для водных развлечений. Пора было уже обедать, но все решили поесть позже. Когда яхта встала на якорь в удобном для купания месте невдалеке от пляжа, Филипп с Джоном погрузили снасти в катер и отправились с одним из матросов на рыбалку. Джон пообещал вернуться с уловом. Когда они отплывали, Оливия подумала, как сильно братья похожи на своего отца: оба были хорошими, спокойными, солидными мужчинами, любящими своих жен и поддерживающими их, а Джон к тому же был заботливым отцом. День, проведенный на рыбалке, станет для них наслаждением. Она улыбалась, думая о Джо, о том, как он гордился бы сыновьями и их преданностью семейному бизнесу. Он бы очень, очень гордился, как она теперь.

Перед обедом молодежь опять попыталась оседлать «банан» – с тем же результатом, что и накануне. Меньше чем через минуту катания все с криками и хохотом падали в воду. Сара пыталась это запечатлеть, но не успевала – они валились слишком быстро. Оливия, глядя на них, смеялась. У Лиз, участвовавшей в укрощении «банана», дважды сползал лиф купальника, а Алекс чуть не потерял плавки. Зрелище было очень забавное. Не веселило оно только Аманду, которая сначала густо намазала свои изящные руки кремом от загара, а потом и вовсе удалилась в тень. Она вообще не обращала внимания на веселые игры с «бананом», попросту не замечая их участников.

В три часа все вернулись на яхту обедать. Филипп поймал маленькую рыбку и отпустил ее обратно в море. Братья решили, что место здесь неподходящее, и были полны решимости организовать серьезную рыбалку на следующей стоянке. Шеф-повар вновь приготовил обильный и вкусный обед. На палубе были два длинных стола и круглый между ними, уставленные блюдами, с которых все без стеснения брали еду. Сара заметила, что никогда не видела, чтобы Алекс так много ел, но все проголодались, а еда оказалась такая вкусная, что устоять было невозможно, да никто и не пытался.

Лиз, Сара и Аманда договорились пойти во второй половине дня в тренажерный зал, а потом посетить парикмахерский салон. Но пока, после обеда, все, кроме Сары и Оливии, решили покататься на водных лыжах вокруг яхты. С катания вернулись в отличном настроении.

Планировалось поужинать на борту у скал, а потом сняться с якоря и за ночь дойти до острова Эльба. Капитан сообщил, что в спокойных водах у Эльбы отличная рыбалка. Филипп с Джоном с нетерпением ее ждали.

Во второй половине дня Грейсоны легли загорать на верхней палубе, только Аманда ушла вздремнуть в свою каюту. Ей явно требовалось отдохнуть от окружающих. Филипп же, наоборот, стал более общительным после двух дней, проведенных с братом и сестрой. Оливия считала, что ему будет полезно немного расслабиться. Временами он был слишком серьезным и выглядел старше своего возраста. Он всегда был очень степенным и респектабельным, но с годами становился высокомерным. Сейчас он рассказывал Джону смешные истории, случившиеся на охоте, в которой участвовал, а Лиз в это время по секрету сообщила Саре о своей книге.

– Честно говоря, я просто не знаю, удачная она или ужасная. Она не похожа на всё, что я писала раньше. Там много аллегорий, связанных с фантазиями ребенка, но в чем-то она и философская. Я боюсь посылать ее агенту – он может подумать, что у меня поехала крыша. Я целую вечность ему не звонила.

– Хочешь, я на нее взгляну? – предложила Сара.

Солнце клонилось к закату, родные наслаждались совместным отдыхом. Во время каникул они чувствовали себя настоящей семьей. Ради этого Оливия и собирала их каждый год, и пока это работало. Даже невестки лучше ладили со всеми остальными, а внуки отрывались по полной программе.

– Я была бы тебе очень благодарна, – сказала Лиз, и мурашки побежали у нее по спине. – Господи, Сара, а что, если она ужасна?

– Тогда напишешь еще что-нибудь. Иногда одной попыткой не обойтись.

Она знала, что Лиз долгое время пребывала в тупике, обрадовалась, что та опять стала писать, и была заинтригована, что же у нее вышло.

– Я бы с радостью ее почитала, – сказала она с воодушевлением. Обе не заметили, что Оливия сидела прямо за ними, наслаждаясь последними лучами солнца.

– И я бы тоже, – мягко сказала она. – Можно мне почитать это после Сары?

Лиз вздрогнула, услышав голос матери, и повернулась к ней с испугом в глазах:

– Мама, она вообще-то не готова. Мне надо над ней еще поработать.

Оливия кивнула, но вид у нее был разочарованный. Она хотела принять участие в том, что они делали, и лучше их узнать, но некоторые двери открываются с трудом – она могла войти в их внутренний мир только по приглашению. А в данном случае было ясно, что ее не позвали.

– Я с удовольствием прочту, когда сочтешь возможным дать мне рукопись, – произнесла Оливия, и Лиз кивнула, думая, что этого, вероятно, не будет никогда. С матерью ей меньше всего хотелось делиться своими неудачами. Лиз считала, что Оливии удавалось всё, за что она бралась, она же сама не совершила ничего важного или достойного. Но Лиз не осознавала, что Оливия считает ее замечательной матерью, а себя неудачницей в этой сфере. Каждая из них имела свои таланты и свои сильные стороны. Оливия раскрылась в полную силу в бизнесе, а Лиз – дома с детьми. Но сама Лиз всегда считала себя неудачницей. Боясь, что новая рукопись окажется еще одним свидетельством никчемности, она не хотела показывать ее матери.

Лиз поменяла тему разговора, и вскоре с Сарой и Амандой отправилась в тренажерный зал. Оливия играла в балду с внуками, когда те вернулись с вечернего купания, а Филипп с Джоном говорили о бизнесе. Оба утром получили по несколько сообщений из офиса и уже обсудили их с матерью. В кливлендском магазине возникла угроза забастовки, но спор был улажен, и Оливия не беспокоилась. Она напомнила, что надо послать копии писем Питеру Уильямсу, чтобы он был в курсе. Но играя с внуками, меньше всего думала о работе. Софи сложила слово из семи букв, но потом Алекс смог составить целых два и всех начисто обыграл.

После игры Оливия сходила на массаж. Вечером за ужином все были одеты в повседневном стиле. Они решили рано поужинать, чтобы затем сразу сняться с якоря, – предстояло восьми– или девятичасовое плавание до Эльбы, куда рассчитывали прибыть к утру. Сонный остров с хорошими условиями для купания и рыбалки, Эльба служил удобной промежуточной остановкой на пути от Портофино до Сардинии, где планировалось провести несколько дней.

В девять часов поужинали, а в половине одиннадцатого уже шли к Эльбе. Молодежь решила провести остаток вечера в кинозале, а взрослые хотели раньше лечь спать. Никто не был привычен к таким физическим нагрузкам, поэтому все по-настоящему устали после целого дня, проведенного на воде и в воде, но чувствовали себя здоровее и лучше, чем в первый день.

Сара с Джоном первыми покинули остальных, Сара прихватила с собой рукопись Лиз. Она была очень ею заинтригована. Аманда пошла на массаж перед сном. Филипп с Оливией одни остались на палубе. Он пригубливал вино и задумчиво смотрел на широкий след от яхты за кормой. На небе сияли мириады звезд – стояла волшебная ночь. Оливия наслаждалась тишиной и покоем и наблюдала, как серьезнело лицо сына, пока он глядел на море и попивал вино. Впервые за долгое время она почувствовала, что могла бы протянуть Филиппу руку помощи. В его глазах было столько грусти, что она не в силах была удержаться. Что бы ни разделяло их в прошлом, как бы ни сожалели они о времени его детства, она всё же была его матерью.

– У тебя всё хорошо? – спросила она мягко. Сын долго не отвечал, потом кивнул и, не глядя ей в глаза, отпил большой глоток вина. – Филипп, ты счастлив?

Он посмотрел на нее с удивлением, будто никогда не задавал себе этого вопроса.

– Странный вопрос, – сказал он без тени злости. – Думаю, да. А почему ты спросила?

Он готов был открыться, чего Оливия ждала долгое время. Его брак был для нее тайной. Он так отличался от теплых взаимоотношений ее с Джо, которые не зависели от занятости обоих. Она желала Филиппу другой жизни. Ей было гораздо более по душе то, как миловались Джон с Сарой, но ее сыновья были очень разными, и женщина вроде Сары совершенно не подошла бы Филиппу.

– Мой с брак с твоим папой был совсем другим. Вы с Амандой прохладно относитесь друг к другу. Тебя это не огорчает?

– Нас это устраивает, – просто сказал он.

– И этого достаточно?

Казалось, он на мгновение рассердился, и Оливия испугалась, что зашла слишком далеко. Это деликатное дело – расспрашивать взрослых детей об их личной жизни, к тому же его старые обиды стояли между ними. Она только что решилась преодолеть эту преграду, и, похоже, сын был готов резко отреагировать в ответ. Она вторглась в его жизнь.

– По какому праву ты задаешь мне такие вопросы? Когда я был ребенком, ты мной совершенно не занималась, мама. Папа и бабушка – да, а ты – никогда. Было ли этого достаточно? Нет, если тебе это действительно интересно. Когда ты мне уделяла время, это было здорово, но такое случалось нечасто. А теперь ты спрашиваешь, насколько меня устраивает моя жена.

– Она почти так же занята, как была я, – сказала Оливия мягко, но прямо. – Мой успех был случайным. Я его не планировала, я его не жаждала. Он пришел как приливная волна, и я старалась плыть так быстро, как могла, чтобы не утонуть. Но он никогда не был для меня самоцелью. Аманда – очень амбициозная женщина. Она домогается успеха. Порой меня беспокоит, что и она не даст тебе того, чего когда-то не дала я: уверенности, что близкий человек всегда рядом, что он готов тебя приласкать или взять за руку, если тебе страшно и одиноко. Такое чувство мне дарил твой папа. Я не представляю, что Аманда способна на подобное. Она слишком занята собой, своими попытками взобраться туда, куда ей хочется.

Они оба знали, что Аманда – Снежная королева, но вслух Оливия этого не сказала.

– А бабушки и папы у тебя теперь нет, чтобы восполнить эту потерю. Мне сказали, что вы решили не заводить детей. Я могла совершить много ошибок, и я действительно много их совершила, но все вы – самое лучшее, что было и есть в моей жизни. Без вас я бы чувствовала себя несчастной.

– Приятно это от тебя слышать, – сказал он, но было видно, что слова матери его не убедили. – Но нам так лучше. Не думаю, что люди, у которых нет времени на детей, должны их иметь. Аманда достаточно умна, чтобы это понимать, и я тоже. Возможно, мы просто очень эгоистичны.

Оливия бы согласилась, что Аманда эгоистка, но у Филиппа были душевные качества, которые хорошая женщина могла бы развить, однако Аманда не проявляла к этому интереса. Она гораздо больше интересовалась собой, тем, что муж может для нее сделать и какую сослужить службу ее честолюбию. Оливия не могла понять, что получал от этого Филипп. Они оба не знали ничего, кроме бизнеса. А ведь в отличие от Филиппа с Амандой ее отношения с Джо никогда не утрачивали нежности, даже в годы ее максимальной занятости.

– Не думаю, что ты эгоист, – мягко возразила Оливия, не переставая удивляться, что между ними состоялся этот разговор, что Филипп позволил ему состояться. Она застала его врасплох, да и вино помогло. Она знала, что сын с ней честен, на удивление открыт и очень откровенен. – Касси называет ту же причину своего нежелания иметь детей. Она говорит, что слишком занята и отдает себе в этом отчет.

Оливии было больно сознавать, что ее частое отсутствие настолько сильно повлияло на детей, что двое из них решили вовсе не обзаводиться потомством, а это казалось ей ужасной потерей. В то же время она понимала, что без помощи матери и Джо она сама бы не справилась. Джо брал на себя больше обязанностей, чем обычно возлагается на отца, а ее мать изо дня в день несла бремя забот по уходу за четырьмя детьми. Это был колоссальный подарок ей, это позволило ей иметь такую семью, которая при других условиях не была бы возможна. Оливия вполне это сознавала и была бесконечно благодарна мужу и матери.

– Не все наделены качествами, необходимыми для того, чтобы иметь детей, – произнес Филипп, в упор глядя на мать. – Некоторые из нас достаточно умны, чтобы это понимать.

Это было прямое попадание, от которого Оливия ощутила тупую, глубокую боль.

– Возможно, я не справилась с этой ролью, но не сожалею, что вы у меня есть. Я вас очень люблю и всегда любила.

Оливия не была уверена, что сын хочет это слышать, но чувствовала потребность это высказать.

– Что ж, приятно слышать, – сказал он, допил вино, поставил бокал и поднялся. Они зашли настолько далеко, насколько захотел этого он, но Оливия и так была тронута, что сын столь широко распахнул перед ней дверь в свой внутренний мир. Обычно Филипп был неприступен. Она была рада, что подняла эту тему. Она по-прежнему не знала, счастлив ли он с Амандой, и у нее было ощущение, что он сам этого не знает. Она подозревала, что он задает себе мало вопросов. Филипп просто принимал всё как есть и мирился с этим. Оливия считала, что Аманде очень повезло. По наблюдениям Оливии, эта женщина требовала очень многого, а взамен давала слишком мало, но Филипп, похоже, не возражал, а может, и не обращал внимания. Его эмоциональные ожидания оказались минимальными, он установил для себя очень низкую планку.

Филипп поцеловал мать в лоб и пошел в свою каюту, а она осталась на палубе, глядя в море и думая о сыне.

Когда он вошел, Аманда лежала на кровати, читая журнал. Увидев ее, Филипп улыбнулся. На ней была белая атласная ночная рубашка, волосы были только что расчесаны, а ногти со свежим маникюром. Ей нравился комфорт этой яхты.

– Где ты был? – спросила Аманда с любопытством.

– Пил вино и разговаривал с мамой.

– Как мило! И она позволила тебе идти спать?

– Моя мама не выдает разрешений, Аманда. Она мой работодатель, но не собственница.

– А по мне так собственница. Ты мне лапшу на уши вешаешь, – холодно заметила Аманда, а Филипп посмотрел на нее, будто услышал такое впервые. Но нет, это была старая песенка.

– Почему тебя так возмущает, что я на нее работаю? Это отличная должность. Когда-нибудь я буду управлять всей компанией, и я имею возможность научиться это делать.

У Джона не было способностей к бизнесу, все знали, что он не пойдет дальше творческой работы и дизайна, в чем был великолепен. Именно Филипп должен был в будущем занять место матери. Поэтому он окончил Гарвард и получил степень магистра бизнеса.

– Ты уже знаешь, как управлять компанией, – сказала Аманда тоном, не терпящим возражений. – Твоя мать должна уйти в отставку. Ты вроде принца Чарльза, наследника британского престола. Она собирается вести бизнес до ста лет, и повезет, если передаст его тебе восьмидесятилетнему.

– Пусть живет хоть до ста лет, – невозмутимо ответил Филипп. – Я приму управление тогда, когда она будет готова мне его передать. Я не спешу брать на себя проблемы, с которыми приходится разбираться маме.

– То-то и оно! – со злостью отчеканила Аманда. – Если бы ты был настоящим мужиком, ты бы хотел взяться за эти проблемы прямо сейчас. Сколько ей было лет, когда она пришла в бизнес? Восемнадцать? А сколько тебе? Сорок шесть? Тебе надо это делать прямо сейчас. Вы с Джоном должны вынудить ее уйти.

– Ну ты и сказала!

Филипп явно был шокирован. Аманда никогда прежде не выражалась так резко.

– Мне неловко признаваться, что мой муж – всего лишь финансовый директор. Это звучит как «бухгалтер». «Генеральный директор» было бы гораздо лучше. Ты должен им стать. Сейчас.

– Извини, что ставлю тебя в неловкое положение, Аманда. Кстати, мой отец был бухгалтером. Не думаю, что моя мать когда-либо чувствовала себя неловко из-за этого. Напротив, она им очень гордилась. Может, она и была плохой матерью, но мой отец считал ее замечательной женой.

Филипп задался вопросом, мог ли он сказать то же самое о своей жене. Некоторые вещи, которые высказала ему мать, и вопросы, которые она подняла, задели его за живое, хотя он в этом и не признался. До него дошло каждое ее слово. Аманда выбрала такой замечательный вечер, чтобы атаковать и унизить его словами, что он собственность своей матери. Он не был ничьей собственностью, в том числе и Аманды. Филипп не хотел, чтобы им обладали, он хотел, чтобы его любили. Но порой трудно было сказать, любит ли его Аманда.

– Надеюсь, в ближайшее время ты повзрослеешь и примешь бразды правления, – со вздохом произнесла Аманда. Ее атака на мужа продолжалась с момента его появления в каюте. Он больше не проронил ни слова, а просто отправился в ванную. Для одного вечера обоими было сказано достаточно.

Раздевшись и почистив зубы, он вернулся в спальню, лег в кровать и погасил свет. В тот же момент он почувствовал на груди прикосновение ее пальцев, которые затем мягко скользнули ниже. Однако она явно выбрала неподходящий момент, ведь Филиппа очень сильно задели ее слова. Возможно, она хотела загладить свою вину перед ним, но он мягко отстранил ее руку и повернулся к ней спиной.

– Ты не в настроении? – спросила она вкрадчиво в темноте, Филипп же лишь про себя поразился, насколько она лишена чуткости. Как Аманда могла подумать, что он сейчас захочет заниматься с ней сексом? Ведь она, по существу, сама заявила, что он не мужик!

– Не сегодня, – ответил он ледяным тоном, и она изящно отодвинулась от него, раскинувшись на своей половине кровати. Никто из них больше не произнес ни слова.

Глава 7

Когда утром они проснулись, яхта стояла у Эльбы – маленького сонного острова, известного тем, что когда-то на него был сослан Наполеон. Взрослые встали рано, поскольку рано легли. Молодежь допоздна смотрела кино и пока не проявляла активности.

Филипп с Джоном плотно позавтракали и отправились на катере на рыбалку. Джон на всякий случай прихватил блокнот для набросков. Оливия ожидала обнаружить у Филиппа признаки гнева на нее, но он, похоже, был в хорошем настроении и чмокнул ее в темя перед отплытием. Оливия вздохнула с облегчением. Аманда говорила очень мало и сразу после завтрака ушла к себе в каюту. Она пожаловалась на головную боль, а Оливия заметила, что супруги не разговаривают друг с другом, – впрочем, для них это не было чем-то необычным. Иногда они часами не разговаривали или даже весь день не обращали друг на друга внимания.

После завтрака Сара нашла подходящий момент, чтобы побеседовать с Лиз. Аманда ушла в свою каюту, Оливия читала сообщения и факсы из офиса, братья отправились на рыбалку, а внуки еще спали. Было самое подходящее время, чтобы сообщить золовке плохие новости. Обе расположились в шезлонгах на палубе, и Сара с серьезным видом обратилась к Лиз:

– Я прочитала твою рукопись, – сказала она и на мгновение замолчала. Лиз в этой паузе слышалась барабанная дробь. Она со страхом ждала продолжения.

– И? Что ты думаешь?

– Честно? – Сара на долю секунды заколебалась. – Мне очень жаль, но я не поняла. Это детская книга в жанре фэнтези. Но дети подобные книги не читают. В ней нет ни реализма, ни аллегорий. Мне не кажется, что это будет кому-то интересно.

Сара говорила это извиняющимся тоном, но совершенно однозначно.

Лиз кивнула, стараясь сдержать слезы. Она не хотела, чтобы Сара видела, как ей больно.

– Это шло от души. Я надеялась, что хорошо справилась. Я пошла в новом для себя направлении и, видимо, не сумела выразить всего, что хотела.

Теперь она знала. Она опять потерпела неудачу.

– Тебе надо вернуться к тому, что делала раньше, – сказала Сара безапелляционно преподавательским тоном. Эта манера временами буквально уничтожала ее студентов. Фразы были словно высечены в камне. – Некоторые твои рассказы действительно хороши. Но эта рукопись – нет. Я бы хотела похвалить ее, но не могу. Ты опозоришься, если попытаешься ее продать. Твой агент запустит ею в тебя. Идея интересная, но сюжет не годится. Это слабое подобие «Алисы в Стране Чудес», и читателю непонятно, то ли ты прикинулась дурочкой, то ли свихнулась.

– Наверное, свихнулась, – безнадежно произнесла Лиз, забирая рукопись у Сары.

В это мгновение Оливия подняла глаза от компьютера, увидела лицо дочери и поняла, что случилось. Она не могла слышать слов Сары, но Лиз выглядела совершенно подавленной, пока запихивала рукопись в сумку, будто в мусорную корзину. У Оливии заныло сердце при виде Лиз. Ей захотелось крепко обнять и хорошенько расспросить дочь. Однако Оливия сдержалась, разобралась с почтой и подождала, пока Лиз направилась мимо нее в каюту. Она собиралась спрятать рукопись в шкафу и уничтожить по возвращении домой. Оливия остановила дочь и указала на кресло рядом с собой.

– Можешь поговорить со мной минутку? – мягко спросила она, и Лиз улыбнулась, но только губами. Глаза говорили, что она удручена, хотя пытается ради матери выглядеть веселой. Она не хотела показывать, насколько расстроена. Но Оливия хорошо знала свою дочь, это был ее ребенок, в конце концов, хоть она и была вечно отсутствующей матерью. Оливия не была слепой, она видела, каковы ее дети и что для них имеет значение.

– Конечно, мама. О чем? Что-нибудь случилось? С бабулей всё в порядке?

– Всё хорошо. Я с ней разговаривала вчера вечером. В соседнюю с ней комнату заселился девяностолетний мужчина, она находит его симпатичным. Чем черт не шутит?

Обе рассмеялись. Но ведь Мэрибел в свои девяносто пять действительно была красива и жизнелюбива.

– Точно не знаю, что тебе сказала Сара, но могу догадаться. Я только что видела, как она возвращала тебе рукопись, и хочу напомнить, что Сара до мозга костей пропитана интеллектуальным снобизмом. Она с головой погрузилась в университетскую среду, и то, что она опубликовала, разошлось самое большее в шести копиях среди ее друзей. Она не имеет никакого понятия о том, что может быть коммерчески успешным. Пожалуйста, не принимай близко к сердцу то, что она наговорила. Покажи роман кому-нибудь другому, например, своему агенту.

– Она сказала, что не стоит ему это показывать и что я опозорюсь, если так сделаю. Это просто еще один из моих бесконечных провалов. Не расстраивайся, мама.

– Я не могу не расстраиваться. Дело касается тебя, а я тебя люблю, и что-то мне подсказывает, что она ошибается. Я обожаю мебель эпохи Людовика XV, и никто так не любит антиквариат, как я. Но продаю я серийный, дешевый товар, который расходится как горячие пирожки уже на протяжении пятидесяти лет. Я не говорю, что то, что ты написала, – это Людовик XV, но Сара разбирается только в этом. Возможно, ты написала замечательную коммерческую вещь, которая станет бестселлером. Сара этого не разглядит, даже если будет очень стараться. Тебе надо посоветоваться со специалистом по коммерческой беллетристике. Она к таким не относится.

– Она прямо сказала, что это хлам!

Губы у Лиз дрожали. Оливия взяла ее ладонь, поднесла к губам и поцеловала.

– Это значит, что ты была бы двоечницей на ее курсе в Принстоне. Но на Принстоне свет клином не сошелся.

Она крепко сжимала руку Лиз.

– Посмотри на эту яхту. За ее аренду мы заплатили кучу денег, и можем себе это позволить. Мы бы могли ее даже купить, если бы захотели, и всё это благодаря добротным серийным вещам, а не изысканному антиквариату. То, что я продаю, выглядит великолепно, людям нравится, и они приходят в наши магазины по всему миру за покупками. Коммерческая литература – это то, что продается, Лиз, а не то, что советует тебе писать Сара. Дашь мне почитать? Обещаю, что буду с тобой откровенна. У меня предчувствие, что книга может оказаться хорошей. Ты умная девочка, отлично пишешь. Еще я доверяю твоему чутью и заметила твой энтузиазм.

– Он у меня был, – сказала Лиз мрачно, и слезы скатились по ее щекам. – А что, если ты, как и Сара, скажешь, что рукопись ужасна?

– Тогда ты напишешь что-нибудь другое. Жизнь ведь на этом не кончается. Послушай, некоторые серии мебели, которые я разработала, оказались неудачными. Мы пробуем, ошибаемся, и надо иметь смелость пробовать снова.

– Вот смелости-то у меня и нет, – честно призналась Лиз. – Всякий раз, когда терплю неудачу, я боюсь пробовать снова.

– А ты постарайся не бояться. Ты гораздо талантливее, чем думаешь.

Оливия протянула руку за рукописью, но Лиз все еще колебалась.

– Пожалуйста, дай ее мне. Если эта литературная зазнайка смогла ее прочесть, значит, и мне можно. К тому же я считаю непозволительным то, что она тебе сказала. Может быть, она завидует, потому что не обладает такой фантазией, как ты.

– Поверь мне, мама, она не завидует. Просто считает, что это дрянь.

– Держу пари, что она ошибается, – решительно произнесла Оливия, но Лиз всё равно не давала ей рукопись. – Знаешь, я ведь могущественная женщина. Люди во всем мире меня боятся. А ты? Почему ты меня не слушаешься?

Лиз рассмеялась:

– Потому что ты моя мама, и я тебя люблю, и знаю, что ты не страшная. Просто притворяешься.

Оливия тоже рассмеялась:

– Только не рассказывай об этом моим конкурентам. Говорят, они до смерти меня боятся. Ну, давай сюда книгу.

Лиз наконец вытащила рукопись из сумки и со страдальческим выражением лица отдала матери.

– Если она вызовет у тебя отвращение, не говори мне, какое – легкое или сильное. Мы ее вместе выбросим за борт или устроим ритуальное сожжение, или что-нибудь в этом роде.

– Посмотрим. Я постараюсь быть откровенной, но тактичной. Думаю, в издательском мире едва ли считается хорошим тоном называть книгу нечитабельной. Может, скажем при ней, что думаем о ее гардеробе? Она носит вещи вроде тех, что раздают бедным.

Лиз опять рассмеялась.

– И, судя по всему, не бреет ноги. Ей повезло, что твой брат безумно ее любит. Многие мужчины не сочли бы волосатые ноги, пластиковые сандалии и походные шорты уж очень привлекательными. Может, Джону стоит проверить зрение? Надо ему об этом напомнить… – задумчиво сказала Оливия и поднялась, держа в руках книгу Лиз.

– Спасибо, мама. Ничего, если она тебе не понравится. Теперь я к этому готова и не буду шокирована. Я действительно была полна энтузиазма, пока не показала ее Саре. Я думала, что создала что-то особенное и уникальное, но теперь вижу, что ошибалась.

– Не спеши признавать поражение, – остановила дочь Оливия. – Если ты веришь в эту книгу, не сдавайся, борись за нее.

– Я не смогу за нее бороться, если она плохая.

– Сколько было плохих отзывов на творчество Шекспира? Или Диккенса? Или Виктора Гюго, Бодлера, Пикассо? Всех великих ругали. Давай не будем спешить сдаваться. И независимо от моего мнения, ты всё равно должна позвонить агенту, когда вернешься. Он лучше других знает, что продается.

– Я года три с ним не говорила. Он, наверное, забыл, кто я такая.

– Не думаю, у тебя ведь были отличные рассказы. Ты талантлива, Лиз. Тебе просто надо быть понастойчивее и не сдаваться.

И заговорщически понизив голос, Оливия добавила:

– А Сару мы заставим извиниться за свои слова.

Потом она поцеловала Лиз в щеку, отнесла рукопись к себе в каюту и положила в шкаф. Мать не хотела, чтобы Лиз забрала рукопись прежде, чем она ее прочитает. Оливия была рада, что дочь в конце концов согласилась, и собиралась вечером сесть за чтение. У нее болело сердце за Лиз. Сара поступила жестоко. Оливия задавалась вопросом, завидует Сара Лиз или действительно признает только высокую литературу, а популярную беллетристику презирает. В любом случае Оливия хотела сама взглянуть на рукопись: у нее было предчувствие, что книга получилась.

Когда Оливия вернулась на палубу, там уже завтракала молодежь. Девушки собирались поплавать, а Алекс погонять в новом месте на аквабайке. Как только он об этом сообщил, бабушка с серьезным видом похлопала его по плечу:

– Ты не забыл, что задолжал мне одну поездку?

– Конечно, нет, бабушка, поедем, как только позавтракаю.

Оливия подсела к внукам, и те рассказали про фильмы, которые смотрели накануне вечером. Она не слышала ни про один и заявила, что начнет смотреть кино с ними, чтобы быть в курсе. Идея детям очень понравилась.

Сара читала литературный журнал, а Лиз улыбалась поверх голов молодежи. Она была благодарна матери за ее добрые слова. Лиз не сомневалась в правоте Сары и ожидала, что мать поддержит ее мнение. Она уже не верила, что написанная ею история может оказаться увлекательной. Она, как обычно, погрузилась в свои фантазии и потерпела фиаско. Ей это было знакомо. Удача в любом деле воспринималась ею как сюрприз, а не как закономерность.

Алекс, позавтракав, повез Оливию кататься на аквабайке, и она опять получила от этого огромное удовольствие. Девушки и Лиз совершили заплыв до ближайшего пляжа. Обедали поздно, когда Филипп и Джон вернулись с рыбалки. На этот раз они поймали несколько очень приличных рыбин и были весьма довольны. Повар приготовил часть улова на обед, все попробовали и хвалили.

Оливия предложила после обеда сойти на берег и обследовать Эльбу, но никто не проявил интереса. Молодежь загорала и купалась. Сара и Джон по своему обыкновению пошли вздремнуть, Аманда же уткнулась в книгу и ни с кем не общалась. Филипп отправился на рыбалку с одним из членов команды. Когда девушки и Алекс наплавались, Оливия опять с удовольствием уселась играть с ними в балду. Пока они играли, на палубу вышел Джон и стал делать наброски окружающего пейзажа. Его рисунки были очень хороши, работал он самозабвенно.

В тот вечер поужинали рано, так что можно было снова отправляться в путь. Предстоял ночной переход до Сардинии, куда планировалось прибыть к утру. На этот раз все женщины собирались пройтись по магазинам.

Ни с того ни с сего Филипп и Джон за ужином стали рассказывать истории из своего детства, и Лиз к ним присоединилась. Они вспомнили поездку в Диснейленд, которая состоялась в отсутствие Оливии, арендованный дом в Аспене, где жили во время весенних каникул, собаку, которую они нашли, но потом вернули хозяевам, подшучивания над соседом и неизбежно следовавшие за этим извинения. Истории были забавные, одна перетекала в другую, но Оливию огорчило, что ее не было ни в одном рассказе, в отличие от Джо и Мэрибел. Она отдавала себе отчет в том, как мало внимания уделяла семье и сколько упустила. К концу ужина она выглядела по-настоящему опечаленной. Это был самый действенный способ показать, насколько она не оправдала их ожиданий и сколь мало проводила времени с детьми. Теперь ей было очень горько это слушать. Алекс заметил выражение ее лица и после ужина, понизив голос, обратился к ней:

– Бабушка, ты себя хорошо чувствуешь?

Он был обеспокоен. Это был чуткий юноша, и он очень любил свою бабушку.

– Прекрасно!

Оливия не хотела говорить, что ее так огорчило. Алекс обнял ее. На палубе включили музыку, и все немного потанцевали. Потом яхта опять тронулась в путь. Девушки принесли новую игру, которую Оливия раньше никогда не видела, и рассказали правила. Тем временем Филипп с Джоном играли в кости на деньги, и к ним присоединились Сара и Лиз. Филипп победил, выиграв целых двадцать долларов, а за Оливией остался один раунд новой игры. Аманда опять ушла в каюту читать. Джон спросил брата, как она себя чувствует. Тот ответил, что прекрасно, и Джон не стал развивать эту тему.

Это был еще один замечательный вечер. Взрослые разошлись по каютам раньше. Молодежь задержалась, а с ней и Оливия – за компанию и присмотреть за детьми. Она опасалась, что кто-то упадет за борт. В конце концов Софи и Кэрол отправились смотреть «женское кино» про любовь, а Алекс остался поболтать с бабушкой.

– Бабушка, ты себя хорошо чувствуешь? – спросил он снова. С внуком ее связывали даже более нежные отношения, чем с внучками.

– Прекрасно.

И тут она решила говорить с ним откровенно. Он был достаточно взрослым, чтобы понять.

– Я очень многое упустила, когда мои дети были маленькими, потому что всё время работала, и теперь мне от этого грустно. Но историю не повернуть вспять и ошибки не исправить. Надо об этом помнить. Лучше сразу всё делать как надо, потому что шанс дается только один.

– Я думаю, ты поступала правильно. Ведь все довольны.

– Надеюсь. Но им не хватало общения с матерью. И я тоже лишила себя многого. Твои дедушка и прабабушка проводили с ними больше времени, чем я.

– Но если бы ты столько не работала, у нас не было бы всего этого, – сказал он, с улыбкой обведя рукой вокруг.

Оливия рассмеялась:

– Это правда. Но это не самое важное, – заметила она.

– Ну да, – согласился он. – Но всё равно яхта классная. Мне она очень нравится. Спасибо, что ты нас сюда пригласила.

– Мне здесь тоже хорошо, – сказала она, радуясь, что внук доволен. Они все отлично проводили время, а Аманда просто была собой и наслаждалась поездкой ровно настолько, насколько вообще была способна наслаждаться чем-то. Она не была командным игроком, в отличие от остальных, сплоченных Грейсонов.

– А что ты? В жизни всё получается так, как тебе бы хотелось?

Ей нравилось общаться с внуком, быть в курсе его дел и интересов. С Софи у нее тоже часто бывали хорошие беседы. Она не столь сблизилась с Кэрол, которая была более взбалмошной, а порой растерянной, как Лиз, но с Софи у нее было много общего.

– У меня всё нормально… – проговорил Алекс, и это прозвучало как-то вяло.

– Но?… – решила поддержать разговор Оливия. Она обожала своего внука.

– Не знаю. Ты сказала, что часто отсутствовала, когда мой папа, Филипп и Лиз были детьми. Мои родители всё время дома. Они никогда никуда не ходят без меня. Но, понимаешь, хотя они дома, их вроде как и нет. Некоторые из моих друзей говорят, что их родители ненавидят друг друга. А я думаю, что мои слишком сильно любят друг друга. Они всегда сидят в уголке и шепчутся, или целуются, или ходят «вздремнуть» в свою спальню. Я знаю, они меня любят, но иногда кажется, что в их жизни для меня нет места. Им никто больше не нужен. Иногда я сижу дома, и мне не с кем поговорить. У твоих детей были братья и сестры, а я один.

Это была проблема единственного ребенка, но не только. Оливия понимала, что Алекс имеет в виду. Бесконечный роман Сары и Джона оставил всех остальных, даже сына, вне их мира. Оливия сочувствовала внуку.

– Это сложный случай. Тебе повезло, что родители так любят друг друга. Но, как вижу, ты из-за этого чувствуешь себя одиноким.

Даже на яхте они постоянно исчезали в своей каюте, и несложно было догадаться, чем там занимались. Жизнь с ними в одном доме могла вызвать у Алекса чувство одиночества, и, похоже, так и случилось.

– А ты никогда не говорил с ними об этом?

– Это бесполезно. Они всегда были такие, а я и так скоро уеду в колледж. Я уеду, а они пусть делают, что пожелают. Мама предлагает остаться в Принстоне, но я хочу свалить. Только она сильно расстроится, если узнает причину.

Оливия подозревала, что именно так и будет.

– В общем… Не знаю… Я просто готов уехать и жить дальше без них.

Оливия чувствовала, что внук собирается сказать еще что-то, но он передумал и промолчал.

– Ты хочешь мне еще что-то сказать?

– Нет, это всё. И пожалуйста, не говори родителям того, что я тебе доверил.

– Не буду. Возможно, тебе самому надо им когда-нибудь это высказать, чтобы они поняли твои чувства.

– Им есть дело только до себя, – грустно проговорил Алекс. – Я бы хотел иметь брата или сестру.

Оливию в этот момент поразило, насколько парадоксальна жизнь. Она мало времени уделяла родительским обязанностям, поэтому Джон решил всё время проводить дома с сыном. Но он был настолько без ума от жены, и они были так увлечены друг другом, что отгородились от сына, и тому было так же одиноко, как если бы родители отсутствовали. Она осознала, что люди не видят собственных ошибок, хотя они бросаются в глаза другим и могут причинить им боль. В конечном итоге детство Алекса было даже более одиноким, чем у его отца, – по крайней мере ее детей окружали вниманием отец и бабушка. У Алекса же не было абсолютно никого, кроме родителей, помешанных друг на друге.

В ту ночь Алекс с бабушкой долго беседовали, пока яхта в свете луны мчалась к берегам Сардинии. Ночное плавание казалось Оливии чем-то очень спокойным и прекрасным. Когда внук отправился спать, она ушла в свою каюту, легла в кровать и взяла рукопись Лиз. Ей не терпелось ее почитать.

Глава 8

На следующее утро, вскоре после рассвета, они достигли пролива Бонифачо, отделяющего Корсику от Сардинии. Капитан предупредил Оливию, что может начаться качка, но ненадолго, потом море опять успокоится. Когда они проходили это место и корпус яхты стал вздрагивать на больших волнах, Оливия проснулась. Она не чувствовала тошноты, только беспокойство. Какое-то время полежала в кровати с этим ощущением, а потом решила выйти на палубу и осмотреться. Спать она всё равно не могла, а лежать и чувствовать, как с каждой волной яхта проваливается вниз, было только хуже. «Интересно, другие от качки тоже проснулись?» – подумала она.

Когда Оливия в банном халате поверх ночной рубашки вышла на воздух, то увидела Лиз, съежившуюся в углу палубы и очень бледную. У нее пока не было морской болезни, но пролив Бонифачо доставлял ей неприятности уже на протяжении часа или двух.

– Тебя тошнит? – озабоченно спросила Оливия у дочери.

На запястьях у Лиз были надеты браслеты, которыми снабдили ее в первый же день. Оливия не знала, оказывают ли они психологическое или реальное действие, но раз Лиз считала, что они помогают, переубеждать ее не стоило.

– Немного, – признала Лиз со слабой улыбкой. – Вдруг трясти стало…

– Скоро это кончится. Между Корсикой и Сардинией всегда большие волны. Капитан сказал, что дольше часа это не продлится.

К тому же у яхты, к счастью, были стабилизаторы, стальной корпус и большой вес, что уменьшало колебания.

Надеясь отвлечь дочь от качки, Оливия поделилась хорошими новостями:

– Сегодня ночью я прочла твою книгу. Дважды, потому что хотела увериться в своей реакции. Выходит, ты полночи не давала мне спать! – сказала она с улыбкой и продолжила: – Она мне очень нравится, Лиз. Роман просто замечательный. Не сомневаюсь, что найдутся желающие его издать. Думаю, эта история будет отлично продаваться и станет одной из тех культовых книг, в которые влюбляется каждый.

– Ты это говоришь, чтобы сказать хоть что-то, – печально вздохнула Лиз. – Можешь мне не врать.

– Я тебе никогда не лгу, – серьезно сказала Оливия, прикрывая кашемировой шалью плечи дочери: Лиз дрожала на утреннем бризе. – Сара не имела понятия, что держит в руках. И если ты не позвонишь своему агенту, когда вернешься, то это сделаю я.

Она смотрела дочери прямо в глаза, и та улыбнулась.

– Ты действительно думаешь, что это неплохо? – спросила Лиз с робким, детским выражением лица.

– Я уверена. Это именно то, о чем я говорила вчера. Это не Людовик XV или Шекспир, но именно то, что все хотят читать. Думаю, ты с этой книгой добьешься такого же успеха, как я с моей «Фабрикой». Кстати, надо придумать ей название, – напомнила она.

– Я думала назвать ее «Барахло», – проговорила Лиз, и обе засмеялись.

– Да, запоминающееся, – согласилась Оливия и вновь хохотнула.

Она обняла дочь за плечи и, глядя ей в глаза, произнесла:

– Я очень-очень тобой горжусь. Твоя книга замечательная. У меня было предчувствие этого. Спасибо, что ты набралась храбрости и дала мне ее почитать. Ты просто молодец!

– И что мне теперь делать? – растерянно спросила Лиз. Она была уверена, что и матери ее книга не понравится.

– Позвони агенту. Он посоветует, какому издателю ее предложить.

От мысли, что из этого что-то действительно получится и что кто-то может издать книгу, у Лиз перехватило дыхание.

– Я боюсь, – призналась она. Она всю свою жизнь была готова к поражениям и никогда не задумывалась, как бывает, когда вдруг приходит успех.

– Все боятся. Я тоже очень часто боюсь. В жизни может случиться много плохого, например, смерть твоего папы совсем нестарым или моего очень молодым. Но случается и много хорошего. Думаю, к тебе должна прийти удача. И я правда надеюсь, что ее принесет эта книга.

– Спасибо, – сказала Лиз и сжала ладонь матери. Эти ее слова для Лиз очень много значили. Почему-то она больше доверяла матери, чем Саре. Оливия считала Сару интеллектуальным снобом, неспособным понять творчество Лиз. – Я позвоню своему агенту, когда вернусь.

И тут Оливия высказала то, что не давало ей спать всю ночь:

– Знаешь, все эти истории из детства, которые вчера вечером вы с мальчиками вспоминали, заставили меня понять, насколько я была далека от вас. Я не помню ни одного из этих случаев. Очень сожалею, что часто отсутствовала. Если бы можно было всё изменить, я бы изменила. Теперь уже время ушло, но мне хочется, чтобы ты знала, что я об этом сожалею.

– Я знаю, мама. Папа и бабушка уделяли нам очень много внимания, и ты тоже, когда бывала дома. Кто-то должен был делать то, что делала ты. Не думаю, что папа смог бы. Только ты.

– Однако я упустила очень многое из вашего детства. Ты и Джон, похоже, смирились с этим. Но Касс с Филиппом никогда не смирятся.

– Филипп вечно был всем недоволен, и в детстве тоже, – заметила Лиз.

Оливия рассмеялась. Даже из того, что она помнила, выходило так. Касси тоже была злюкой со дня своего рождения, а Лиз с Джоном – жизнерадостными, спокойными детьми.

Мать с дочерью сидели, держась за руки, до тех пор, пока не успокоились волны и не воцарилось радостное солнечное утро. Оливия чувствовала, что между ними произошло что-то очень важное. У Лиз было такое же ощущение. В какой-то степени это была заслуга ее книги. Но для Оливии прощение легче было получить от Лиз, чем от других детей. Оливия понимала, что не все они извинят ее, но прощение хотя бы одной дочери уже было подарком. Для Филиппа и Кассандры ее грехи не подлежали помилованию, по крайней мере так Оливии теперь казалось. Но как бы она в них ни каялась, прошлого было не изменить. Историю переписать нельзя, теперь значение имело то, какой ее видели дети, а не то, сколь добрыми были ее намерения.

На подходе к Сардинии море успокоилось, и когда яхта вошла в Порто-Черво и причалила по соседству с такими же большими судами, к Лиз вернулось хорошее самочувствие. Они с Оливией заказали завтрак и как раз заканчивали его, когда на палубу вышли все остальные. Аманда выглядела бледной и сказала, что чувствовала качку. Филипп с Джоном вообще ничего не заметили. Саре, похоже, волны не доставили беспокойства, а молодежь в один голос отметила, что было «прикольно». Оливия, как и Лиз, и словом не обмолвилась, что прочла рукопись и осталась ею довольна. Они решили ничего не говорить, чтобы не подрывать авторитет Сары в вопросах литературы.

Аманде не терпелось сойти на берег. Сардиния известна отличным шопингом и дорогими магазинами, это место для богатых и знаменитых, и Аманда сразу оживилась, видя роскошные яхты и догадываясь, какого рода люди здесь бывают.

Команда была готова сопровождать гостей на берегу. Искупаться решили после ленча, а до него на первом месте стоял поход по магазинам. Даже Оливия не возражала.

На острове были представлены все важнейшие итальянские бренды: «Гуччи», «Прада», «Лоро Пиана», «Булгари», «Грисогоно» и много других столь же дорогих магазинов, торгующих всем, – от мехов до ювелирных изделий. На набережной разместилось несколько художественных галерей, которые обследовали Алекс с отцом и дядей, чтобы убить время. Сара решила вернуться на яхту раньше других, поскольку не собиралась покупать ничего из увиденного. Она считала, что это все слишком дорого. На обратном пути она встретила мужскую часть компании. Джон с интересом разглядывал живопись, представленную в галереях. Остальные женщины остались в городе до ленча и вернулись нагруженные трофеями. Оливия даже купила себе меховой жакет, а дочери, внучкам и невестке оплатила покупки в «Прада» и нескольких других магазинах. Она всегда была щедра к ним в путешествиях и хотела всех порадовать. Лиз она купила красивый кожаный пиджак, а Аманде очень элегантное черное шерстяное пальто, которое та себе присмотрела. Довольные покупками, все вернулись на яхту. Ленч уже был накрыт. Капитан предложил забронировать им места в популярном ночном клубе «Миллиардер». Оливии идея понравилась.

– Терпеть не могу ночные клубы, – заявила Аманда, когда все усаживались за стол. Ее хорошее настроение мгновенно улетучилось. – Я остаюсь на яхте.

– Я слышала, что это отличное место, – попыталась заинтересовать ее Оливия, но безрезультатно. Однако Филипп сказал, что присоединится к остальным. Молодежь была в восторге от перспективы посещения клуба.

– Я сто лет не была в ночном клубе, – призналась Оливия. Ей нравилось наблюдать, как веселятся внуки, и хотелось побыть с ними. В молодости они с Джо любили танцевать, однако тогда танцы были совсем другие. Джо танцевал отменно, с танцами у них было связано много приятных воспоминаний.

– Бабуля, мы научим тебя танцевать, – пообещала Софи, и сестра с кузеном ее подержали. Они попросили забронировать места с полуночи, поскольку капитан сказал, что раньше там нечего делать.

Сразу после ленча яхта вышла из порта, было найдено защищенное место и началось купание. Оливия опять каталась с Алексом на аквабайке. Сидя позади него, она чувствовала себя комфортно. Филипп с Джоном оседлали два других аквабайка и гонялись друг за другом вокруг яхты на большом расстоянии от нее, веселясь словно подростки.

До самого вечера они купались, занимались на тренажерах, делали массаж. Планировалось сразу после ужина отправиться в «Миллиардер», поэтому на ужин все явились нарядными. На Оливии были белые атласные брюки и симпатичная блуза из органзы. Аманда надела облегающее белое платье, хотя и не собиралась в ночной клуб. Лиз облачилась в топ на бретельках, одолженный у одной из дочерей, которые, в свою очередь, потрясающе смотрелись в сексапильных коротких платьях, а на Саре было одно из ее платьев в цветочек. Парикмахер на яхте сотворил чудеса с ее волосами. Теперь она выглядела скорее не как преподаватель, а как симпатичная молодая женщина, и Джон, увидев ее, засиял. Алекс надел черные джинсы и белую рубашку. За ужином вся компания смотрелась очень красиво и еще лучше, когда они прибыли в ночной клуб. Все дамы добавили к своим нарядам обувь на высоких каблуках – после яхты пришлось к ним опять привыкать.

Когда они вошли, клуб был полупустым. Управляющий проводил гостей в отдельный уголок на места, заказанные капитаном. Уже через полчаса заведение заполнилось молодыми красавицами и красавцами, пассажирами яхт, владельцами вилл. Преимущественно это были итальянцы, хотя Оливия слышала французскую, английскую, испанскую, немецкую и даже русскую речь. Этот был очень дорогой клуб, так что и его посетители были особенными. Музыка гремела, шампанское лилось рекой, официанты разносили напитки, а официантки раздавали гостям светившиеся в темноте браслеты. Кругом царила атмосфера праздника. Выпив по бокалу шампанского, Алекс и две его кузины повели Оливию на танцпол, и не успела она опомниться, как влилась в толпу и стала вместе с нею веселиться.

– Кто эта женщина вон там? – с широкой улыбкой спросил Филипп у своего брата. – Не может быть, что наша мать. Я не помню, чтобы видел ее танцующей так.

Видя, как Оливия отрывается с Алексом, она дала бы ей в два раза меньше лет, чем было на самом деле. Ее детей поражало, как быстро мать схватывала все движения и как ей удавалось выглядеть и достойно, и при этом сексуально в своих атласных брюках и на высоких каблуках. Спустя несколько минут Филипп схватил сестру за руку и тоже устремился на танцпол. Он пил неразбавленную водку и пребывал в отличном настроении. А Сара с Джоном сидели обнявшись, словно влюбленные подростки.

Выпив полбутылки водки, Филипп переключился на пиво. Он никогда в одну ночь так много не танцевал. Какое-то время он танцевал с женщиной в весьма привлекательном коктейльном платье, а потом продолжил танцевать с Лиз. Он заметил, что к сестре клеится какой-то итальянский плейбой, и решил, что ее надо спасать. Лиз его старания явно разочаровали.

– Что это за тип? Ты его знаешь? – спросил Филипп.

Лиз пожала плечами с виноватой улыбкой:

– Он говорит, что приплыл на другой яхте. Он из Милана и только что пригласил меня провести с ним выходные.

Лет двадцать назад он оказался бы как раз в ее вкусе, то есть из категории мужчин, с которыми у нее постоянно возникали проблемы. А теперь с ним было просто забавно флиртовать, и тем проще, что Лиз пришла со своей компанией. Во всяком случае, приятно было чувствовать чье-то внимание. А что касается старшего брата, то она никогда не видела, чтобы тот был так возбужден, так много танцевал и был так пьян.

Ночной клуб они покинули в половине четвертого утра, когда вечеринка была в самом разгаре. Оливия призналась, что хотя у нее так болят ноги, что она с трудом может идти, она нисколько не жалеет об этом вечере. Все они погуляли на славу. Из всей компании только Джон с Сарой были относительно трезвы, хотя и они выпили немало шампанского. Этот вечер оказался даже лучше, чем встреча Нового года.

Когда шумная компания вернулась на яхту, молодежь включила музыку и продолжила танцы, но Оливия выдохлась. Она села на один из диванов с таким ощущением, что больше не в состоянии двинуться.

– Давно я так не веселилась, – сказала она, широко улыбаясь, и игриво добавила: – Пожалуй, я многовато выпила.

Филипп громко рассмеялся:

– У меня та же проблема, мама. А танцуешь ты отлично!

Он вдруг вспомнил, как в детстве видел родителей танцующими. У него в памяти почти не запечатлелось моментов, когда они были вместе.

– Да и ты тоже! – улыбнулась Оливия своему старшему сыну.

Все они оставались на палубе еще в течение часа, а когда пошли спать, было почти пять утра. Филипп сказал, что хочет отправиться на рыбалку, но брат убедил его подождать до следующего дня.

Медленно направляясь к себе в каюту, Оливия думала о муже: ей хотелось, чтобы он оказался с ними. Ему бы очень понравилось. Но и без Джо так здорово было танцевать с внуками и даже немного перебрать шампанского. Вечер получился настолько замечательным, что все забыли об отсутствии Аманды, без которой Филипп заметно повеселел, чего родственники не видели годами.

Итак, после этой незабываемой ночи оставалось еще более недели плавания. Оливия на минутку прилегла на кровать. Она собиралась встать и раздеться, но так этого и не сделала. Она крепко заснула прямо в одежде, с босоножками в руке и с улыбкой на лице. Она хотела утром позвонить матери и рассказать о походе в клуб, но сначала надо было немного поспать.

Глава 9

В полдень на завтрак все явились несколько взъерошенными. Только Оливия выглядела на удивление свежо, но призналась, что ходить может с трудом. Филипп был в темных очках и заказал аперитив «Фернет Бранка», которым снимал похмелье в молодые годы.

– Кажется, у меня мозги опухли, – проворчал он, и все рассмеялись.

Аманда была крайне неразговорчива. Она в одиночестве находилась на палубе с девяти утра.

– Похоже, что вы все неплохо провели время, – сухо заметила она. Но ведь она сама решила не ездить в клуб.

– Бабуля плясала изо всех сил! – вступил в разговор Алекс, и все опять засмеялись.

– Я очень, очень хорошо провела время, – подтвердила Оливия, – если не считать волдырей на ступнях.

– А я, кажется, согласилась провести выходные с каким-то итальянцем из Милана, – с удивлением призналась Лиз.

Она принесла к столу упаковку аспирина и пустила по кругу. Вид у всей компании был виноватый, но никто ни минуты не сожалел о минувшем вечере.

– Я думаю, что если сегодня рискну поплавать, то утону, – заметила Лиз, пытаясь в уме подсчитать, сколько шампанского выпила накануне. Но она сбилась со счета. Кэрол, Алекс и Софи тоже отлично повеселились, и пили они меньше взрослых.

В конце концов все решили выйти из порта и пообедать, встав на якорь. Они по очереди сходили на массаж и к трем часам почувствовали себя лучше. Теперь можно было искупаться. Последствиям загула никто значения не придавал, вспоминая прошедший вечер, все шутили и смеялись. Даже Оливия признавалась, что явно перебрала шампанского, о чем и рассказала Мэрибел, позвонив той, пока яхта ранним вечером возвращалась в порт.

Мать сообщила Оливии неожиданную новость, что накануне у нее побывала Кассандра. Она приехала в Нью-Йорк с одним из своих клиентов и навестила бабушку. Услышав это, Оливия захотела, чтобы и Касси оказалась с семьей в круизе, но она знала, что надежды напрасны. Тем не менее хорошо было узнать, что Касси здорова и счастлива.

– Всякое бывает, – сказала Мэрибел в ответ на слова дочери о том, что на яхте ей не хватает Касси.

У нее все-таки было не трое, а четверо детей. Касси была потерянным ребенком, который проскользнул сквозь ее пальцы и которого было уже не поймать. Оливия всегда воспринимала это как ужасную утрату, даже притом что время от времени они виделись. Дистанция между ними была огромной, и казалось, что разрушенные отношения уже невозможно восстановить.

– Всякое случается. Люди меняются. Жизнь умеет всё улаживать, – философски, с позиций жизненного опыта рассуждала Мэрибел. Но Оливии это казалось едва ли правдоподобным. Рассказ о событиях минувшего вечера вызвал у Мэрибел смех.

– Вы же похожи на компанию заправских гуляк! – воскликнула она, слушая описание вечера в ночном клубе. Единственным, что могло шокировать сильнее, чем количество выпитого спиртного, был счет. Но Мэрибел давно научилась не реагировать болезненно на эти суммы.

– Вчера вечером – да, но было весело. Твои правнуки заставили меня танцевать всю ночь.

Оливия сожалела, что редко так развлекалась в молодости, но у нее вряд ли было бы на это время. Иногда легче гулять в пожилом возрасте.

Остальные члены семьи тоже по нескольку минут поговорили с Мэрибел, сказав, что скучают по ней, и пообещав позвонить вновь через несколько дней.

В тот вечер ужинали на яхте, а после вышли из порта и отправились обратно к Корсике. Идти предстояло всю ночь. Лиз боялась повторного перехода через пролив Бонифачо, но прогноз погоды был хорошим, и капитан сказал, что ожидает спокойного плавания. А потом, уже на полпути, внезапно подул мистраль, сильный и порывистый, по морю пошла рябь, и яхту стало бросать на высоких волнах. Молодежь была в кинозале, а взрослые разошлись по каютам. Лиз первая постучалась к матери, когда яхта стала поскрипывать.

– Мы тонем?

Похоже, она впала в панику.

– Нет! Думаю, это просто внезапный шторм, – с улыбкой ободрила ее Оливия, но, безусловно, качка не была приятной. После каждого взлета на гребень волны яхта с пугающим грохотом ударялась дном о воду. Оливией тоже овладело беспокойство, хотя морской болезнью не страдала. Лиз побледнела.

– Мне надеть спасательный жилет? – спросила она с расширенными от ужаса глазами.

– Думаю, не нужно, – мягко сказала Оливия.

В этот момент в каюту вошел Филипп. Вид у него был озабоченный.

– У Аманды морская болезнь. Может, нам повернуть обратно?

Они были в проливе, на одинаковом расстоянии от Сардинии и Корсики, и возвращение не казалось Оливии разумным решением, но было очевидно, что ситуация ухудшается. Тяжелую яхту бешено швыряло.

– Я поговорю с капитаном, – сказала Оливия, стараясь сохранять бодрый вид.

Следом за Филиппом к ней пришли Сара с Джоном, а потом и молодежь. Члены команды ходили по помещениям, убирая со столов бьющиеся предметы и кладя на пол всё, что может поломаться. Вид у них был занятой, но не встревоженный, и это обнадеживало.

– Черт, мы тонем, – проговорила Лиз, схватив мать за руку.

– Что, правда?

Кэрол и Софи переглянулись, младшая сестра расплакалась.

– Мы не тонем. Если бы нам что-то угрожало, капитан бы предупредил, – громко произнесла Оливия, перекрикивая их голоса, в то время как яхта продолжала вздрагивать, преодолевая волну за волной.

– Пойду поговорю с капитаном, – решительно заявила Оливия, и вся группа последовала за ней в рулевую рубку, где капитан следил за экранами радаров и показаниями приборов. Когда они вошли, он, словно оправдываясь, произнес:

– Извините, это мистраль. Я думал, нам удастся его избежать, но он пришел раньше, чем ожидалось.

Ветер дул со скоростью пятьдесят узлов, и судно было теперь в его власти.

– Мы в опасности? – смогла выдавить из себя Лиз.

– Ничуть. Через два часа мы окажемся под защитой берега, где гораздо тише, хотя сильный ветер сохранится еще в течение пары дней.

– А волны будут такие же? – с тревогой переспросила Сара, стоявшая рядом с Джоном.

– Нет, там будет спокойнее, чем здесь. В проливе волнение особенно сильное.

– Может, нам вернуться в Порто-Черво? – задал вопрос Филипп, думая о бледной как простыня Аманде, оставшейся в каюте.

– В этом нет смысла. Возвращение займет часа два, если не больше. Нам лучше идти вперед. Через пару часов вы почувствуете себя лучше, – заверил капитан.

На этом разговор был закончен, и Оливия повела свою команду в салон, находившийся на той палубе, куда выходила ее каюта. Старший стюард и две стюардессы предложили еду и напитки, но все отказались, а несколькими минутами позже Лиз исчезла и вновь появилась уже в спасательном жилете.

– Это на всякий случай! – воскликнула она, и остальные рассмеялись, но находиться в штормовом море веселого было мало. Молодежь явно нервничала, Джон с Сарой тоже казались встревоженными. Только Филипп с Оливией вели себя спокойно.

Они долго сидели вместе в салоне и только спустя два часа ощутили защиту корсиканского берега. Море еще было неспокойно, но ветер немного ослабел, и в конце концов все разошлись по каютам немного отдохнуть. Яхту качало и бросало, но уже меньше. Лиз спросила у матери разрешения спать в ее каюте и легла на кровать Оливии, держа ее за руку и не снимая спасательного жилета.

Только к утру ветер стих настолько, что качка значительно уменьшилась. Ночь, однако, выдалась не из приятных. Те, кто смог уснуть, утром проснулись у берегов Корсики и чувствовали себя намного лучше. Ветер был сильным, но яхта вела себя гораздо стабильнее, чем в проливе. Дневное купание и рыбалку отменили из-за того, что море оставалось неспокойным. Дальше предстояло ночное плавание обратно во Францию, где планировалось провести остаток путешествия. Круиз длился уже неделю, и его участники проплыли на яхте немалое расстояние. Они спокойно провели на судне весь день и вечером двинулись к берегам Франции. Взрослые разошлись по своим каютам, Алекс с Кэрол отправились смотреть кино, а Софи осталась на палубе поболтать с бабушкой. Оливии хотелось поговорить с ней об одном деле, и момент показался подходящим:

– Как ты смотришь на то, чтобы работать у меня после получения степени магистра? Мы с тобой и раньше об этом говорили, но я хочу, чтобы ты знала, что я подхожу к данному вопросу серьезно. Мне кажется, ты отлично впишешься в нашу команду. А через год или два, возможно, у тебя появится желание заведовать одним из наших магазинов за границей.

Глаза у Софи загорелись, когда она это услышала. Она годами об этом мечтала. Ей хотелось работать с бабушкой и стать третьим поколением, пришедшим в их бизнес. Идея самостоятельно заведовать одним из магазинов ей тоже очень нравилась. Бабушка таким образом хотела обучить ее бизнесу с самых основ.

– А когда можно будет начать?

– Прямо со дня выпуска, то есть через полгода. Я хотела сделать тебе деловое предложение, прежде чем ты найдешь работу у кого-то другого, – с улыбкой пояснила Оливия.

– Именно этим я всегда мечтала заниматься, бабушка. А Кэрол, наверное, переедет в Лос-Анджелес, когда мы вернемся. Она хочет работать со своим папой и его женой. Она давно об этом говорит.

– Я знаю. Думаю, для нее это может оказаться хорошим вариантом. Ей надо переменить обстановку. Она давно собирается уехать к нему, хотя твоей маме, возможно, будет нелегко с ней расстаться.

– Она уже ей сообщила, и мама согласна. По-моему, в Нью-Йорке она плыла по течению, к тому же в этом городе трудно пробиться в искусстве. Думаю, Лос-Анджелес лучше подойдет, хотя я по ней буду скучать, – задумчиво сказала Софи.

– И я тоже! – согласилась Оливия. Но она радовалась, что Софи будет работать у нее. Третье поколение, наконец, пришло. А может быть, и Алекс когда-нибудь к ним присоединится. Оливия и на него возлагала большие надежды. Софи же была просто блистательна. Оливия предчувствовала, что, отточив свои навыки и научившись вести дела, ее внучка далеко пойдет. У нее были потрясающие способности к бизнесу, и она проявляла интерес к «Фабрике» с самого детства, в точности как Оливия, когда начала в двенадцать лет работать в их первом магазине товаров для дома. И тогда, как и сейчас, она считала, что на земле нет места интереснее. И она знала, что Софи думает так же.

Они до поздней ночи говорили о планах Оливии и о мечтах Софи, а когда уже собирались спать, Оливия осознала, что предприняла важный шаг. Пришло время открыть двери и сказать «добро пожаловать!» новому поколению.

На следующее утро они проснулись у побережья Франции, в Сен-Жан-Кап-Ферра. Это было одно из фешенебельных мест Французской Ривьеры. Оливия однажды летом снимала здесь дом, огромную виллу. Яхта встала на якорь, начался завтрак. Аманда, похоже, вернулась к жизни, глядя на дорогие дома и обсуждая их владельцев. Она определенно питала интерес только к людям, обладавшим громадным состоянием, словно на других не стоило тратить время.

Когда Алекс услышал о предложении Софи, сделанном Оливией, он позавидовал кузине, о чем и сообщил за завтраком. Сара была крайне недовольна этим. Она хотела, чтобы сын устроился в какой-нибудь фонд или стал политическим активистом. Она была против того, чтобы он работал в «Фабрике», и обычно Оливия обсуждала эту возможность с ним в отсутствие матери. Алекс говорил бабушке, что по окончании колледжа хотел бы работать у нее, и Оливии эта идея нравилась, но пока в конце года ей предстояло принять на работу внучку. Лиз была очень рада, она знала, что Софи подойдет работа у бабушки и что дочь всегда об этом мечтала. Теперь эта мечта, наконец, осуществлялась. А что касается Алекса, Сара пока могла не волноваться, ведь ему надо было еще окончить школу и поступить в колледж, так что рано было строить планы его вовлечения в семейный бизнес.

Оливия разрешила Софи присутствовать на утреннем совещании с Филиппом и Джоном, и Софи высказала ряд на удивление хороших идей, которые впечатлили также и ее дядюшек. Для Софи это совещание стало хорошим началом дня – в этот раз на повестке не было проблем, к тому же поступили очень хорошие показатели продаж серии, недавно запущенной Джоном. Девушке не терпелось влиться в команду.

По окончании совещания, в обеденное время, они на катере отправились в Кап д’Антиб, где причалили у гостиницы «Отель дю Кап». Это было одно из многих замечательных мест, в которых Оливия побывала с Джо. Они провели сказочные выходные в той части этого отеля, которая называется «Эден рок». Еда была изысканной, номер – потрясающим, день они провели в отдельном купальном павильоне, куда подавался ленч. Оливия считала, что это одно из самых романтичных мест, в которых ей довелось побывать с мужем. И именно сюда она в этот раз пригласила на обед свою семью.

На катере они приплыли к причалу отеля. Обед был накрыт в ресторане у бассейна. Сев на террасе с видом на Средиземное море, они отдали должное восхитительным блюдам. Внуки Оливии заметили в ресторане нескольких своих ровесников и пожалели, что не могут остаться в отеле, но ведь и на яхте они неплохо проводили время. «Леди Удача» смотрелась красиво – она стояла на якоре напротив отеля, и все его постояльцы интересовались, кто на ней прибыл. В отеле жили американцы, много немцев и известные французские аристократы. Такие места обожала Аманда. За ленчем она сказала Филиппу, что им надо когда-нибудь вернуться и провести здесь недельку. Филиппу такое и в голову не могло прийти. Ему нравилось бывать в своем загородном доме в Хэмптонсе или на яхте, стоявшей поблизости в яхт-клубе. Он не стремился производить на кого-то впечатление пребыванием в «Отель дю Кап» на юге Франции, но знал, что его жена такое любит.

Пообедав и прогулявшись по территории, все собрались у причала и на катере вернулись на яхту, которая уже начинала им казаться родным домом. Они искупались, позагорали на прогулочной палубе. Затем медленно отправились обратно в Сен-Жан-Кап-Ферра, где планировалось встать на якорь на ночь. Аманда вспомнила, что там находятся ее друзья. Она с ними созвонилась и захотела поужинать вместе на берегу. Они пригласили Лиз к ним присоединиться. Джон с Сарой объявили, что хотят спокойно провести вечер на борту, и сразу после ужина удалились в свою каюту. Оливия же планировала побыть с внуками, которые решили устроить танцевальную вечеринку.

Оливия обожала моменты, когда могла одна общаться с молодежью. Они танцевали под музыку с привезенных с собой компакт-дисков, потом вчетвером играли в «Монополию», а когда девушки ушли спать, Оливия осталась на палубе наедине с Алексом. Не первый день она замечала, что внук о чем-то раздумывает, но понятия не имела, о чем именно.

Когда они остались одни, он какое-то время молчал.

– Алекс, может, я могу тебе чем-то помочь? – решила первой начать Оливия.

Она думала, что, возможно, внук расстроился, узнав о ее предложении Софи, но ведь он понимал, что еще слишком молод. Ему предстояло три года проучиться в колледже, прежде чем он мог бы поступить к ней на работу.

– Не знаю, бабушка, – тихо ответил он, глядя ей в глаза. Алекс был очень искренним юношей. Оливия чувствовала, что его что-то беспокоит, но он не решается об этом заговорить. – Иногда всё сложнее, чем кажется.

– Ты абсолютно прав, – согласилась она и улыбнулась. – Если ты пришел к такому выводу, ты уже молодец.

– Если я открою тебе тайну, обещаешь, что никому ее не выдашь?

– Обещаю.

Единственной причиной, по которой она могла нарушить обещание, было бы его намерение сделать с собой что-нибудь опасное, но Оливия этого не сказала, а только добавила:

– Мне кажется, ты о чем-то размышляешь.

– Допустим, – сказал он осторожно. – Я не хочу, чтобы узнали мама и папа.

Оливию это озадачило.

– Почему?

– Не думаю, что они знают, как поступить в такой ситуации.

Ей польстило, что внук полагается на нее. Но ведь действительно ее жизненный опыт был больше, чем у Сары и Джона. Они были на тридцать лет моложе и жили обособленно. Оливия же многое испытала и многое повидала.

– Ну, тогда, может быть, я тебе помогу?

Она хотела быть ему полезной, а он явно стремился с кем-то поделиться. Но к тому, что он сказал, она оказалась не готова.

– Бабушка, я гей.

Оливия в первую минуту потеряла дар речи, только посмотрела на внука и кивнула. Она была застигнута врасплох, но не хотела, чтобы Алекс подумал, что она настроена против него. Оливия его не осуждала, но сознавала, что это, несомненно, до некоторой степени осложнит ему жизнь. То, что он не хотел делиться с родителями, уже было тому свидетельством. И ей не совсем было понятно, почему мальчик считает, что родители не знают, как быть в такой ситуации. Похоже, он не особенно доверял им.

– Ты в этом уверен? – мягко спросила она. – Почему ты так думаешь?

Он улыбнулся ее неосведомленности. Бабушка спрашивала так, будто он сказал, что подцепил венерическую болезнь, и хотела узнать, каковы симптомы, чтобы убедиться, что он не ошибается.

– Меня привлекают другие парни, а не девчонки.

– Да, это, конечно, наводит на определенные выводы… – сказала она с застенчивой улыбкой, понимая, что ее слова звучат глупо. – И давно ты об этом знаешь?

– Года четыре, с тринадцати лет, – без колебаний ответил Алекс. – Я задумывался над этим, но до конца не был уверен до этого года. В моей школе учится парень, который мне по-настоящему нравится. А ни к одной девочке меня никогда не тянуло. Я с ними просто дружу.

Он явно всё упрощал, но Оливия не спросила, как далеко зашли его отношения с пареньком, который ему нравился. Она подумала, что это было бы нетактично с ее стороны.

– А ты еще кому-нибудь об этом говорил? – спросила она спокойно.

– Нет. Только тебе.

– А почему думаешь, что родители не знают, как быть в такой ситуации? Твоя мама – преподаватель колледжа. Она всё время имеет дело с молодежью.

– Это не одно и то же. У них очень старомодные взгляды. Они всё время спрашивают меня про подружек. Мама просто думает, что я молодой и спорт мне нравится больше, чем девочки.

Оливия в очередной раз подумала, как слепы люди бывают к тому, что происходит рядом, даже у них дома. Сара с Джоном явно понятия не имели, кем на самом деле являлся их сын. Они любили его, но ожидали, что он будет таким, как и они. Еще она подумала, что это роковая ошибка многих родителей: они не видят, кто их дети. У нее самой, к сожалению, сложились натянутые отношения с Касс, и тем более парадоксальным ей казалось, что внук решил с ней поделиться и так ей доверял.

– Чем я могу тебе помочь? Хочешь, чтобы я с ними поговорила?

– Нет. Я просто хотел, чтобы кто-нибудь узнал, кто я на самом деле.

Это было веской причиной для его признания, и Оливию тронуло, что он рискнул и открылся ей.

– Ты в шоке?

– Нет, – честно ответила Оливия, опять садясь в кресло. – Мне немного грустно, поскольку я думаю, что этот путь бывает нелегким. Не все будут относиться к тебе благосклонно. И возможно, у тебя не будет детей. Это тоже грустно. Но ты сможешь их усыновить или воспользоваться услугами суррогатной матери. Тут нет ничего непреодолимого, просто сложностей может оказаться больше.

Все эти мысли проносились у нее в голове, но теперь его проблемы стали гораздо яснее. У него были родители, которые понятия не имели об ориентации сына и его чувствах. Он был одинок.

– Я думаю, ты должен сказать и дать им шанс, – откровенно заявила Оливия, но Алекс только покачал головой:

– А я думаю, что у них крыша поедет. Особенно у папы. Мама свыкнется с этим – как ты сказала, у нее есть студенты-геи. Но папа – нет. Может, он даже перестанет со мной разговаривать или выгонит из дома.

В его глазах был страх. Он слышал достаточно историй о геях и реакции их родителей, особенно отцов. И теперь это давило на него.

– Ты забываешь одну важную вещь, – напомнила бабушка. – Они тебя любят. Это всё меняет. Ты их единственный ребенок.

– От этого только хуже, – возразил Алекс с выражением отчаяния на лице. – Если бы у них был другой сын, нормальной ориентации, они бы отнеслись спокойнее. Родители возлагают на меня все свои надежды.

Оливия знала, что он прав.

– А что, если мы с тобой вместе им скажем?

Она старалась помочь внуку, но было очевидно, что он готов делиться правдой не с ними, а только с ней.

– Может, когда-нибудь. Не знаю, бабушка. Я просто хотел, чтобы ты знала.

Оливия понимала, что это та самая тайна, которую он скрывал и чуть не выдал несколько дней назад. Она чувствовала облегчение, что в конце концов он с ней поделился.

– Алекс, для меня большая честь, что ты мне доверяешь, – торжественно произнесла она. – Я обещаю, что никому не скажу. Но думаю, что ты сам должен будешь это сделать в ближайшее время. Может, они и сами догадаются.

– Не думаю. Они даже не заметили, что я не интересуюсь девочками. А ими интересуются все мои друзья-ровесники. Мы же знаем, что спорт не замена сексу, – проговорил он и засмеялся, и это был ответ на ее незаданный вопрос относительно отношений с пареньком, который ему нравился.

– Надеюсь, ты знаешь про опасность заразиться СПИДом? – строго спросила Оливия. Теперь это был серьезный вопрос, если он вел половую жизнь, а судя по всему, так и было.

– Конечно, – с оттенком гордости произнес Алекс. – Я же гей, а не болван.

– Ну извини, – сказала Оливия и улыбнулась. Она подумала, что за этот вечер повзрослела. Оказалось, что внук обладает тем жизненным опытом, который ей был неведом. – Я просто хочу, чтобы ты знал, что бабушка готова тебе помочь, если понадобится. Ты всегда можешь со мной поговорить. Всё, что надо для этого сделать, – это снять трубку телефона.

Вообще-то он часто звонил и время от времени посылал ей эсэмэс.

– Звони, Алекс, если я буду нужна. Я это говорю совершенно серьезно. И если захочешь, чтобы я поговорила с твоими родителями, я это сделаю. Тетя Лиз поможет убедить папу. Он всегда ее слушается.

Этот тайный ход к нему она сама иногда использовала и всегда успешно. Старшая сестра влияла на Джона как никто другой, не считая Сары.

– Спасибо, бабушка, – воскликнул Алекс и обнял ее. Видно было, что ему стало легче.

Поделившись с ней, он сбросил с себя огромный груз. Это был один из определяющих моментов в его жизни. Она не кричала, не упала в обморок. Она продолжала любить внука. Алекс хотел увидеть реакцию бабушки, и теперь всё в его мире успокоилось. Его волновал еще один вопрос, и он с ноткой беспокойства спросил:

– А ты, несмотря на это, возьмешь меня к себе на работу в будущем?

– Конечно! – опешила Оливия. – Какое же это имеет значение?

– Тебя не будет смущать, что у тебя в бизнесе внук-гей?

– Конечно, нет! Я тобой горжусь, какой бы ты ни был ориентации. А когда закончишь учебу, я буду тобой гордиться еще больше.

Похоже, он был удовлетворен ее ответом, и пару минут спустя они обнялись и разошлись по каютам.

Оливия лежала в кровати, думая о внуке и о сказанном им. Он доставил ей огромную радость тем, что доверился. Пожалуй, такого подарка не делал ей никто из детей. Для нее это стало еще одним подтверждением важности их отношений. Теперь ей надо было решить, как помочь внуку рассказать всё родителям. Раньше или позже они должны были узнать. Оливия надеялась, что родители окажутся на высоте положения, когда Алекс им откроется. Другого она не могла ожидать от своего сына Джона. Она была уверена, что Алекс их недооценивает, но его правоту или неправоту могло доказать только время. Оставалось надеяться, что все его опасения, связанные с родителями, не подтвердятся, и что они будут любить и поддерживать его. В противном случае она бы в них очень сильно разочаровалась. Оливии хотелось бы поделиться всем этим с матерью, но она обещала никому не рассказывать. А свои обещания она всегда выполняла. Она дала обет молчания, и, значит, секрету внука была обеспечена полная безопасность.

Глава 10

За завтраком Аманда подробно рассказывала о людях, с которыми встречалась накануне вечером. Это оказались ее нью-йоркские знакомые, и дом, который они снимали, произвел на Аманду сильное впечатление. Филиппу и Лиз, похоже, там тоже понравилось, но из них троих именно Аманда была в полном восторге.

После завтрака яхта медленно пошла к Сен-Тропезу. К всеобщей радости, море опять стало спокойным. Они сделали остановку и искупались у острова Сент-Маргерит неподалеку от Канн. Именно там был заточен человек в железной маске, предположительно брат короля. Оливия поведала эту историю, чем особенно заинтересовала внуков. Пока она рассказывала, Джон сидел рядом и делал наброски острова. Один альбом он уже заполнил рисунками, но имел в запасе еще несколько.

В Сен-Тропез прибыли ближе к вечеру. Капитан зарезервировал для яхты место у внешнего причала, поскольку только там она могла поместиться. Женская часть компании захотела познакомиться с магазинами и местным колоритом. Как только они ступили на берег, их стали осаждать папарацци, которые фотографировали всех сходивших с больших яхт, полагая, что это какие-то знаменитости или важные персоны. На всем пути фотографы сопровождали их на скутерах и слепили вспышками камер. Это понравилось только Аманде, остальных же раздражало. Они побродили по городу, который был одним из самых людных курортов Французской Ривьеры. В Сен-Тропез приезжают на других посмотреть и себя показать. Оливия вздохнула облегченно, когда компания вернулась на яхту. Команда задернула шторы вокруг всей палубы, чтобы пассажиры могли уединиться, даже находясь в порту.

Из-за папарацци ужинать остались на яхте. Поначалу планировалось посетить один из местных ресторанов, но представители прессы оказались слишком назойливы, и от этой идеи отказались. Зато было решено после ужина посетить один из ночных клубов. Места забронировали в «Ле Кав дю Руа». Капитан предупреждал, что там может оказаться не так весело, как в «Миллиардере», но им тоже понравилось, хоть и выпито в этот раз было немного меньше.

– Мне кажется, мама преображается, такой я ее раньше не знал, – комментировал Филипп, наблюдая, как Оливия танцует с Алексом. У нее действительно хорошо получалось, все движения она освоила в ту ночь, которую их компания провела в «Миллиардере». На этот раз к ним присоединилась Аманда. Она была разочарована отсутствием папарацци, но, танцуя с Филиппом, похоже, забыла об этом и вспомнила, что способна любить. Ей потребовалось много времени, чтобы оттаять, а ему – чтобы забыть ее оскорбления. На протяжении половины путешествия между ними был заметен холод, что очень беспокоило Оливию. Но у Аманды явно улучшилось настроение с прошлого вечера – с ужина с друзьями в Сен-Жан-Кап-Ферра. Она вновь обрела себя, уже не обособлялась от остальных.

В «Ле Кав дю Руа» они пробыли до трех часов утра, а спать легли около четырех. На следующее утро Оливия рано встала и оделась. У «Фабрики» был магазин в городе Драгиньян, километрах в сорока от побережья, и Оливия хотела его посетить. В эту поездку она пригласила Алекса, Софи и обоих сыновей. Когда садились в машину, Оливия была свежа как роза, чего нельзя было сказать об остальных. Но Оливию всегда подстегивала перспектива работы. Руководство магазина было предупреждено и ожидало их. В результате Оливия провела там около двух часов. Софи с большим интересом принимала участие в этом визите, зная, что через полгода начнет работать в «Фабрике». Кто знает, может быть, именно этим магазином она станет управлять по поручению бабушки в один прекрасный день?

После Оливия провела совещание с Филиппом и Джоном по результатам поездки в магазин и касательно возможных изменений. Софи тоже присутствовала, не переставая удивляться наблюдательности бабушки. Она всё заметила в мельчайших деталях, проверила даже туалеты и складские зоны и по-французски поговорила с персоналом. Алекс тоже был под впечатлением от бабушкиных управленческих способностей. Между ними установились особые отношения. Он этого не показывал, она тоже, хотя порой они многозначительно переглядывались и взгляд Оливии был полон любви к внуку.

Ее сыновья с женами в тот вечер ужинали в Сен-Тропезе, а она с внуками предпочла остаться на яхте. Вместе играли в настольные игры, а потом смотрели кино и уплетали попкорн, приготовленный коком. Они еще были в кинозале, когда с ужина в городе вернулись Филипп, Джон и их супруги. Вечер у них прошел замечательно, настроение было хорошее. После того как Аманда, Сара и Оливия ушли спать, оба брата с сестрой сели на палубе поговорить. Филипп снова отметил, что в этой поездке их мать предстала совершенно другим человеком, даже на деловых совещаниях. Она была гораздо более непринужденной и легкой в общении, чем в Нью-Йорке, хотела только, чтобы все остались довольны этим круизом. Поэтому Филиппа еще сильнее сердило то, как мало времени она уделяла им в детстве.

– Когда ты уже забудешь об этом? – спросила Лиз, слушая рассуждения брата.

– Возможно, никогда, – ответил он жестко. – Всё детство у меня не было матери. И у тебя тоже. Почему теперь ты готова об этом забыть?

– Потому что думаю, что она делала всё, что могла. И сделала многое. Когда оставалась дома, она была замечательной матерью. Да, она часто уезжала. Ну и что? Другие родители делают много вещей похуже. Я посвящала детям всё свое время. Но где гарантия, что в один прекрасный день они не напустятся на меня за что-то другое? Не может быть всё и всегда идеально. Тебе легко говорить: у тебя нет детей, тебе никто никогда не скажет, что ты сделал что-то не так. Ты решил всю жизнь оставаться ребенком и злиться на нее. А посмотри, как мама старается. Она каждый год из кожи вон лезет, чтобы организовать нам совместные каникулы. Она продолжает стараться, Филипп, а ты не хочешь дать ей поблажку за прошлое. По-моему, это неправильно.

– Не строй из себя психолога, – сердито произнес он. – Детство не вернуть, Лиз, а что касается моего детства, то она его испортила. Все те годы у меня не было матери.

– Ошибаешься. Она не была идеальной матерью, но таких просто не бывает. И глядя на нее сейчас, я вижу, что она чертовски хорошо ко мне относится.

– Ну, как знаешь. Я этого не вижу.

– Это твоя беда. Ты никогда не сможешь прощать ни себя, ни кого-либо, пока не научишься прощать маму. Ты сам-то идеальный? И никогда ничего не портил?

– Во всяком случае, не детство четырем детям. Потому у меня их и нет.

– Мне тебя жаль, – тихо сказала Лиз.

Тут в разговор вмешался Джон и сменил тему. Он этого не высказал, но считал, что Лиз права. Их мать изо всех сил старалась каждый год организовать для них роскошные каникулы и, с его точки зрения, была замечательной бабушкой. Это многое восполняло, как он считал. Джон никогда не чувствовал себя таким несчастным, как Филипп. Ему было достаточно Мэрибел и отца. А когда дома оказывалась и мама, он воспринимал ее как вишенку на торте. Филиппу же ничто не могло компенсировать отсутствие матери. Но недовольство всегда было его особенностью, даже сейчас. Он постоянно на что-то жаловался, к тому же женился на женщине, которая, в отличие от матери, была скупа на поддержку и любовь. Оливия часто отсутствовала, однако когда появлялась, они знали, что любимы. Филипп и Кассандра просто отказывались принять ее такой, какой она была, делать скидку на ее усталость и простить ей ошибки даже теперь. Джону это казалось бесполезной тратой энергии. Сорок лет гнева казались ему несправедливым приговором. По его мнению, их мать не заслуживала такого наказания, особенно с учетом всего, что она сделала для них и продолжала делать. В итоге они сменили тему, но раздражение у Филиппа осталось. Он считал, что брат с сестрой слишком снисходительны к матери, а Касси права. Если бы он не работал в «Фабрике», он бы тоже дистанцировался.

На следующий день они покинули Сен-Тропез и поплыли обратно к Кап д’Антиб. На этот раз они встали не напротив «Отель дю Кап», а у входа в старый порт, после чего на катере отправились в город погулять по бастионам. А потом Оливия повезла всех на такси к известной ей маленькой церковке и маяку на горе, откуда открывался захватывающий вид на побережье. Церковь Нотр-Дам-дю-бон-Пор, построенная в одиннадцатом веке (а часовня датировалась аж четвертым), была известна многими чудесами. Семья зашла в церковь, где Оливия поставила свечку за Джо, затем гуляли снаружи, ели мороженое и наслаждались панорамой.

– Как ты вообще нашла это место? – поинтересовалась Сара. Она уже сделала множество снимков часовни и открывавшихся видов.

– Мы с Джо отыскали ее, когда останавливались в «Отель дю Кап». Я всегда хотела вернуться сюда, но не думала, что Джо уже не будет рядом.

Она грустно улыбнулась, и Сара сочувственно коснулась ее руки. В молчании вернулись на такси в порт. Оливия никому не сказала, что поставила еще одну свечку – за Алекса, чтобы его признание в своей нетрадиционной ориентации прошло безболезненно, когда бы оно ни состоялось.

В тот вечер они поужинали в порту, а затем вернулись на яхту. Утром они отплывали обратно в Монако, где планировалось провести последний день круиза и отметить день рождения Оливии. Путешествие действительно оказалось замечательным для них всех. Даже у Филиппа с Амандой, похоже, отношения наладились. И Алекс выглядел гораздо веселее, чем поначалу. Софи была обещана работа после выпуска. А Лиз сразу по возвращении собиралась позвонить своему агенту – ее книгу мама одобрила. Оливия всех окружила заботой и сама отлично провела время. Каждый год лучшим подарком ко дню рождения становился для нее отпуск, проведенный с семьей.

На следующий день, благодаря тщательной организации, всё шло по плану. Утром прибыли в Монако, за завтраком поздравили Оливию с днем рождения, а потом отдыхали и беседовали. Обедали на яхте в порту, затем отплыли на ней купаться. Филипп с Джоном на катере отправились на рыбалку, Алекс последний раз прокатил бабушку на аквабайке и с кузинами покатался на «банане». В конце дня яхта вернулась в порт, на палубе ждал великолепный ужин с лобстерами и икрой, суфле и праздничным тортом. Потом они направились в казино, Оливия же осталась с Алексом на яхте и играла с ним в джин. Позже все встретились в баре «Джимми», где до трех часов утра танцевали и до четырех вспоминали круиз. Команда собрала вещи гостей, так что к отъезду они были готовы. К полудню всем предстояло покинуть яхту. Оливия сказала, что это были две самых счастливых недели в ее жизни, и все с ней согласились, поздравили еще раз с днем рождения, обнялись друг с другом и разошлись по каютам.

Оливия с Алексом еще раз обсудили проблему его отношений с родителями, пока остальные были в казино. Оливия уговаривала внука сказать им, что он гей. Но он не поддался на уговоры, заявив, что родители не поймут и он не хочет рисковать. Ложась спать, Оливия размышляла об Алексе. Ей нужно было многое обдумать и сохранить столько счастливых воспоминаний! Покинув яхту, она собиралась заехать в Лондон, чтобы проинспектировать тамошний магазин фирмы. В нем на протяжении полугода шла реконструкция, и Оливия хотела посмотреть, что уже сделано. Тем более что это их флагманский магазин в Европе, к которому у Оливии была особая привязанность.

Наутро они последний раз вместе позавтракали. Филипп с Амандой уезжали первыми, Аманде не терпелось вернуться в свой офис. Джон, Сара и Алекс хотели на выходных побывать в Париже. Лиз с дочерьми возвращались в Коннектикут, после чего Кэрол должна была уехать в Лос-Анджелес к отцу, который звонил ей на яхту и сделал предложение, от которого Кэрол запрыгала от радости.

В полдень Оливия в одиночестве покидала яхту. Ей заказали автомобиль с водителем в аэропорт. Садясь в машину, она обернулась на яхту, на которой им было так хорошо. Грустно было с ней расставаться. Машина тронулась, а Оливия всё смотрела на судно с тоской. После почти двух недель, проведенных с семьей, в голове Оливии теснилось множество мыслей: о Филиппе с Амандой, об Алексе, о Лиз и ее книге. Оливия за это время глубоко проникла в их жизнь, почувствовала себя ее частью и вот теперь, вернувшись к своей скитальческой жизни, одна направлялась в Лондон.

В аэропорту Ниццы она зарегистрировалась у стойки «Бритиш эйрвейз». Оставалось еще больше часа времени, и, сидя в зале ожидания первого класса, Оливия разослала родным эсэмэс о том, как она по ним скучает и как ей было хорошо с ними в круизе. Алекс ответил немедленно. Лиз с дочерьми и Филипп с Амандой были уже в полете, поэтому не ответили. Вскоре и Оливии пришлось выключить и убрать свой телефон. Она думала о близких, когда самолет взлетал и брал курс на Лондон. Ко времени приземления в аэропорту Хитроу она погрустнела. Оливию встретил и отвез в гостиницу ее постоянный шофер из отеля «Кларидж», где для нее был забронирован люкс. Когда зазвонил телефон, она вздрогнула от неожиданности, поскольку была погружена в свои мысли. К ее удивлению, в трубке раздался голос Питера Уильямса:

– Я просто хотел убедиться, что ты благополучно добралась до Лондона. Как прошел круиз?

Судя по тону, он был рад возможности поговорить с ней, а Оливии было приятно услышать голос друга. Ей было так одиноко.

– Просто замечательно! Мне так грустно, что он закончился. Жаль, что придется ждать еще целый год, чтобы опять поехать с ними в отпуск.

– Я всегда чувствую то же самое, когда дети уезжают по окончании отпуска из нашего дома в Мэне. Чувствуешь какую-то пустоту. Возможность побыть с ними хоть какое-то время – это такой подарок!

Схожими были и ее чувства после круиза.

– Думаю, что у меня этакая ломка, – сказала Оливия, глядя в окно своего номера. Сердце разрывалось от тоски, и она задавалась вопросом, тосковали ли дети по ней так же, когда она отсутствовала. Если да, то, как она думала, ее нынешнее самочувствие служит адекватным наказанием.

– Кстати, с днем рождения, извини, что с опозданием! Наверное, было здорово отметить его с семьей!

– Очень. Мы танцевали до трех утра. А на Сардинии гуляли в клубе до пяти.

– Ну, значит, ты гораздо моложе меня, – сказал он с сожалением. – Последний раз я гулял до пяти, когда у меня родился сын.

– Я тоже. Но меня внуки вытащили танцевать. Ради них приходилось держать марку.

– К счастью, мои еще маленькие и не ходят на танцы. А когда станут ходить, я буду кататься в инвалидной коляске в каком-нибудь доме престарелых.

– Надеюсь, что нет, – рассмеялась в ответ она.

– Мне не хочется тебя огорчать плохими новостями, но пресса опять подняла бучу вокруг использования детского труда на азиатских фабриках.

– Я знаю. Мне писали из офиса пару дней назад, и я велела послать тебе копию сообщения. Прессе известно что-нибудь, чего мы не знаем?

В голосе Оливии звучало беспокойство. Она старалась не расстраиваться по этому поводу в круизе, но и упускать из виду важный вопрос не хотелось – нужно оказаться в полной готовности на случай, если фирме придется кардинально перестраивать свою деятельность. Интервью, которое она дала перед путешествием, прошло хорошо, но пресса всегда непредсказуема. И Оливия, и Питер знали, что народные симпатии в любой момент могут перемениться.

– Вряд ли. Мне кажется, они просто поднимают бурю в стакане воды. Не думаю, что у них появилась какая-то новая информация. В Азии вечные проблемы с соблюдением прав человека, но у нас нет достоверных подтверждений, что какая-либо из наших фабрик нарушает закон.

– Я просто хочу знать наверняка.

– Понимаю. Мы уверены настолько, насколько возможно. Если что-то изменится, я тебе сообщу. Как долго пробудешь в Лондоне?

– До завтра.

– Я завтра тоже возвращаюсь в Нью-Йорк. Увидимся в понедельник. Счастливого возвращения домой!

– Спасибо, Питер. Ты молодец, что позвонил.

Оливии было одиноко по прилете в Лондон. Теперь, в отсутствие детей, возвращение к реалиям жизни казалось слишком резким. Еще она тосковала по Джо. Тем более приятно было услышать знакомый голос Питера.

– Хочу проверить, как идет реконструкция лондонского магазина, – объяснила она.

– Я догадался. Надеюсь, что твое возвращение к будням не будет слишком трудным.

– И я на это надеюсь. Тебе тоже желаю хорошо провести остатки отпуска.

– Спасибо!

Попрощавшись, Оливия заказала в номер суп, но есть не хотелось. Без детей ничто ее не радовало.

Спустя час она поехала в лондонский магазин. Посещение этого «старого знакомого» растрогало ее до слез. Всю вторую половину дня Оливия посвятила ознакомлению с работами по реконструкции и совещанию с директором магазина. На следующий день он повез ее осматривать новые склады в пригороде Лондона, а поздно вечером ей предстояло лететь домой.

Вернувшись в восемь часов в отель, Оливия чувствовала себя выжатой и даже не стала заказывать ужин. Ей только накануне исполнилось семьдесят, и хотя этот факт она старалась игнорировать, да и трудно было в него поверить, но в тот вечер она чувствовала себя столетней. Она желала только одного – вернуться на яхту и начать круиз сначала или, лучше, отмотать пленку еще дальше и прожить иначе всю жизнь. Но это кино невозможно было переиграть. Надо было идти вперед и не жалеть сил. Дальше всё было в руках Софи и Алекса, а потом – их детей. Она была просто звеном в цепи. Они с Джо начали дело, внукам и правнукам предстояло его продолжить. А теперь ей оставалось только двигаться вперед и продолжать строить для них империю. Другого не дано.

Глава 11

По возвращении дом показался Лиз удручающе пустым и тихим. Как и мать, она любила проводить время с детьми и теперь чувствовала себя до боли одиноко. Она заглянула в холодильник, но тот был пуст. Тогда она заварила чашку быстрорастворимого супа и решила лечь спать, но перед этим еще позвонила Кэрол и Софи. Обе развлекались с друзьями, одна в Нью-Йорке, другая в Бостоне. Их дома ожидала гораздо более веселая жизнь, чем ее. Лиз предстояли две недели сплошной стирки. Устроившись на кровати с кружкой супа, она вспомнила о рукописи, лежавшей в сумке. Она ее вынула, просмотрела и нашла дюжину мест, которые хотела бы изменить. Лиз снова задалась вопросом, была ли Сара права. Может, мать просто проявила к ней доброту? Ею опять овладела неуверенность в собственных силах.

Из-за разницы во времени с Европой заснула она рано, а проснулась в шесть утра и снова перечитала рукопись. Она не знала, хватит ли у нее смелости позвонить агенту. К девяти утра Лиз окончательно издергалась и уже решила отложить звонок до следующего дня, но тут пришла эсэмэс от Оливии: «Ты позвонила своему агенту? Сделай это сейчас же! Книга замечательная! Люблю тебя. Мама».

Читая это, Лиз улыбнулась и, скрепя сердце, ближе к десяти часам позвонила агенту.

Она ожидала услышать знакомый голос, но, к ее удивлению, ответил какой-то мужчина с британским акцентом.

– Можно попросить к телефону Чарльза Халперна? – вежливо спросила Лиз.

Наступила пауза. Казалось, взявший трубку мужчина был удивлен не меньше ее. Помолчав, он ответил:

– Нет. Он умер два года назад. Меня зовут Эндрю Шипперз, я купил агентство, когда Чарльз заболел. Чем могу быть полезен?

– Меня зовут Элизабет Грейсон. Он меня представляет – то есть представлял. Я хотела поговорить с ним… Ну… Насчет книги.

– По-моему, вы не совсем уверены в этом, мисс Грейсон. Это точно книга? – сказал он и засмеялся, а Лиз почувствовала, как залилась краской. Выдавить хоть слово оказалось труднее, чем она думала, и стоило много нервов, тем более после новости о смерти Халперна и продаже агентства.

– Я, честно говоря, не уверена, что это можно считать книгой. Не знаю, что это. Я собиралась спросить у него.

– Понятно, – сказал новый агент, хотя на самом деле не очень понял. А Лиз не знала, книгу для детей ли она написала, или для взрослых, или произведение в жанре фэнтези для неопределенного контингента.

– Вы не хотели бы показать ее мне?

На самом деле она не хотела, но если бы сейчас пошла на попятную, это показалось бы невежливым.

– Я… вообще-то… это маленькая книга в жанре фэнтези. Моей золовке, которая преподает литературу в Принстоне, она совсем не понравилась. А потом ее прочла моя мама, и ей она очень понравилась. Она сказала, что можно вам позвонить, что я и сделала. Но я думала, что звоню Чарли Халперну. А вы ведь не он, значит, вы не являетесь моим агентом, да?

По ее словам можно было догадаться, насколько она смущена.

– Я могу им быть, если желаете, раз уж выкупил это агентство. Конечно, если вы хотите отдать книгу кому-то другому, я это могу понять, и у вас нет обязательств в отношении меня.

– Спасибо…

Она сама не знала, чего хотела. Лиз чувствовала ужасную робость и смущение.

– И со всем уважением к вашей золовке, которая преподает литературу в Принстоне, – продолжал он, – университетские преподаватели не всегда способны оценить коммерческую художественную литературу. Так что, возможно, права именно ваша мать.

– Она тоже так сказала. Я имею в виду, насчет университетских преподавателей…

– Вот именно. Вы не хотели бы зайти ко мне? Сегодня у меня есть время во второй половине дня.

– Я… ой…

Лиз не ожидала, что ей так скоро назначат встречу.

– Я только вчера прилетела из Европы, и у меня гора стирки…

Лиз хотела найти любую отговорку, чтобы не отдавать книгу, боясь, что кто-то раскритикует ее, как это сделала Сара, но решила набраться храбрости и поехать в город на встречу с этим Шипперзом. Она подумала, что если этого не сделает сейчас, мать не оставит ее в покое, пока встреча не состоится, и сказала:

– О’кей, это не важно. В котором часу мне приехать?

– Четыре часа для вас не поздно?

– Нет, нормально. Я приеду… Ой, а вы не переехали?

– Нет, адрес тот же. Буду ждать вас в четыре, мисс Грейсон.

– Лиз. Зовите меня Лиз.

– Отлично. Тогда увидимся сегодня во второй половине дня.

Проигрывая в уме весь разговор, она почувствовала себя совершенной идиоткой и со стоном залезла под одеяло. Ей пришлось говорить с новым человеком, и это оказалось труднее, чем она ожидала.

В час Лиз встала, приняла душ, надела блузу с джинсами и босоножки, в половине третьего села в машину, прихватив рукопись, и поехала в город. У бывшего офиса Чарли Халперна на Мэдисон-авеню она была за десять минут до назначенного времени. От волнения у нее сосало под ложечкой и перехватывало дыхание. Она припарковалась, подождала десять минут и стала подниматься на лифте, думая, что собой представляет новый агент. Покойному Чарли было под восемьдесят, он относился к Лиз по-отечески, что ее устраивало. У его преемника был голос зрелого мужчины. Британский акцент придавал его речи официальный оттенок, и Лиз не сомневалась, что книга ему не понравится. Из разговора с ним можно было предположить, что он не принадлежит к любителям фэнтези. Кроме того, раз он нашел свободное время уже в день ее звонка, значит, возможно, он был не самым хорошим агентом.

Лиз вошла в приемную. У Чарли раньше была секретарь, которая, как подозревала Лиз, с ним спала. Но ее не было видно. Лиз села в приемной, и через мгновение туда вошел очень симпатичный мужчина в джинсах, прекрасно скроенной рубашке в полоску и безукоризненно вычищенных ботинках. На вид он был ее ровесником. И казался таким привлекательным, что Лиз потеряла дар речи. Она с минуту сидела на стуле, прижимая к груди рукопись.

– Вы, наверное, Элизабет Грейсон? Лиз? – любезно спросил он и жестом пригласил ее в кабинет. Но Лиз не могла пошевелиться, она сидела на стуле как каменная, с испуганным видом. Он понял ее состояние и добавил: – А это, наверное, та самая рукопись, которая не понравилась вашей золовке? Я бы очень хотел на нее взглянуть.

Лиз наконец поднялась и молча последовала за ним. Она отметила, что офис перекрасили и оклеили новыми обоями. На стенах висели картины со сценами английской охоты, для работы служил красивый антикварный письменный стол. Для посетителей предназначалось удобное кожаное кресло. «Он слишком смазлив для агента», – подумала Лиз. Он скорее напоминал какого-нибудь афериста или бездельника-плейбоя. Сидя в кресле, Лиз подозрительно разглядывала его. Он протянул руку за листами, которые она продолжала прижимать к груди. Тут Лиз осознала, какой неврастеничкой она, наверное, выглядит.

– Извините. Просто непривычно иметь дело с новым человеком, – сказала она, вручая рукопись. Та немного истрепалась в поездке, но новый агент, похоже, не обратил внимания.

– Я вас понимаю. А Чарли продал много ваших работ? – прямо спросил он.

– Только рассказы и немного стихов. Я написала два романа, но они оказались не слишком хороши.

– Это тоже сказала ваша золовка? – удивился он. Всем своим поведением он выглядел британцем.

– Нет, не она. Чарли сказал, что это не лучшие мои вещи, и был прав. А про эту я не знаю, что думать. Возможно, мама просто хотела сделать мне приятно.

– Возможно. Я ее почитаю и сообщу свое мнение. Если дадите номер своего телефона и адрес электронной почты, мне не придется искать их в папках. Моя помощница болеет.

Лиз на листке бумаги написала и то и другое и не знала, что делать дальше. Она понимала, что из-за нервозности, наверное, производит впечатление слегка рехнувшейся. Она боялась мнения нового агента о ее книге. Сара, возможно, была права.

– Возможно также, что ваша золовка вам завидует, – предположил он, – а книга на самом деле очень хорошая.

Он пытался успокоить ее, видя, как Лиз нервничает.

– Не знаю. Посмотрим, что вы скажете.

– Рад быть вам полезен, – сказал он с приятной улыбкой, а она подумала, что он словно сошел с обложки журнала «Джи-кью». У него была внешность британского киноактера, вроде Хью Гранта, только лучше. Она не могла даже представить, чем его привлекает работа агента.

– А вы давно в этой профессии? – спросила Лиз сдавленным голосом, который ей самой показался хрипом.

– На протяжении пятнадцати лет работал у Ричарда Морриса в Лондоне, а потом по собственной инициативе уволился и переехал сюда. Здесь всё складывается хорошо. У Чарли было много отличных клиентов, и я за два года добавил к ним несколько своих. Сожалею, что мы раньше не встречались. Но буду счастлив прочесть вашу книгу.

– Спасибо… спасибо… мистер Шипперз…

– Эндрю.

Он улыбнулся своей завораживающей британской улыбкой, и Лиз поднялась, готовая уходить.

– Поговорим о вашей книге, когда я ее прочту.

– Я в ней уже кое-что отредактировала, – нервно произнесла Лиз.

Он проводил ее через приемную и открыл входную дверь офиса. Она, ошеломленная, сбежала вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, и оказалась на Мэдисон-авеню.

Сев в машину, сразу отправила матери эсэмэс: «Сделано. Только что вышла от агента. Старый умер. Этот новый. Британец. Оставила ему рукопись. До скорого. Целую, Лиз». Она перевела дух и позвонила обеим дочерям. Кэрол была в транспортной компании: подбирала коробки, чтобы паковать вещи для переезда в Лос-Анджелес, а Софи в Бостоне готовилась к занятиям.

Лиз отправилась домой, стараясь убедить себя, что книга для нее не важна. Если агенту не понравится, она раньше или позже еще что-нибудь напишет. К тому же он был слишком смазливым. Кто-кто, а агент с внешностью киноактера ей был совершенно ни к чему. Работа с таким мужчиной сбивает с толку. Лиз приехала домой, распаковала чемодан и постирала три загрузки. Потом вышла за продуктами, а вернувшись, приготовила обед и большую порцию зеленого салата. Такая трапеза, конечно, и рядом не стояла с элегантной сервировкой и изысканными блюдами на яхте. Тяжело было снова возвращаться к повседневным реалиям. Она чувствовала себя Золушкой, у которой карета вновь превратилась в тыкву, а кучера – в мышей. Заснула она в девять вечера у себя на кровати, не раздеваясь, с включенным светом, а проснулась на следующий день в девять утра от телефонного звонка. В первое мгновение Лиз подумала, что еще находится на яхте, но быстро очнулась – она была дома.

– Доброе утро! Надеюсь, я звоню не слишком рано?

Это был голос Эндрю Шипперза.

– Нет-нет, что вы! Я обычно встаю гораздо раньше. У меня немного сбился ритм из-за смены часовых поясов. Я только-только встала.

– Знаете, у меня для вас хорошие новости. Права оказалась не золовка, а мать. Вчера вечером я прочел вашу книгу, она просто гениальна. Это одно из самых необычных, прелестных и блестящих литературных произведений, которые мне доводилось читать за многие годы.

– Вы… Вы не шутите?… Это правда?…

Лиз чуть не разрыдалась. Она потеряла дар речи, как накануне. Только теперь она улыбалась, а по щекам текли слезы радости и облегчения. Она не сознавала, как важна для нее эта книга, и сказанное только что агентом было для нее как выигрыш в лотерее. Ей хотелось кричать от восторга.

– О Господи! Она вам понравилась?

– Не просто понравилась, а очень понравилась. И если вы не позволите мне быть вашим представителем, я приеду к вам домой и буду вас уговаривать. Я хочу продать эту книгу.

– Господи! – повторила она. – Да, конечно. Продайте ее. Я хочу, чтобы вы меня представляли. Вы действительно думаете, что кто-то захочет ее купить?

– Не думаю, а знаю. Если вы перешлете мне роман в электронном виде, я немедленно передам его в нужные руки. Единственное, что может вызвать задержку, – это сезон отпусков. Но через пару недель все вернутся на работу. У меня на примете несколько издателей, как раз подходящих для этой книги.

– Я сейчас упаду в обморок, – сдавленным голосом проговорила Лиз.

– Пожалуйста, не надо. Просто готовьтесь к лучшему, а я позвоню через пару недель.

– Спасибо, большое спасибо, мистер… Эндрю… Просто спасибо, и удачи вам!

Он задавался вопросом, всегда ли она такая нервная или только с ним и из-за книги. Он понял, как много личного в этом произведении. Эта прелестная вещь шла прямо из ее души. Он не сомневался, что дела с ней пойдут очень успешно. Ему не приходилось продавать чего-то, что бы ему так понравилось, месяцами, а может быть, даже годами.

Закончив этот разговор, Лиз позвонила матери. Она полагала, что Оливия вернулась в Нью-Йорк накануне вечером, и оказалась права. Оливия была на работе, просматривала сводки и сообщения и сразу ответила.

– Господи, мама, ему понравилось, даже очень!

– Кому? – не поняла в первый момент Оливия, но тут же сообразила, о чем идет речь: – Агенту? И что он сказал?

– Что ты была права. Он считает, что она блестящая и что он сможет ее продать. Он даже не сказал, чтобы я что-то в ней поменяла.

– Как я рада! – просияла Оливия. – Я тобой горжусь!

– Спасибо, мама. Как прошел остаток путешествия?

– Хорошо. Я ужасно тосковала, когда вы уехали. Вернулась вчера вечером. А ты как?

– Великолепно. Буду продавать мою книгу.

Сказав это, она осознала, что ей еще есть о чем беспокоиться. Что, если он ошибся и никто книгу не купит?

– Надо это отметить! – радостно заявила Оливия.

– Только после того, как роман будет продан.

Они поговорили еще пару минут, но Оливии пришлось ответить на звонок из Европы. Оказалось, в мадридском магазине, где был в полном разгаре ремонт, случилась авария. Накануне сварщик плохо заварил трубу и залило новый потолок.

– Я тебе позвоню через пару дней, – пообещала Лиз и, повесив трубку, решила поехать на Лонг-Айленд навестить Мэрибел. Ей хотелось поделиться с бабушкой новостями о книге. Перед уходом она еще позвонила дочерям – очень по ним тосковала. Лиз знала, что после переезда Кэрол в далекий Лос-Анджелес эта тоска станет еще сильнее. Но, во всяком случае, у нее был новый агент, и ему нравилась ее книга. В полном одиночестве Лиз начала танцевать по квартире.

После полудня она в отличном настроении поехала повидать бабушку. Когда Лиз прибыла в дом престарелых, Мэрибел сидела в освещенном солнцем внутреннем дворике, рассказывала анекдоты двум пожилым леди, и все они весело смеялись. Появление Лиз ее приятно удивило. Она представила внучку другим дамам, а потом ушла поговорить с ней в хорошо обставленную гостиную. У Мэрибел были свои апартаменты, но в течение дня она любила поболтать с другими обитателями этого дома в общих помещениях. Ела она, как правило, в общей столовой. Готовить она никогда не любила. Внукам готовила, когда те были маленькими, но Оливия быстро наняла кухарку. Она считала, что мать и без того много делает для семьи.

По детским воспоминаниям Лиз, Мэрибел готовила замечательно, особенно спагетти с фрикадельками и соусом, гамбургеры, мясной хлеб и вафли в тостере. Только став взрослой, она поняла, что кулинарные навыки у ее бабушки не лучше, чем у нее самой, а может, даже менее выдающиеся. Но бабушка обладала другими, более важными качествами: острым умом, горячим сердцем, хорошим чувством юмора и неутомимой преданностью дочери, зятю и внукам. Лиз не могла вспомнить, чтобы она когда-либо сердилась. Мэрибел всегда умела просто объяснить многие вещи, была разумно требовательной к внукам и единственное, чего не терпела, так это проявлений их недоброго отношения друг к другу или критики матери, которую представляла детям святой, как, впрочем, поступал и отец. Порой это всех их раздражало.

– Лизи! – воскликнула она и обняла внучку. – Ты приехала из самого Коннектикута, чтобы повидать меня?

– Конечно! Я по тебе соскучилась.

Лиз не кривила душой, говоря это. Она всегда скучала по бабушке, которая была одной из основ ее жизни. Мэрибел была для нее третьим любимым родителем.

– Какое у вас было замечательное путешествие! Твоя мама мне всё рассказала. Она звонила почти каждый день. Хотела бы я с вами там быть, когда вы ходили на танцы!

Мэрибел всегда любила танцевать. Она танцевала ночь напролет на всех их свадьбах. Она была жизнерадостной, любила веселиться и всегда видела вещи с лучшей стороны. Оливия унаследовала от нее эти качества, а от своего отца – упорство и настойчивость.

Даже в свои девяносто пять Мэрибел выглядела элегантно. Волосы у нее были такие же снежно-белые, как у Оливии. Поседела Мэрибел, как и ее мать, на третьем десятке лет, однако никто из внуков эту особенность не унаследовал. Эти волосы в сочетании с лучистыми голубыми глазами делали ее похожей на добрую волшебницу. У нее была безукоризненная кожа, красивые руки, благородные манеры, одевалась она с безупречным вкусом. В молодости она была неутомима: лазала по деревьям с Джоном и Филиппом, помогала внукам делать домашние задания, ухаживала за ними, когда они болели. У детей никогда в жизни не было няньки, никто посторонний за ними не присматривал. Со всем справлялась Мэрибел.

Где-то в пятьдесят или шестьдесят лет время потеряло власть над ней, с тех пор она практически не изменилась, лишь стала чуть ниже ростом, чуть слабее, но оставалась такой же жизнелюбивой, проворной и энергичной. Если бы ей разрешали, она бы сама делала уборку в своих комнатах. Мэрибел сохранила ясность мысли и, когда родные ее просили, давала очень дельные советы. Она была практичной, трезвомыслящей и великодушной. Она, как и раньше, каждый день читала газеты, всем интересовалась, а когда ей было уже за восемьдесят, прошла курс компьютерной грамотности. Ничего старомодного в ней не было, кроме приверженности этическим нормам. Ее ценности были понятными, она трезво смотрела на окружающий мир. Своим внукам она советовала следовать наиболее разумным жизненным курсам и причинять как можно меньше ущерба другим людям. Она знала, что в жизни есть темные стороны и что иногда приходится идти на компромисс. Она всегда была объективной и говорила, что прощение – всегда самый лучший ответ. Этим принципам она следовала всю жизнь. Она не держала злобу на тех, кто разочаровал ее или причинил ей боль. И еще Мэрибел не позволяла делать из себя посмешище. Внукам в детстве почти невозможно было навешать ей лапшу на уши.

– Мы отлично провели время, бабушка, – подтвердила Лиз, сидя рядом с ней в гостиной, где на серебряном подносе был подан чай. – Теперь ты расскажи о своих достижениях.

– Вчера я играла в покер с друзьями и выиграла двадцать долларов, – похвалилась она, весело сверкнув глазами и захихикав. – На прошлой неделе ездила в Нью-Йорк на замечательный концерт Моцарта, но не смогла никого вытащить с собой. – Оливия заказывала машину с водителем, когда Мэрибел надо было куда-нибудь съездить. – Представляешь, большинство моих друзей не любят классическую музыку!

Кроме Филиппа, никто из внуков ее тоже не любил.

– Меня навестила Касс, пока вас не было. По-моему, она ужасно худая, но кажется довольной. Она подарила мне последние компакт-диски всех ее клиентов. Некоторые очень даже неплохи.

Мэрибел обожала карточные и азартные игры и организовала поездку некоторых своих друзей по дому престарелых в Атлантик-Сити. Она всегда была чем-то занята, контактна и готова на маленькие проказы.

– Тебя когда-нибудь выгонят отсюда за то, что превратила дом престарелых в казино, – предупредила ее Лиз со смехом.

– Нет, они ничего против не имеют! – заверила ее Мэрибел. – По вторникам я играю в бридж с директором.

Остроумие и интерес к жизни семьи не покидали ее. Лиз рассказала о своей рукописи и реакции нового агента.

– Не думаю, что Сара признает что-то, кроме той литературы, которую преподает. В прошлом году я порекомендовала ей три книги, и все они ей не понравились. По-моему, то, что ей не понравилась твоя, только подтверждает правило, – благоразумно заметила Мэрибел. – Твоя мама сказала, что влюбилась в эту книгу. Ты должна переслать мне текст по электронной почте. Я его скачаю на свой компьютер.

Лиз с изумлением посмотрела на нее. Бабушка употребляла современную терминологию. Мэрибел с удовольствием пользовалась всеми современными гаджетами.

Они провели вместе два чудесных часа, наперебой делясь новостями и обсуждая недавнее плавание. Мэрибел сообщила, что Оливия собирается навестить ее в ближайшие выходные.

– Она по-прежнему много работает, но думаю, что это продлевает ей молодость. Не стоит сбавлять обороты, а то и мозг их сразу сбавит. А что следующее ты собираешься написать? – поинтересовалась она. Лиз об этом еще не думала. Эта вещь вызревала три года, хотя фактически она написала ее за полтора месяца. Мэрибел никогда не пребывала в праздности и не предавалась физической или интеллектуальной лени. Она всем им служила примером, и Лиз знала, что Оливия очень похожа на свою мать. Лиз не могла представить, чтобы она сбавила обороты, и перестала ожидать этого много лет назад. В семьдесят Оливия оставалась такой же, какой была в сорок и пятьдесят, точно так же, как Мэрибел. Никто из семьи не мог поверить, что Оливии исполнилось семьдесят. На яхте она из этого не делала особой суматохи – они справили обычный день рождения. Оливия сказала, что это число ей не нравится, но она ему и не соответствовала. Столь же невозможно было поверить, что Мэрибел было девяносто пять. Никто не сомневался, что она легко доживет до ста лет. Время для нее остановилось. Им в наследство достались хорошие гены.

Лиз купила и оставила бабушке пачку новых журналов. Мэрибел получала некоторые из них по подписке: «Тайм», «Ньюсуик» и «Форчун»; еще ей нравились иностранные журналы мод. Кроме того, Лиз купила несколько журналов по оформлению интерьеров. Мэрибел также ежедневно читала газеты «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнел». Она всегда советовала людям своего поколения не прекращать следить за событиями и была права. Ей посчастливилось иметь хорошее здоровье. Жизнь сильно меняется, когда человек болеет. Она ежегодно проходила обследование. Ее бабушка дожила до ста двух лет в удивительно добром здравии, и Мэрибел, вероятно, унаследовала от нее жизненную силу.

– Целуй от меня своих девочек, – сказала она, провожая Лиз к машине, при этом уверенно ступая, с прямой спиной, как привыкла с детства. – Я знаю, что ты будешь тосковать по Кэрол, но считаю, что жизнь в Лос-Анджелесе принесет ей пользу. У нее много иллюзий по поводу отца, думаю, там к ним прибавятся некоторые реалии. А в Нью-Йорке, по-моему, ей плохо. Среда людей искусства ей не по зубам.

Она дала отличный анализ ситуации, и Лиз с ней согласилась. Ей было грустно расставаться с Кэрол, но в каком-то смысле она чувствовала облегчение. Ее младшая дочь казалась несколько потерянной, какой была и сама Лиз.

– И не забудь прислать мне книгу! – напомнила Мэрибел.

– Не забуду, бабушка, обещаю. Старайся вести себя хорошо и не обчищай своих друзей до последнего гроша. Ты прямо карточный шулер!

Обе засмеялись. Бабушка обучила внуков в детстве всем карточным играм, и теперь они любили играть в карты не меньше ее. Лучшей в этом всегда была Касси, она выигрывала у всех. Оливия тоже неплохо играла, хотя не любила карты так, как мать. На яхте она каждый день играла с Алексом, но просто чтобы чем-то себя занять, а не из неуемной страсти. У Мэрибел это стало почти пороком, но болезненной привычки к азартным играм у нее не было никогда – ей просто нравился процесс.

– Береги себя! – сказала Мэрибел, целуя Лиз на прощание. На улице было жарко, и Лиз велела ей возвращаться в кондиционированное помещение.

– И чтоб села писать новую книгу! – наставляла бабушка внучку, грозя той пальцем. – Не останавливайся на достигнутом. Берись за новую!

Садясь в машину, Лиз отдала ей честь и, тронувшись с места, послала воздушный поцелуй. Отъезжая, она в зеркало заднего вида увидела бабушку, твердой походкой возвращавшуюся в здание. Мэрибел была одним из величайших подарков в их жизни и примером для подражания для них всех. Женщиной, для которой время остановилось.

Глава 12

Первые рабочие дни после путешествия выдались для Оливии невероятно напряженными. И этого следовало ожидать. Она и в круизе всё держала под контролем благодаря факсам, сообщениям и периодическим звонкам с яхты, но быть в офисе – это, конечно, совершенно другое дело. Сразу наваливается гора работы. Филипп это тоже прочувствовал, его после приезда она видела только мельком, а Джон отпросился еще на несколько дней, чтобы побыть в Париже с Сарой и Алексом.

Кое-где существовала угроза забастовок, были проблемы со строительством, новой производственной линией, и, конечно, Оливия уделяла внимание проблеме прав человека. Муссон в Индии разрушил шесть их складов, небольшое землетрясение нанесло значительный ущерб магазину, но, к счастью, никто из людей не пострадал. Когда такие события происходили в районах, где Оливия вела бизнес, фирма оказывала значительную материальную помощь и направляла медикаменты, если в них была потребность. Оливия на протяжении многих лет делала огромные пожертвования на благотворительные цели, часто анонимно. Она не хотела огласки, она просто помогала, особенно детям, которые подвергались опасности. Много лет назад она придумала девиз, которому старалась следовать: «Наши клиенты – наши друзья», и обман, продажа второсортного товара или использование детского труда для поддержания низких цен считала действиями, непорядочными в отношении клиентов. Свои высокие нравственные стандарты Оливия применяла и к бизнесу.

Она читала отчет о возможной судебной тяжбе, связанной с их стокгольмским магазином. Одна заказчица отказалась от услуг по доставке и сама тащила обеденный стол вверх по четырем лестничным пролетам. В процессе этого она надорвала спину и грозилась вчинить им иск, утверждая, что стол тяжелее, чем должен быть. Это была мошенническая жалоба, ее целью явно было получение компенсации, но клиентка подняла столько шума, что юридический отдел доложил об этом Оливии. Оливия не знала, что делать в этой ситуации. Она подумывала, не подарить ли клиентке восемь стульев, подходящих к столу. Именно такого внимания заслуживала эта жалоба. Та женщина была бедной или прижимистой, раз отказалась оплатить доставку. Оливия записывала себе, что надо решить этот вопрос, когда к ней в офис вошел Питер Уильямс. Подняв на него глаза, она улыбнулась: была рада видеть друга, к тому же ее слегка рассмешила поступившая жалоба. Женщина написала письмо лично ей, в нем говорилось, что использование такой высококачественной древесины делает стол слишком тяжелым и опасным при самостоятельной переноске клиентами. Вообще-то этот стол не был рассчитан на то, что клиент потащит его в одиночку на четвертый этаж. Оливия знала эту модель, стол был изготовлен на одной из индийских фабрик, был красивым и очень дешевым. Его дизайн разработал Джон.

– Я не вовремя? – спросил Питер, готовый выйти, если она слишком занята, но Оливия покачала головой и с улыбкой откинулась на спинку кресла.

– Нет, я просто читала жалобу, поступившую из Стокгольма. Наверное, было не слишком весело тащить этот стол вверх по лестнице. Я думаю подарить ей комплект стульев, подходящих к нему. В записке сказано, что она их не купила.

– Если ты решишь так сделать, убедись, что их ей доставят, а то она повысит требования по иску, – предупредил Питер со смехом. – Я видел эту жалобу. Не думаю, что она на самом деле подаст на нас в суд.

Но были и другие клиенты, которые иски подавали и будут подавать. Питер всегда давал Оливии хорошие советы. Однажды на клиента упал книжный шкаф во время землетрясения. Тот не закрепил его на стене, хотя инструкция это предписывала, но Оливия всё равно выплатила компенсацию. Они тратили астрономические суммы на страховку, и если иски были обоснованными, выплачивали компенсацию, заботясь о своей хорошей репутации. Они старались не причинять вреда и не использовать кого-то в своих интересах, даже когда их клиенты поступали глупо.

– Ты выглядишь потрясающе, – сказал Питер, с восхищением разглядывая ее. Она загорела, казалась здоровой и отдохнувшей. Было видно, что круиз на яхте с детьми подействовал на Оливию весьма благотворно, как и каникулы с семьей в прошлые годы. Питер тоже неплохо выглядел после отдыха в Мэне. Он вернулся оттуда неделю назад, поскольку предстояло много работы. Оба знали, что назревает забастовка в их испанских магазинах и ее, вероятно, не удастся избежать. Местное правительство усугубило ситуацию, так что их ожидала та еще головная боль. Вдобавок имел место поджог на складе в штате Южная Дакота. Следить за всем было нелегко, но им удавалось. Приходилось сохранять хладнокровие и с ходу принимать быстрые, толковые решения, чтобы предотвратить ухудшение неблагоприятных ситуаций.

– Спасибо тебе, Питер, – сказала Оливия, когда он сел напротив нее. – Как провел отпуск?

Оливия заметила, что взгляд его глаз, таких же голубых, как у нее, на мгновение омрачился.

– Как всегда. Нам с Эмили особенно не о чем говорить. Когда дети уехали, я тоже уехал. Там было приятно, но я рад вернуться домой. Она осталась там еще на несколько недель, до начала сентября. А как ты? В августе больше никуда не собираешься?

Он больше обычного разоткровенничался насчет своей семейной жизни, но Оливия и так была в курсе. Питер давно ей признался, что его брак оказался неудачным: вскоре после рождения детей он обнаружил, что его жена алкоголичка. Она годами обещала пройти курс лечения, но так и не сделала этого. Ничего не изменилось, и теперь их брак стал формальностью, а не духовной близостью. После многих лет попыток он отчаялся уговорить жену бросить пить. На браке он тоже поставил крест. Оливия была знакома с Эмили – это была хорошая женщина, умная, но пристрастие к спиртному оказало на нее разрушительное воздействие и продолжало ее пожирать, как лесной пожар. Питер уже нигде с ней не бывал. В свои шестьдесят три года он был женат, но в эмоциональном плане давно одинок. Как и Оливия, он сгорал на работе.

– Я не собираюсь никуда уезжать, пока есть проблемы, которые требуют моего внимания или вмешательства, – ответила Оливия. – Здесь очень много работы. До сентября я не намерена никуда отлучаться.

– Разумное решение.

Он запнулся и посмотрел на нее. Их проникнутые теплотой взгляды встретились.

– Ужин в субботу?

Такие намеки они оба понимали с полуслова. Оливия кивнула. Оба улыбнулись.

– Здорово! Бедфорд?

Он тоже кивнул. Тогда она встала и, обойдя письменный стол, приблизилась к нему. Рабочий день уже закончился, ее помощница ушла домой, в здании было тихо, после отпуска она была гораздо менее напряжена, чем обычно. На ней было легкое летнее платье. Питер смотрел на нее как завороженный. Подойдя, Оливия наклонилась и поцеловала его.

– Я по тебе скучала, как всегда, – тихо произнесла она. Оливия хотела, чтобы он это знал, хотя ничего не ожидала в ответ. Она прекрасно понимала его положение. Он навсегда останется с безнадежно пьющей Эмили.

Питер встал и сделал то, чего никогда не делал в офисе, но ведь они были одни. Он обнял, поцеловал ее и вздохнул. Так приятно было ощущать ее рядом!

– Я по тебе ужасно скучал, – признался он. Они долго стояли, обнявшись и целуясь, забывшись в этом порыве нежности, и тут услышали чьи-то шаги.

Они прервали поцелуй, обернулись на звук и одновременно увидели Филиппа: тот стоял в дверном проеме с кипой бумаг в руках и с выражением ужаса на лице. Вид у него был такой, словно его ударили пыльным мешком по голове. Питер и Оливия мягко отстранились друг от друга, Питер серьезно посмотрел на нее и, ничего не говоря, вышел. Обходя Филиппа в дверях, он кивнул ему и только произнес:

– Извини, Филипп!

Филипп решительно прошагал в кабинет. Питер не хотел оставлять Оливию, но решил, что лучше уйти и позволить ей пообщаться с сыном наедине.

– Что это за помешательство, свидетелем которого я только что был? – спросил Филипп, в то время как Оливия спокойно вернулась на свое место. Она решила не извиняться перед ним за случившееся. Филипп был достаточно взрослым, чтобы знать правду. Они с Питером были тайными любовниками на протяжении уже десяти лет.

– Это не помешательство, Филипп. И это не твое дело, как не мое дело твоя личная жизнь. Мы оба взрослые.

– Ты что, решила заводить романы с работниками компании? Что это за безобразие? А если кто-то тебя увидит?

– Мы думали, что одни. И Питер не работник – он наш главный юрисконсульт. А мои личные дела тебя не касаются. Я сожалею, если тебя это огорчило, но могу заверить, что мы соблюдаем конфиденциальность.

Оливию трясло от его обвинений, но она этого не показывала. Она должна была занять выгодную позицию в данной ситуации, и то, что сын сказал, ей не нравилось. Совершенно.

– Конфиденциальность? Ты что, сумасшедшая или просто безнравственная женщина? Он женат, он моложе тебя на десять лет, и если пресса до этого доберется, она выставит тебя на посмешище. Наша репутация будет погублена, если люди узнают, что ты с ним спишь. Он женатый мужчина, черт подери! Ты этим, что ли, занималась во время своих постоянных отлучек, когда мы были детьми? А папа знал? Вся твоя чушь на темы морали – просто издевательство! Как ты смеешь поучать нас, если сама спишь с женатым мужчиной, может, даже не первый год?

– Прекрати! – повысила на него голос Оливия, вставая из-за стола, чувствуя, что Филипп использует эту ситуацию, чтобы излить свои старые обиды. – Я была верна твоему отцу все годы нашего брака, и он это знал. Я отсутствовала дома, чтобы строить бизнес ради всех нас, и он это тоже знал. Джо хотел, чтобы я этим занималась. Он в отличие от вас уважал то, что я делала. А я уважала его. Твоего отца нет с нами уже четырнадцать лет, Филипп. С Питером Уильямсом я работаю дольше. Он мне сочувствовал, когда умер твой отец, и давал бесценные советы на протяжении всех этих лет. Если хочешь знать, только через четыре года после смерти твоего отца я решилась на близкие отношения с Питером. Ему одиноко, мне тоже, и он моложе меня на семь лет, а не на десять. Его жена алкоголичка, он на ней женат только формально. И мы на протяжении десяти лет храним в тайне наши отношения. Никто до сегодняшнего дня о них не знал. Нашему бизнесу это вреда не нанесет, я этого не допущу, и он тоже. Ты прав в одном – это отнюдь не образец морали. Но мы реальные люди, со своей реальной жизнью, имеющие взрослых, тридцати– и сорокалетних детей. Я вдова, он уважает свою жену. Я не желаю людям таких ситуаций, но они случаются. Я здесь одна на своих плечах несу большую ответственность, и если участие Питера Уильямса мне в этом помогает, то я могу пойти на такой компромисс. Я долго не могла решиться. Это не идеал, я с тобой согласна. Но все мы люди, и идеал недостижим. Он никогда не бросит жену из уважения к ней. Я стара, Филипп. Я тяжело работаю, и так было всегда. И если мы расслабляемся в наши преклонные годы, значит, так тому и быть. Не тебе решать, что для меня приемлемо, а что – нет. Ты можешь это решать по отношению к себе. Мы все идем на компромиссы. Ты решил, что тебя устраивает быть женатым на женщине, которая холодна как айсберг и обеспечивает тебе предельно малый комфорт, как я понимаю. А у меня на протяжении десяти лет роман с женатым мужчиной. Я была верна твоему отцу до самого его смертного часа и потом на протяжении не одного года. Я любила его, пока он был жив, и продолжаю любить. И мой выбор касается исключительно меня, а не тебя. Твои жизненные компромиссы – это твое дело, а мои – мое. Иногда людям приходится принимать такие решения. Я не обязана отчитываться перед тобой и не намерена с тобой в дальнейшем это обсуждать. Не надо клеветать на мое поведение в бытность женой твоего отца – это ложь. А если тебе не нравлюсь я нынешняя, ну, тогда извини. Но давай поставим на этом точку и прекратим дискуссию.

Сын стоял напротив нее по другую сторону стола, там, где до того был Питер. Филиппа трясло от злости.

– Я не изменил своего мнения, которое высказал несколько минут назад. Ты лицемерка. Не знаю, была ли ты верна отцу, я на это надеюсь ради его памяти. Но ты не святая. Ты – любовница женатого мужчины. Для меня не важно, алкоголичка его жена или нет. Он женат, и ты с ним спишь. Он на нас работает. Ты спишь с нашим сотрудником. Так что не надо читать мне нотаций.

Он не отрицал того, что она сказала об Аманде, – думал только о Питере и был возмущен, что у его матери роман. Оливия задавалась вопросом, действительно ли его так волновало, что Питер женат, – или он просто не мог представить, что она может спать с кем-то другим, кроме его отца. Он был очень категоричен в суждениях, как и она сама, но ведь с годами ситуация изменилась: они с Питером незаметно для других любили друг друга.

– Я готова забыть всё, что ты только что сказал. Я не горжусь тем, что делаю, но и не стыжусь. Что есть, то есть. Два человека нужны друг другу и несут на своих плечах огромную ношу. Мы тяжело работаем и дарим друг другу немного тепла. Это поддерживает нас в трудные дни, а таких много в этом бизнесе, как и в любом другом. Мы никому не приносим вреда. Я сожалею, если это тебя огорчает, но мы тут все взрослые, даже ты. Тебе сорок шесть лет. Я часто отлучалась, когда ты рос. Я об этом сожалею, но так сложилось. Мне приходилось заниматься другими вещами, и твой отец был с этим согласен. Возможно, мы ошибались. Я всегда буду сожалеть о том, что упустила. Но это ушло, Филипп. Тех лет не вернешь. Я не могу исправить ситуацию, как бы я ни сожалела, что она причиняет тебе боль. И у меня есть право на некоторый комфорт, нравится тебе это или нет.

– Бог ты мой, тебе семьдесят лет. Ты пожилая женщина. И охота тебе заниматься черт-те чем в твоем возрасте?

– Я не занимаюсь черт-те чем, как ты выразился. Жаль, что ты это так видишь. И тебя совершенно не касается, что я делаю, пока я правильно веду бизнес и не ставлю тебя на публике в неловкое положение. Остальное – мое дело, Филипп. По данному вопросу голосование не проводится. Это не заседание совета директоров, это моя жизнь, и у тебя нет права голоса.

Он посмотрел на мать с необузданной злобой и, ни слова более не говоря, повернулся и вышел из кабинета. Он кипел от услышанного.

Оливия дрожала от волнения, снова садясь за письменный стол после ухода сына. Она не хотела, чтобы Филипп таким образом узнал о ее романе с Питером. Она не хотела, чтобы вообще кто-либо о нем узнал. Но Филиппу стало о нем известно, и ей теперь надо было с этим жить. Это ничего не меняло, Филипп должен был с этим свыкнуться. Ей вдруг вспомнились ее собственные чувства, которые она испытала, узнав, что ее мать является любовницей Ансела Морриса. Это ей тогда очень не понравилось, показалось неправильным. Она думала, что ее мать – падшая женщина. Но ей было тринадцать лет, а не сорок шесть. Она обнаружила роман своей матери точно так же, как сейчас Филипп обнаружил ее роман: однажды она застала их целующимися, и Мэрибел призналась дочери. Она сказала, что ей одиноко, а он добрый человек. Но несмотря на их искреннюю взаимную любовь, она так и не вышла замуж за Ансела, даже когда он овдовел.

Оливия была убежденной сторонницей верности. Таких же принципов придерживалась Мэрибел и была верна женатому мужчине, которого любила и который любил ее. Других мужчин у нее не было, даже когда Ансел умер. Оливия тоже была верна только двум мужчинам в своей жизни. Сначала Джо, на всем протяжении их брака, а в течение последних десяти лет – Питеру. Эта жизнь не была безупречной, но она была хорошей и разумной, с учетом обстоятельств. Оливия не была от нее в восторге, но могла оправдать ее для самой себя и оправдывала. Она никогда никому не говорила о Питере, да и не собиралась, хотя часто подумывала, сообщить ли матери. В глубине души она знала, что в тринадцать лет судила о Мэрибел несправедливо и должна за это извиниться. Тогда она не понимала, как Ансел защищал мать, как о ней заботился. Мэрибел нуждалась в нем точно так же, как сама Оливия нуждалась в Питере, хотя он был женат и о разводе не могло идти и речи.

Она задавалась вопросом, почему мать не вышла замуж за Ансела даже после смерти его жены, но никогда не решалась спросить. Он недолго вдовствовал, меньше года, – может, они просто не успели оформить отношения? Впрочем, причины не столь уж и важны. Мэрибел была хорошей и благородной женщиной. Такой же была и Оливия, что бы ни думал сейчас Филипп. Она сожалела об ограниченности его мышления, резкости суждений и обидах, которые он нес в себе на протяжении многих лет. Он не был готов принять или поверить, что люди стараются сделать как лучше, даже если они неидеальны. Вдобавок он довольствовался женой, которая, по убеждению Оливии, его не любила и, видимо, не была на это способна. Его жизнь была тоскливой. Свои компромиссы – согласие на любовь женатого мужчины, который был к ней добр и которого она уважала, – Оливия считала менее болезненными, чем компромиссы сына. Им с Питером не был нужен брак, они просто любили друг друга. Оливия не собиралась позволять Филиппу испортить их отношения своими категоричными взглядами на «правильность». Она имела право самостоятельно принимать решения по столь личным вопросам.

Она дрожащей рукой набрала номер сотового телефона Питера. Тот ответил немедленно. В голосе слышалось беспокойство:

– Ты в порядке?

– Да, – твердо ответила Оливия. Она была исполнена решимости, несмотря на раздражение сына и его обвинения. Важно было то, как видела себя она сама. Она считала, что поступила наилучшим возможным образом для всех, кого это касалось.

– Он с этим свыкнется. Он очень косный человек, да и брак у него несчастливый. Из-за этого он жёсток и несправедлив с другими. Еще он ищет предлог, чтобы свести со мной старые счеты и излить обиды. Но тебя это никак не касается. Просто сегодня мы предоставили ему возможность позлиться на меня.

Оливия хорошо знала своего старшего сына.

– Извини, что я тебя оставил. Я бы не ушел, но подумал, что ты не захочешь, чтобы я присутствовал при разговоре с сыном.

– Я бы этого не хотела, – подтвердила она. – Ты поступил правильно.

– Что он сказал?

– Много гадостей. Он хотел знать, изменяла ли я его отцу. Я ему, конечно, не изменяла, и, возможно, хорошо, что Филиппу это сказала. Он достаточно взрослый, чтобы понимать, что между нами происходит. Ему почти пятьдесят – в этом возрасте он должен быть готов мириться со слабостями других людей. Если не готов, он никогда не сможет простить что-либо и себе самому. Кто-то когда-то сказал, что быть взрослым – это принимать родителей каковы они есть. Проблема в том, что большинство из нас в этом смысле не является взрослыми. Мы хотим, чтобы наши родители были идеальны и жили в соответствии с нашими идеалами. Наши дети хотят, чтобы мы безусловно прощали им их ошибки, но нам не хотят прощать ничего. Но это же не может продолжаться бесконечно. Филиппа ждут тяжелые уроки. То же относится к Касси. Она ничего мне не простила, особенно отсутствия в момент смерти Джо. Я сама чувствую себя виноватой и многие годы себе внушала, что, окажись я рядом, он мог бы выжить. Но случилось иначе. Я вообще нагородила достаточно ошибок. Но наши с тобой отношения к ним не относятся. Мы никому зла не делаем, Питер, пока твой брак остается в неприкосновенности и ты не травмируешь Эмили, – а ты, я уверена, этого не делаешь.

– Она страдает алкоголизмом уже более тридцати лет, – сказал он грустно. – Мы ничего у нее не отнимаем. Наш брак прекратился задолго до твоего появления.

Он всегда это говорил, и Оливия ему верила. Но в его словах всё равно чувствовалось беспокойство – за Оливию из-за атаки на нее сына. Тяжело слышать резкую критику от своих детей, и Питер сочувствовал Оливии. Его собственные дети не имели понятия, что у него роман с Оливией, хотя знали, что брак родителей лишь формальность. Дочь давно уговаривала его развестись, но он чувствовал себя ответственным за Эмили. Сын на всё закрывал глаза, но был в курсе болезни матери. Она разрушила их семейную жизнь, когда дети еще были маленькими: напивалась на школьных мероприятиях, не показывалась или отключалась, когда к детям приходили в гости друзья. Она позорила их всю жизнь, но они уважали отца за то, что он не бросает их мать. И им это в какой-то степени облегчало жизнь. Он всегда заботился о ней, так что детям не приходилось этого делать.

– Хочешь, я приеду к тебе сегодня вечером? – мягко предложил Питер. Оливия улыбнулась.

– Да, хочу, – честно призналась она, – но не из-за сегодняшнего. Просто я по тебе скучала, пока была в отъезде.

Обычно они еженедельно проводили вместе одну или две ночи. Ему не нужно было ничего объяснять Эмили. Она и так не знала, ночует он дома или нет. На протяжении двадцати лет они спали в разных спальнях, и за ней приглядывала домработница. Муж не давал никаких объяснений, просто уходил, хотя в любое время был доступен по сотовому телефону.

– Я по тебе тоже скучал. Приеду в восемь.

Была уже половина седьмого. Обоим надо было закончить дела в офисе. Дорога в Бедфорд займет у обоих около часа. У Оливии не было постоянно живущей прислуги. Питер всегда уезжал перед приходом домработницы, поэтому никто не мог узнать, что он ночевал у нее. Оливия знала, что прислуга что-то подозревает, но была уверена, что та не догадывается, кто именно периодически наносит хозяйке ночные визиты. На протяжении десяти лет им удавалось сохранять свои отношения в тайне. До сегодняшнего дня. Неудачно получилось, что Филипп их обнаружил, но Оливия не собиралась делать из этого трагедию. Это было свидетельством ее человечности. Теперь свою человечность и взрослость предстояло проявить Филиппу.

– Увидимся в восемь, – спокойно сказала Оливия и напомнила: – Будь осторожен за рулем. Я тебя люблю.

Питер улыбнулся.

– Я тебя тоже. До скорого! – ответил он, и на этом их телефонный разговор завершился.

Оливия оставила на письменном столе папки с непросмотренными документами. Она устала. День выдался долгий, да и перебранка с Филиппом вымотала ее. Возможно, по ней этого и нельзя было сказать, но в этот вечер Оливия чувствовала груз каждого мгновения своей жизни.

Спустя пару минут она взяла сумку и кейс и, погасив свет, вышла из офиса. Она с нетерпением ждала свидания с Питером.

Сев в автомобиль, Филипп решил все-таки позвонить брату. Всё это время он думал, что делать с данной ситуацией. Он считал, что другие тоже должны быть в курсе. Он знал мягкосердечие Лиз – та, возможно, найдет это трогательным или романтичным. Но не он. Реакцию Кассандры предугадать было трудно – он с ней не общался много лет. Но Джону он хотел сказать. Он был уверен, что брат будет так же возмущен, как он сам. В россказни о верности их отцу Филипп не верил. Он задавался вопросом, почему Касси так отличалась от них всех. Возможно, измены и были причиной постоянного отсутствия матери? Может, она годами спала со всеми подряд? Кто знает, что происходило на самом деле? Ему становилось тошно, когда он вспоминал, как застал ее с Питером целующимися. Обнимались они страстно. От той сцены его чуть не выворачивало. Он поехал домой в семь. В Париже в это время был час ночи. Филипп позвонил Джону в отель «Ритц», где тот остановился с семьей. Голос у брата был сонный.

– Что случилось? – сразу спросил Джон. Их бабушке было девяносто пять, матери на десять лет больше, чем отцу, когда тот умер. Джон всегда боялся, что что-нибудь может случиться с ними, с его женой или сыном. Но Сара и Алекс были с ним в Париже, значит, речь шла не о них. Кроме того, кризис бизнеса тоже был возможен.

– У тебя всё нормально? – задал следующий вопрос Джон, садясь в кровати и включая свет. Сара спала как убитая.

– Нет. И у тебя не будет нормально, когда я скажу, что происходит.

– Черт. Что-то с бабушкой или мамой?

Джон ожидал, что сбылись его худшие опасения, и не уловил злости в голосе брата.

– С матерью. У нее роман с Питером Уильямсом. Уже десять лет или около того, по ее словам. Но кто точно может знать, сколько лет он продолжается и не изменяла ли она нашему папе раньше, в своих командировках?

Всё это было как гром среди ясного неба. Джон попытался разобраться в сказанном.

– У мамы роман?

Ему это казалось неправдоподобным.

– Именно так! – подтвердил Филипп загробным голосом.

– Откуда ты знаешь?

– Я застал их в обнимку в офисе час назад.

– Они занимались сексом в ее кабинете?

Похоже, Джон был ошеломлен.

– Нет, они целовались, – уточнил Филипп; у него бы случился инфаркт, если бы они занимались любовью. – Потом она призналась, что у них роман. Он ушел, и мы с мамой побеседовали. Он женат, если ты помнишь.

– Да, я знаю. Он вообще-то хороший мужик. По крайней мере не какой-нибудь молоденький охотник за состоянием.

Он знал, что мать сразу разгадала бы подобные намерения, и всё же он удивился новости о том, что Оливия завела роман. Он думал, что для нее нет ничего важнее работы, и в какой-то степени даже обрадовался, что это не так и что его мать прежде всего человек. Их отец умер почти пятнадцать лет назад – тяжело долго выносить одиночество.

– Это серьезно?

– Конечно, серьезно. Он женат. Роман с женатым мужчиной – дело серьезное. Тем более если он длится десять лет. Представь, если пресса до этого докопается!

– Пресса не будет интересоваться, с кем спит мама, – рассудительно заметил Джон. – В бизнес-приложении к «Нью-Йорк таймс» не помещают отчеты о романах. Она имеет право поступать так, как хочет. Она имеет право на счастье, Филипп. Она страшно много несет на своих плечах. После смерти папы некому было ее поддерживать. Он ей много помогал, а теперь она совсем одна.

– Не болтай ерунду, у нее есть мы, – с пафосом возразил Филипп.

– Не совсем так. Мы у нее работаем, но мы ее не поддерживаем. Когда возникают критические ситуации, они бьют по ней, она сама с ними разбирается. Ты с ней крепко сцепился из-за этого?

Джон подозревал, что именно так и произошло, и ему было жаль мать. Филипп всегда относился к ней весьма критически, как и Кассандра. Они так и не простили ей прошлых ошибок, и Филипп использовал эту ситуацию для подтверждения всех своих прежних теорий о том, какая она плохая.

– Да, крепко, – признал Филипп без сожаления.

– Ты в самом деле обвинил ее в изменах папе? Роман, который она завела через несколько лет после его смерти, вряд ли является подтверждением ее непостоянства в браке.

Джон был явно огорчен. Их мать не заслуживала порки за тайный роман, который очень тщательно оберегала от огласки, доказательством чего был факт, что никто из детей о нем не знал.

– Да, я действительно обвинил ее в этом. Она лишена моральных устоев, и это бросает тень на всё.

– Это смешно, – раздраженно возразил Джон. – Ну что аморального в романе двух людей, которым уже под семьдесят? И что из того, что он женат? Это для них неудачное обстоятельство, но оно не имеет никакого отношения к ее жизни с папой. Они были помешаны друг на друге, и она безумно его любила. Мы всегда это знали. И если теперь в ее жизни кто-то есть, я за нее рад. Никому не хочется умирать в одиночестве.

– Но не в объятиях же чужого мужа! Она должна это понимать.

Филипп предъявлял к ней более высокие требования, чем Джон.

– Но она же человек, черт побери! Она прекрасно выглядит, моложе своего возраста. Почему нет? Почему ей не иметь немного радости в жизни, немного любви? А он явно не намерен бросать свою жену, раз этот роман длится уже десять лет, а он до сих пор не развелся.

Джон придерживался здравой, гуманной точки зрения, но Филипп ее не разделял.

– Ты говоришь, как она, – возмутился он. – Что с вами всеми случилось? Неужели никто в этой семье не придерживается никаких норм? Ты, наверное, считаешь, что нашей бабушке следует в ее доме престарелых на Лонг-Айленде спать с мужиками, чтобы не пришлось умирать в одиночестве?

Он был в ярости на Джона за то, что тот не присоединился к его крестовому походу за нравственность.

– Оставь это, – устало сказал Джон, которого звонок брата вырвал из сна. – Это ее жизнь, а не наша. Каждый устраивает ее так, как ему кажется лучше. Мама имеет право ошибаться, если это вообще ошибка, в чем я не уверен. Я знаю только, что это не наше дело. Пока она не создает сложности нам или себе и не занимается любовью на полу своего кабинета с открытой дверью или на совещании совета директоров, мне не надо об этом знать. И тебе тоже. Ты случайно наткнулся – открыл дверь и увидел что-то, чего не должен был видеть. К нам это отношения не имеет. К папе тоже. Теперь закрой дверь и забудь об этом. Ты только доставишь всем ненужное беспокойство, если создашь из этого большую проблему.

– Насколько я понимаю, ты унаследовал ее мораль, точнее, отсутствие оной, – холодно заметил Филипп.

– Мы не вправе судить о ее морали или решать, с кем ей следует заводить романы и следует ли вообще заводить. К тому же она ведь не навязывает нам Питера. Я уважаю маму за то, что она не распространяется об этом. И еще думаю, что тебе надо от нее отстать. Вам обоим это только доставит напрасные огорчения. Найди себе другой предмет для нападок. А я продолжу спать. Уже почти два часа ночи. В воскресенье я буду дома, но не рассчитывай, что стану тебе подпевать. И если у нее в семьдесят лет страстный роман, то она молодец! – с чувством произнес Джон.

– Ну и дураки вы оба! – сказал Филипп, закончив на этом разговор. Он полагал, что брат разделит его мнение и его возмущение, и никак не ожидал, что Джон поддержит мать.

Лежа в кровати в парижском «Ритце», Джон думал о том, что узнал, и улыбался. Он любил Питера Уильямса и любил мать, а ведь Питер, черт побери, делал ее счастливой. Джон повернулся и обнял жену. Из уважения к матери он не станет ничего говорить Саре, он и без того знал, что жена с ним согласится. Он считал, что Филипп глубоко ошибается, как и во многих других случаях.

Глава 13

Питер приехал в Бедфорд лишь в половине девятого. Движение было затруднено: пятница, и люди уезжали из города на выходные. Оливия приготовила холодное мясо и салат и остудила бутылку вина. Войдя, он обнял ее и поцеловал.

– Ну и денек! – сказал он с озабоченным, усталым видом. Он всё еще был расстроен неожиданным появлением Филиппа и его атакой на мать. – Извини, милая. Как ты себя чувствуешь?

– В настоящее время прекрасно! – ответила она, наливая ему в бокал вина.

Они расположились на веранде с видом на ухоженный сад. У Оливии был симпатичный дом, не маленький, но и не слишком большой. Она в него переехала после смерти Джо, когда все дети выросли, а Мэрибел переселилась в дом престарелых. Оливии в нем было удобно, он был изысканно оформлен антиквариатом и картинами, которые они с Джо годами коллекционировали. Ей он подходил, Питер тоже чувствовал себя здесь комфортно: дом был гостеприимным и теплым, как и его хозяйка. Его собственный дом теперь имел мрачный вид места, где люди давно несчастливы и ничем не связаны.

– Не знаю, почему Филипп решил записаться в полицию нравов. Думаю, что он несчастлив в браке. Аманда – бездушная карьеристка. Мне кажется, она бы никогда не вышла за него, если бы не деньги и перспектива когда-нибудь взять бизнес в свои руки. Вероятно, она ждет не дождется, когда я уйду на пенсию или отдам Богу душу. Путешествие не доставляло ей особого удовольствия – как всегда. Она с ним холодна как лед. Но ему это, похоже, не мешает.

Оливия желала сыну лучшей жизни, но нынешняя его устраивала. Он сделал свой выбор и, кажется, был им доволен.

Питеру тоже не нравилась его сноха, но он на это смотрел так же, как Оливия. Сына выбор устраивал, а мнение Питера значения не имело. Он никогда не вмешивался в их отношения. К счастью, зять ему нравился гораздо больше, и поэтому он чаще проводил время с семьей дочери. Он любил своих детей, но они стали самостоятельными, выросли и ушли. Теперь радостью его жизни была Оливия, хотя вместе они проводили меньше времени, чем хотелось бы. Но оба были людьми занятыми и всё еще глубоко погруженными в свою работу, а Оливия продолжала много ездить в командировки. Он задавался вопросом, сбавит ли она когда-нибудь обороты? Вряд ли. Если бы это произошло, она чувствовала бы себя несчастной. По прошествии многих лет он хорошо ее знал и любил такой, какая она есть. Теперь Питер не мог вспомнить времена, когда любил Эмили и был с ней счастлив, но знал, что такие времена были.

Они спокойно поужинали на кухне, беседуя, помимо Филиппа, о многих других вещах. Питер планировал провести у Оливии всю субботу, чтобы вместе отдохнуть. В воскресенье утром он хотел поехать поиграть в гольф, а Оливия – навестить Мэрибел, впервые после возвращения из круиза. Лиз звонила матери после посещения бабушки и доложила, что та весела и отлично выглядит. Оливия всегда благодарила Бога за такой подарок. Мать была главной опорой в ее жизни, еще одной такой опорой за последние десять лет стал Питер. Он давал ей хорошие советы, личные и профессиональные, был умным и добрым. Их интересы во многом совпадали, время, которое они проводили вместе, было наполнено нежностью и радостью, и оба мирились с тем, что не могут быть друг с другом постоянно. Этого было достаточно. Оливия не горела желанием повторно выходить замуж, а Питер с самого начала дал ясно понять, что разводиться не собирается. Он не считал это правильным. Эмили была больна, и пока она будет отказываться от лечения – а так, как теперь стало понятно, будет всегда, – он останется при ней. Но с Оливией они провели вместе много счастливых часов за минувшие десять лет. Они несколько раз вместе ездили в отпуск, время от времени вместе отправлялись в командировки, порой бывали вместе на выходных и вместе ночевали пару раз в неделю, если Оливия не была в отъезде. Большего она не требовала, что облегчало жизнь Питеру, – ему не приходилось что-то менять. Они были друг другу хорошей компанией: много смеялись и, к обоюдному удивлению, были хорошими партнерами в постели. Их интимная жизнь оставалась столь же свежа и волнующа, как в начале их близости.

Их роман возник случайно, во время командировки. Они вдвоем срочно поехали в Чикаго предотвратить забастовку, но разобраться с ней оказалось не так легко. Они застряли там на три недели, поскольку профсоюзы не уступали и переговоры зашли в тупик. Под конец первой недели, после особенно напряженного дня, Оливия и Питер оказались вместе в постели и осознали, что влюблены друг в друга. Им было очень хорошо вместе, вопреки проблемам с забастовкой. К тому времени они бок о бок проработали уже пять лет и хорошо знали друг друга. Секс и любовь многократно укрепили связывавшую их дружбу.

Оба испытывали друг к другу глубокое уважение, Питер считал достижения Оливии необыкновенными. Он никогда не вмешивался в ее решения, только помогал их принимать и поддерживал ее, как в свое время делал Джо. Оба мужчины признавали ее гениальность, не чинили препятствий и не боялись высказывать свое мнение. Она всегда прислушивалась к их советам и учитывала их. В каком-то смысле Питер продолжил то, что делал Джо, хотя полного совпадения не было – Оливия не была за ним замужем и не имела от него детей. Но это лишь делало их свободнее. Они уважали независимость друг друга, что было идеальным решением в их возрасте. Это была новая глава в их жизни, близкая к концу книги, хотя гены Мэрибел давали обоим надежду на то, что они еще долго будут вместе.

Они никогда не говорили о браке, поскольку для них это было абсолютно неприемлемо. Эмили было шестьдесят два года, она могла еще пережить обоих, тем более что была моложе Оливии. Правда, здоровье было подорвано многолетним пристрастием к алкоголю: у нее было больное сердце. Оливия никогда не рассчитывала стать женой Питера. Они были довольны, оставаясь любовниками, а конфиденциальность скорее добавляла романтики их отношениям.

В тот вечер они рано удалились в спальню и занимались любовью впервые после ее приезда. Это было, как всегда, чудесно. После они нежились в огромной ванне, и Оливия рассказывала о путешествии. Питеру оно представлялось сказочным. Деньги, которые он заработал за свою жизнь, составляли лишь небольшую часть нажитого Оливией состояния, но их вполне хватало. Он разумно их вкладывал и мог позволить себе делать ей щедрые подарки. Она всегда носила на руке золотой браслет, и никто из ее детей не знал, что это подарок Питера. Она говорила, что купила его сама. То же самое она говорила о паре сережек с бриллиантами, которые получила на их десятую годовщину и которые очень любила. Теперь, за исключением помолвочного кольца – подарка Джо – и обручального, она носила только украшения, подаренные Питером. Двое мужчин, которых она любила, были бесконечно добры к ней.

На следующий день они сходили за продуктами, послушали музыку, долго гуляли, несколько часов провели за чтением, а потом опять легли в постель. Питер признался, что постоянно о ней думает и хочет ее, на что Оливия рассмеялась:

– Ты, похоже, помешан на старухах, – поддразнила она, – но я этому очень рада!

Она была в хорошей форме, тело у нее всё еще оставалось красивым, но семьдесят – это не двадцать два. Питер в свои годы мог заполучить любую женщину, какую пожелает, его ровесники то и дело женились на молодых и создавали новые семьи, но ему было вполне достаточно Оливии. Кроме нее, у него больше не было женщин, с тех пор как тридцать шесть лет назад он женился на Эмили. Они были верны друг другу, как и когда-то своим супругам, и их взгляды во многом совпадали.

Воскресным утром они снова занимались любовью, до того как он уехал играть в гольф с друзьями. Оливия обещала Мэрибел пообедать с ней и, поцеловав Питера на прощание, села в машину и, думая о нем, отправилась на Лонг-Айленд. Выходные получились замечательные, как всегда. Порой казалось, что им даже лучше знать, что большего не дано, чтобы довольствоваться тем, что имеют. У них не было раздоров, которые иногда случаются между супругами. Они никогда не ссорились. Они просто хорошо проводили время друг с другом и не успели оглянуться, как пролетели десять лет.

Когда Оливия приехала к Мэрибел, та как раз заканчивала партию в карты. Она всё утро играла в бридж, а накануне вечером – в покер.

– Мама, ты превращаешься в шулера! – шутила Оливия, пока они шли в апартаменты Мэрибел, чтобы там спокойно пообедать. Мэрибел нравилось обедать с дочерью наедине, а не в общей столовой, где каждые пять минут кто-нибудь подходил к их столу. Всем хотелось познакомиться с Оливией, но матери хотелось побыть с ней самой подольше.

– Я всё узнала о вашем путешествии от Лиз! – радостно сообщила Мэрибел. – Похоже, время вы провели сказочно. Я рассмотрела яхту в Интернете. Такая красивая! Ее владелец тоже интересный мужчина!

Когда она не играла в карты, то рыскала по Интернету и рассказывала друзьям, о чем там узнала. Слушая ее, Оливия улыбалась. Ее мать до сих пор не утратила интереса к жизни, в том числе к молодежи и ее делам. Она прочла книгу Лиз, и она ей очень понравилась. Мэрибел тоже считала, что роман может стать настоящим бестселлером. Оливия ценила в матери не только позитивный взгляд на вещи, но и ее мудрость.

– У меня была интересная неделя, – сообщила Оливия. Она решила рассказать матери о Филиппе и своем романе с Питером.

– У тебя других не бывает, – ответила Мэрибел, но заметила по выражению глаз дочери, что та хочет поделиться с ней чем-то еще.

– На днях мы крепко сцепились с Филиппом, – понизив голос, сообщила Оливия.

– Ничего необычного в этом нет, – заметила мать. Она знала, что юношеская непримиримость внука до сих пор не утихла. С течением лет он не особенно изменился и подобрел.

– Есть! – со вздохом признала Оливия и начала свою исповедь: – Последние годы я тебе кое-что недоговаривала. Мне казалось, что это не важно. Я не хотела торопиться. Поспешишь – людей насмешишь, как ты говоришь.

– Это еще бабушкина поговорка. Она была очень мудрой женщиной и дожила до глубокой старости. Ну, так о чем ты не хотела мне говорить?

Мэрибел уже давно что-то подозревала, но была достаточно мудра, чтобы не спрашивать дочь.

– В последние десять лет у меня роман с Питером Уильямсом, мы видимся раз или два в неделю. Свои отношения мы держали в строгом секрете. Он хороший человек и очень добр ко мне. Я люблю его, хотя, конечно, по-иному, чем любила Джо. С Джо мы были женаты и имели детей.

Из уважения к памяти мужа она должна была сказать это матери.

– Конечно! Ты была юной, когда вышла за Джо. Он тоже был очень молод. Вы вместе взрослели. Отношения же людей в возрасте – дело другое, но это не значит, что вы не любите друг друга. Как раз наоборот. В этом доме престарелых, например, постоянно кто-нибудь женится. Любви все возрасты покорны. В прошлом месяце пара вступила в брак: ей девяносто один, ему – девяносто три. Они знают, что это не будет длиться вечно, но захотели пожениться. В каждом возрасте любовь разная, но это всё равно любовь.

– С нами тот же случай, и длится роман уже десять лет. Я не считала, что проявляю неуважение к памяти Джо: пять лет после его смерти я оставалась одна.

– Ты была еще молода, когда он умер. Женщина в пятьдесят или шестьдесят тоже нуждается в любви, – рассудительно заметила Мэрибел.

– Тебе и вовсе было сорок, когда умер Ансел, – напомнила матери Оливия, – но ни одного романа ты больше не завела.

– Да, но я была слишком занята твоей семьей. И чувствовала себя счастливой. Иногда любовь – это лекарство от одиночества в пожилом возрасте. Мне никогда не было одиноко. Я всегда была с вами, тобой, Джо и внуками. У меня не было времени для кого-то еще.

Говоря это, Мэрибел рассмеялась. Обе знали, что это правда.

– В общем, у нас роман. При этом Питер женат и не собирается разводиться – об этом он предупредил сразу. Он всегда со мной искренен. Его жена безнадежная алкоголичка, а он не считает себя вправе уходить от нее. Десять лет назад он думал, что сможет уговорить ее на лечение, чтобы избавиться от зависимости. Если бы уговорил, то ушел бы из семьи. Но она не хотела прекращать, и теперь Питер считает, что в ее возрасте не может ее оставить, а я об этом и не прошу. Этот расклад меня устраивает. Я не хочу во второй раз выходить замуж, мне хорошо и так, я счастлива. Он проявляет уважение к жене, о наших отношениях никому неизвестно, так что мы никому не причиняем боли. По большому счету эта ситуация не очень хороша, в том числе с точки зрения морали, но я с ней давно смирилась. Пусть все идет своим чередом.

– Тогда что сейчас произошло?

– Филипп наткнулся на нас на этой неделе. Мы целовались в моем кабинете по окончании рабочего дня, что было неразумно, признаю. Прежде такого не случалось, но мы не виделись больше двух недель, так что немного увлеклись, и Питер целовал меня, как раз когда вошел Филипп. Он ошалел. Называл меня любовницей женатого мужчины, что, конечно, правда, и говорил, что я беспринципная женщина. Он заявил, что я изменяла его отцу, когда они были детьми, поскольку я, без сомнения, аморальная особа. И так далее, и тому подобное. С тех пор я с ним не общалась. Я сказала, что это не его дело, тем более что мы соблюдаем конфиденциальность. А он обвинил меня в обмане, сказал, что заводить роман с женатым мужчиной безнравственно, и я согласна. Но мне так хорошо с Питером! И женат он только формально. Иногда реальность не оправдывает наших ожиданий, – заключила Оливия и грустно посмотрела на мать. Ее по-прежнему обижали слова сына, но с Питером она расставаться не собиралась. Однако больно было сознавать, что сын считает ее морально неустойчивой.

Мэрибел качала головой и смотрела на дочь с сочувствием.

– Реальность всегда не оправдывает наших ожиданий. Или почти всегда. Есть абсолют, то, во что мы верим, и есть обстоятельства, в которых мы должны искать вариант, наилучший из возможных. Похожая ситуация была и у Ансела Морриса. Не знаю, что ты знаешь и помнишь. Его жена страдала глубокой депрессией, правда, тогда это называли меланхолией. У нее произошло несколько выкидышей и мертворождений, ей так и не удалось завести ребенка, вот она и замкнулась. Думаю, для обоих это было несчастьем, но Ансел продолжал жить, а она стала фанатически религиозной, была сильно подавлена и увлеклась мистицизмом. Похоже, она слегка помешалась, из дома почти не выходила. К моменту моего поступления к ним на работу она была в таком состоянии уже тридцать лет, но Ансел хранил ей верность. В первые годы знакомства наши отношения были просто уважительными – рабочими. Потом они развились и изменились. Он знал, что я с трудом свожу концы с концами, и повышал мне зарплату. Я, чтобы оправдать эти затраты, старалась давать ему советы по бизнесу – чтобы изменить положение к лучшему и добавить свежих идей. Мои старания были очень скромными, по сравнению с тем, что сделала ты, но они оказались эффективными, и Ансел был благодарен. Мы несколько лет проработали вместе, прежде чем осознали, что влюблены друг в друга. Он предупредил, что не бросит жену, – боялся, что она покончит с собой; и кто знает, может, так и случилось бы, с ее-то психикой. Поначалу я мучилась угрызениями совести из-за нашего романа. Но мы никому не причиняли страданий. Мы были осторожны, уважали друг друга и соблюдали конфиденциальность. Ансел очень хорошо относился к тебе. Я не видела никаких причин лишать себя права на его любовь только потому, что это не укладывалось в нормы морали, в которых была воспитана. Ансел всегда говорил, что женится на мне, если еще поживет, но не сложилось. Что же тут поделаешь? Я пользовалась бы гораздо большим уважением, если бы вышла за него. Но мы и без того любили друг друга, как супруги. Он был на тридцать лет старше и стал для меня не только мужем, но в каком-то смысле и отцом. Ансел заботился обо мне лучше, чем кто-либо когда-либо, и сейчас перед тобой результат его стараний. Так были ли наши отношения такими гадкими, аморальными? Жена его умерла от гриппа, и он был добр к ней до конца ее дней.

– Почему вы не поженились, когда она умерла? Я всегда задавалась этим вопросом.

Мэрибел впервые была так откровенна с дочерью. Оливии пришлось ждать своего семидесятилетия, чтобы задать матери вопросы, беспокоившие ее всю жизнь.

– Мы собирались, но Ансел хотел выдержать годичный траур по жене. Даже была назначена дата свадьбы. Он подарил мне кольцо, и мы считали себя помолвленными, хотя никому не говорили, даже тебе. А потом он умер, пережив жену лишь на семь месяцев. Вот мы и не поженились. Но я всё равно его любила.

Оливия сидела в задумчивости. Мать только что раскрыла ей свой секрет. Взглянув на руку Мэрибел, она увидела кольцо и поняла, откуда оно. Кольцо украшали три маленьких бриллианта. Ее мать носила его большую часть своей жизни. Перехватив взгляд Оливии, Мэрибел кивнула. Видно было, что она задумалась о мужчине, подарившем это украшение.

– Да, это оно. Я его никогда не снимаю.

– Я просто считала, что раз вы не поженились, значит, тебя устраивало положение вещей. А спросить мне никогда не хватало смелости.

– Конечно, оно меня не устраивало. В те времена быть любовницей женатого мужчины считалось неприличным, да и сейчас тоже. Но иногда не остается выбора. Если бы его брак не был чисто формальным, я бы на это не пошла, – но он был таковым. Его жена стала душевнобольной. Похоже, что у твоего друга подобная ситуация. Хотела бы я оказаться замужем за Анселом? Конечно. Но я принимала ситуацию такой, какой она была. Ты, возможно, тоже предпочла бы замужество?

Оливия покачала головой:

– Честно говоря, нет. По крайней мере мне так не кажется. Меня устраивает нынешнее положение дел. Скорее я предпочла бы, чтобы он не был женат. Я была в браке с Джо и думаю, теперь еще один брак мне не нужен.

– А мне в моем возрасте тем более, – рассмеялась Мэрибел, – хотя здесь самому старому жениху было девяносто шесть. Он женился на восьмидесятидвухлетней девчонке. Кажется, он прожил еще три года, но не сомневаюсь, что они были счастливы. А если бы они не поженились, это было бы аморально? Была ли я аморальной? Формально – да, как и ты. Но формальности – это не реальная жизнь. Жизнь – это люди, принимаемые ими решения и чувства, которые подсказывают, что они должны делать. Если никому не причиняется боль, я не против «аморальности».

Своими словами Мэрибел словно избавила дочь от сомнений.

– Я отношусь к этому так же, – с печалью произнесла Оливия, – но мой сын – нет. Он склонен драматизировать.

– Жизнь Филиппа была лишена тревог и забот. Ему пора повзрослеть и перестать тебя осуждать – его недовольство слишком затянулось. Наконец пора понять причины твоих поступков и принять твой роман. Было бы гораздо более безнравственно, если бы ты увела Питера из семьи. Для меня всегда главный критерий – страдает ли кто-то из-за тебя. У всех нас есть нравственные ориентиры, все мы идем на компромиссы, и здесь ответственность уже лежит на нас самих. Филиппу надо быть милосерднее. Он уверен, что не поступит так же, если окажется на твоем месте? Это жизнь. Мы все сердимся на родителей. Думаю, что ты какое-то время сердилась на меня из-за Ансела, а теперь, пожалуйста, – прошли годы, Джо не стало, и ты нашла мужчину, который делает тебя счастливой, но который женат. Чем это отличается от моей истории с Анселом?

– Раньше или позже мы повторяем поступки наших родителей, независимо от того, как сильно мы их критиковали, – все мы люди и подвержены слабостям. И это учит нас прощать и идти на компромиссы. Каждый из твоих детей неизбежно совершит какие-то из твоих ошибок. Это свойство человеческой натуры. Так кто они такие, чтобы строго тебя судить? Не зря же говорят: «Не приведи Господи самому оказаться в такой ситуации». Кто гарантирует, что Филипп в один прекрасный день не поступит так же? В жизни многое может случиться. Ты в шестьдесят совершила поступок, похожий на тот, что совершила я сорокалетняя. И возможно, когда-нибудь Филипп поймет, что ты не «безнравственный человек», а просто человек, и он тоже.

Слова матери приносили Оливии огромное облегчение. Она была согласна с каждым словом, но не могла выразить свои мысли так же четко, как Мэрибел с высоты своего возраста.

– Спасибо, мама, – воскликнула она, наклонившись и поцеловав ее. – Я рада, что мы поговорили.

Оливия считала, что мать не придавала значения официальному статусу и являлась сторонницей свободных отношений, но оказалось, что она была обручена и вышла бы замуж, если бы не смерть возлюбленного. Она была привержена традиционным ценностям, но старалась примирить идеал и реалии, что не всегда легко сделать.

– А я рада, что ты решилась это обсудить, – мягко ответила Мэрибел, снова трогая кольцо, подаренное Анселом. Он был хорошим человеком, как и отец Оливии, с которым Мэрибел прожила очень недолго. С Анселом Моррисом Мэрибел была много-много лет, как ее дочь с Питером Уильямсом. Десять лет – это немалый срок. Она с улыбкой повторила то, что уже говорила: – Филиппу надо повзрослеть. Жизнь вынуждает, хотим мы или нет. И нам с тобой пришлось в свое время. Ему пора прекратить скулить по поводу твоих отлучек в годы его детства. У него всё было. И если бы ты не построила такой бизнес, кто знает, где бы он сейчас работал. Всё в жизни получить невозможно. Иногда с ним была ты, а в остальное время – мы с Джо. Лиз и Джон это поняли. Филиппу тоже придется.

– Я бы хотела, чтобы и Касси это поняла, – задумчиво сказала Оливия. Ее отношения с младшей дочерью были сильно испорчены, что она считала большой потерей.

– Она поймет. Самая большая проблема в том, что вы слишком похожи. Она всё время что-то преодолевает, она молода. И она замечательная женщина, как и ты.

– Я ее теперешнюю почти не знаю. Тебя она хотя бы навещает.

– Когда может, – улыбнулась Мэрибел.

Оливия поднялась. Она провела с матерью много времени и не хотела ее утомлять, хотя этого и непросто было добиться. Если бы не визит дочери, она, вероятно, играла бы в карты.

– Спасибо, мама, – сказала Оливия и тепло, от души обняла ее.

– Просто дай Филиппу перекипеть и повариться в собственном соку. Пусть сам разбирается. И рано или поздно жизнь даст ему пинка и ускорит этот процесс.

– Надеюсь. Не нравится мне его Аманда. Она такая бездушная.

– Это его выбор, – напомнила Мэрибел. – Теперь ему надо понять, что он заслуживает лучшего.

– Не знаю, случится ли это когда-нибудь.

– Может, и случится, – заключила Мэрибел и пошла проводить дочь.

На улице они снова обнялись. Трогая машину с места, Оливия помахала рукой, и мать ей широко улыбнулась. Было очевидно, что Мэрибел в ладу с собой, теперь и Оливии передалось ее состояние. Она ехала домой и улыбалась.

Глава 14

Вечером, после посещения матери, мысли Оливии снова обратились к Кассандре. Ее теперь меньше беспокоил Филипп и его реакция на роман с Питером. Мэрибел права – сыну пора повзрослеть и научиться сопереживать людям.

Касси все не шла у нее из головы. И наконец она решила послать ей сообщение, в котором написала, что дочери очень не хватало на яхте. Это была правда. Оливия всё время по ней тосковала.

В письме было всего несколько строчек, Оливия также упомянула, что навестила днем Мэрибел и та чувствует себя хорошо. Она кликнула «Отправить», не рассчитывая на ответ, и была крайне удивлена, что ответ пришел через несколько минут, хотя в Лондоне в это время уже была полночь. Касси сообщала, что на следующей неделе прилетит в Нью-Йорк в командировку и хотела бы пообедать вместе с матерью. Раз или два в год они устраивали такие встречи. Это не было по-настоящему близкими отношениями, но позволяло поддерживать контакт, который Касс все же не решалась полностью разорвать. Оливия была ей за это благодарна.

Она немедленно ответила, что была бы рада повидать дочь в удобном ей месте и в удобное время.

Касси предложила ресторан в районе Сохо и назначила дату и время. Мать немедленно ответила: «Буду. Целую крепко, мама». Пока это оказалось лучшим из того, что можно было предпринять.

Заведение, предложенное Кассандрой, было французским ресторанчиком типа бистро. Оно пользовалось популярностью и, когда Оливия в него вошла, было полно народу, но она сразу увидела дочь. Та сидела за столиком в глубине зала в черном кожаном пиджаке. У нее были тонкие черты лица, бледная кожа и огромные зеленые глаза. Касс уже давно красила свои темно-каштановые волосы в цвет воронова крыла. Стрижка у нее была короткая, фиксированная гелем. Губы накрашены ярко-красной помадой. Касс была похожа на одну из своих подопечных рок-звезд, выглядела современно и стильно. Она поднялась навстречу матери. Оливия обратила внимание на мини-юбку и туфли на высоком каблуке. Бесспорно, ее дочь была красива. Несколько человек обернулись и уставились на нее. Как и Оливия, Касс отличалась уверенностью в себе и властностью. Она стала одним из самых успешных и уважаемых музыкальных продюсеров в мире. Встретившись с пристальным взглядом матери, она не проявила эмоций, но позволила поцеловать себя в щеку.

– Спасибо, что нашла время пообедать со мной. Ты, наверное, очень занята, – проговорила Оливия, чувствуя, как участился пульс, и желая обнять своего младшего ребенка. Но пересилила себя и сдержалась. Касс никогда не была с ней ласкова.

– Ты ведь тоже занята, спасибо, что приехала в центр, – вежливо ответила дочь. – Все встречи я назначаю здесь. Больше не езжу на окраины. Завтра улетаю в Лос-Анджелес. У Дэнни начинается турне на стадионе «Роуз Боул». Потом он едет в Лас-Вегас.

Касс говорила о нем как об обычном парне, хотя в свои двадцать четыре он был одной из самых популярных рок-звезд мира. Касс сделала ему карьеру, и они съехались пять лет назад. Точнее, это Дэнни к ней переехал. В фешенебельном районе Мейфэр у Касс был дом, которого Оливия никогда не видела, – в Лондоне они тоже встречались в ресторанах, если встречались вообще. Таким образом, она держала мать на расстоянии. С Дэнни Хеллом Оливия до сих пор не была знакома. Судя по фотографиям в прессе, он был красивым парнем, и они с Касси отлично смотрелись.

– У тебя, наверное, горячее время, когда у него турне. Даже не могу представить, как организуется нечто такое.

А ведь Касси устраивала по несколько таких турне в год для других клиентов. Глядя на дочь, Оливия поняла, что Мэрибел права. Они обе в молодые годы вошли в большой бизнес и добились выдающихся успехов, просто в разных областях. Не многим женщинам такое под силу. Единственное отличие состояло в том, что Кассандра не была замужем и не имела детей. В ее возрасте у Оливии было уже трое, что налагало на нее еще бо2льшую ответственность.

– Очуметь можно, но мне нравится, – ответила Касси с улыбкой, имея в виду организацию турне, и заказала белковый омлет и еще несколько блюд из раздела здорового питания в меню. Она уже многие годы была вегетарианкой. Фигура у нее была потрясающая. Оливия заказала салат – ее больше интересовала дочь, чем еда.

Потом Касси расспросила мать о бизнесе и путешествии. О своих братьях и сестре она не поинтересовалась. От них она тоже дистанцировалась и постоянно говорила бабушке, что все они марионетки матери, с чем Мэрибел не соглашалась. Оливия упомянула о книге, написанной Лиз. Касси сказала, что рада за нее. Она знала о многолетних метаниях сестры. Что касается Джона, она считала печальным тот факт, что он пожертвовал мечтами о карьере художника ради работы в бизнесе матери. Меньше всего она уважала Филиппа, считая его напыщенным снобом, а его жену Аманду просто терпеть не могла. Когда Касси покинула родной дом, ее братья и сестра уже имели семьи. Племянника и племянниц она с тех пор не видела, да и не горела желанием видеть. Она всегда говорила, что не любит детей. Они будили в ней малоприятные воспоминания о собственном детстве.

За обедом они говорили преимущественно на отвлеченные темы. Касси по-прежнему получала средства из фонда, который Оливия учредила для своих детей, однако в финансовом отношении она была совершенно независимой и могла обойтись без денег матери. Она себя обеспечивала. Лиз же полностью зависела от фонда и в свои сорок четыре года не смогла бы себя содержать, что не вызывало у Касси уважения. К тому же она считала возмутительным тот факт, что ее братья работали у матери. Своим мнением она щедро делилась с бабушкой, но не с Оливией. Они немного поговорили о Мэрибел – это была нейтральная тема.

Эти встречи с младшей дочерью с их недосказанностью всегда становились для Оливии стрессом, и гнев на нее Касси всегда чувствовался, даже если не выражался словами. Говорить об этом не было нужды – она достаточно высказала прежде, и с тех пор ничего не изменилось. Прошлое изменить нельзя.

Наконец Оливия решилась задать волновавший ее вопрос:

– Ты счастлива?

Касс замешкалась с ответом, что обеспокоило мать.

– Думаю, да. Не знаю. Не уверена, что могу отнести себя к счастливым людям. Я очень беспокойная натура, благодаря чему, наверное, преуспела в своей профессии.

Она была перфекционисткой, как и мать.

– Я никогда и ничего не считаю само собой разумеющимся и ничего не принимаю как данность. Я всё проверяю.

Слыша это, Оливия улыбнулась:

– Я тоже. Я фанатик деталей.

Это был один из тех редких случаев, когда они заговорили о себе и своей работе. Теперь, когда бизнес Касс процветал, у нее появилось больше сходства с матерью, а значит, больше тем для разговора.

– Я контролирую каждый шаг, – призналась Касс. – И мне приходится вникать во все подробности.

Она приоткрыла дверцу, что придало Оливии решительности, и она рискнула задать еще один вопрос. Возможно, настал подходящий момент.

– Какой он, твой Дэнни?

– Сумасшедший, молодой, безумно талантливый, шумный, испорченный, красивый.

Дочь говорила так, будто это был ее ребенок, а не ее мужчина. Оливия подозревала, что имеет место и то и другое.

– С ним классно, когда у него хорошее настроение и он меня не бесит. Звездам сложно вести себя как обычным людям. От них ожидают скандалов, и они их устраивают. Дэнни не исключение.

– И тебе это не надоедает?

Жизнь дочери поражала Оливию, она совершенно отличалась от ее собственной.

– Иногда. Но я с ним справляюсь. Я его наказываю, когда он ведет себя слишком плохо. Он мне как ребенок.

Касс улыбнулась, и Оливия почувствовала по тону, что дочь любит его. Они были вместе с тех пор, как Дэнни исполнилось девятнадцать, а Касси двадцать девять. Самостоятельность в жизни и работе способствовала быстрому взрослению ее дочери. Оливию поразило, что она казалась взрослее своих братьев, которые были намного старше ее.

– Ты по-прежнему довольна, что у тебя нет детей? – с грустью поинтересовалась Оливия. Ей казалось, что это по ее вине и Кассандра, и Филипп не хотят обзаводиться детьми и потому несчастны. Оливия считала это огромной потерей. Касси не сказала матери, что не единожды делала аборты и еще сделает, если подведут противозачаточные или она сама ошибется.

– Очень.

Причина была ясна обеим, и тему закрыли. Для обеих это была опасная территория, минное поле, на котором у самой поверхности были зарыты все старые обиды Касс.

Видя, что дочь посматривает на часы, Оливия оплатила счет. Они вышли из ресторана, и Касси поблагодарила за обед.

– Удачного турне! – пожелала Оливия и поцеловала дочь, которая пристально посмотрела на нее, словно пытаясь понять, какова ее мать на самом деле. – Спасибо, что захотела повидаться, – с грустью произнесла Оливия.

Касси кивнула и поспешила прочь, а Оливия села в машину, и водитель повез ее обратно на работу. У нее было ощущение, что с младшей дочерью их связывает тончайшая нить, которая, слава богу, еще не порвалась.

Вернувшись в офис, Оливия позвонила Алексу. Он находился дома с друзьями, родителей не было.

– Я по тебе скучаю, – сказала она. – Как дела?

– О’кей. Скоро начинаются занятия.

Ему предстоял последний год в средней школе. Алекс ждал его с нетерпением и волновался из-за подачи заявлений в колледж. Они говорили об этом на яхте, Оливия старалась подбодрить внука, но конкурс был высокий.

– Сообщи, если захочешь приехать поужинать со мной, – предложила она.

Идея ему понравилась, но ехать было лень.

– Ладно, – ответил Алекс неопределенно.

Трудно было поддерживать контакт, не видясь ежедневно. Поэтому совместное пребывание на яхте получилось таким замечательным. За те дни ей удалось сильнее сблизиться с внуком.

– Может, стоит сообщить родителям то, о чем мы говорили, до начала занятий в школе? Тебе будет легче в учебном году – одной заботой меньше.

– Или больше, если у них крыша поедет.

Алекс всё еще был убежден, что реакция родителей окажется отрицательной.

– Мне кажется, ты должен больше им доверять.

– Я их знаю. Мой отец – гомофоб, мать тоже не признает голубых.

Внук очень нелестно отзывался о родителях. Оливия надеялась, что он ошибается.

– Если хочешь, можем вместе поговорить с ними, – повторила Оливия свое предложение, сделанное еще на яхте.

– В любом случае спасибо, бабушка.

– Ты это сделаешь, когда будешь готов.

– Может, когда мне будет лет девяносто.

Он засмеялся, а ей стало жаль внука. Алекс пообещал вскоре позвонить, и они попрощались. Ей не хотелось терять с ним связь. У нее появилось так много поводов для беспокойства, беспокойства о них всех.

По пути с работы она думала о Касс. Оливия ведь могла бы написать ей сообщение или послать эсэмэс. Она даже не знала, где в Нью-Йорке остановилась ее дочь, – забыла спросить. Вероятно, в центре. Сердце у Оливии разрывалось от того, что она столь многого не знает о своей младшенькой. Но по крайней мере обед у них прошел удачно. Пока хвалиться было больше нечем.

Оливии не нравилось, что по возвращении из отпуска она до некоторой степени потеряла связь с детьми и внуками. У каждого из них была своя жизнь, свои радости и огорчения. У нее – тоже. Только в путешествии они соприкасались, переплетались, а по возвращении ниточки опять ослабли, и Оливия понятия не имела, кто чем занят. Гораздо легче было, когда все находились под одной крышей, как прежде. Но те дни ушли навсегда. Даже у внуков уже появилась собственная жизнь.

Кэрол несколько дней назад улетела в Калифорнию. Она звонила бабушке, чтобы попрощаться. Софи была в Бостоне и собиралась до начала занятий поехать с друзьями на полуостров Кейп-Код. Оливия осознала, что не говорила с Филиппом с момента их бурной дискуссии на прошлой неделе. На работе она с ним тоже не виделась – по возвращении из отпуска оказалась завалена делами. Она надеялась, что сын успокоился. Боль от его резких слов смягчила Мэрибел. В тот вечер Оливия планировала встретиться с Питером. Он был радостью ее жизни. Ей много о чем хотелось рассказать, особенно о встрече с Касси. Про Алекса она рассказывать не собиралась – дала обещание. Но она могла по крайней мере поделиться с Питером своими заботами о других, своими победами и печалями. Без него жить ей было бы гораздо труднее. Этого не понимал Филипп, но понимала ее мать.

Глава 15

После ссоры с матерью Филипп пребывал в ужасном настроении. Он вновь обсудил ситуацию с Джоном, когда тот вернулся домой, и беседа переросла в ожесточенный спор. Так что теперь он пребывал в конфликте и с матерью, и с братом. Но своего мнения не изменил. Джон сказал, что он сошел с ума и должен извиниться перед матерью, но Филипп не собирался этого делать – ни теперь, ни когда-либо еще.

Жену свою он после возвращения из отпуска почти не видел дома. На нее свалилась гора работы – три новых клиента и подготовка к процессу. Она каждый день допоздна засиживалась в офисе, а он ужинал с приезжими представителями поставщиков. В тот вечер он надеялся пересечься с Амандой.

Вернувшись домой, Филипп налил себе выпить и присел на диван. Он подумал о матери – и вновь вспыхнул гнев. Хорошо, что всю неделю не пришлось с ней видеться на совещаниях. Он не был уверен, что мог бы на них высидеть, особенно если бы там присутствовал Питер.

Он еще ничего не рассказал Аманде – просто не хватало времени. Супруги встречались и расходились как в море корабли. К тому же он знал, что Аманда не жалует его мать. Он не хотел давать ей лишний повод обвинить его в том, что он размазня и марионетка Оливии, которая, оказывается, является любовницей женатого мужчины. Ему самому было неприятно это знать и крайне унизительно делиться с кем-то, даже с женой.

Филипп просматривал рабочие бумаги, когда вошла Аманда. Она бросила на пол кейс, поговорила с кем-то по сотовому, открыла бутылку белого вина, налила себе и только тогда, с бокалом в руке, поздоровалась.

– Ну, как прошел день? – спросила она мужа покровительственным тоном, будто его работа была неважной по сравнению с ее, поскольку он лишь раб своей матери, а она – компаньон в крупной юридической фирме. Это читалось в ее лице и в голосе.

– Хорошо, – ответил Филипп нейтрально, не поддавшись на провокацию. – А у тебя?

Не было заметно, чтобы их связывали какие-то чувства. Они были как партнеры по бизнесу, которые встретились после трудовой недели и сверяют свои записи.

– Замечательно! – воскликнула Аманда с неожиданной улыбкой. – Я сегодня получила назначение!

Она добивалась этого больше двух лет.

– Перед тобой новоиспеченный федеральный судья! – победно объявила она.

Филипп поднялся поцеловать жену.

– Поздравляю!

Он был рад за Аманду. Ей страшно этого хотелось, многие месяцы она не могла говорить ни о чем другом.

– Спасибо! Надо сказать, это действительно событие, раз уж я сама так впечатлена.

Аманда не страдала от излишней скромности, но это и нравилось Филиппу. Она была волевой женщиной и не считала это недостатком.

– Думаю, нам следует кое-что поменять в доме. Я хочу принимать гостей – нужных людей, разумеется. Надо будет переделать гостиную, провести работы в хэмптонском доме, мне необходимо обновить гардероб, а тебе – купить яхту бо2льшего размера.

Аманда всё спланировала. Она не собиралась быть мелким федеральным судьей. Она намеревалась привлечь к себе внимание и стать одной из самых авторитетных судей-женщин. Она также мечтала когда-нибудь стать судьей апелляционного суда.

– И я думаю, Филипп, тебе надо сделать крупные пожертвования на важные благотворительные и политические цели.

– Не торопитесь, ваша честь! – воскликнул он, ставя свой стакан. – То, о чем ты говоришь, потребует кучи денег. Зачем тратить целое состояние только из-за того, что тебя назначили судьей? Почему бы нам просто не порадоваться?

В его планы не входила покупка яхты большего размера. Ему нравилась та, что уже имелась.

– Это только начало, Филипп. Начинается долгий путь наверх.

«Или совсем недолгий, судя по тому, что она предлагает», – подумал он.

– Хорошо. Я тобой очень горжусь. Когда вступаешь в должность?

– Через шесть недель. Я хочу устроить потрясающую вечеринку.

У Аманды был миллион планов, и все с расчетом на его кошелек. Она зарабатывала очень приличные деньги, но никогда их не тратила. Филипп зарабатывал гораздо больше, и жена всегда считала, что ее счета должен оплачивать муж. Филипп на это соглашался.

– Кстати, зачем тебе новый гардероб? Ты же поверх будешь надевать черную мантию.

Филипп пошутил, но такова была правда.

– Мы станем вести гораздо более активную светскую жизнь, чем теперь. – Она собиралась извлекать выгоду из всех своих связей. А фамилия Грейсон была уважаемой, и Аманда это знала.

– Полагаю, тебе надо немедленно поговорить с матерью. Она должна подумать об уходе в отставку. Как федеральный судья я буду гораздо авторитетнее, если мой муж будет генеральным директором, а не финансовым. Может, она просто передаст тебе должность, позволит управлять компанией, а сама останется председателем совета директоров? Ты мог бы ее по крайней мере спросить, – заметила она язвительно.

Филипп в смятении смотрел на жену. Он уже слышал подобное прежде, но теперь видел, что Аманда говорит абсолютно серьезно.

– Я не думаю, что мать захочет уйти с поста генерального директора собственной компании ради продвижения твоей карьеры, – сказал он, надеясь, что жена шутит, хоть и видел, что та совершенно серьезна. – Ты слегка перегибаешь палку.

– Ты не можешь оставаться какой-то канцелярской крысой, Филипп, ты теперь муж федерального судьи!

Она была опьянена собственным успехом, а Филипп быстро трезвел. Кто это? Она превращается в чудовище. Неужели она всегда так жаждала власти?

– Значит, ты обо мне такого мнения? Я – канцелярская крыса? Счетовод? Бухгалтер?

На яхте Аманда говорила то же самое. Уничтожала его словами.

– По-другому тебя назвать нельзя, пока ты финансовый директор, – без обиняков заявила она.

– Да, Аманда, я просто финансовый директор. Но это одна из крупнейших частных компаний в мире.

– Которую не выпускает из рук твоя мать, – едко заметила жена, – как и твое мужское достоинство, Филипп. Только ты сам можешь это изменить.

– И вручить его тебе? – спросил он, направляясь к двери.

– Ты куда собрался? – сердито спросила она.

– Куда глаза глядят. Пока мое достоинство при мне, но это не твоя заслуга, – ответил он и хлопнул дверью. Он понятия не имел, куда идти. Ему хотелось просто оказаться подальше от жены.

Филипп долго шагал, пока наконец смог успокоиться. Он был так рассержен, что поначалу не мог ни о чем думать. К своему изумлению, он очнулся на Тринадцатой улице. Таким образом он удалился на четыре километра от дома. Стояла приятная теплая ночь, и Филипп продолжил путь. Так он дошел до Вашингтон-сквер и присел на скамейку, оглядывая дома и проходящие мимо компании студентов Нью-Йоркского университета. Потом встал и пошел дальше. У него не было желания возвращаться домой, но он проголодался и решил подкрепиться. Он свернул на Бликер-стрит и остановился перед кафе с выставленными на улице столиками. Там подавали сандвичи, гамбургеры и пиццу. Филипп сел за столик среди студентов и художников, по тротуару взад-вперед сновали люди. По сравнению с большинством из них он чувствовал себя старым, но не придавал этому значения.

Его взгляд привлекла девушка, внимательно читавшая книгу. Она попивала капучино, рядом стоял наполовину съеденный салат. Филипп отметил, что она привлекательная: блестящие черные волосы спадают на плечи, глаза большие, карие, милое лицо. Внешность свидетельствовала о ее порядочности. Она подняла глаза, улыбнулась Филиппу и продолжила чтение. Филипп заказал чашку кофе и гамбургер, который жадно проглотил, как только принесли заказ. После долгой прогулки он проголодался. Девушка опять подняла глаза от книги и улыбнулась ему. Она выглядела совсем юной. «Возможно, студентка», – решил Филипп. Рядом университетский городок. Но вид у нее был более серьезный, чем у остальных посетителей кафе. Когда она вновь подняла глаза, Филипп не устоял и заговорил с ней.

– Наверное, интересная книга, – сказал он с застенчивой улыбкой.

Он не хотел, чтобы она подумала, что он пытается заигрывать с ней. Его тон был просто дружелюбным.

– Да.

На этот раз девушка улыбнулась шире, и Филипп увидел, какая она на самом деле симпатичная. Она была воплощение красоты, молодости и здоровья. На ней были белые джинсы и футболка, на ногах – босоножки, волосы казались такими мягкими. Незнакомка засмеялась и показала книгу, которую читала.

– Это очень хорошее пособие для учителей. Я буду учить четвероклассников. Начинаю работать через две недели. А вчера приехала из Висконсина.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ему она казалась ангелом, сошедшим с небес. Выпускница колледжа, учительница начальной школы, приезжая со Среднего Запада. Воплощение целомудрия. Филипп надеялся, что большой город ее не проглотит.

– Я только сегодня нашла жилье, – добавила она, и Филиппу захотелось предостеречь ее от общения с незнакомыми людьми. – Со мной будут жить еще четверо соседей. Я нашла эту квартиру по объявлению в газете.

Девушка была олицетворением наивности, и Филиппу захотелось немедленно взять ее под свою опеку.

– А вы узнали, кто они? – осторожно спросил он.

– Все они студенты, – ответили она со смехом. – Мой брат задал мне этот же вопрос. Не похоже, чтобы у них были проблемы с законом. Квартира очень милая. У меня отдельная комната размером с кладовку, очень дешевая.

– Ваш брат прав, – предостерег ее Филипп. – Вам надо их проверить.

Он вдруг почувствовал облегчение, что не имеет дочери, похожей на нее. А ведь по возрасту он мог бы быть ее отцом, отчего Филипп почувствовал неловкость. «Возможно, я кажусь ей грязным стариком», – подумал он. Он был всклокоченным после долгой быстрой ходьбы. Теперь он немного отошел от сказанного Амандой. Ее сегодняшняя тирада, может, и не была худшей в их совместной жизни, но показалась ему именно такой.

– По-моему, они хорошие. Они моложе меня, все девушки, старшекурсницы. Разве девятнадцатилетние девушки бывают плохими?

– Бывают, и даже очень плохими, – заметил он с подозрением, но испытывая облегчение от того, что все ее соседки – девушки. Это казалось ему менее опасным. Филиппу почему-то вдруг стало неспокойно за эту наивную провинциалку. Она казалась такой ранимой и милой.

Официантка вновь наполнила кофе чашку Филиппа, а девушка вспомнила про недоеденный салат. Пока они говорили, она закрыла свою книгу.

– А где вы будете работать? – вдруг спросил он.

– Меня направили в школу в Гарлеме, – ответила она и опять улыбнулась ему. – Я знаю, знаю, там опасно. Но я проходила практику в старой части Детройта, где, наверное, труднее, чем здесь.

Филипп в ужасе уставился на нее. С бедняжкой вполне могла случиться беда.

– Как родители позволили вам сюда ехать? – спросил он.

Она грустно улыбнулась:

– Родители умерли, когда мне было восемь лет. Я живу с моей замужней сестрой. Она меня отпустила.

– Нью-Йорк опасный город.

– Детройт тоже. У меня там было всё нормально.

– Вы очень храбрая, – заметил он, пристально глядя на девушку и пытаясь угадать ее возраст. Возможно, она была старше, чем выглядела, или имела черный пояс по карате. Хотелось бы на это надеяться, для ее блага. Филипп собирался добавить «…или очень глупая», но вместо этого спросил: – Сколько вам лет?

– Двадцать восемь. Я только что окончила педагогическую практику после получения степени магистра. Я всегда хотела жить в Нью-Йорке. Мечтала стать актрисой, но вместо этого выучилась на учительницу. Мне нравится. Я люблю детей. Два года я работала в Корпусе мира, в Южной Америке.

Она была не просто привлекательной девушкой. Она была очень открытым человеком и, несомненно, очень независимым, не боялась испытаний.

– Я думала отправиться на год работать в Индию, но вместо этого приехала сюда. Моя сестра была против поездки в Нью-Дели – боялась, что я там заболею.

– Разумно. Скажите, а вы всегда так приветливы с незнакомыми людьми?

Она засмеялась и покачала головой:

– Нет. Но вы производите впечатление искреннего человека. Кругом полно народу. Не думаю, что вы собираетесь убить меня на террасе кафе.

– Я могу быть опасен, – пошутил Филипп, и оба засмеялись.

– Это правда?

– Нет.

– А чем вы занимаетесь?

Он тоже был ей интересен. Он сел за столик с расстроенным видом, но теперь казался более непринужденным и приветливым. К тому же он был интересным собеседником.

– Я работаю в «Фабрике», – сказал Филипп просто. Он не добавил, что является финансовым директором или что его мать владеет этой компанией.

– Они продают классные вещи, – отметила она. – Моя сестра с братом покупали там всю свою мебель. Вы продаете мебель?

– Нет, я работаю в главном офисе. В финансовой службе.

– По вам заметно. Я так и подумала, что вы юрист или банкир.

– Я выгляжу таким занудой?

– Нет, – засмеялась она. – Но вы носите хорошую обувь и костюм. У вас в кармане, наверное, и галстук есть.

Филипп рассмеялся и вытащил из кармана галстук – темно-синий, фирмы «Гермес». Возможно, она всё же не так плохо разбиралась в людях. Да и по миру поездила.

Они еще немного поговорили о ее работе в Корпусе мира, Филипп признался, что окончил Гарвард, а она сказала, что училась в Университете Дьюка. Она была умной, приятной собеседницей, и, как ни странно, Филипп захотел с ней опять встретиться. Он решил не признаваться, что женат, а она не спросила. Возможно, подумала, что он разведен. Возраст свой он назвал, когда говорил о бизнесе и Гарварде. Он не хотел назначать свидание, ему просто хотелось с ней снова поговорить. Была полночь, Филипп решил, что пора домой, и прежде чем встать, вручил незнакомке свою визитку.

– Возможно, это звучит глупо, и уверен, что вы можете о себе позаботиться сами, но если я смогу вам чем-то помочь, просто позвоните.

И дал визитку, где было написано, что он финансовый директор. Она, не глядя, вложила ее в книгу как закладку.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны. Мне очень приятно, – сказала девушка, демонстрируя свою очаровательную улыбку и прекрасные зубы.

– А я как-нибудь могу вам позвонить? – спросил он, не веря, что это сказал. Он был женат. Зачем бы он ей звонил? Но она кивнула, улыбнулась, написала номер своего сотового на клочке бумаги и подала ему. Всё получилось очень просто. В этот необычный вечер Филипп снова почувствовал себя молодым свободным мужчиной. Он вел себя так, словно ничем не был обременен в этом мире, хотя дома его ждала жена, которая вот-вот станет федеральным судьей и которая считала, что муж тряпка. И тут он сообразил, что не знает одну важную подробность.

– Как вас зовут?

Оба засмеялись. Они так долго говорили, но забыли представиться друг другу. Его имя было на визитке, но девушка на нее не взглянула.

– Меня зовут Тейлор Дин, – сказала она, протягивая руку. Рукопожатие у нее было крепким, но не слишком сильным. Филипп обратил внимание на ее красивые руки.

– А меня – Филипп Грейсон.

Он надеялся, что фамилия ей не знакома и гуглить ее она не будет. Он был уверен: узнай она, кто он такой, это бы ее совершенно обескуражило. Но пока не было оснований для беспокойства.

– Спасибо, Филипп, – сказала ему новая знакомая, давая знак официантке принести счет. Но Филипп уже его оплатил, когда выходил в туалет незадолго до того. Ему это обошлось в десять долларов, что для Тейлор, вероятно, было солидной суммой. Поняв, что за нее рассчитались, она рассыпалась в благодарностях, и они встали из-за стола. Филипп про себя отметил ее высокий рост и красивую фигуру. Ее внешность казалась ему совершенной.

Они вместе вышли из кафе, и она отправилась на квартиру, которую только что сняла. Филипп хотел проводить ее, но дома ждала Аманда. Он был старше своей новой знакомой на восемнадцать лет, что было много, и был женат, что делало дальнейшее развитие событий невозможным. Он знал, что, вероятно, никогда ее больше не увидит и в конце концов выбросит ее номер телефона. Он аккуратно положил его в карман пиджака, словно локон волос или записку с секретным кодом. От бумажки исходила магическая сила, и от самой девушки, казалось, тоже.

– Берегите себя, Тейлор, – пожелал он ей и остановил такси. – Удачи вам!

Она поняла это как прощание навсегда, помахала, и такси уехало. Филиппа подмывало выскочить и последовать за ней.

Он думал о новой знакомой всю дорогу домой. «Стать бы опять молодым и свободным!» – размышлял Филипп. Тейлор появилась в его жизни с опозданием на два десятка лет. Когда он женился, ей исполнилось лишь восемь. Такова ирония судьбы.

В доме было темно. Аманда крепко спала. Она не оставила никакой записки, не беспокоилась, не извинилась и не ждала его.

Филипп разделся и аккуратно положил клочок бумаги с номером Тейлор в бумажник. Он знал, что не станет ей звонить, но один вид записки напоминал о милой девушке, с которой он говорил минувшим вечером, учительнице четвертых классов из Милуоки, которая через две недели собиралась начать работать в Гарлеме. Он чувствовал комок в горле, ложась рядом с Амандой. Он ее больше не воспринимал как женщину – лишь как судью, с которой проживал в одном доме и которая не считала его человеком. Он силился выбросить Тейлор из головы, пока в конце концов не заснул.

Глава 16

Наутро Аманда вела себя так, словно ничего не случилось. Она не расспрашивала Филиппа, куда тот ходил и что делал, зато без умолку говорила о вечеринке, которую хотела устроить по случаю своего вступления в должность. Но до того она намеревалась пригласить кое-кого из нужных людей в их дом в Хэмптонсе на День труда, в первый понедельник сентября. Было очевидно, что она «переключает передачу» и готовится к вступлению в новый мир. Она ощущала свою важность и ожидала, что Филипп поддержит ее в демонстрации нового статуса. Она сообщила, что в воскресном номере «Нью-Йорк таймс» будет напечатана заметка о ее назначении.

– И не забудь купить новый костюм к церемонии моего вступления в должность, – напомнила она, когда супруги выходили из дома. У нее было много работы в офисе – до перехода в суд надо было передать компаньонам все дела, которые она вела. Судя по всему, она совершенно не придавала значения работе мужа, а важной считала только свою.

– Тебе надо уведомить мать, – сказала она. – Возможно, она тоже захочет устроить вечеринку в мою честь.

Аманда полагала, что все должны праздновать ее назначение, и хотя не любила свекровь, считала, что вечеринка в ее доме будет кстати и привлечет нужных людей. Она теперь чувствовала себя королевой, а Филиппа своим рабом, поскольку по статусу значительно обскакала Грейсонов. Филиппу ее чванство казалось отвратительным. Он не сказал Аманде, что в настоящее время не разговаривает с матерью. Не хватало только, чтобы после ссоры по поводу ее романа с Питером он еще просил Оливию устроить вечеринку в честь Аманды. С этим придется подождать.

Приехав в офис, он стал просматривать факсы и электронную почту, но чувствовал, что бумажник словно прожигает дыру в его кармане, и знал причину. Наконец он вынул его и посмотрел на клочок бумаги, который дала Тейлор. Почерк у нее был четкий и ясный, номер читался легко. У него не было намерения звонить, да он и не знал, что сказать, если позвонит, но и побороть себя он был не в силах. Филипп набрал ее номер. Хотел прервать соединение, но не смог. И понятия не имел, что сказать. Она ответила после трех гудков.

– Тейлор? – сдавленным голосом, чуть ли не шепотом, произнес он.

– Да?

Она явно не знала, кто звонит, но тон у нее был такой же приветливый, как накануне вечером. Филипп не мог забыть, как она улыбалась, сидя рядом за столиком в кафе. Ее образ своей свежестью и новизной ассоциировался с весной.

– Привет! Это Филипп Грейсон, – сказал он, чувствуя себя совершеннейшим глупцом.

Что дальше? Что говорить?

– Я просто хотел сказать, что мне вчера было очень приятно с вами познакомиться… – Таких слов он не произносил лет двадцать. – И просто хотел сказать «привет».

– Да, привет! – ответила Тейлор, и по тому, как она это произнесла, было понятно, что она улыбнулась. – Мне тоже было приятно. Я сейчас как раз распаковываю коробки с вещами. У меня книг до потолка. Наверное, придется пойти в «Фабрику» и купить книжный шкаф.

Она рассмеялась, а Филипп представил ее в завалах книг.

– Можем пойти вместе, – предложил он и опять почувствовал себя глупо. Не хватало ему только засветиться в каком-нибудь из их магазинов с симпатичной молодой женщиной. Все знали, кто он.

– Вообще-то я подумал, не захотите ли вы сегодня со мной пообедать? Как вы на это смотрите?

Она не колебалась ни секунды, из чего Филипп сделал вывод, что его возраст не имеет для нее значения. Но девушка по-прежнему не знала, что он женат.

– С удовольствием. Где встречаемся?

Филипп предложил ресторан на Вест-Виллидж, договорились встретиться там в час. Она была молода, бодра и жизнерадостна, а он, простившись, почувствовал себя идиотом. «Бог мой, что я делаю?» – думал он. Он не мог себе ничего объяснить. Прежде он никогда такого себе не позволял, но чувствовал, что его толкает сила, с которой он не может совладать. Ему надо было снова увидеть Тейлор.

Он попросил секретаря найти последний каталог товаров. Он намеревался взять его с собой на обед, помочь Тейлор выбрать книжный шкаф и организовать его доставку. Ему хотелось покровительствовать ей, облегчать ей жизнь. Она пробудила в нем его лучшие качества. К тому же это был сущий пустяк. Спустя несколько минут секретарь положила каталог на стол.

На встречу Филипп прибыл за десять минут до назначенного времени. Тейлор вошла в ресторан ровно в час дня. На ней были розовая хлопчатобумажная юбка и белая блузка; блестящие черные волосы спадали на плечи. На ногах были те же босоножки, что накануне вечером. На улице стояла жара, а она выглядела свежо и безупречно, когда с улыбкой шла к нему по проходу между столиками.

– Спасибо, что пришли! – воскликнул он, поднимаясь навстречу.

Тейлор села напротив него на диване.

– Я с радостью убегу от беспорядка в моем жилище, – живо объявила она, и тут он вспомнил о каталоге и вручил ей.

– Я подумал, мы можем подобрать для вас книжный шкаф, если вы знаете нужные размеры. Это гораздо легче, чем ходить по магазину. Я могу оформить вам доставку.

Похоже, она сперва удивилась, а потом обрадовалась. Новый знакомый был с ней так мил. Тейлор посмотрела на него с застенчивой улыбкой.

– А вам это не доставит беспокойства? – спросила она деликатно. – Я за это, конечно, заплачу.

Филипп рассмеялся. Она была так наивна и молода, и у нее был очень озадаченный вид. Она не хотела злоупотреблять его любезностью.

– Нет, никакого беспокойства. Это сущий пустяк, уверяю вас. И у меня есть право на большую скидку. Я хочу подарить его вам, если позволите.

Тейлор стало неловко, но она не хотела обидеть его отказом.

– Это для меня будет большим подарком, – сказала она с благодарностью.

Полистав каталог, она нашла шкаф нужного размера и показала ему. Он стоил девяносто девять долларов. Филипп был уверен, что его смогут доставить уже во второй половине этого же дня. Они отметили страницу, после чего заказали обед. Она опять выбрала салат, он на этот раз тоже. Но когда заказ принесли, Филипп не смог есть. Ему хотелось только говорить с ней. Он нервничал. Ладони у него повлажнели. К концу обеда он сказал себе, что надо с ней быть честным.

– Тейлор, – заговорил он, когда официантка подавала им кофе-гляссе, – я хочу быть с вами откровенен. Я нахожу, что вы самая замечательная девушка, какую я когда-либо встречал. Не знаю, что меня сюда привело. Я просто чувствовал, что мне надо вас сегодня увидеть. Вы меня совершенно обескуражили.

Филипп никогда не говорил так искренне. Было видно, что Тейлор его слова тронули.

– Разве? Не понимаю, я ничего особого не делала.

– Да, именно так. Вы как глоток свежего воздуха в моей жизни. Я мог бы быть вашим отцом, но чувствую себя с вами словно юноша. Вы такая порядочная, благоразумная и полная жизни. Я вдруг понял, что двадцать лет был мертвецом. Но я хочу вам еще кое-что сказать. Не знаю, что будет значить наша встреча, если вообще она будет что-то значить, или к чему мы придем, если вообще к чему-то придем. Я женат уже девятнадцать лет. У нас нет детей – моя жена их не хотела. Она адвокат. Она исключительно способная женщина, я всегда уважал ее. Я никогда не изменял, но до последнего времени я даже себе не признавался в том, что не люблю ее. Она мне даже не нравится. Мне неприятно это признавать, но такова правда. Я сомневаюсь и в том, что она меня любит. Так дальше жить я не могу. Я ей ничего такого не говорю и ничего не предпринимаю, да и не знаю, предприму ли. А вчера в моей жизни появились вы. Я встретил вас в кафе, и всё, чего теперь желаю, – это снова видеть вас. Но не хочу, чтобы мы оба оказались в неприятной ситуации. Как вы думаете, мы можем просто встречаться за обедом или за чашкой кофе, пока я не соображу, что мне делать? Если решу, что ничего в своей жизни менять не стану, обещаю, что мы не будем больше видеться. На данный момент я не знаю. И я сейчас предельно честен.

Тейлор долго думала над его словами, а потом кивнула. Она тоже не желала оказаться в неприятной ситуации. Она никогда не встречалась с женатым мужчиной, не хотела этого и теперь. Филипп ей нравился, но она полагала, что он свободен. Хорошо, что он сказал правду. Она его за это уважала, понимая, что признание далось ему нелегко.

– Думаю, ничего страшного, если мы просто будем вместе обедать или ужинать. Вы мне нравитесь, – искренне ответила она. – Мне кажется, вы хороший человек. Нельзя заставлять жить с нелюбимым человеком. Вы заслуживаете счастья, как и все люди.

– Вы тоже, – мягко сказал он и взял ее руку в свою. – Обещаю вам принять решение как можно быстрее. Возможно, между нами никогда ничего не произойдет, но я счастлив просто быть знакомым с вами.

Услышав это, она просияла:

– Я тоже. Возможно, мы просто останемся друзьями.

Филипп ей не возразил, хотя просто дружба не была тем, чего он желал. Он мечтал заниматься с ней любовью, держать ее в своих объятиях. К Аманде он никогда не испытывал того, что чувствовал к этой девушке. У Филиппа было такое ощущение, словно прошлым вечером его поразила молния.

– Тейлор, даю вам слово. Я не собираюсь втягивать вас в неприятности. Если дело примет такой оборот, я исчезну.

Когда он это говорил, Тейлор погрустнела, и Филипп поднес ее пальцы к губам.

– Я никуда не уеду, – заверил он, – разве только с вами.

У него было странное чувство, что провидение сделало ему грандиозный подарок, который ему нельзя потерять. Он видел в этом предзнаменование. После обеда он оплатил счет и посмотрел на нее с глубокой теплотой:

– Когда я смогу вас снова увидеть?

– Не знаю.

Тейлор была несколько ошеломлена. Ей было над чем подумать. Она хотела бы поделиться с сестрой, но та наверняка бы ее не похвалила. Женатый мужчина? Ни в коем случае! Даже о дружбе не может быть речи. Но Тейлор догадывалась, что Филипп желает быть ей более чем другом, и сама испытывала к нему влечение. Хотя он и вел себя немного прямолинейно, всё же был очень симпатичным мужчиной. Ей нравилась такая внешность. Ее тридцатилетний брат – банкир в Милуоки – был из того же теста, имел жену и троих детей. А сестре было сорок три года, детей у нее было четверо.

– Как насчет обеда завтра? – спросил Филипп, когда они вышли из ресторана.

Тейлор подняла на него полные печали глаза.

– Может, я слишком тороплю события?

– Да… Нет, – поправилась она. – Я не знаю.

С ним она чувствовала себя настолько комфортно, настолько защищенно, что уже влюбилась, а ведь они только-только познакомились. Они оба словно лишились разума. Особенно он. У него была жена. Он не походил на женатого мужчину, но являлся таковым. По крайней мере у него не было детей. Тейлор не хотела разлучать его с женой, но в некотором роде всё же разлучала. Она испытывала вину, радость и восторг одновременно. Трудно было противостоять вниманию, которое он к ней проявлял. Он поклялся, что такого с ним прежде никогда не случалось, она могла бы сказать то же. В колледже Тейлор четыре года встречалась с парнем, но они расстались год назад. С тех пор она не встречала никого, кто стал бы ей небезразличен.

И тут Филипп вспомнил нечто важное:

– Какой у вас адрес?

– Вы хотите прийти ко мне домой? – спросила она обеспокоенно.

Он рассмеялся и обнял ее за плечи. Он бы хотел, но знал, что это положило бы конец его благим намерениям.

– Нет, глупенькая. Я собираюсь отправить вам шкаф.

Она тоже рассмеялась и написала ему свой адрес.

– Я еще проверю, есть ли шкаф на складе.

Если он там окажется, надо будет заказать индивидуальный фургон для доставки товара. Это всё, что он мог, – сделать скромный жест, подарить нужную вещь, порадовать ее.

– Спасибо! – просто, но душевно поблагодарила она.

Филипп посмотрел на часы и понял, что опаздывает на совещание.

– Завтра обедаем?

– Я… э-э… да! – выпалила Тейлор. Она тоже хотела с ним увидеться.

– Кафе «Клуни», – быстро сказал Филипп, боясь, что она передумает, и легонько поцеловал ее в губы. Он остановил такси. Сев в машину, в открытое окно с улыбкой крикнул ей:

– Увидимся завтра в час!

Она, ошарашенная, помахала в ответ.

По пути Филипп позвонил на склад. Нужный шкаф имелся. Тогда он позвонил секретарю, велел заказать фургон и дал адрес. Всё это заняло меньше пяти минут. Затем он позвонил Тейлор и предупредил о доставке, чтобы она никуда не ушла, и извинился:

– Простите, я очень спешил. Опаздывал на совещание. Спасибо, что вы согласились прийти. Я не понимаю, что делаю, но считаю вас самой замечательной женщиной из всех, что мне довелось встречать.

– Вы меня еще не знаете, – возразила она смущенно.

– Надеюсь узнать! – заявил он совершенно серьезно. – Увидимся завтра, Тейлор.

Он вбежал в здание компании и проскользнул на совещание почти с часовым опозданием. Джон сидел за столом переговоров, но матери не было. Совещание посвящалось финансам и дизайну, себестоимости продукции, и присутствия Оливии не требовалось.

Когда совещание закончилось и они вышли, Джон удивленно посмотрел на брата и спросил:

– Ты здоров? У тебя шальной вид.

– Вполне вероятно, – расплывчато ответил Филипп. – Аманду вчера назначили федеральным судьей. Она занялась реорганизацией мира.

– Ты успокоился насчет мамы?

– Наверное. Не знаю. Я об этом не думал.

Но в свете его отношений с Тейлор, какими они были, или могли бы быть, или какими он хотел бы, чтобы они были, его возражения по поводу Питера Уильямса казались странными ему самому. Возможно, именно так всё и случалось. Он еще не позволял себе поразмыслить над этим. Но, во всяком случае, он не спал с Тейлор. И не собирался этого делать до того, как примет решение относительно жены.

Когда вечером он пришел домой, Аманда составляла списки: вечеринок, светских мероприятий, которые собиралась посетить, комитетов, в которые планировала войти, дел, которые полагалось сделать Филиппу.

– Ты сказал матери? – спросила она, оторвав глаза от блокнота.

Филипп покачал головой:

– Я с ней сегодня не виделся.

– Но ты же мог позвонить!

С точки зрения Аманды, произошло важное событие и весь мир должен был ее поздравлять. Она уже отправила электронные сообщения с этой новостью родителям и всем знакомым.

– Я понятия не имею, где она сейчас, – честно сказал Филипп.

Он почувствовал себя новобранцем, которому командир втолковывает каждую мелочь, когда Аманда вручила ему список всего, что он должен был купить, заказать и сделать.

Он открыл бутылку шампанского в ее честь, потому что испытывал угрызения совести за обед с Тейлор. Аманда не знала об этом и, когда муж протянул ей наполненный бокал, похоже, осталась довольна.

– Спасибо, Филипп!

Он поднял бокал за нее и попытался отогнать мысли о Тейлор. Но ее образ не хотел исчезать.

– Так где ты был вчера вечером? – наконец поинтересовалась Аманда. Она не стала извиняться за свои слова. Ей хотелось знать только, куда он ходил.

– Я дошел до центра, съел гамбургер, взял такси и вернулся.

Это была правда. Он просто умолчал, что еще познакомился с самой обворожительной девушкой на свете.

– Извини, я тебя достала, – признала Аманда, – но на самом деле для меня было бы лучше, если бы Оливия сделала тебя генеральным. Я хочу, чтобы ты попросил ее об этом, – прямо заявила она.

Аманда не понимала, почему бы Оливии не уйти в отставку ради будущей карьеры невестки. Она уже видела в этом не столько повышение для Филиппа, сколько подспорье для себя, но и он, конечно, извлек бы из этого пользу. Для них это была бы обоюдная выгода, да и Оливия все-таки уже достигла пенсионного возраста.

– А почему ты сама не хочешь ее попросить? – ответил Филипп с прохладцей. – Уверен, ей будет интересно послушать твои идеи.

– Я думаю, что надавить на нее должен ты. Может, тебе стоит пригрозить уходом.

– И что тогда? Что, если она согласится? Мы перевернем всю компанию с ног на голову только ради того, чтобы ты могла сказать, что твой муж – генеральный директор? А если она меня уволит? Тогда муж у тебя будет безработный. Это может восприниматься хуже.

Филипп шутил только отчасти.

– Она не даст тебе уйти, Филипп. Ты ее сын.

– И моя мать не откажется от поста генерального директора, даже ради тебя. Я уже говорил, мне не нужна ее должность. Моей мне вполне хватает. Я не спешу занять ее место, хоть ты и считаешь меня из-за этого тряпкой. Она несет огромную ответственность, не сравнимую с ответственностью руководителей других компаний, и несет очень достойно. Я не уверен, что смогу выполнять ее работу, скорее наоборот. Тебя это едва ли обрадует, но если ты остаешься со мной, то можешь рассчитывать только на финансового директора.

Он говорил с женой намного жестче, чем прежде, но знал, что время для этого пришло. Ему прежде пришлось выслушать от нее немало оскорблений.

– Я не думала, что ты предложишь мне варианты. «Если ты остаешься со мной». Это что, намек, Филипп?

Она прищурилась, задавая этот вопрос.

– У тебя всегда есть этот выбор, – жестко ответил он.

– Это угроза?

– Нет. Но я не собираюсь менять свою жизнь, гардероб и карьеру только из-за того, что ты стала судьей.

– Это весьма важное обстоятельство, – напомнила она резким тоном.

– Да. Это замечательно. Но я не собираюсь расплачиваться за твое вступление в должность своим мужским достоинством, как ты выражаешься. Оно принадлежит мне, а не тебе.

– Тогда что ты предлагаешь? Отчислять часть денег Грейсонов на поддержку моей карьеры? Хотя бы так, раз уж ты не хочешь просить повышения.

– Я не знаю, сколько «денег Грейсонов» мог бы выделить. Такие решения принимают моя мать и совет директоров. Если они сочтут это нецелесообразным, я ничего не смогу изменить.

– Это я и имею в виду, Филипп. Ты не имеешь никакого влияния.

Было заметно, что слова мужа вызвали у Аманды лишь омерзение.

– Некоторое влияние я всё же имею, но я никогда и не говорил, что оно велико. В будущем, возможно, оно возрастет, но не теперь. Ты спешишь. Решения по-прежнему принимает моя мать.

Хотя он едва знал Тейлор, но не представлял, чтобы она спрашивала, какую часть семейных денег он может выделить. Он также не мог вообразить, чтобы Тейлор задавала подобные беспардонные вопросы даже по прошествии двадцати лет совместной жизни. Он был поражен наглостью Аманды.

– Думаю, нам придется вернуться к этому разговору, – сказала Аманда ледяным тоном.

– Можем и вернуться, но не жди хороших результатов.

Аманда не сказала больше ни слова. Она допила шампанское и пошла принять душ. Им предстоял ужин с одним из ее компаньонов. В ресторане Аманда делала всё, чтобы рядом с нею – звездой – Филипп чувствовал себя ничтожеством, несколько раз повторила, что тот «всего лишь финансовый директор». Она была довольна вечером, но Филипп по возвращении домой весь кипел.

– Теперь меня это ждет? Унижение, когда мы куда-нибудь пойдем? Приятного мало, а?

– Тогда попроси мать о повышении, – холодно сказала Аманда.

Это была война. Аманда выбрала в качестве врага свекровь и использовала мужа как излюбленное оружие. Он оказался в паршивой ситуации. Жена пыталась оказать на него давление, требуя, чтобы он занял должность генерального директора, и намеревалась унижать его до тех пор, пока он эту должность не займет. Филиппа такое положение дел не устраивало. Аманда, того не зная, своим поведением подписала себе приговор.

В эту ночь, ложась спать, Филипп осознал, что в последний раз они занимались любовью еще на яхте. Поведение Аманды не располагало к сексу. Он теперь всё анализировал и скрупулезно взвешивал: накануне вечером познакомился в кафе с прелестной девушкой, а Аманда, и без того долго проявлявшая к нему неуважение, теперь перешла все границы. Беспокойство, выраженное матерью в круизе, он теперь понимал. Она спросила, устраивает ли его жена. Теперь Филипп уже не был уверен. Он сам задавал себе этот вопрос и затруднялся с ответом.

В ту ночь они не сказали друг другу ни слова. Она не пыталась завлекать его, как и он ее. Он не хотел сглаживать ее плохое отношение, да она и не вызывала в нем влечения. Аманду, похоже, устраивала такая ситуация. Она дала мужу понять, что не станет заниматься с ним любовью, пока он не получит более высокую должность. Но он не собирался поддаваться на шантаж. Они зашли в тупик. Филипп всю ночь не мог уснуть, а наутро уехал на работу, прежде чем Аманда вышла из душа.

Когда Филипп отправился обедать, вид у него был напряженный. Накануне вечером Аманда сильно испортила ему настроение. Но как только он увидел Тейлор, дурное настроение испарилось, и спустя несколько минут он смеялся с ней и снова чувствовал себя юношей.

– Вы чудесный! – воскликнула она, как только он вошел.

– Вы тоже! – улыбнулся ей Филипп и потянулся к ее руке.

– Нет! Я имею в виду, что вы правда чудо! – сказала она, широко раскрыв глаза. – Книжный шкаф привезли вчера в шесть вечера. Он подходит идеально. Его собрали и установили в нужном месте. Книги больше не валяются на полу. Вы творите чудеса! – с благодарностью заключила она.

Филипп улыбался. Он был рад, что удалось сделать для нее хотя бы это – такой пустяк по сравнению с его проблемами.

За обедом они говорили о детстве, родителях, погибших в автомобильной аварии, когда ей было восемь лет. Тогда ее сестра только-только вышла замуж, Тейлор поселилась у нее, где жила до поступления в колледж. Ее брату тогда было шестнадцать, и он прожил у сестры два года, а потом уехал учиться. Она считала своего зятя святым за то, что он ладил с ними всеми. Тейлор сказала, что их семья очень дружная, а потом спросила Филиппа о его семье. Ее рассказ позволил ему по-другому взглянуть на свою жизнь. Его мать часто отсутствовала, но была жива. Дети не были сиротами, ни в чем не нуждались и были горячо любимы отцом и бабушкой. Теперь он осознал, что по сравнению с жизнью Тейлор его была легкой. Филипп смутился.

– Моя мама была очень занята, – стал объяснять он. – Постоянно ездила в командировки, так что в основном меня воспитывали отец и бабушка – она жила с нами, а мама бывала дома в перерывах между командировками. У меня две сестры и брат. Получается, что старшая из моих сестер – ровесница вашей, а младшая, с которой я давно уже не вижусь, – немного моложе вашего брата.

– Почему вы с ней не видитесь?

Похоже, ей стало грустно, словно она не могла даже представить себе такую ситуацию, ведь ее семья было такой сплоченной, – возможно, именно из-за гибели родителей.

Филипп задумался.

– Это долгая история, но она очень тяжело переживала кончину отца и была в ярости на мать: когда папа был при смерти, мама находилась в командировке. После смерти отца Кассандра переехала в Лондон. Ей тогда было двадцать лет. Мать и бабушка видятся с ней, когда она приезжает в Нью-Йорк, а вторая моя сестра, кажется, встречалась с ней пару лет назад. Я же не видел ее лет десять. Она держит дистанцию. У нас мало общего. В семьях иногда бывают сложности.

– Я знаю, – сказала она с сочувствием. – После занятий мне приходилось работать, чтобы оплачивать учебу в старших классах и колледже. Деньги по страховке за моих родителей к тому времени закончились, мы использовали их для оплаты учебы моего брата. Но всё как-то устроилось, – сказала она с лучезарной улыбкой.

Его сердце рвалось к ней. Он чувствовал себя здоровенным маменькиным сынком, а просьба жены о выделении денег для повышения ее социального статуса казалась омерзительной. Тейлор выглядела девушкой из плоти и крови, Аманда – нет. Филипп был баловнем судьбы всю свою жизнь. Теперь он стыдился рассказывать Тейлор, кто он, какое у него состояние, почему книжный шкаф, подаренный ей, был для него пустяком, и что все это заслуга его матери. Рассказ Тейлор сразу же заставил Филиппа сравнить ее жизнь со своей.

Потом они говорили о ее работе в Корпусе мира; он рассказал, что только что побывал в Европе: в Италии и Франции. Правда, умолчал, что путешествовал на трехсотфутовой яхте, и просто сказал, что это были семейные каникулы (только без младшей сестры). Тейлор понравилось, что в этой поездке все они собрались вместе. Он многого не мог сообщить ей о себе: ее бы шокировал тот образ жизни, который он воспринимал как данность.

Еще она сказала, что свободно владеет испанским языком, ее даже хотели направить в школу в Испанском Гарлеме. Тейлор с нетерпением ждала начала учебного года и много говорила о будущей работе. Обед подходил к концу, и Филиппу очень не хотелось расставаться с девушкой. Она сказала, что на следующий день не сможет с ним увидеться, – нужно присутствовать на педсовете в новой школе, но на выходных она свободна. Филипп горел желанием с ней увидеться, но подумал, что придется уделить время Аманде. Он не знал ее планов, теперь она была очень занята, готовилась к переходу на другую работу и передавала другим свои дела.

– Может, в понедельник вместе пообедаем? – спросил Филипп, и Тейлор с радостью согласилась. – А на выходных позвоню и скажу, смогу ли вырваться.

Тейлор погрустнела. Филиппа резануло, словно ножом.

– Иногда я забываю, что вы женаты, – тихо произнесла она.

– Я тоже. У нас очень странный брак. Я позволил ему таким стать и теперь не знаю, закончить его или попытаться исправить.

– Наверное, исправить, если это возможно, – искренне сказала она. Она не хотела разрушать его брак и сказала ему об этом в первый же день.

Филипп был с ней честен:

– Не знаю, хочется ли мне этого.

– Из-за меня или по другим причинам? – спокойно спросила Тейлор.

– И то и другое. Мне кажется, я ошибся в выборе. Думаю, все это понимали, кроме меня. Холодность Аманды я воспринимал как трудную задачу, которую предстояло решить. Теперь сознаю, что с таким человеком жить невозможно. Это всё равно что жить в ледяном доме…

Столкнувшись с душевностью Тейлор, он уже не хотел налаживать брак.

– Я скоро с этим разберусь. Обещаю.

Он должен был это сделать в любом случае. Так продолжаться больше не могло. Требования Аманды становились всё более возмутительными. Тейлор лишь обострила ситуацию, стала катализатором. Нынешние проблемы с женой ведь не возникли в одночасье, они существовали уже долгое время, даже если он не хотел их замечать.

Прощаясь с Тейлор, Филипп нежно поцеловал ее в щеку, пообещав звонить на выходных. И как оказалось, Аманда планировала провести в офисе весь уик-энд, но ни словом не обмолвилась об этом мужу. Во второй половине дня в субботу он позвонил, и они с Тейлор отправились гулять в Центральный парк: смотрели, как на пруду запускают модели катеров, послушали игру нескольких оркестров, лежали на траве (Тейлор захватила плед, который можно было постелить). Там они пробыли до шести часов – просто лежали, разговаривали, смотрели на верхушки деревьев. А потом он повернулся к ней, приподнялся на локте, нагнулся и поцеловал. Губы у Тейлор были нежные, казалось, они таяли на его губах. Филипп подумал, что никогда в своей жизни не ощущал ничего более сладостного.

Потом они отправились опять в центр города и ужинали в «Минетте» – его излюбленном месте. Затем Филипп подвез Тейлор до ее квартиры и вернулся домой. Было десять часов вечера. Он прибыл за несколько минут до возвращения Аманды и успел включить телевизор – жена решила, что Филипп все время был дома. А он был ошеломлен проведенным с Тейлор днем и их поцелуями в парке. При виде Аманды он почувствовал, что сходит с ума. Ситуация вдруг превратилась в кошмар.

– Ты не заболел? – спросила она, пристально глядя на мужа.

– Я здоров.

– У тебя больной вид.

Аманда что-то заметила, но не могла понять, что происходит. И она не ошиблась. Филиппу было не по себе от собственных же поступков. Он не хотел причинить боль Тейлор, она этого не заслужила; и он даже жалел Аманду: какой же глупой она была! Она делала крупные ставки и могла проиграть, если начнет торопиться.

В тот вечер он лег рано и мгновенно уснул, измотанный пережитым. Когда утром он проснулся, Аманда уже уехала, не оставив записки. Последнее время она была полностью погружена в свой мир и не обращала на Филиппа никакого внимания – слишком долго ожидала назначения, и теперь оно завладело всеми ее мыслями. Она считала себя единственной во Вселенной.

Филипп и Тейлор снова встретились в центре и, пожелав придумать что-нибудь забавное, решили стать туристами в Нью-Йорке (в общем-то Тейлор таковой и была): поднялись на верхушку Эмпайр-стейт-билдинг, целовались, а у их ног простирался город; потом на пароме поплыли на Стейтен-Айленд. Филипп никогда так здорово не проводил время в своем родном городе. Всё, что они вместе делали, было для него волнительно и ново. И сколько бы времени он ни проводил с Тейлор, она ему не надоедала. Она была наркотиком, на который он подсел. В считанные дни его жизнь пошла кувырком, и ее жизнь тоже. Тейлор тоже ничего не сообщила своим родным. Они оба хранили это в тайне. Он – потому что должен был, она – потому что знала: брат с сестрой не одобрят. Ситуация была странная для обоих, а для Тейлор еще и опасная. Она оказалась слишком уязвима, и оба об этом знали.

На следующей неделе они встречались, как только позволяло время: обедали, ужинали, просто урывали моменты. Снова сходили в Центральный парк, сидели со студентами на Вашингтон-сквер, заглянули в то кафе, где познакомились. На выходных Аманда опять работала, и Филипп всё время проводил с Тейлор. Их роман продолжался уже две недели, они виделись почти ежедневно, а Филипп по-прежнему не знал, что делать. Аманда, похоже, не замечала его безразличия и перемены настроения. Одна его часть хотела, чтобы жена остановила его, прежде чем всё зайдет слишком далеко, и, доказав, что любит его, спасла брак, а вторая надеялась, что она этого не сделает. Аманда не имела понятия, что происходит, и целиком была занята собой, даже больше, чем обычно. Час ее славы настал. В офисе ее носили на руках. Похоже, она вообще забыла о существовании мужа. И Тейлор заполнила пустоту в его душе: сердце готово было взорваться от восторга, как лопается переполненный воздухом шарик.

В воскресенье они забрели на далекую улочку в Итальянском Манхэттене, ели лимонное мороженое, потом отправились к дому, где жила Тейлор. Она предложила показать ему книжный шкаф. Филиппу не хотелось дефилировать мимо ее соседок по квартире – юных студенток, но он всё же согласился зайти на пару минут. Когда они вошли, в квартире никого не оказалось.

Комната была солнечная, заставленная потертой мебелью, которую квартиранты в основном покупали на распродажах, подбирали на свалках или получали бесплатно на благотворительных акциях. Книжный шкаф из «Фабрики» смотрелся просто по-королевски на фоне всего остального. Филиппа тронула простота обстановки, в которой жила Тейлор. Ее комната была безукоризненно чистой. Одежда аккуратно висела в гардеробе, на письменном столе царил порядок, кровать накрывал привезенный из дома розовый плед, а сверху лежали подушечки, изготовленные племянницами Тейлор.

Как только они вошли в комнату, Филипп обнял ее и уже не отпускал. Ее волосы, как всегда, пахли свежестью, он обожал аромат ее кожи, ее присутствие рядом с собой. На ней были топ, джинсовая юбка и сланцы, на нем – джинсы. Филипп не смог с собой совладать, порывисто прижал девушку к груди в страстном желании держать ее нагую в своих объятиях. Она в этот момент хотела только его.

Он, не оборачиваясь, ногой закрыл дверь в ее комнату на случай появления соседок по квартире. В следующее мгновение оба оказались без одежды и предались страсти, которая не выпускала их из водоворота до тех пор, пока тела не взорвались вспышкой высшего наслаждения. Потом они лежали, обнявшись, переводя дух, не в состоянии пошевелиться. Филипп никогда не испытывал такого сильного желания, а Тейлор отдалась ему с абсолютным самозабвением. Плотину наконец прорвало, и хлынувший поток было уже не остановить. Он был так влюблен, что потерял способность ясно мыслить.

– О Господи, – воскликнул он, отстранясь от нее и глядя в глаза женщины, медленно выплывающей на поверхность из глубин страсти. – Извини… Я не хотел делать это.

Но у них не было выбора, и оба это знали.

– Не извиняйся, – сказала Тейлор спокойно и серьезно, постепенно восстанавливая дыхание. – Я тебя люблю… Даже если ты никогда не уйдешь от Аманды. По крайней мере у нас будет это.

Тут Филипп нашел еще один повод для беспокойства:

– Ты принимаешь противозачаточное?

Она кивнула. Они достаточно доверяли друг другу, чтобы заниматься незащищенным сексом, и это их не беспокоило.

Филипп снова крепко прижал к себе любимую.

– Я хочу от тебя детей, – шепнул он, касаясь губами ее шеи.

Филипп не говорил этого ни одной другой женщине, да и не хотел говорить. До этого момента он твердо знал, что дети ему не нужны. Теперь же у него было ощущение, что он всю свою жизнь ждал Тейлор. Произнесенная фраза подсказала ему, что надо делать.

– Я не позволю длиться этой истории долгое время. Я всё улажу.

И Тейлор верила. Интуитивно она чувствовала, что он выполнит свое намерение. Она доверяла ему целиком, подобно всем женщинам, решающимся на роман с женатым мужчиной. Но Тейлор знала, что у них особый случай. Филипп любит ее. Она в этом не сомневалась. И она любит его.

Потом они снова занимались любовью, а когда настало время расстаться, Филиппу это далось с большим трудом. Домой он вернулся с камнем на душе и чувством вины. Он не собирался спать с Тейлор, пока не станет свободным. А теперь не знал, что сказать Аманде и когда это сделать. В тот вечер он принял снотворное и уснул еще до прихода жены – не хотел видеться с ней.

Но утром она оказалась дома, лучезарная и взволнованная своими делами, и, как обычно, говорила о своем вступлении в должность. У Филиппа после принятого накануне вечером снотворного болела голова.

– Что ты хочешь на завтрак? – спросила Аманда, поджаривая себе тост.

Она никогда прежде не готовила ему завтрак. Филипп собрался сказать, что хочет развода, но не решился. Сначала надо было обдумать, что он намерен делать. Он знал Тейлор всего две недели и уже был готов положить конец своему браку, который длился девятнадцать лет. Не сошел ли он с ума? Не ошибка ли это? Эту ли женщину он ждал всю жизнь? Филипп не мог дать ответа. Он не любил Аманду, но и здравомыслием более похвастать не мог. У него было ощущение, что он потерял голову.

– Я что-нибудь поем в офисе, – ответил Филипп и вышел из кухни. Когда он уходил на работу, Аманда что-то напевала.

Первым человеком, встреченным в холле офиса, оказалась его мать. Он был так рассеян, что прошел мимо нее, не замечая. Когда Оливия его окликнула, он обернулся и посмотрел отсутствующим взглядом.

– Ты здоров? – с беспокойством спросила Оливия.

Она никогда не видела старшего сына в таком состоянии. Они не говорили с тех пор, как повздорили из-за Питера. Она казалась по-настоящему встревоженной.

– Ты не заболел?

Филипп покачал головой:

– Нет… нет… Всё в порядке… Летняя простуда, ерунда.

И тут он вспомнил. Если бы не Тейлор, он не стал бы разговаривать с матерью и не проявил бы понимания, но теперь какое он имел право бросать в нее камни? Его мать была одинока, а он – нет.

– Извини, – пробормотал он мрачно.

– За что?

– За Питера… Я не знал… Уверен, ты знаешь, что делаешь.

Эти слова еще больше обеспокоили Оливию. Вечно всем недовольный Филипп капитулировал слишком легко. Оливия подумала, не произошла ли у него размолвка с Амандой?

– Как Аманда?

– Ее назначили федеральным судьей. Она на седьмом небе от счастья.

– Поздравь ее от меня, – сказала Оливия, продолжая искать во взгляде сына причину его расстроенного состояния, но так и не нашла. Филипп поспешил в свой офис, словно боялся разговора с матерью.

Она была так озадачена, что тем же вечером поделилась этим с Питером. Он не сомневался, что объяснение найдется очень простое, и обрадовался, что Филипп извинился. Ничего странного он в этом не видел. Филипп должен был так поступить.

– Возможно, влюбился! – предположил Питер в шутку. Ему были известны и более странные случаи.

– Филипп? – рассмеялась Оливия над его словами. – Это единственное, чего он боится. Он скорее позволит вырвать себе сердце. Не думаю, что мой старший сын способен вынести чью-то любовь к нему, поэтому и женился на Аманде, этом айсберге в человеческом обличье. Мне кажется, Филипп боится эмоций. Он не хочет испытывать боль и разочарования, поэтому и живет с ней. Это страшно угнетает.

– Кто знает, всё меняется. Может, однажды он встретит ту единственную и уйдет от Аманды?

– Уж скорее это она от него уйдет, – с горечью заметила Оливия, – найдет кого-нибудь побогаче.

Нехорошо было так говорить о невестке, но Оливия не любила Аманду и была убеждена в своей правоте.

Оливия продолжала беспокоиться за Филиппа, но была очень занята. Забастовка в одном из техасских магазинов приняла ожесточенные формы, возникла угроза мародерства. Пришлось нанять охрану и временно закрыть магазин. Оливию это не радовало. Питер убедил ее не лететь туда самой: боялся, что любимая может пострадать, и на этот раз она согласилась.

Спустя пару дней она заехала в книжный магазин за книгами для Питера. Себе она тоже подбирала роман и как раз читала аннотацию на клапане, когда подняла глаза и увидела, как в магазин вошел Филипп с симпатичной девушкой. На вид она была в два раза моложе его. Она смотрела на Филиппа с обожанием, да и тот казался безумно влюбленным. Оливия уставилась на парочку, не веря собственным глазам, но быстро спряталась за стеллаж, чтобы остаться незамеченной. Филипп поцеловал свою спутницу. Оливия вдруг поняла, почему он пошел на попятную. Серьезно ли это у них? Выяснить было невозможно, а спрашивать сына она не хотела. Она дождалась, пока они уйдут, заплатила за книги и, выйдя из магазина, сразу позвонила Питеру и рассказала об увиденном.

– Я же говорил, – фыркнул Питер в ответ.

– Не знаю, влюбился он или просто завел интрижку, но я его с трудом узнала. Похоже, он без ума от этой женщины. А она симпатичная и выглядит довольно молодо.

Теперь Оливия беспокоилась за сына даже сильнее. Если его жена узнает, плохо дело. Любовь дорого ему обойдется.

– Он уже взрослый, Оливия, – напомнил ей Питер, – и сам во всём разберется.

– Я надеюсь, но он явно ведет себя неосмотрительно. Он целовал ее прямо в книжном магазине. Кто угодно мог их увидеть.

Ведь на месте Оливии могла оказаться и Аманда.

– Возможно, у него серьезные намерения, – предположил Питер.

– Не знаю, чего бы я желала, – со вздохом произнесла Оливия. – Я очень не хочу, чтобы он познал все прелести бракоразводного процесса, но и провести остаток жизни со Снежной королевой – ужасная участь. Он заслуживает куда большего.

– Возможно, он это получит, – подытожил Питер. – Сделает то, что покажется правильным. Ну а ты-то когда приедешь ужинать?

Он оказался в Бедфорде раньше нее и готовил ужин.

– Как только, так сразу. Я заехала купить тебе книги и вот увидела Филиппа. Я уже в пути.

– Ладно, не беспокойся за него и поскорее приезжай. Я по тебе скучаю.

– Хорошо, постараюсь, – ответила она, улыбаясь.

Они попрощались, Оливия выехала на магистраль и меньше чем через час уже была дома. Приятно было, подъезжая, увидеть свет в окнах и знать, что Питер ее ждет. Ей с ним повезло, она это знала. И для сына она хотела только одного – чтобы однажды он обрел любовь женщины, которая будет душевнее и добрее Аманды. Теперь оставалось только ждать развития событий. Жизнь была удивительнее самых невероятных фантазий.

Глава 17

Интимные встречи Филиппа и Тейлор продолжались уже больше месяца. Он не знал, где пребывает, – на небесах или в аду, был совершенно сбит с толку. Однажды они даже провели ночь в шикарном отеле «Плаза». Парочка устраивала вечерние свидания в гостиницах, потому что Филипп не хотел встречаться с ее соседками по квартире. Тейлор приступила к работе и могла с ним видеться только по вечерам. Жизнь Филиппа походила на номер под куполом цирка без страховочной сетки. Он, безумно влюбленный, желал быть с Тейлор, но не имел представления, как выбраться из брака. Он похудел на четыре килограмма, Оливия с беспокойством наблюдала за сыном. Судя по деликатным расспросам, ни Джон, ни Лиз, ни бабушка ничего не знали, она им тоже ничего не говорила. Оливия задавалась вопросом, каковы планы Филиппа относительно девушки, с которой она его видела. Питер полагал, что это могла быть просто сиюминутная страсть, но Оливии так не казалось. Филипп постоянно опаздывал на совещания, но ни в чем не признавался.

Он уже набрался смелости всё рассказать жене, когда однажды вечером, придя домой, увидел Аманду, с каменным лицом ожидавшую его в гостиной. Он решил, что жена всё знает, и уже собирался во всем признаться, когда она молча протянула письмо, адресованное его матери.

– Что это? – удивленно спросил он. – Я не ребенок. Не надо жаловаться на меня матери.

– Прочти, – сказала Аманда.

Филипп сел и прочел письмо. В нем речь шла не о его романе. Аманда явно шантажировала его мать, ставила ультиматум. Или Оливия уходит с поста гендиректора и передает его Филиппу, или Аманда подает на развод. Она писала, что в связи с назначением на должность федерального судьи не желает быть женой мелкой сошки, одного из подручных матери. Она желает или быть замужем за гендиректором, или не быть замужем вообще. Итак, Аманда перестала церемониться. Филипп чуть не расхохотался, закончив читать ее послание.

– Надеюсь, ты шутишь?

Он-то опасался, что жена знает о его связи. Теперь он был уверен в обратном. Она желала быть женой только генерального директора. Возможно, ее даже не интересовало, что он влюблен в кого-то другого. Похоже, она ничего не замечала.

– Я нисколько не шучу. Я окончательно уверилась, что ты никогда не пойдешь на конфликт с ней, поэтому взяла инициативу в свои руки. Или она делает тебя генеральным, или я развожусь с тобой, и это будет стоить тебе и ей целого состояния. Она не захочет терять деньги, да и конфуз с разводом едва ли обрадует. Так что мы оба получим то, чего хотим. У меня будет солидный муж, а ты обретешь статус, которым она должна была наделить тебя много лет назад.

Аманда всё рассчитала с выгодой для себя. В любом случае она получала желаемое: или статус, или деньги. И похоже, ее не волновало, что именно ей достанется.

– Я уже говорил, что пока не хочу становиться генеральным директором. Мне не нужны связанные с этим проблемы.

– У нее больше мужских качеств, чем у тебя, – сказала Аманда, глядя на Филиппа брезгливо.

– Возможно, ты права, Аманда. У тебя, кстати, тоже. Проблема в том, что я хочу, чтобы моя жена была женщиной, такой, которая не клала бы мою голову на плаху ради получения выгоды и не шантажировала бы мою мать. Не думаю, что она благожелательно отнесется к твоему письму. Но я избавлю тебя от хлопот по отправке.

Теперь Филипп знал, чего хочет, – и раньше знал, просто не мог сформулировать. Но Аманда снабдила его ключом, которым он не замедлит воспользоваться. Он нашел женщину, с которой собирается провести жизнь, и это не Аманда. В этом он был уверен как никогда. Он не любил свою жену, а она не любила его, иначе не написала бы это письмо. Она хотела принести его в жертву ради собственной выгоды. Филипп посмотрел на нее так же холодно и продолжил:

– Не утруждай себя отправкой письма. У меня есть план. Я хочу расторгнуть брак. На этот раз это мое решение, не твое. Я закончил.

Аманда явно была ошарашена. Такой реакции она никак не ожидала.

– Тебе это обойдется недешево, – произнесла она, сверля мужа взглядом.

– Не сомневаюсь. Наши адвокаты определят точнее. Ты получила то, что хотела. Ты теперь судья. А я не собираюсь потакать тебе ради улучшения твоего имиджа. И мне не нужен пост гендиректора только для того, чтобы ты могла этим хвастать.

– Она всегда будет тебя держать на вторых ролях.

– Может быть. А может быть, меня это устраивает. Но становиться гендиректором по твоему хотению я не намерен. Я им стану, когда моя мать будет готова уйти в отставку или когда я этот пост заработаю. Я не позволю тебе принуждать ее оставить работу, с которой она блестяще справляется уже полвека. Она достойна этого поста. Это ее компания. Я этого еще не заслужил. Надеюсь, что когда-нибудь заслужу. Но это совершенно не твое дело, Аманда. Мне надо было уйти от тебя много лет назад. Ты никогда меня не любила.

– Ты меня путаешь со своей матерью, – процедила она сквозь зубы.

– Нет. Она любит меня, я окончательно это понял. Возможно, она совершала ужасные ошибки, когда мы были детьми, но теперь я знаю, что она меня любит. Думаю, иногда в жизни приходится делать трудный выбор и поступать так, как кажется лучше всего в данный момент. Именно так ты поступаешь сейчас. Ты готова пожертвовать нашим браком ради повышения своего статуса. А я предпочитаю взять на себя ответственность и развестись, чем держаться за то, чего никогда не существовало. Я для тебя всегда был лишь лестницей наверх. Мне кажется, если бы не моя фамилия, ты бы давно от меня ушла, а может, вообще за меня не вышла. Теперь всё кончено. Ты получила всё, что могла от меня получить. Остальное получишь при разводе.

К счастью для Филиппа, у них был четко составленный брачный контракт, и Аманда это тоже знала. Она получит меньше, чем хотела бы. Впервые за долгое время у Филиппа была ясная голова, и он чувствовал, что здравомыслие к нему вернулось. Аманда ему очень помогла.

– Это глупо, – заявила она, всё еще держа злосчастное письмо. – Может, она согласится уйти через год. Я могла бы подождать.

Похоже, она запаниковала.

– Ты не понимаешь. Это не переговоры. Всё кончено. Поставь на другую лошадь. Я ухожу с дистанции.

– Насчет развода я пошутила. Просто хотела припугнуть твою мать. Ради тебя, не только ради себя.

– Не надо делать мне услуг. Я не шучу. Я хочу настоящей жизни, а не этого жалкого именуемого браком фарса, в котором ты только и прикидываешь, какую пользу можешь извлечь, да обвиняешь меня в отсутствии мужского достоинства.

– Я просто пыталась убедить тебя противостоять матери.

Она не была глупа и признавалась, что переусердствовала, шла на попятную. Но Филипп не собирался давать ей такую возможность. Он ее опередил и знал цель, к которой стремился, – Тейлор. После месяца знакомства он безумно любил ее и хотел жить с женщиной, которая не высчитывала бы, что можно получить с богатого мужа. Тейлор даже не знала, кто он, – просто любила его.

Он пошел наверх и стал паковать сумку. Аманда последовала за ним.

– Что ты делаешь?

Она нервничала. Филипп – нет. Он чувствовал себя лучше, чем на протяжении долгих месяцев, а возможно, и лет.

– Собираю вещи. Можешь остаться здесь, пока мы не решим, кому достанется дом, или не выставим его на продажу.

Он за него заплатил, но готов был отказаться. Сейчас у него было только одно желание – уйти.

– Тебе не обязательно уходить, Филипп. Мы можем всё уладить.

– Не можем.

Филипп повернулся к ней. В его взгляде была решимость.

– Не собираюсь ничего улаживать. Я хочу развода.

Ее письмо стало каплей, переполнившей чашу его терпения, и толчком к уходу, который ему был нужен. Характер Аманды полностью раскрылся в этом послании.

Собрав необходимое, он застегнул молнию на сумке и поспешил вниз. Аманда стояла и смотрела мужу вслед. Она не сказала, что любит его, ей это даже в голову не пришло. Но Филипп обратил на это внимание. Он мог уйти со спокойной совестью. Она его не любит и никогда не любила. Она не была на это способна. А он разлюбил ее давным-давно. Их брак умер.

– Позвони, когда одумаешься! – крикнула вдогонку Аманда. Она не побежала за ним, умоляя остаться, как поступила бы любящая женщина.

– Не надейся, – спокойно ответил Филипп и обернулся в последний раз взглянуть на нее, теперь уже почти бывшую супругу. – Прощай, Аманда!

С этими словами он вышел из дома и тихо закрыл за собою дверь. Выяснение отношений длилось полчаса и обошлось малой кровью. Он не испытал даже боли, потому что их семьи не существовало. Всё в нем омертвело.

Филипп поймал такси и назвал водителю знакомый адрес в центре города. Приехав на место, он дал шоферу двадцать долларов и велел подождать. Сумку он оставил в машине и побежал наверх. Дверь открыла одна из соседок Тейлор. Она сообщила, что Тейлор в комнате, но еще не спит. Он постучал и вошел. Тейлор, увидя его, просияла, вскочила с кровати и обняла.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, даже не успев встревожиться. Филипп целовал ее, крепко прижимая к себе.

– Я ушел от нее. Мы разводимся, – произнес он с улыбкой.

Тейлор широко раскрыла глаза.

– Вот прямо так? Что случилось? Мы же с тобой говорили всего час назад, и всё оставалось по-старому.

– Она в очередной раз нанесла мне удар: надумала ставить ультиматумы моей матери. Тогда-то я и понял, что наш брак умер много лет назад.

Он и раньше так говорил, но теперь сам поверил в свои слова.

– Поговорим об этом позже. Внизу ждет такси. Собирай вещи.

Тейлор оторопела.

– А куда мы едем?

– В «Плазу». Я ушел из дома. Мы там поживем несколько дней, а потом решим, что делать дальше. Возьми всё необходимое на несколько дней.

– А ты можешь себе это позволить? – спросила она обеспокоенно. – Не надо ради меня сорить деньгами. Ты можешь остаться здесь.

– Я бы с радостью, но мне будет неловко делить ванную комнату с пятью женщинами. Да и они не будут в восторге, я думаю.

Филипп положил ее чемодан на кровать и открыл его.

– Пакуй. Я подожду тебя в такси.

Он ее опять поцеловал, а через пять минут Тейлор спустилась, неся чемодан и рюкзак со школьными учебниками. Всё произошло так быстро, она не знала, что и думать. А вдруг он вернется? Хотя, судя по виду Филиппа, вряд ли: впервые за долгое время он был спокоен, решителен, уверен в себе. С самого момента их знакомства его мучила необходимость выбора, теперь же он был сделан. И Филипп знал, что он правильный, – Тейлор та женщина, которая ему нужна.

Такси отвезло их в «Плазу». Филипп снял люкс, от вида которого Тейлор охватил благоговейный страх.

– Это безумие, Филипп. Зачем это нам? Ты разоришься.

Она знала, что Филипп хорошо зарабатывает и носит дорогие костюмы, но это было слишком.

– Не разорюсь.

Его удивляло, что она не стала выяснять его подноготную через Интернет. Она была осведомлена, что он финансовый директор «Фабрики», но большего знать не хотела. Она его просто любила.

– Через несколько дней я сниму квартиру. А пока поживем здесь.

Филипп занялся заказом ужина, а Тейлор направилась в ванную. Когда они прежде ночевали в этом отеле, то снимали обычный номер. Она даже представить не могла, сколько Филиппу стоил люкс, и не хотела этого знать.

Спустя несколько минут он пришел к Тейлор, и они погрузились в роскошную ванну. Филипп никак не мог поверить, что с Амандой всё кончено. Она сама невольно помогла ему. Он чувствовал, что поступил абсолютно правильно, когда ушел. Он не ощущал печали – лишь облегчение. Минувший месяц, когда он уже любил Тейлор, а продолжал жить с Амандой, казался ему безумием. Филипп не хотел бы никогда в жизни снова испытать подобное. Тейлор тоже было тяжело: она постоянно боялась, что потеряет его.

– Развод может затянуться на некоторое время, – предупредил он. Даже при наличии брачного контракта предстояла малоприятная процедура.

– Я могу подождать, – спокойно ответила Тейлор. – Я не тороплюсь.

– А я – да! – улыбнулся ей Филипп. – Я ждал тебя всю жизнь. Почему ты так задержалась?

– Я была занята.

Она улыбнулась, поцеловала Филиппа, и оба выбрались из ванны, надев гостиничные банные халаты. Вскоре принесли ужин. Филипп заказал им обоим клубные сандвичи. Они ели и смеялись как дети. И это было только начало. Впереди у них была вся жизнь. Когда вечером они лежали в постели, Филипп, держа возлюбленную в своих объятиях, думал обо всем, что бы он хотел с ней делать, чем бы хотел поделиться и что показать. Она была не только любовью его жизни, она стала его лучшим другом. Он уже рассказывал Тейлор о своей матери, бабушке, братьях и сестрах. Он не сомневался, что они полюбят Тейлор. Но больше всех любил ее он, а самым замечательным было то, что она любила его. Филипп смотрел на девушку, спящую рядом, понимая, что судьба преподнесла ему бесценный дар.

Глава 18

На следующее утро Филипп вошел в кабинет матери и ждал, пока та закончит телефонный разговор. Похоже, она была занята, но он собирался отнять всего несколько минут ее времени. Оливия испытала облегчение, заметив, что сын выглядит лучше, уже не такой перепуганный и растерянный, как в прошлый раз.

– Я просто хотел тебе сообщить, – заговорил он спокойно, – что вчера ушел от Аманды.

Оливия долго молчала.

– Тебе так лучше?

Ее волновало только это. Она хотела, чтобы сын был счастлив. С Амандой он таким не был, а если и был, то совсем недолго. Он постоянно испытывал эмоциональный голод, в чем даже не отдавал себе отчета.

– Да. Мне следовало сделать это еще много лет назад, – решительно ответил он.

– А что случилось?

Она предполагала, что это частично или полностью связано с той девушкой, которая была с Филиппом в книжном магазине.

– Она хотела, чтобы ты сделала меня генеральным директором, – рассмеялся Филипп.

– Сейчас? – удивилась Оливия.

– Сейчас. Для повышения социального статуса новоиспеченного судьи. Она считает, что должна быть супругой генерального директора.

– Ну, да, ты им когда-нибудь станешь, – спокойно сказала Оливия.

– Надеюсь, ненадолго, – серьезно сказал Филипп. – Она выдвинула условия: или я гендиректор, или развод. Я выбрал второй вариант. Меня это устраивает. Но, возможно, это обойдется недешево.

– Насколько я помню, у тебя грамотно составленный брачный контракт, – задумчиво произнесла Оливия.

– Возможно, она попытается его опротестовать. Она же юрист.

– Многого она всё равно не добьется, – с раздражением заметила Оливия и тут уже не смогла сдержаться: – А другие причины были?

– Несколько. Наш брак давно умер. Она никогда не любила меня. Я ее больше не люблю. – Филипп перевел дух. – И я встретил другую. Месяц назад. Всё произошло так быстро!

Оливии понравилось, что сын с ней откровенен. Она этого не ожидала.

– А кто она? – с интересом спросила Оливия.

– Девушка, с которой я познакомился в кафе месяц назад. Она учительница четвертых классов в Гарлеме. Только что переехала из Милуоки. Она замечательная, и мы любим друг друга. Ей двадцать восемь. И она не имеет представления о том, кто ты такая.

Оливия улыбнулась.

– Начало многообещающее. Она очень молода.

– Благодаря ей я чувствую себя столь же юным, – с чувством произнес Филипп. Прежде Оливия никогда не видела его таким безмятежным. – Я хочу от нее детей.

Оливия была ошарашена.

– Должно быть, она необыкновенная. Я никогда не думала, что услышу от тебя подобное.

– Я сам от себя такого не ожидал.

– Знаешь, не спеши. Надо дождаться развода. Это даже к лучшему. У вас будет время лучше узнать друг друга. Ты нас познакомишь, прежде чем примешься обзаводиться с нею детьми? – улыбнулась Оливия.

Филипп рассмеялся.

– Да, когда всё успокоится. Я не хочу ее шокировать.

– Кажется, ты уже это сделал, – с улыбкой заметила Оливия. – Где ты живешь?

– Пока в «Плазе».

– Ты можешь жить у меня в Бедфорде, если хочешь, – предложила она.

– Спасибо. Я предпочитаю жить в городе, терпеть не могу долго добираться на работу, но благодарен тебе за предложение, приму к сведению. И еще, мама…

Он нерешительно посмотрел на нее.

– Я очень извиняюсь за сказанное по поводу тебя и Питера. Я вел себя непозволительно. Думаю, жизнь со мной немедленно поквиталась. Не успел я наговорить тебе гадостей, как сам безумно влюбился и стал женатым мужчиной, закрутившим роман. Забавно, но иногда получается, что человек делает то, от чего прежде зарекался. Это парадокс жизни. Еще парадоксальнее, когда речь идет о поступках, за которые осуждал родителей, то, что, оказывается, мы часто повторяем их ошибки.

Он улыбнулся. Оливия с усмешкой кивнула:

– Жизнь умеет подстраивать такие штуки.

Она не одобряла роман своей матери с Анселом Моррисом, спустя сорок пять лет у нее самой завязались отношения с Питером, а теперь вот Филипп влюбился, будучи женатым.

– Праведниками быть не получается. Потом приходится брать свои слова обратно.

– И терпеть унижение. Я очень извиняюсь.

– Всё нормально.

Она встала и обошла стол, чтобы обнять сына.

– Я сожалею по поводу Аманды и развода, но и счастлива за тебя. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем получал.

– Мне кажется, я это нашел.

– Будем надеяться. Только не торопи время. Ни с чем не спеши…

Но по крайней мере с юридическими формальностями Филипп не мог не спешить. Всё и так произошло достаточно быстро. За месяц он влюбился, завел роман и ушел от Аманды. Он явно ехал по полосе скоростного движения.

– Мне не терпится с ней познакомиться. Кстати, как ее зовут?

Оливия не сказала, да и не собиралась говорить, что уже ее видела.

– Тейлор.

– Красивое имя.

Филипп ушел в свой кабинет, Оливия вернулась к работе. Она перебирала бумаги и про себя улыбалась. Как удивительно сложились обстоятельства! Ей казалось, что сын никогда не уйдет от жены. Всего два месяца назад они вместе были на яхте, а теперь Аманда стала прошлым. Никогда не знаешь, что может случиться в жизни.

Глава 19

Через два дня после знакомства со своим новым агентом Лиз приступила к работе над планом новой книги. С сюжетом она еще не определилась, но работала уже третью неделю, когда позвонил Эндрю Шипперз и спросил, может ли она приехать в город, чтобы увидеться с ним.

– Что-нибудь не так? – заволновалась Лиз. Что, если он просто не хотел сообщать по телефону, что решил не представлять ее книгу, потому что издатели, как и Сара, сочли ее негодной?

– С чего вы решили? – спросил он, удивляясь ее реакции. Она производила впечатление чрезвычайно нервной особы. Во время встречи она так нервничала, что, казалось, вот-вот упадет в обморок.

– Я всегда ожидаю худшего, – призналась Лиз настолько искренне, что Шипперз невольно фыркнул:

– Почему бы вам не попробовать для разнообразия надеяться на лучшее? Что, если у меня есть для вас хорошие новости? – сказал он с чисто британской учтивостью. Лиз все еще помнила, каким он оказался симпатичным, когда она приезжала к нему в офис.

– А у вас они и правда есть?

– Давайте встретимся, поговорим, – твердо сказал он.

– Когда?

– Завтра подходит?

– Нет, до завтра я изведусь. А можно сегодня? Я приеду на машине.

Шипперз улыбнулся ее словам.

– Элизабет, вы невероятно талантливы. Но так же невероятно нервозны. Вы не пробовали иглоукалывание или йогу?

– Пробовала и то и другое. Терпеть не могу иголки, а на занятиях йогой я растянула себе шею и пах.

– Тогда попробуйте валиум, или торазин, или веселящий газ. Что-нибудь. Ну ладно. Приезжайте в пять. До пяти-то вы дотерпите?

– Придется. Думаю, к пяти успею.

Она не стала расспрашивать его по телефону, поскольку было очевидно, что Шипперз хочет обсудить ситуацию при личной встрече. Он был очень упрямым мужчиной.

Для такого случая Лиз решила приодеться. Ей хотелось хорошо выглядеть. Она надела черную короткую юбку, которую нашла в гардеробной Софи, сексуальный черный свитер, принадлежавший Кэрол, и собственные туфли на высоких каблуках; из украшений предпочла длинные серьги. Благодаря вещам, оставленным дочерьми, ее гардероб увеличился в три раза. В четыре часа Лиз была готова. Она не забыла заправить машину, что было редкостью, и в назначенное время припарковалась у офиса агента. Лиз задавалась вопросом: что за новость он собирался сообщить? А что, если он просто ее дурачил, не желая отказывать клиенту по телефону или говорить, что все издатели отвергли ее книгу? Но три недели – слишком короткий срок, чтобы все они успели с ней ознакомиться. Она понятия не имела, что собирается сказать Шипперз.

Секретарь проводила Лиз в его кабинет. Эндрю читал контракты за письменным столом и отложил их при ее появлении.

– Вы очаровательно выглядите, – сказал он, предложив ей сесть, – и спокойны. Вы приняли валиум?

– Нет, полбутылки водки, пока ехала.

Эндрю явно был озадачен. Лиз рассмеялась:

– Шутка!

Она казалась значительно спокойнее, чем во время своего первого визита и в ходе утреннего телефонного разговора. Она была просто склонной к беспокойству особой, а не конченой неврастеничкой. Эндрю, видя это, испытал облегчение. Как бы эта женщина себя ни вела, она была невероятно талантливой. В этом он не сомневался.

– Так какие новости вы хотите мне сообщить? – спросила она, глядя на агента в упор.

Эндрю старался забыть, что она привлекательная женщина. Это был бизнес. Лиз тоже убеждала себя, что он вовсе не симпатичный.

Он перешел сразу к делу:

– Два издателя заинтересовались вашей книгой. Они дерутся за нее, повышая цену. Я нахожу одно из издательств более предпочтительным для вас. Они предложили аванс в пятьсот тысяч долларов только за права в Северной Америке. Права на издание в других странах остаются за вами, а это означает, что мы можем продавать их отдельно. Им позарез нужна ваша книга. Твердый переплет, огромный первый тираж, потом мягкая обложка. К тому же я позволил себе показать ее сценарному агенту, с которым сотрудничаю в Лос-Анджелесе. Он считает, что может продать ее для кино. Прямо сейчас он показывает ее двум продюсерам, и одному из них она уже понравилась. Думаю, завтра получу от него ответ. Вот такие хорошие новости, – заключил Шипперз.

Лиз уставилась на него. У нее чуть челюсть не отвисла от услышанного.

– Пятьсот тысяч долларов? Они что, спятили?

– Полагаю, что да. И можете сказать вашей ученой золовке, за какие деньги в наши дни продаются никуда не годные книги. Коммерческие, иными словами, в спросе на которые издатель может поручиться. Они надеются, что смогут продать вашу книгу миллионным тиражом.

– Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Лиз действительно была близка к этому.

– Не надо. Терпеть не могу, когда женщинам делается дурно. Когда я был ребенком, моя бабушка то и дело падала в обморок. Это меня глубоко травмировало.

– Тогда мне требуются валиум или водка.

– Отлично. Тогда пойдем в «Карлайл» и выпьем.

Он поднялся и взял небрежно переброшенный через спинку кресла льняной пиджак с шелковым платочком в нагрудном кармашке. Пиджак был от «Гермеса». Эндрю отлично одевался.

– Думаю, у нас есть хороший повод. Именно поэтому я не хотел говорить по телефону – чтобы вы в одиночестве не падали в обморок у себя на кухне. Вы могли ушибить голову. А это очень опасно. Травма головы. Сами понимаете.

– Постойте. Скажите еще раз. Вы не шутите? Не разыгрываете меня?

– Я не шучу. Вам предстоит стать очень состоятельной женщиной.

Он не знал, что Лиз ею и так уже была. Он не предполагал о ее родстве с Оливией Грейсон, а если бы и знал, то не придал бы этому значения. Его собственная семья в Англии владела большой собственностью. А он стал белой вороной – сбежал и получал удовлетворение от работы агентом в Нью-Йорке, особенно от заключения сделок, таких, как эта. Так легко ему еще ничего не удавалось продать.

Лиз последовала за ним и предложила поехать в «Карлайл» на ее машине.

– А я могу на вас полагаться как на водителя? Не вздумайте терять сознание, если меня везете.

– Не буду. Обещаю. Я очень хороший водитель.

– Прекрасно! – сказал Эндрю и сел в машину.

По пути он рассказал о кое-каких подробностях сделки. Всё это звучало для нее как сказка.

– Примерно через неделю у нас на руках будут контракты, – сообщил он, пока Лиз искала место для парковки на Мэдисон-авеню. Они нашли его у отеля «Карлайл» и направились в бар «Бемельманс». Эндрю не бывал здесь сто лет, а место было весьма приятное.

Он заказал виски с содовой, она – бокал шампанского.

– Спасибо вам, – искренне поблагодарила Лиз. – Спасибо за такую успешную сделку. Не думала, что вы сможете продать мою книгу. Я решила, что вы собираетесь отказаться от меня как клиента, но не хотите говорить это по телефону.

– Вот это по мне, – заявил он, поднимая стакан в ее честь; он тоже был доволен сделкой, да и книга очень нравилась. – Жизнерадостная, оптимистичная женщина! Расскажите, как вы стали такой неуверенной в себе? Вас что, в детстве цыгане украли и крепко колотили?

Лиз рассмеялась его шутке.

– Нет, просто я от природы закомплексованная. Я выросла в семье очень успешных людей и всю свою жизнь боялась неудач. Я, собственно, ни в чем и не преуспела до этого момента.

– Это неправда. У вас очень хорошие рассказы, – напомнил ей Эндрю. – Я их прочитал на прошлой неделе.

– Спасибо вам. Еще я написала два ужасных романа, которых Чарли не смог продать.

– Спасибо, что напомнили. И стихи у вас очень хорошие.

Он ознакомился с ее творчеством. Лиз была изумлена.

– Так расскажите о вашей семье. Моя, кстати сказать, тоже вогнала меня в комплексы. Поэтому я сбежал в Америку и стал агентом. Это их окончательно рассердило.

– Ну смотрите, моя мать очень успешна в бизнесе. Просто гениальна, честно говоря.

– В какой сфере?

– Она превратила магазин товаров для дома, который моя бабушка унаследовала от своего возлюбленного, в сверхуспешный бизнес. Мой старший брат, Филипп, получил степень магистра бизнеса в Гарварде, другой брат, Джон, – талантливый художник; оба они работают у матери. Жена Джона преподает в Принстоне и терпеть не может мои книги. Младшая сестра – успешный музыкальный продюсер в Лондоне. Я дважды была замужем, и у меня две дочки, но оба брака нельзя назвать счастливыми. Вот и весь рассказ. Им всем трудно составить конкуренцию.

– Но вы это только что сделали, – напомнил Шипперз. – Это самый большой аванс, который я когда-либо получал за первую книгу. И уверен, что она будет пользоваться большим успехом. Вы им всем нос утрете. Почему ваши браки были несчастливыми? Причина в десяти заповедях или в чем-то еще?

– Когда мне был двадцать один год, я вышла замуж за французского автогонщика. Он погиб во время заезда еще до рождения моей старшей дочери Софи. Потом я вышла за достаточно известного актера Джаспера Джоунза, и мы развелись меньше чем через год. Он завел роман с одной из ведущих актрис. От этого брака у меня младшая дочь, Кэрол. Вот и всё.

– По крайней мере у вас были интересные мужья. А я женился на очень скучной женщине, моей однокласснице. Она сбежала с моим лучшим другом. Сейчас она располнела, а он облысел, но оба счастливы, и их брак только подтверждает, что люди с неинтересной внешностью хорошо уживаются. Я больше ни разу не был женат, первый и единственный брак стал своего рода прививкой. Я жил с одной женщиной на протяжении примерно шести лет, но мы не оформляли наших отношений. Потом она приняла постриг, так что могу сказать, что по крайней мере одну женщину я довел до монастыря. Мне это показалось несколько оскорбительным, но вообще-то она замечательный человек. С тех пор я ищу атеисток. А вы религиозны?

– Иногда.

Вдруг Лиз осенило:

– Это флирт, или вы меня пригласили как агент клиента?

– Я сам не могу этого точно сказать. А вы бы что предпочли? Вы очень красивая женщина, даже с учетом того, что слегка неврастеничны и сильно закомплексованы. Так что мне подошли бы оба варианта.

– Вы женаты?

– Нет.

– Живете с кем-нибудь?

– К сожалению, нет. Я очень неряшлив, поэтому никто не хочет со мной жить, к тому же у меня собака, которая храпит.

– Встречаетесь с кем-нибудь?

– В последнее время нет. У меня период воздержания.

– Ага. Тогда пусть это будет флирт.

– Согласен. Теперь раз мы этот вопрос решили, то можем должным образом выстроить наши отношения. Вы не возражаете против ужина?

– Сегодня? – растерялась Лиз.

– Или в другой день, если на этот вечер у вас планы.

– Да нет, просто не ожидала, что вы пригласите меня на ужин.

Свидание тоже стало для нее неожиданностью. Но Эндрю ей нравился. Очень. Он был привлекательным.

– Иногда элемент неожиданности – это хорошо. Суши?

– Не возражаю. А какая у вас собака?

– Английский бульдог. Его зовут Руперт. Как моего дядюшку. Они чем-то похожи.

– Теперь дайте мне угадать!.. – Лиз догадывалась, что он, скорее всего, аристократ, к тому же она заметила на пальце перстень с гербом. – Итон и Кембридж?

– Итон, Оксфорд, Кембридж. Вы угадали. Итон я ненавидел, хотя англичанину так говорить не полагается. Меня там все колотили. Я был маленький, потом вырос. Меня туда послали в семь лет.

– Как ужасно! Я ненавижу английскую систему.

– Я тоже. Это одна из причин, по которой у меня нет детей. Зачем их заводить, если нужно усылать из дома, когда они еще практически в пеленках?

– Согласна. А какие еще причины?

– Они помнят всё, что вы делаете неправильно, всегда винят в ошибках и ненавидят вас за сделанное.

– Мой старший брат рассуждает так же, – со смехом призналась Лиз. – Он всё еще злится на мать за то, что, когда был ребенком, она много работала и проводила мало времени дома.

– Вы тоже ее ненавидите?

– Нет, я ее люблю. Она работала, старалась, а нами занималась самая замечательная бабушка на свете.

– Женщины гораздо более милосердны. Если уж заводить детей, то дочерей. В моей семье было пятеро мальчишек. Чем занимаются ваши дочери?

– Одна заканчивает магистратуру по информатике в Массачусетском технологическом университете и после окончания собирается работать у моей матери, а вторая дочь недавно переехала в Лос-Анджелес, чтобы работать с отцом и мачехой. Они кинопродюсеры.

– Он был актером, а теперь продюсер?

Эндрю запомнил, он внимательно ее слушал.

– Да. Точнее, продюсер – его жена, а он ей помогает.

– А ваша мать, похоже, устроила к себе в фирму всю семью. Хорошо, что она не привлекла к работе вас, иначе вы не нашли бы времени писать книги.

– Я сейчас начала работу над еще одной.

Шипперз обрадовался этой новости, затем заплатил за напитки и повел Лиз в маленький суши-ресторан, где была отличная еда. Они несколько часов разговаривали о книжном бизнесе, о том, как Эндрю в него попал, и о его детстве и юности в Англии. Он с юмором рассказывал о своей якобы очень эксцентричной семье, и Лиз смеялась. Они очень хорошо провели время. После ужина Лиз подвезла Эндрю до его квартиры. Он жил в западной части Манхэттена в кооперативном доме «Дакота», знаменитом старинном здании с красивыми квартирами и известными обитателями. Лиз понимала, что на свои заработки он не мог купить здесь жилье.

– Спасибо за приятный вечер, – произнес он, перед тем как выйти из машины. – Я рад, что мы решили считать это флиртом. Было бы досадно тратить такой вечер на деловую встречу.

Лиз улыбнулась ему. Он ей действительно нравился.

– Спасибо, что вы продали мою книгу.

– Пожалуйста. Счастлив быть вам полезен. Работайте над следующей. Ее я тоже продам. Я сделаю всё, что вы поручите.

Помахав ей на прощание, он вошел в здание. Эндрю выглядел очень элегантно и совсем по-британски. Лиз замечательно провела с ним время.

Она включила в машине радио и поехала домой в отличном настроении.

Утром она первым делом позвонила матери и рассказала о книге:

– Господи Иисусе, мама, он продал ее за пятьсот тысяч долларов! Она им ужасно понравилась! И он пытается продать ее для кино.

– Я тебе говорила, что она хорошая. Мне она тоже очень понравилась. Пусть теперь Сара намотает себе на ус!

– Мне казалось, что она разбирается…

– Она разбирается только в академической литературе. Я очень-очень горда тобой!

– Спасибо, мама. Надо сказать бабушке. Ей тоже понравилась моя книга. Кстати, я вчера ужинала с моим агентом.

– Новым?

– Да. Он британец и очень симпатичный. Сначала пригласил меня выпить в «Карлайл», а потом в суши-ресторан.

– Это было свидание?

– Мы решили, что да. Мы провели голосование по этому вопросу.

– Это интересно!

– И я работаю над новой книгой.

– У тебя куча хороших новостей, – заметила Оливия, радуясь за дочь. – Как думаешь, вы с ним еще куда-нибудь пойдете?

– Надеюсь. А может, он меня не пригласит?

– Могу поспорить, пригласит.

– Он живет в «Дакоте».

– Он, наверное, очень успешный агент, или у него водятся деньги.

– Думаю, второе. Он британский аристократ. Учился в Итоне, Кембридже и Оксфорде.

– Ладно, посмотрим, что будет дальше. И поздравляю тебя с книгой!

– Спасибо, мама, за веру в меня!

– Ты ее заслуживаешь. Просто ты поздний цветок.

Лиз это понравилось. Она поздний цветок, она не неудачница. Это совершенно меняло ее взгляд на вещи и на отношение к себе.

Эндрю позвонил ей чуть позже в то же утро и еще раз поблагодарил за столь приятно проведенное время. Он попросил позвонить, когда она в следующий раз соберется в город, потому что хотел опять пригласить ее на ужин.

– А почему бы вам не приехать ко мне? Это всего сорок пять минут на электричке. Или можете на машине, если хотите.

– С удовольствием. Что вы делаете в эти выходные?

– Ничего, – честно призналась она.

– Как насчет субботы?

– Приезжайте во второй половине дня. Мы посидим на солнце, а потом сходим поужинать.

– Отличный план. Напишите мне на электронную почту, как добраться, и я приеду на машине.

– Вы можете привезти Руперта, если хотите.

– Он не любит жару, и его укачивает в машине. Я вас ему представлю в другой раз.

Ей не терпелось снова увидеть Эндрю. Ее книгу продали за заоблачные деньги. Она работала над следующей. И еще предстояло свидание с очень привлекательным мужчиной. Ее дела явно шли в гору.

Их субботнее свидание тоже прошло хорошо. Эндрю приехал в три часа. Они расположились во внутреннем дворике, попивая чай со льдом и беседуя. От кинематографистов новостей пока не было, но Эндрю сказал, что еще рано. Обычно с ними сделки заключались не так быстро, как с издателями. Лиз рассказала об идее новой книги, и она ему очень понравилась. Ужинать отправились в уютный итальянский ресторанчик. Эндрю рассказывал анекдоты и весь вечер ее смешил. Обратно в город он собрался только ближе к полуночи. Провожая Лиз до двери, он поцеловал ее. Она этого не ожидала, но Эндрю был симпатичным, привлекательным мужчиной, и его поцелуй получился незабываемым.

– Я рад, что мы выбрали флирт, – признался он и еще раз поцеловал ее, предупредив напоследок: – Это может войти в привычку!

Наконец он сел в машину, Лиз помахала на прощание. Вечер прошел просто великолепно. Эндрю Шипперз определенно был замечательной частью ее жизни.

Глава 20

Питер, как обычно, уехал играть в гольф, и Оливия наслаждалась спокойным воскресным днем в Бедфорде, когда позвонил Алекс. Судя по голосу, он говорил сквозь слезы.

– Ну вот, я был прав!

– Насчет чего?

– Я им рассказал. Папа психанул. А мама всё плакала и плакала. Она называла меня педиком.

Алекс расплакался. Оливия была в шоке.

– Боже мой! Мне так жаль!

– Я ухожу из дома. Я только хотел тебе позвонить и сказать, что случилось.

– Где они сейчас?

– Ушли. Обедать с друзьями.

– А ты куда пойдешь?

Она страшно волновалась за внука и жестоко разочаровалась в своем сыне.

– Наверное, к другу.

– Почему бы тебе не приехать сюда? Поживешь несколько дней у меня.

Оливия, однако, знала, что у него уже начались занятия в школе.

– Ты можешь на пару дней отпроситься из школы?

– Я ее бросаю.

Это было уже серьезно.

– Не делай глупостей. Они успокоятся.

– Мне плевать. Я их ненавижу. И они меня ненавидят.

– Они тебя не ненавидят. Они тебя не понимают.

– Они не хотят понимать. Папа говорит, что ему за меня стыдно, что я ненормальный.

– Как он может говорить такие глупости?…

Алекс опять плакал.

– Садись в электричку и приезжай в Нью-Йорк. Я тебя встречу и отвезу к себе.

– Не надо, бабушка.

Похоже, он был совершенно растерян и надломлен. Оливия готова была задушить Джона или по крайней мере задать ему хорошую трепку, да и Саре тоже.

– Нет, надо! Просто позвони и скажи, каким поездом ты приедешь.

Он позвонил спустя час. Оливия велела оставить записку родителям о том, что он поехал к ней. Алекс пообещал. Положив трубку, она схватила сумку, ключи от машины и поехала в Нью-Йорк встречать внука.

Он сошел с поезда словно побитый, обнял Оливию и расплакался. Она долго не отпускала его, пока оба не выплакались, а потом они поехали в Бедфорд. Когда они туда добрались, Алекс тяжело, с мрачным видом опустился в кресло, и они разговаривали всю вторую половину дня. Он говорил, что ненавидит своих родителей и школу, что не хочет поступать в колледж, что парню, который ему симпатичен, нравится кто-то другой, возможно, даже какая-то девушка. Алекс не был в этом уверен. Всё было очень сложно. Такой большой груз свалился на плечи семнадцатилетнего юноши. Оливия хотела позвонить Джону и Саре, но раз они знали, где находится Алекс, то должны были сами обрывать телефон. Однако они молчали.

В тот вечер она приготовила Алексу ужин и уложила спать в гостевой комнате. Всё, что она могла сделать, – это заверить его в своей безграничной любви и быть с ним рядом.

В полночь раздался звонок от Лиз.

– Не хочу тебя огорчать, – сдержанно заговорила она, – но мне звонил Джон. Алекс сбежал. Случилась какая-то ссора, и когда они пришли домой, его не застали. Он тебе не звонил?…

Лиз знала, какие доверительные отношения связывали внука с бабушкой.

– Они не хотели, чтобы я тебе звонила, но я подумала, что должна это сделать.

– Он здесь, – спокойно ответила Оливия. – А Джон тебе сказал, в чем причина ссоры?

– Нет. Может, что-то со школой? – с удивлением предположила Лиз. – Но он беспроблемный ребенок…

– Дело гораздо серьезнее.

Оливия не хотела злоупотреблять доверием Алекса, но раз он открылся родителям, она решила сказать Лиз:

– Это моя ошибка. Я посоветовала ему быть искренним с родителями. Он гей. А Джон, похоже, пришел в ярость, оскорблял его, говорил, что стыдится его. Я велела Алексу оставить записку перед уходом. Он сказал, что оставил, но, видимо, соврал. Говорит, что не хочет возвращаться.

– Черт! Как Джон может быть таким глупым? Они мне не сказали правду, но явно были напуганы. Они интересовались, не звонил ли он Софи. Я связалась с ней, но она уверяет, что Алекс не звонил. Вот я и решила поговорить с тобой. Я рада, что он у тебя. Я сообщу Джону и Саре.

– Скажи, чтобы они сюда не приезжали. Мне надо сперва самой с ними поговорить. Он хочет бросить школу.

– Ни в коем случае! – испугалась Лиз. – Он поставит крест на колледже!

– А Джон с Сарой поставят крест на его жизни, если ошибутся в этой ситуации. У него навсегда останется рана. Возможно, она уже есть. Алекс был ужасно подавлен, когда я встретила его в Нью-Йорке.

– Ты его встретила в Нью-Йорке? Как здорово ты поступила, мама!

– Он мой внук, и я его люблю. Мне не важно, гей он или нет. Джону надо бы это тоже как можно скорее усвоить.

– Может, я завтра съезжу и поговорю с ними.

– Будь так добра. Он всегда тебя слушается.

– Сообщу, что Алекс у тебя.

Джон позвонил Оливии спустя десять минут.

– Как он у тебя оказался?

– Позвонил, и я его пригласила. Я велела оставить вам записку. Сожалею, что он этого не сделал.

И Оливия продолжила, высказав сыну то, что у нее накипело:

– Вы с Сарой должны заняться налаживанием отношений с собственным ребенком и обдумать то, что ему наговорили. Он имеет право на человеческое отношение с вашей стороны.

– А он тебе рассказал, что произошло? – с дрожью в голосе спросил Джон. – Я застал его целующимся с парнем в бассейне! И он признался, что гей.

– А ты бы пришел в ярость, если бы застал его целующимся с девушкой? Нет. А ему не нравятся девушки. Его тянет к мужчинам. Вот такой он.

– Он в своем возрасте пока еще не знает, каков он.

– Знает. Как и ты знал в его возрасте. Что, если бы я тебе сказала, что мне за тебя стыдно, потому что тебя тянет к женщинам? Мог бы ты это изменить? И захотел бы?

– Он не гей!

– Гей! – сказала Оливия твердо, с полной уверенностью. Она была как львица, защищая своего внука. – Ты не имеешь права утверждать, какой он. Он лучше знает!

– А ты сама как об этом узнала?

– Он мне летом рассказал. И я убеждала Алекса открыться тебе и Саре. Я его уверяла, что вы поймете. Он так не считал. И мне за вас стыдно, потому что он оказался прав. Если бы я могла предположить, что вы так себя поведете, я бы отсоветовала говорить вам. Я вас люблю, но я в вас очень разочаровалась. Алексу нужна наша поддержка, всех нас. Если его не поддержит семья, то кто же?

– Я не собираюсь поощрять его отношения с мальчиками в моем доме.

– Значит, он не должен жить с вами, раз гей, хотя имеет на это право?

– Что люди подумают?

– Распрощайся ты со средневековьем, ради бога! Если ты этого не сделаешь, они подумают, что ты та еще сволочь, и будут правы. А что Сара? Она такая же замшелая в этом вопросе, как ты?

– У нее сердце разрывается. Она теперь постоянно плачет.

– Он тоже не переставая плачет, и у него больше причин для этого, чем у вас. Его отец – идиот. А у Сары по какому поводу сердце разрывается?

– Во-первых, она не может больше рожать, а теперь у нее никогда не будет внуков. Она в полном отчаянии.

– Внуки у нее быть могут. Сейчас многие геи заводят детей, собственных или усыновленных. Но это к делу не относится. Дело сейчас в Алексе, а не в Саре. Вам требуется консультация психотерапевта, чтобы примириться с этим для блага Алекса.

– Когда ты стала такой продвинутой?

– Когда он мне сообщил. А теперь я вам говорю, что не позволю ему возвращаться к вам, пока вы оба не возьмете себя в руки и не станете к нему относиться нормально. – Джон был шокирован ее заявлением. – И можете подать на меня в суд, если вам это не нравится. Я не пущу внука домой при таком отношении к нему родителей. Вы нанесете ему серьезную травму.

– Он ее уже получил.

– Значит, ему тем более нужна ваша помощь.

– А как он будет посещать школу, живя в Бедфорде?

– Сообщи учителям, что он заболел. Он хочет бросить учебу.

– Этого нельзя делать!

Джон был возмущен.

– Я ему то же самое сказала. Но домой я его не отправлю, пока вы не возьметесь за ум. Так что Алекс пока остается здесь.

– Поговорим завтра, – сказал Джон и повесил трубку. По крайней мере они знали, что сын в безопасности.

Встав на следующее утро, Алекс всё еще выглядел подавленным. Оливия приготовила ему завтрак и сообщила в офис, что будет работать дома. Лиз поехала повидаться с Джоном и Сарой. Потом позвонила матери и рассказала, что те постоянно плакали. Они в тот день не пошли на работу. Лиз тоже посоветовала им обратиться к психотерапевту, и Сара при ней позвонила кому-то из университета. На следующий день обоим назначили консультацию.

Вечером Оливия повезла внука в кино, а потом на ужин в один из ресторанов в Бедфорде. Это ему пошло на пользу. Придя домой, он выглядел уже лучше. Но от его родителей по-прежнему не было никаких вестей. Они позвонили сыну только на следующий день. Джон с Сарой посетили психотерапевта, который назначил сеансы по корректировке взаимоотношений на следующий месяц, в присутствии Алекса или без него, как он захочет. Специалист ясно сказал, что взаимопонимание с сыном целиком зависит от них самих. Джон вел себя так, будто похоронил кого-то из близких. На самом же деле он расстался со своими иллюзиями. Его единственный сын был жив и здоров и по-прежнему нуждался в отце и матери.

Оливия осталась с Алексом и на следующий день, а потом пригласила его к себе в офис. У нее были назначены совещания, и требовалось ее присутствие. Она знала, что Джон взял неделю отпуска, так что Алекс не мог с ним встретиться. Услышав об этом, внук согласился поехать с ней.

Филипп удивился, увидев племянника в офисе:

– Как папа? Его не было всю неделю.

Филиппу сказали, что Джон болеет.

– Не знаю. Я его не видел, – резко ответил Алекс. – Я живу у бабушки.

Для Филиппа это стало очередным сюрпризом. Те дни вообще были полны неожиданностей. Он сообщил Алексу, что расстался с Амандой. Алекс, в свою очередь, рассказал, что он гей, а отец не может с этим смириться, поэтому он живет у бабушки, которая к этому относится нормально. Филипп явно был этим шокирован и тут же позвонил брату, чтобы обсудить ситуацию. В принципе Филипп был согласен с матерью и Лиз. Он считал, что Джон должен примириться с этим. Потом он пригласил Алекса на обед. И к концу дня настроение у юноши улучшилось, по пути в Бедфорд он стал более разговорчив. На следующий день он опять сопровождал бабушку. Джон позвонил матери в офис и сообщил о намерении приехать в Бедфорд в субботу. Оливия сказала, что если он агрессивно настроен к сыну, то лучше ему остаться дома. То же самое говорил и психотерапевт.

Когда Сара с Джоном приехали, вид у них был опечаленный, но с сыном они вели себя корректно. Начались слезы, взаимные упреки, вопросы, но в конце концов Джон обнял Алекса и сказал, что любит его. И это было главным. А в воскресенье Оливия отвезла Алекса обратно в Принстон. Внук сказал, что попробует вернуться домой и посмотрит, изменилась ли ситуация к лучшему. Оливия заметила, каких усилий стоило Джону вести себя подобающе. Смириться с ситуацией за сутки оказалось непосильной задачей, но Алекс видел, что дядя, тетя и бабушка приняли его таким, каков он есть, а значит, и родители со временем примирятся. Алекс был готов жить с этим. В понедельник он пошел в школу и ежедневно звонил бабушке. Он сказал Оливии, что, проведя два дня в офисе «Фабрики», еще больше захотел работать у нее в будущем.

– Тогда лучше тебе не бросать школу и поступить в колледж, – заметила она, а он рассмеялся. Оливия не шутила, она имела в виду, что бизнес стал более сложной сферой деятельности, чем прежде.

– Да, я знаю, – согласился Алекс и доложил, что родители ведут себя спокойнее. Они стараются. Оливия могла просить их только об этом, и они справились. Это испытание укрепило ее связь с внуком. Она была его защитницей и союзницей.

– Спасибо, бабушка, – сказал он, прежде чем попрощаться. – За всё. Я тебя люблю.

– И я тебя люблю.

Джона она тоже любила, несмотря на то, что тому потребовалось немало времени, чтобы понять своего сына и принять его. Это был урок для них всех, но прежде всего для Джона: не всегда и не всё соответствует нашим ожиданиям. В конечном итоге, главное, что Джон любит своего сына и Алекс это знает.

Глава 21

Адвокат советовал Филиппу официально пока не съезжаться с Тейлор, хотя они могли ночевать вместе. В этом случае развод квалифицировался бы как расторжение брака по взаимному согласию сторон, и Аманда не могла бы предъявить иск о супружеской измене, так что не стоило раздражать ее без надобности. Раньше или позже она бы узнала про Тейлор, и легко догадаться, что ее злость и ревность вылились бы для Филиппа в немалые суммы. Тот факт, что он так быстро решил развестись и что Тейлор была на шестнадцать лет моложе Аманды, мог иметь весьма серьезные последствия. Так что Тейлор сохранила за собой комнату в Гринвич-Виллидж, но почти каждую ночь проводила с Филиппом.

Он нашел меблированную квартиру на Парк-авеню, солнечную и уютную, и к середине октября перевез туда из дома большинство своих вещей. Как он и ожидал, Аманда хотела, чтобы при разводе ей достались дома и в Нью-Йорке, и в Хэмптонсе. Ее адвокат сообщил, что яхту Филипп может оставить себе. В брачном контракте было записано, что она не имеет права ни на один из домов, поскольку оба приобретал Филипп, так что адвокаты обеих сторон вели ожесточенные бои. Он не присутствовал на мероприятии по случаю ее вступления в должность, но послал цветы и поздравления. Сам он с Амандой в споры не вступал и просто дожидался скорейшего завершения процесса. Несмотря на то что в брачном контракте предусматривались более скромные условия, она хотела по миллиону долларов за каждый из девятнадцати прожитых в браке лет. Филипп не был этим удивлен, Оливия же пришла в ярость. В разговоре с матерью она заметила, что алчность Аманды не знает границ.

Мэрибел, как всегда, встала на сторону внука, когда он приехал ее навестить. Она выразила Филиппу свое сочувствие и расспросила о новой женщине в его жизни. Вся семья о ней уже знала, но никто еще не познакомился. Филипп хотел, чтобы сначала всё утряслось. Родственники лишь знали, что она учительница, очень молода и вместе они уже два месяца. Роман развивался стремительно, и все понимали, что он разрушил брак с Амандой. Всем не терпелось познакомиться с Тейлор. Родные не узнавали Филиппа. За два месяца он смягчился и стал гораздо лучше относиться к матери. Лиз с Оливией много говорили об этом. Джон и Сара меньше интересовались делами Филиппа, они по-прежнему пытались помириться с Алексом. Мэрибел сообщила Касс о брате, когда та звонила с гастролей в Далласе.

Филипп наконец рассказал Тейлор о своей матери, когда вместе с ней, предварительно предупредив Аманду, заезжал в саутгемптонский дом: он был обставлен красивой современной мебелью и оформлен дорогими предметами искусства. Не все художники были знакомы Тейлор, но вкус Филиппа показался ей изысканным. Это было спокойное место, они чудесно провели там время, гуляли по пляжу и вместе готовили. Стояла красивая золотая осень.

– Как думаешь, ты бы развелся, если бы мы не встретились? – спросила Тейлор. Она временами испытывала чувство вины за то, что брак Филиппа развалился как карточный домик и ему теперь приходится вести тяжелые бои за свое имущество.

– Возможно, – честно сказал он. – Вероятно. Я был слишком ленив и, пожалуй, избегал трудностей. Я привык к существовавшему положению вещей. Думаю, окружающие видели то, чего я не замечал или не хотел замечать: какая Аманда бездушная и алчная. Она не умеет радоваться жизни и очень честолюбива. Поначалу в ее холодности я видел вызов, и мне это нравилось, но я не сознавал, что мы постепенно отдалялись друг от друга. Ею движут амбиции – социальные, профессиональные и финансовые. Последние годы она слишком часто выражала недовольство моим положением в «Фабрике», оскорбляла меня, а получив должность федерального судьи, захотела, чтобы и я был более честолюбивым. Это в любом случае привело бы к разводу.

– А что было не так с твоей работой? – удивленно спросила Тейлор, лежа на пляже рядом с Филиппом и вглядываясь в его глаза: в них была глубокая боль, причину которой он никогда не объяснял и которая, как она догадывалась, была более серьезна, чем развод. Они продолжали узнавать друг друга, и хотя Филипп понимал, что Тейлор навсегда стала частью его жизни, он еще не все ей рассказал, и она это чувствовала. Она не хотела выспрашивать, а сам он раскрывался очень медленно, слой за слоем, подобно луковице. Она рассказала ему обо всем важном, в том числе о давних печалях и невзгодах, но она была моложе и уже поняла, что, несмотря на гибель матери и отца, ее жизнь в семье была счастливее, чем у Филиппа. Он много говорил о своем прошлом, о бабушке и отце, но очень мало о матери, хотя Тейлор знала, что его родители не были разведены.

– Аманда считала, что моя работа недостаточно престижна, – объяснял Филипп.

Глаза у него были добрыми, он выглядел гораздо более счастливым, чем на протяжении многих лет, а может, и всей жизни. У него было глубокое ощущение правильности недавно принятых решений. Это было замечательное чувство.

– Она хотела бы, чтобы ее муж был генеральным директором.

Филипп об этом уже раньше упоминал, но Тейлор не знала, сколь настойчивыми были попытки Аманды и насколько жестко она добивалась желаемого. Филипп не хотел посвящать любимую во все подробности, старался не втягивать ее в свою битву с Амандой. Ему это казалось ненужным.

– По-моему, финансовый директор – это совсем неплохо, – простодушно заявила Тейлор.

Было очевидно, что дела у него идут хорошо, раз он владеет домом в городе, еще одним в Хэмптонсе и яхтой. С ним она ни в чем не испытывала недостатка. Но она любила Филиппа, а не его имущество. И он еще был достаточно молод, чтобы наверстать упущенное, если захочет. Она не придавала большого значения материальному благополучию. Она привыкла к гораздо более скромным условиям и была вполне счастлива.

– И потом, нельзя же просто зайти в кабинет к своему начальнику и сказать: «Привет, я хочу быть генеральным». Для этого нужно время. Было бы глупо так действовать.

Слушая ее, Филипп улыбался.

– Теоретически ты права. Но у меня был своего рода козырь, и Аманда хотела, чтобы я им воспользовался. А я не желал. И она от этого приходила в ярость.

– Какой козырь? – простодушно спросила Тейлор. Она не могла понять, что он имеет в виду.

Филипп рассмеялся:

– Мой начальник – моя мать. Я у нее работаю.

Он впервые признался ей в этом, но откладывать больше было нельзя. Она должна была знать.

– Ты – у нее? – явно удивилась Тейлор. Она была очень смышленой девушкой, но не представляла, что происходит в высших слоях общества, где вращался Филипп, и каково это – обладать громадным состоянием.

– Она тоже работает в «Фабрике»? – спросила она наивно.

Филипп поцеловал ее.

– Нет, она ею владеет. Она создала ее из магазина товаров для дома, который унаследовала еще ее мать, – моя бабушка. Начала там работать, когда ей было двенадцать, и превратила его в компанию с филиалами по всему миру.

Он это говорил чуть ли не с гордостью.

– Правда? Это фантастика! – с изумлением воскликнула Тейлор. – Должно быть, она поразительная женщина!

– Так говорят, – заметил он спокойно и добавил: – Так оно и есть, но ребенком я обижался, что она постоянно пропадала на работе. Такую империю за сутки не построишь.

– Конечно. Значит, твой брат тоже у нее работает?

Тейлор знала, что они работают вместе. Филипп кивнул.

– Вся ваша семья работает в «Фабрике»?

Ее это заинтересовало. Мать Филиппа, должно быть, необычная женщина, с неуемной энергией и необычайным даром прогнозирования. Сказанное им явно впечатлило Тейлор, от чего Филиппу стало несколько неловко. Он не опасался, что она может позариться на деньги, но ему не нужны были союзники матери или ее почитатели. Он искал союзников себе. И всегда находил, даже когда осуждал мать.

– Нет, только мы с братом, – ответил Филипп. – Он творческий человек и обладает способностями к дизайну. Он разработал дизайн всей мебели, которая тебе так нравится, в том числе и твоего книжного шкафа, и вместе с матерью выявляет всё новые тенденции. Я рассказывал тебе также и про мою сестру Касс, которая живет в Лондоне. А моя другая сестра, Лиз, всю жизнь пытается реализоваться как писательница. Пару недель назад она продала издательству свою книгу, что-то вроде фэнтези. Моя бабушка рано ушла из бизнеса, передав его моей матери, а сама занималась нами. Отец был финансовым директором, как и я. Он был по профессии бухгалтером и помогал матери руководить бизнесом до конца своих дней. Я в принципе сейчас его заменяю, хотя он был гораздо умнее меня и более творчески подходил к работе. Я просто поддерживаю на плаву корабль, на котором всё уже налажено. Именно это расстраивало Аманду, она хотела, чтобы я занимал более важную должность. Мне кажется, я похож на отца. Он всегда оставался за кадром, и это ему нравилось. Звездой была моя мать. Она хорошо делает свою работу. Ей недавно исполнилось семьдесят, и не думаю, что она когда-нибудь уйдет на пенсию. Я надеюсь на это. Не уверен, что смогу руководить бизнесом. Сейчас это гигантское предприятие является исключительно собственностью семьи и управляется семьей. Моя мама никогда его не продаст, и правильно. Думаю, ей передались гены активного долголетия. Моей бабушке девяносто пять, и она еще полна сил.

Видно было, что Филиппу приятно рассказывать о своих близких. Его голос потеплел, даже когда он говорил о матери. В каком-то смысле он гордился ею. Для Тейлор это было ново.

– Аманда предъявила ей ультиматум с требованием уйти в отставку. Она назвала меня трусом, и раз не хочу конфликтовать с матерью, она сделает это сама. Она бы ничего не добилась, но этого оказалось достаточно, чтобы карточный домик рухнул. Этого и встречи с тобой, конечно. Всё случилось одновременно. И скажу тебе честно, мне нравится моя работа. Я боюсь того дня, когда придется взвалить на себя весь груз ответственности. Что, если я не справлюсь? Во мне нет ее творческого гения и ее дальновидности. Я счетовод, как мой отец. Канцелярская крыса, по словам Аманды.

«Без мужского достоинства», – добавил Филипп про себя.

– Я уверена, у тебя замечательно получится всё, чем бы ты ни занялся, – убежденно произнесла Тейлор. – Не стоит преждевременно из-за этого беспокоиться. Но знаешь, меня потряс твой рассказ о родителях. Получается, что они всё делали вместе, хотя формально главой семьи была она. Для реализации творческих идей нужна поддержка таких парней, как ты и твой брат.

Тейлор верно поняла всё услышанное.

Филипп опять кивнул:

– Мама с детства готовила нас к управлению бизнесом. Она хочет когда-нибудь привлечь к этому и внуков. Думаю, двое из них вполне справятся. Софи, дочь моей сестры Лиз, собирается работать у нас после окончания магистратуры Массачусетского технологического университета этой зимой. И Алекс, сын моего брата, тоже хочет этого, но, правда, еще учится в школе, так что пока неизвестно, как всё сложится. Он недавно шокировал своих родителей заявлением, что он гей. Мама относится к этому спокойно, а моего брата, который на тридцать лет моложе ее и который должен бы придерживаться современных взглядов, чуть удар не хватил.

– Похоже, твои родственники – очень интересные люди, – восхищенно заметила Тейлор и задала Филиппу трудный вопрос: – Ты по-прежнему зол на свою мать за то, что во времена твоего детства она мало бывала дома? Даже теперь, когда знаешь, чего стоит управлять бизнесом?

– Ее никогда не было дома, – с нажимом произнес Филипп, но затем поправился: – То есть бывала, но недостаточно. Моя сестра Касси так и не простила мать за то, что она была на Филиппинах по делам фирмы, когда папа умер от инфаркта. Нам потребовался целый день, чтобы разыскать маму, и еще двое суток она добиралась домой.

– Наверное, она сама очень переживала из-за этого, – сказала Тейлор с пониманием, она очень сочувствовала Филиппу. – Она чувствует себя виноватой за ваше детство?

– Думаю, сейчас – да. Но уже поздновато. Тех лет не вернешь. Она старается уделять много времени нам взрослым и очень заботится о внуках, больше чем о нас в свое время. Она стала старше, у нее появилось больше времени, хотя она продолжает сама ездить в командировки. У нее неиссякаемая энергия. В июле маме исполнилось семьдесят. Это тогда я отдыхал на яхте.

Филипп рассказывал Тейлор об этом, когда с ней познакомился, но в общих чертах, не вдаваясь в детали.

– Мы каждый год с мамой совершаем путешествие на ее день рождения. В этом году и дата была большой, и путешествие.

– Она, во всяком случае, старается, – мягко сказала Тейлор. – А как вы ладите друг с другом?

– Неплохо. Кроме моей сестры Касс, которая в этих путешествиях не участвует. Мы с ней не виделись много лет. Она совсем отдалилась от семьи, только бабушку навещает и обедает с матерью пару раз в год. Думаю, никто из моих родных никогда не любил Аманду, хотя они были с ней любезны. А она их вообще ненавидела и участвовала в этих семейных поездках только по необходимости. Наши летние путешествия – это обязательное мероприятие. Моя мать была бы возмущена, если бы кто-то из нас отказался.

«Или испытала бы сильную боль», – подумал Филипп.

Теперь Тейлор имела представление, насколько крепкой была его семья, и легко могла догадаться, что мать Филиппа властная женщина и другие считались с ее решениями. По словам Филиппа, она представлялась даже более жесткой, чем на самом деле. Тейлор невольно задавалась вопросом, Оливия Грейсон так же властолюбива, как Аманда, или все же более человечна. Интересной подробностью явилось то, что она родила четверых детей и любила своего мужа. Похоже, что у них был прочный брак и бизнес так или иначе сплачивал всю семью.

– А почему же ты раньше мне этого не рассказывал? – осторожно спросила она.

– Не люблю хвастать, – честно признался Филипп.

– Ты боялся, что я клюну на ваши деньги?

– Нет, нет, – торопливо, чересчур торопливо возразил он и продолжил уже с некоторой запинкой: – Да… Возможно… Не знаю. Кто-то ведь мог бы и заинтересоваться. Это очень, очень большой бизнес. У нас больше ста магазинов по всему миру, фабрики, производственные филиалы, сотни тысяч сотрудников. Если всё это оценивать в комплексе, картина впечатляет. Я хотел, чтобы ты любила меня, а не «Фабрику» или мою мать.

– Да, это понятно, – проговорила Тейлор задумчиво. – Наверно, прикольно иметь такую кучу денег.

У нее в этот момент было такое детское выражение лица, что Филипп рассмеялся.

– Наверное, да. Никто из нас не сорит деньгами, только Аманда была любительницей. Мы обеспечены лучше некоторых, но Джон с Сарой живут в небольшом доме в Принстоне, он ездит на старой машине, и им нравится их жизнь. Лиз живет в старом фермерском доме, который того и гляди развалится. Она его ни разу не ремонтировала и, вероятно, никогда уже не будет. А как живет Касс, я не знаю, но она себя обеспечивает, вроде как наша мать. Она добилась большого успеха в музыкальном бизнесе и живет с какой-то рок-звездой, Дэнни Дэвилом или кем-то в этом роде.

Услышав его пренебрежительные слова, Тейлор расхохоталась:

– Дэнни Хелл? Ты шутишь? Он величайший рок-музыкант!

– Ага. Для тех, кому нет двадцати, – возможно. Очевидно, моя сестра его раскрутила. Касс хорошо делает свою работу. Я в прошлом году читал о ней статью. Мне кажется, у нее способности к бизнесу, как у матери, хотя шоу-бизнес – это сумасшедший мир. Так что, этот Дэнни пользуется популярностью?

Разговор с Тейлор пробудил в Филиппе интерес к сестре. Он о Касси последнее время почти не вспоминал. Она исчезла из его жизни и не появлялась уже десять лет, по ее же собственной воле.

– Огромной. Он когда-нибудь будет так же известен, как Мик Джаггер. Дэнни пока только начинает. Он появился на сцене, когда я училась в колледже, то есть не так давно.

– Не напоминай мне о возрасте, – сказал Филипп с застенчивым выражением и огорченно добавил: – А тебя не смущает, что я такой старик?

Он постоянно думал о разделявших их годах. Разница в возрасте составляла восемнадцать лет, но Тейлор, похоже, это не мешало.

– Ты не старик, и я тебя люблю. Ты тоже молодой, Филипп.

Ему было уже за сорок. Просто так вышло, что ей не было тридцати, и когда они бывали вместе, Тейлор никогда не думала о его возрасте. Филипп, по мере того как привыкал к новой жизни и успокаивался, с каждым днем казался моложе. Тейлор открыла перед ним совершенно новые перспективы в жизни. Она была полной противоположностью Аманды.

– Тейлор, я хочу жениться на тебе, когда всё закончится, просто нужно немножко подождать, – предупредил он.

На решение с Амандой финансовых вопросов требовалось время. Филипп уже говорил об этом, но в тот момент ситуация как раз осложнялась чрезмерными требованиями жены. Она грозила аннулированием брачного контракта. Филипп знал, что это пустые слова. Но она была юристом, к тому же еще и слишком жадной, так что видела в этом реальную перспективу.

– Я не спешу и никуда не уйду, – ласково сказала она и поцеловала любимого. – Я рада, что раньше ты мне всего этого не рассказывал. Я бы не хотела, чтобы ты думал, что я с тобой из-за семейного состояния. Я готова жить даже в какой-нибудь крысиной норе, главное, чтобы ты был рядом.

Теперь у Филиппа не осталось сомнений и не было оснований для беспокойства.

– Знаю. Я тоже. Я хочу, чтобы у нас с тобой были дети, – нежно проговорил он. Он сказал это Тейлор уже во второй раз. – Раньше я не хотел детей, потому что в детстве был несчастен. Я не хотел той же участи кому-то еще, а Аманда, хотя я этого не понимал, похожа на мою мать, в худшем смысле, имея в виду ее занятость в бизнесе. Мне кажется, мама любила нас. Аманда же сосредоточена на работе и своих амбициях, и думаю, она не смогла бы полюбить кого-то еще, даже ребенка.

Тейлор стала бы идеальной матерью для его детей, именно такая женщина была нужна Филиппу. В тот день, когда он с ней познакомился, судьба преподнесла ему великий подарок и подарила еще один шанс.

– Кстати, сколько детей ты бы хотела?

Ему не приходило в голову спросить у нее об этом, но не могло быть сомнений, что она хотела бы несколько малышей. Она любила детей, в противном случае не стала бы учительницей младших классов.

– Я всегда мечтала о четверых, – сказала Тейлор мечтательно.

С Филиппом можно было бы себе это позволить. Раньше она думала, что придется ограничиться одним или двумя.

Филипп опешил.

– Может, начнем с одного и посмотрим, как дело пойдет? – робко предложил он.

Тейлор посмотрела на любимого, рассмеялась и снова его поцеловала.

– Они обычно так и рождаются – по одному за раз.

– Не всегда. К тому же я поздно начинаю.

– Ну что же, наверстывай упущенное. Полагаю, две двойни будут идеальным вариантом? – пошутила Тейлор.

– Я сейчас упаду в обморок, – сказал Филипп, притворяясь, что падает на песок. Он не мог в это поверить: чуть более двух месяцев назад он жил с Амандой, а теперь был здесь, с потрясающей девушкой, они говорили о том, что у них будет четверо детей, и планировали свое будущее.

– Поразительно, как может измениться жизнь, да? – произнес он серьезно. – Вот ты точно знаешь, что делаешь и куда идешь, – но вдруг всё повернулось в противоположную сторону. Это неплохо, если ты не против набить шишки.

Филипп еще никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым.

– Мой брат говорил, что в Нью-Йорке случаются странные вещи, – смеясь, сказала Тейлор, – и оказался прав.

Она уже сообщила родным о Филиппе. Она объяснила, что у него хорошая работа, он замечательный человек, ему сорок шесть лет и он разводится. Родственников смущал его возраст, но более важным оказалось то, что он хорошо относится к Тейлор. О его принадлежности к семье, владеющей «Фабрикой», они понятия не имели, и Тейлор, сама узнав об этом только теперь, решила пока об этом не говорить. Она хотела, чтобы на близких произвел впечатление сам Филипп, а не масштабы его состояния.

В воскресенье влюбленные гуляли по пляжу, держась за руки. Филипп говорил, что хочет куда-нибудь поехать с Тейлор на Рождество, может, на Карибы, и что собирается познакомить ее со своей бабушкой. Для него Мэрибел была душой их семьи и самым родным человеком. Он описал ее как очаровательную, жизнелюбивую маленькую пожилую леди, обожающую игру в карты. Она научила его играть в покер и в лжеца. Тейлор сказала, что ей не терпится с ней познакомиться. Она предложила в грядущие выходные поехать на Лонг-Айленд с визитом к Мэрибел. Впереди у них была еще масса времени, которое можно провести вдвоем, и потрясающие планы.

Во второй половине воскресенья они вернулись домой и собирались упаковать вещи для возвращения в Нью-Йорк, когда зазвонил сотовый телефон Филиппа. Говорила его мать, но каким-то изменившимся голосом: холодным, сдержанным, напряженным. Филипп сразу понял, что произошло что-то ужасное.

– Что случилось? – спросил он и присел на стул.

Тейлор видела, как он изменился в лице. Ей были знакомы такие звонки. Она до сих пор помнила выражение лица сестры, когда пришло известие о гибели родителей. Она невольно затаила дыхание. Филипп, тоже напряженный, долго слушал. Тейлор видела слезы на его щеках. Она подошла к нему сзади, погладила плечи и прижалась лицом к его голове, чтобы он ощутил ее любовь и поддержку.

Тейлор услышала только, что он пообещал немедленно вернуться в город, а потом сразу выехать в Бедфорд. Попрощавшись с матерью, Филипп повернулся к Тейлор. Он плакал, не сдерживаясь. Его рыдания прерывались словами.

– Моя бабушка, – выдавил он, и всё стало ясно. – Сегодня после полудня играла в карты, а потом пошла вздремнуть. Спустя два часа кто-то из персонала заглянул к ней, а она уже была мертва. Она умерла во сне. Ты уже никогда не сможешь с ней познакомиться.

Он говорил, словно убитый горем ребенок. Он обожал бабушку, а она обожала внука. Тейлор обняла его. Она тоже плакала. Филипп рыдал в ее объятиях. Его сердце готово было разорваться. Мэрибел ушла.

Глава 22

Они быстро собрались, заперли дом. Тейлор предложила повести машину. Филипп ей разрешил, вопреки обыкновению: он был совершенно убит горем. На обратном пути он почти ничего не говорил, и когда Тейлор поглядывала на него, то видела, что он плачет. Она время от времени протягивала руку и прикасалась к его лицу или руке. Она не знала, как еще его утешить, но была рада, что оказалась рядом в это тяжелое время. Она прекрасно помнила, как безутешна была, когда потеряла родителей. Бабушка для Филиппа была, словно вторая мать. Тейлор вела машину, а он выплакивал все слезы своего одинокого детства, за все то время, когда был холодно-сдержанным. Сорок лет боли и разочарований изливались из него безудержным потоком.

– Я не могу представить жизни без нее, – сказал он в отчаянии. – Я собирался навестить ее на этой неделе, но не нашлось времени.

Люди всегда корят себя в таких случаях, но Тейлор знала, что Филипп навещал бабушку две недели назад, да и всегда был к ней очень внимателен. Он приезжал к ней не реже двух раз в месяц, иногда чаще.

– Тебе повезло, что она прожила так долго, – мягко сказала Тейлор, – и что до конца радовалась жизни. Она не болела, была счастлива. Играла в карты с друзьями и просто пошла вздремнуть.

Это была идеальная смерть, но всю семью она повергла в шок. Они очень любили Мэрибел, и казалось, что бабушка будет жить вечно.

– Как твоя мама?

– Мне кажется, она в шоке. Все семейные дела она обсуждает с нами по старшинству. Наверное, она мне первому позвонила. Сожалею, милая, что должен тебя оставить, но мне надо будет сразу ехать в Бедфорд. Мама что-то говорила о приготовлениях. Я даже не знаю, что она имеет в виду. Думаю, похороны состоятся через несколько дней.

– Не беспокойся, – произнесла она ласково. – Я и так с тобой. Я сделаю всё, как ты скажешь. Не хочу быть назойливой.

Никто из семьи еще не был с ней знаком, хотя о ее существовании все знали. Но похороны не были подходящим моментом для представления ее семье. Тейлор с ее тактом и чуткостью прекрасно все понимала.

– Я рад, что ты оказалась рядом, когда позвонила мама, – сказал Филипп на подъезде к городу.

– Я тоже, – ответила она и спросила, хочет ли он сначала заехать к себе. Филиппу надо было переодеться, она решила его отвезти, а потом взять такси и отправиться домой. Она не хотела его задерживать, зная, что Филипп спешит в Бедфорд. Туда должны были съехаться и остальные родные, и, возможно, они уже были в пути.

– В таком случае тебе придется самой добираться домой…

Филипп беспокоился о Тейлор, но и о матери тоже. Она была уже немолода и сейчас, вероятно, испытала сильнейший стресс. Филипп думал об этом по пути домой. Сначала он горевал только о собственной утрате, а теперь осознал, что смерть Мэрибел значила для Оливии.

– Пустяки, – спокойно сказала Тейлор. – Не беспокойся за меня. Главное, береги себя. Ты сможешь вести машину? Может, вызвать такси?

– Я в порядке. Но всё равно спасибо, что ты села за руль.

Она помогла ему упаковать вещи. Филипп собирался взять в Бедфорд только два костюма и три рубашки, но она напомнила, что также ему необходимы белье и носки, туфли и ремень. Он не знал, как долго пробудет у матери, предполагал, что около недели, и обещал держать ее в курсе.

– Я буду скучать по тебе, – сказал он грустно и опять расплакался. – Извини, я как ребенок, но я очень любил бабушку.

– Я знаю, милый.

Тейлор всё понимала.

Он размышлял, следует ли позвонить Аманде. У него не было такого желания, и о похоронах Филипп намеревался уведомить жену с помощью эсэмэс, но в Бедфорде видеть ее не хотел. Он бы взял с собой Тейлор, но посчитал неуместным представлять ее семье, когда все были охвачены горем из-за потери Мэрибел. Он хотел бы познакомить ее с родственниками в более подходящей обстановке и очень сожалел, что ей уже никогда не доведется увидеться с бабушкой. Это была огромная, огромная утрата для них всех.

Филипп поцеловал Тейлор на прощание, портье поймал для нее такси, и, садясь в него, она видела, как машина Филиппа уезжает по Парк-авеню. Тейлор, глядя вслед, надеялась, что с ним всё будет хорошо.

Он позвонил ей с дороги, а час спустя уже приехал в Бедфорд. Он прибыл первым, Оливия сказала, что остальные в пути. Пришла домработница – помочь с размещением детей и внуков.

Оливия не была заплаканной, держалась стойко, но, конечно, выглядела потрясенной. Филипп видел, что у нее дрожали руки каждый раз, когда она говорила по телефону. Она была близка с матерью всю свою жизнь. Филипп не помнил, чтобы между ними возникали споры (это случалось, но очень редко). Все семьдесят лет жизни Оливии их связывали исключительно близкие отношения.

– По крайней мере они теперь вместе, – с грустью сказала Оливия Филиппу за чашкой чая, имея в виду своего покойного мужа и скоропостижно скончавшуюся мать. – Она, судя по всему, чувствовала себя хорошо, не болела, ни на что не жаловалась. Играла в бридж со своей компанией, а потом сказала, что пойдет полежать перед обедом, вот и всё. Врач сообщил, что во сне у нее остановилось сердце.

Оливия словно бы пыталась самой себе объяснить, как такое могло случиться с ее матерью, хотя той и было девяносто пять лет.

– Надеюсь, напоследок она выиграла приличную сумму, – сказал Филипп, пытаясь разрядить обстановку. – Она научила меня всему, что я знаю о картах.

Оливия печально улыбнулась.

– А меня – всему, что я знаю о жизни. Она была замечательной матерью. Даже когда мы были бедны, она старалась обеспечить меня всем, что хотела или в чем нуждалась. Она прощала мне даже глупые ошибки.

Говоря это, она поглядела на Филиппа. У того был огорченный вид. Он понял, сколько боли причинил матери за свою жизнь. Теперь его претензии к ней казались совершенно пустыми по сравнению с огромным горем, которое напомнило им о бренности и быстротечности жизни. По крайней мере жизнь Мэрибел была долгой и полноценной, хотя все надеялись, что она доживет до ста лет, и часто обсуждали грядущий юбилей. Дожила она лишь до девяноста пяти, но была в поразительно хорошей форме.

Лиз приехала вскоре после Филиппа и сообщила, что дочери тоже не заставят себя долго ждать. Софи добиралась на машине из Бостона, а Кэрол взяла билет на ночной рейс из Лос-Анджелеса и должна была прилететь на рассвете. Джон с Сарой и Алексом выехали из Принстона полчаса назад. Семья собиралась вместе, как происходило всегда, в хорошие и плохие времена. Оливия построила не только империю, она создала династию. Именно в такие моменты они это понимали и опирались друг на друга, чтобы пережить трудные времена. Последним траурным событием в их семье стали похороны Джо. Тогда шок был гораздо сильнее, и его еще более усиливал – Филипп вдруг это понял – неуместный гнев Касс на мать. Смерть Мэрибел не вызвала ничьего гнева. Некого было обвинять. Она просто незаметно ушла, как и хотела, мирно, после предобеденной игры в карты.

– Ты позвонила Касс? – спросил Филипп у матери, когда приехала Лиз.

Оливия кивнула:

– Конечно. Она прилетит из Далласа. Она там в турне с Дэнни Хеллом.

– Мне говорили, он довольно популярен, – заметил Филипп, пытаясь отвлечь мать.

Она улыбнулась:

– Мне тоже говорили.

Они оба понимали, что Касс впервые за четырнадцать лет вернется в семейный круг: жаль, что для этого должна была уйти Мэрибел. Оливия радовалась возможности увидеть дочь, не могла представить жизни без нее, как и все остальные.

Через час прибыла семья Джона. Алекс был безутешен. Он вышел на кухню с Лиз, и они некоторое время разговаривали. Он сообщил, что отношения с родителями налаживаются. Джон с Сарой продолжали посещать сеансы психотерапии, один раз он тоже побывал там, чтобы объяснить свои переживания. Алекс сказал, что родители стали более терпимы и очень стараются его понять, хотя отец спрашивал, не мог бы он когда-нибудь передумать, будто это вопрос выбора. Наивность Джона вызвала у обоих улыбку.

– Твой папа всегда был немного непонятлив, даже ребенком. Мне кажется, это проявление его натуры художника. Он просто не понимает, что происходит в реальном мире, витает в облаках, – сказала Лиз, и Алекс засмеялся. Ему всегда нравилась прямота тети и ее честность с дочерьми. Его же родители были нечестны по отношению не столько к нему, сколько к самим себе. Они видели мир таким, каким хотели его видеть, и представляли, что все люди такие же, как они. Лиз, получив от жизни не один пинок, более трезво смотрела на мир. Алекс хотел бы, чтобы его родители больше походили на нее, но такую тетю иметь тоже было неплохо. Оливия же стала его кумиром. Она великолепно разрешила его недавний кризис, и Алекс с удовольствием вспоминал дни, проведенные у бабушки. Он был рад снова оказаться в Бедфорде, хотя повод оказался самым ужасным. Все печалились из-за ухода Мэрибел, хотя она и была уже в преклонном возрасте.

В ресторане неподалеку Филипп заказал на всех ужин с доставкой на дом. Оба брата с сестрой, Сара, Оливия и Алекс сели ужинать в столовой. Домработница накрыла на стол и осталась, чтобы потом убрать. За ужином все вспоминали Мэрибел, рассказывали забавные истории, связанные с ней, и некоторые ее эпатажные выходки, запомнившиеся с детства. На этот раз и Оливия добавила кое-что из своих воспоминаний, которые всех рассмешили. Приятно было возвращаться в счастливые времена. Историю про Ансела Морриса и магазин товаров для дома, который он оставил в наследство Мэрибел, все тоже знали. Они думали, что она была его преданной подругой, но не вышла замуж из уважения к покойному мужу, отцу Оливии. Внукам не было известно, что Ансел был женат на протяжении почти всего времени их союза. Мэрибел никогда об этом не говорила – не считала нужным, и Оливия теперь тоже промолчала. Дети не знали о пикантных деталях биографии бабушки: она была любовницей женатого мужчины. После недавнего разговора с матерью, который всё прояснил, Оливия ловила себя на мысли, что, возможно, склонность к такого рода отношениям была у женщин их рода в крови, раз она сама теперь оказалась в такой ситуации. Ей пришелся по душе тот факт, что Мэрибел планировала в конце концов выйти замуж за Ансела. Она считала это желание заслуживающим уважения, хотя сама не имела намерения оформлять отношения с Питером.

Когда Оливия с работы позвонила ему и сообщила печальную новость, он выразил глубокие соболезнования и предложил отвезти в Бедфорд, но она не считала, что ему следует быть в кругу родственников. Он оставался ее любовником и женатым мужчиной, дети теперь о нем знали, но не были с ним в достаточно близких отношениях. Питер это понимал. Ему не требовались объяснения.

Софи приехала из Бостона в десять часов вечера, и семья решила сесть поиграть в карты в память о бабушке. Предложение озвучил Филипп, и идея всем понравилась. Даже Оливия присоединилась. Они играли на деньги, как Мэрибел, и за столом стало шумно. Это был идеальный вариант вечера ее памяти. Мэрибел бы одобрила.

В перерывах между партиями Филипп позвонил Тейлор. Она услышала доносившиеся из трубки восклицания и была удивлена.

– Что там у вас происходит?

– Мы играем в карты в память о бабушке. Я только что выиграл двадцать долларов у сестры, и она вне себя от злости. И мой племянник у нее выиграл десятку. Она никудышный игрок!

Тон у Филиппа был не такой убитый, как раньше. Тейлор радовалась, что он с родными.

– Наверное, это лучший способ провести сегодняшний вечер. Ей бы это очень понравилось.

Тейлор это напомнило добрые ирландские поминки, которые устраивают перед погребением. Грейсоны не ирландцы, но идея была правильной. Ей не терпелось с ними познакомиться, и она очень надеялась им понравиться. Филипп сказал, что когда всё уляжется и пройдет период траура, он собирается представить ее семье – возможно, на День благодарения. А пока у Филиппа появилось множество забот. Тейлор была благодарна, что он позвонил. Она сказала, что всем сердцем и мыслями с ним, а он – что любит ее.

В тот вечер Лиз проводила Оливию в ее спальню. Мать выглядела усталой и постаревшей. Ей было тяжело. Будто целая эпоха закончилась.

– Мне повезло, что мама прожила так долго, – сказала она, обняв дочь.

Обе беспокоились, как поведет себя Кассандра, но не высказали этого. Лиз побыла с Оливией, пока та не легла, а потом вернулась в гостиную. Алекс к тому времени тоже ушел спать, поболтав перед этим какое-то время с Софи и рассказав ей о своих проблемах. Софи заявила, что всегда знала о его ориентации, даже когда он был ребенком, и выразила надежду, что его родители с этим в конце концов свыкнутся. Алекс тоже склонялся к такому мнению, хотя начало пути получилось очень ухабистым.

Сара отправилась спать, а братья с сестрой сидели, потягивая вино. Им было хорошо вместе. Лиз спросила у Филиппа, как обстоят дела с разводом.

– Предстоит тяжба, – ответил он. – Я с этим смирился и начинаю думать, что Аманду всегда интересовали только мои деньги.

Оливия давно так считала, хотя никогда этого сыну не говорила. Это травмировало бы его и породило еще больше проблем между супругами. Но с Мэрибел она всегда делилась, да и Лиз была такого же мнения.

– А как дела с твоей новой женщиной? – поинтересовалась Лиз. Она надеялась, что эта окажется лучше прежней, хотя сама не могла похвалиться успехами на сердечном фронте.

– Она замечательная и наверняка вам понравится. Я подумал, что пока ей не надо приезжать сюда. Но скоро вы познакомитесь, – пообещал он.

В конце концов все разошлись спать, грустные, но довольные тем, что собрались и могут поддержать друг друга.

Лиз проснулась, когда приехала Кэрол. Стояло раннее утро, но она услышала, как входит дочь, и пошла ее встретить. Через пару минут к ним присоединилась Софи. Они отправились на кухню варить кофе, поскольку домработница еще не пришла. Вскоре появилась и Оливия, на вид уставшая, но уже умытая и причесанная, в шелковом халате. Через полчаса подтянулись и остальные члены семьи. Завтракали за общим столом, оживленно беседуя, когда раздался звонок в дверь. Лиз пошла открыть. На пороге стояла Касси. Сестры взглянули друг на друга и обнялись. Они не виделись много лет.

– Ну, ты и красотка! – воскликнула Лиз.

Касси рассмеялась. На ней были черные облегающие кожаные брюки, топик, кожаный пиджак и туфли на высоком каблуке. Коротко остриженные волосы стояли торчком.

– Просто отпад! – восхитилась Лиз, и Касси снова рассмеялась.

Они были рады видеть друг друга и вместе прошли на кухню. На мгновение все застыли и уставились на вновь прибывшую. Оливия первая вскочила, обняла дочь, и за столом вновь стало шумно. Все хотели с ней поздороваться и были счастливы видеть Касс. «Блудная дочь» вернулась.

Она присела за стол, взяла тост и стала рассказывать о турне с Дэнни Хеллом. Несмотря на тысячу мелких проблем, дела шли хорошо до момента получения печальной новости о кончине Мэрибел. К концу завтрака у всех было ощущение, будто Касс никогда от них не уезжала. Она, похоже, больше не сердилась, просто печалилась о бабушке. Мэрибел объединила всю семью.

Вторая половина дня выдалась тяжелой. Оливия при помощи Лиз и Филиппа всё организовала. Тело Мэрибел было доставлено в ритуальный зал в Бедфорде. Если бы они захотели, то могли бы посмотреть на покойную, но Оливия попросила, чтобы гроб был закрытым. После полудня отправились в ритуальный зал для прощания. Оливия распорядилась, чтобы тело матери привели в порядок, хотя никто бы не увидел Мэрибел. Филипп, чтобы облегчить тяжесть момента, сказал, что собирается положить в гроб колоду карт.

Но момент всё равно оказался болезненным для всех. Стоя у гроба в маленькой часовне, они плакали. Зал был украшен белыми розами и орхидеями, которые заказала Оливия, в воздухе стоял густой аромат цветов. Оливия в объятиях Лиз дала волю громадному горю, оплакивая свою замечательную мать. Потом она опустилась на колени и несколько минут читала молитвы, а остальные погрузились в молчание, пораженные внезапным осознанием реальности произошедшего. Мэрибел ушла.

Домой вернулись в скорбном молчании и стали обсуждать, что делать дальше. Похороны должны были состояться через день, и Грейсоны решили вместе дожидаться их в Бедфорде. Филипп, Джон и Оливия поддерживали телефонную связь с офисом, и дела компании были под контролем. Это время следовало посвятить родным, и никто не захотел уезжать до похорон Мэрибел.

Вечером Питер после работы приехал навестить Оливию.

– Как ты?

Питер беспокоился. Он понимал, что смерть матери оказалась огромной потерей, к тому же внезапной.

– Нормально, – с печальным видом ответила Оливия, и Питер обнял ее за плечи. – Хорошо, что Касс дома. Мама бы очень обрадовалась. Но лучше, если бы это случилось не из-за ее смерти.

Оливия улыбнулась сквозь слезы.

– Я тебе очень сочувствую, – сказал Питер, гладя ее руку.

Он пробыл в Бендфорде достаточно долго, чтобы повидать детей и внуков Оливии и выразить свои соболезнования. Все вели себя приветливо, в том числе Филипп. Потом Питер уехал. В тот вечер они опять ужинали все вместе. Для Оливии это были и поминки по матери, и празднование приезда Касси домой. Казалось, она чувствовала себя на удивление комфортно с братьями и сестрой – и даже с матерью – после столь долгого отсутствия. Она интересовалась всеми семейными новостями и немного рассказывала о своей жизни, которая так отличалась от их. Ее племянницы и племянник чуть не боготворили тетю и находили ее крутой. Она последний раз видела их еще детьми и теперь удивлялась, как они повзрослели.

На следующий день они в ритуальном зале принимали посетителей, пришедших выразить соболезнования. Потом настал день похорон – красивых и очень печальных. Оливия выбрала музыку, которая нравилась матери, в том числе оду «К радости» Бетховена, которая воплощала легкость, красоту, радость и искрометность самой Мэрибел. После слов священника каждый из детей Оливии с кафедры произнес речь, посвященную умершей. Филипп был первым – он рассказал замечательные случаи из детства, связанные с бабушкой, и как она научила его играть в покер, когда ему в шесть лет удаляли гланды. Лиз рассказала свои истории о бабушке, а Джон вспомнил, как она любила искусство и убеждала его стать художником и не поддаваться чужому влиянию. Потом место за кафедрой заняла Кассандра. На ней было простое черное платье, черные чулки, туфли на высоких каблуках и шляпа с небольшой черной вуалью. Она выглядела потрясающе и рассказала истории, которые растрогали всех до слез. Она была красивой женщиной и хорошим оратором. Каждое сказанное ею слово свидетельствовало о любви к бабушке и значимости Мэрибел в ее жизни. Слушая дочь, Оливия осознала, что ее малышка стала совсем взрослой и превратилась в незаурядную личность, обладающую способностью привлекать к себе людей. Для Оливии, слушавшей выступления своих детей, было очевидно и то, какой поистине материнской заботой Мэрибел окружала каждого из них, как заменяла им мать и давала что-то, чем сама Оливия не обладала. Оливия одновременно чувствовала вину и благодарность. Она думала о собственной незначительности и снова и снова возвращалась к мысли о том, каким удивительным человеком была ее мать и какой громадной потерей стал ее уход. Когда семья выстроилась у гроба и запела последний псалом на музыку Бетховена, все в зале плакали.

Потом гроб проводили к семейному участку на кладбище, где прошла короткая служба только для родственников. После похорон Грейсоны направились домой, где уже собрались две сотни человек, чтобы пообщаться и выразить соболезнования и поддержку. Питер большую часть времени, не привлекая к себе внимания, стоял около Оливии. Она была ему очень благодарна: он облегчал ее боль своим присутствием. Дети Оливии встретились с людьми, которых не видели годами. Все, кто знал Касси, с радостью ее приветствовали. Аманда была на похоронах в строгом черном костюме от «Шанель». Она проявила такт и не пошла в дом. Филипп по пути с кладбища поблагодарил ее за присутствие. Похоже, церемония растрогала и ее. В конце концов она тоже была человеком.

Когда все, наконец, разъехались (Питер тоже отбыл), члены семьи в изнеможении опустились в кресла. Это были полные эмоционального напряжения дни, которые завершились торжественными похоронами матери, бабушки, прабабушки, которую они так любили. На программе церемонии была помещена очаровательная фотография, на которой она смеялась и выглядела именно такой радостной и озорной, какой была в жизни.

Лиз взялась накрывать на стол доставленную из ресторана пасту. После похорон состоялся небольшой фуршет, но Филипп признался, что только теперь почувствовал голод.

– Давайте переоденемся во что-нибудь посветлее, – предложила Оливия. – Бабушке мы бы не понравились в таком мрачном виде.

Филипп в эти дни часто звонил Тейлор. Ему не терпелось ее увидеть. Грейсоны должны были разъехаться наутро, после последнего совместного вечера: Оливия, Филипп и Джон возвращались на работу, Касси, Софи и Кэрол – в города, из которых прибыли. Надо было с пользой провести оставшееся время в кругу семьи. И ужин в тот вечер в изобилии сопровождали положительные эмоции и оживленный щебет, столь характерные для самой Мэрибел. Паста оказалась очень вкусной, вино и разговоры текли рекой.

Сначала все произносили тосты за Мэрибел, а потом Филипп постучал по своему бокалу и сказал, что хочет сделать заявление. Все головы повернулись в его сторону. Он был немного навеселе, остальные – тоже. После нескольких напряженных дней всем им надо было расслабиться.

– Я влюблен в замечательную женщину и собираюсь на ней жениться, когда разведусь!

Раздались одобрительные возгласы, а Лиз громко провозгласила: «Прощай, Аманда!», и все засмеялись. Лиз тоже приготовилась высказаться. Это напомнило Оливии, как в детстве они делали за столом эпатажные заявления. Она подумала, что Мэрибел это бы понравилось и она бы тоже сказала что-нибудь неожиданное. Компания у них была веселая, а в тот момент в ней воцарилась взаимная любовь.

– Я продала свою книгу за бешеные деньги! – объявила Лиз, и Сара удержалась от демонстрации удивления, хотя почувствовала себя уязвленной. – И кажется, я встречаюсь со своим агентом, хотя не уверена в этом на все сто. Он британец, аристократ, очень симпатичный. Но в том, что я продала книгу, я готова поручиться!

Все заулыбались. Ее неуверенность в отношении Эндрю была так для нее характерна.

– Скажи нам, когда будешь уверена! – крикнул Филипп через стол, и все опять захохотали, но с ней, а не над ней. Лиз всегда и во всем сомневалась.

Следующим взял слово Алекс. Он оглядел всех родных и во всеуслышание заявил:

– А я гей. И я в этом уверен!

Он произнес это так радостно, что даже его мать улыбнулась. Остальные весело заулюлюкали, а кузины, сидевшие по обе стороны от него, похлопали по спине в знак одобрения за смелость. Никого из сидящих за столом это, похоже, не огорчило, даже его родителей, и Алекс выглядел довольным.

А затем всех сразила наповал Кассандра. То, что она вернулась в лоно семьи, уже было приятным сюрпризом. Она ведь могла бы прибыть на похороны и сразу после церемонии улететь обратно. Но она провела с семьей все три дня. И похоже, как и остальные, получила от этого удовольствие. Она часами говорила с сестрой и матерью, старалась поближе познакомиться с племянницами и племянником и прекрасно ладила с Джоном и Филиппом, которые, конечно же, над ней подшучивали, как и полагается братьям.

Своим заявлением Касси переплюнула всех:

– У меня будет маленький. Я беременна. Я недавно это узнала. И не собираюсь делать аборт. Но я не выхожу замуж за Дэнни Хелла, хотя отец – он. Рожу в июне. Я в этом тоже уверена!

Все с открытыми ртами уставились на нее, а потом опять зашумели и стали ее поздравлять, а Оливия смотрела на дочь и одобрительно улыбалась. Ее не беспокоило, что Касс не выйдет замуж, – она знала о новых нравах. Мать просто радовалась, что дочь настолько излечилась от ран детства, что сама захотела иметь ребенка.

– Я безумно рада! – произнесла Оливия громко, подняла свой бокал за дочь и поцеловала ее.

– А теперь позвольте мне, как старшей из внуков, – взяла слово Софи. – Мы вас любим, но нам кажется, у вас всех слегка крыша поехала. Вы ведь должны служить нам примером, но дядя Филипп разводится и тут же опять женится, мама не может понять, флиртует она со своим агентом или нет (что для нее очень характерно и означает скорее да, чем нет), а тетя Касси собирается рожать, но не собирается выходить замуж, и ее малыш, вероятно, появится на свет с татуировкой. Вы потрясающие ребята, и мы вас обожаем. Спасибо, что вы наша семья!

Ее слова были встречены взрывом смеха, и Грейсоны стали наперебой говорить с Касси о ее ребенке и снова поздравлять ее. Оливия задавалась вопросом, что послужило причиной таких изменений в Кассандре. Но как бы там ни было, похоже, дочь и сама была этому рада, и знала, что мать будет в восторге.

Отдавая последнюю дань памяти Мэрибел, они до трех часов ночи играли в карты и пили вино. Спать расходились неохотно.

На следующее утро за завтраком все уже были трезвы и готовы вернуться к повседневной жизни. Три дня, которые они провели вместе, были замечательными, хотя и печальными. Перед расставанием Оливия пригласила всех к себе на День благодарения. Без Мэрибел в этот праздник будет грустно, но Оливия тем более хотела, чтобы все собрались вместе.

– Близкие вам люди тоже пусть будут с нами, – уточнила Оливия. – Ты, Филипп, привози Тейлор. Ты, Лиз, если решишь встречаться со своим агентом, тоже можешь его привезти. И для меня будет честью, если ты, милая Касси, познакомишь нас с Дэнни. Он же отец моего следующего внука, в конце концов!

Оливия это говорила со слезами на глазах.

Перед уходом Касси обняла мать:

– Спасибо за всё, мама!

– Тебе спасибо, и береги себя и маленького.

– Обещаю. Я надеюсь, что не поломаю жизнь ему или ей. Я ведь так же занята, как была ты.

– Ты не совершишь тех ошибок, что сделала я, – мягко возразила Оливия. – Ты будешь замечательной матерью.

Касси опять обняла Оливию и вышла к лимузину, ожидавшему ее, чтобы отвезти в аэропорт. Турне продолжалось в Хьюстоне, и она должна была встретиться в Дэнни там.

Они договорились собраться в Бедфорде на День благодарения, до которого оставалось полтора месяца. Проводив всех, Оливия поехала в свой офис. Ей казалось, что она отсутствовала там целую вечность. Она тосковала по матери. Ей бы хотелось столь многим поделиться с нею, но было ощущение, что Мэрибел всё предвидела и для нее семейные новости не стали бы сюрпризом. Этих детей она воспитала так, чтобы они шли своим путем, следовали зову сердца, использовали свой ум и всегда были честными и смелыми. Те же уроки она преподала Оливии, и они ей очень помогали.

Глава 23

Недели, предшествовавшие Дню благодарения, оказались очень насыщенными для всех Грейсонов.

Филипп постоянно общался с адвокатами по поводу всё более неразумных требований Аманды: она постоянно угрожала процессом о признании их брачного контракта недействительным, хотя адвокаты Филиппа утверждали, что шансов у нее нет. Она использовала эту угрозу для увеличения размера компенсации и алиментов, и он в конце концов уступил ей таунхаус, просто чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Филипп и так не собирался в нем жить, однако оставил за собой загородный дом в Хэмптонсе. Его адвокаты говорили, что развод займет около года. Пока же они с Тейлор и так были счастливы. Их отношения спокойно развивались.

У Джона вскоре после похорон Мэрибел прошла выставка, на открытии которой побывали Лиз, Филипп и Оливия. Он представил некоторые свои работы, и к концу вечера все они нашли покупателей.

Лиз несколько раз ужинала с Эндрю Шипперзом. Они чередовали ее приезды в город с его визитами в дом в Коннектикуте, который он помогал постепенно приводить в порядок. Ему нравилось заниматься с Лиз ремонтом в выходные дни. Их отношения переходили в стадию, желанную для обоих. От девочек поступали хорошие новости: Софи радовалась скорому окончанию магистратуры и возвращению в Нью-Йорк, а Кэрол работала над новым фильмом отца и собиралась остаться в Лос-Анджелесе. Она наконец обрела себя, нашла свою нишу, стала патриоткой Западного побережья и, похоже, сильно повзрослела за последние три месяца.

Отношения, которые выстраивались у Лиз с Эндрю, волновали и радовали их обоих. Они не только были ровесниками, но и родились в один день, что, по мнению Эндрю, означало, что они предназначены друг для друга, и Лиз впервые в жизни чувствовала уверенность в себе и своем выборе. Продажа книги позволила ей воспринимать себя как автора, а отношения с Эндрю дали уверенность в себе как женщине. За неделю до Дня благодарения сценарный агент, с которым Эндрю вел переговоры последние несколько месяцев, наконец сообщил, что по ее книге хотят снять фильм. Эндрю дождался выходных, чтобы при встрече сообщить эту новость Лиз. Она визжала от радости. В то время она усердно работала над новой книгой, и очень приятно было узнать, что предыдущую купили для экранизации. Как только Эндрю объявил эту новость, они прямиком отправились в спальню и занялись любовью – так они обычно поступали всякий раз после его приезда. Секс у них был исключительным, к тому же Лиз была влюблена в Эндрю.

Потом они лежали рядом, и Эндрю, опершись на локоть, с обожанием смотрел на Лиз. Он никогда и ни с кем не чувствовал себя таким счастливым, их многое объединяло, в том числе мир литературы.

– Скажи мне одну вещь. Ты спишь со мной потому, что я продал твою книгу и что благодаря мне станешь богатой и знаменитой? Или потому, что находишь меня неотразимым? – спросил он, как всегда поддразнивая ее. Склонность к шуткам ей тоже в нем нравилась.

– По обеим причинам, – ответила Лиз с улыбкой. – Сегодня, наверное, из-за кино, обычно из-за книги и денег. И-и… – она выдержала паузу, – потому, что ты рукастый мужик и не дашь моему дому развалиться.

– Это веская причина. Признаю, я отличный плотник. Я над этим не задумывался, но не уверен, что мне по душе мысль, что ты спишь с рукастым мужиком. Ты раньше это делала?

– Никогда, – улыбнулась Лиз, – но ты настоящий мастер.

– Что правда, то правда. Тогда скажи, сильно ли твои родственники меня возненавидят, когда я познакомлюсь с ними на День благодарения? И сколь серьезный допрос мне придется выдержать? Полагаю, что нешуточный. Думаю, их не слишком радует тот факт, что я недавно освободился из тюрьмы.

Они встречались три месяца, и Эндрю успел познакомиться с Софи, когда та приезжала домой на выходные. Он очень понравился старшей дочери Лиз. Кэрол не сомневалась, что и ей он понравится, потому что слышала о нем очень лестные отзывы.

– Мои родные тебя полюбят, – заверила его Лиз.

Эндрю никогда не был закомплексованным, но всё же беспокоился, как его примут. Он знал о «Фабрике» и ее невероятной истории и хотел познакомиться с матерью Лиз. Он считал, что ей надо написать книгу о своей жизни, хотя Лиз говорила, что та никогда этого не сделает. Оливия была слишком сдержанной и скромной, чтобы писать о себе. Эндрю на это сказал, что Лиз в таком случае сама должна ее написать, но она полагала, что ее матери это бы тоже не понравилось.

– Кроме того, тебя скорее всего затмит бойфренд моей сестры, – добавила она, имея в виду предстоящий День благодарения. – Ему двадцать четыре года, он рок-звезда, и в июне у них родится ребенок.

– Какие интересные люди твои родные, – проговорил Эндрю, заинтригованный ее рассказами о семье и собственной жизни. – Мне не терпится с ними познакомиться, хотя я буду разочарован, если меня затмит рок-звезда. Может, мне сделать татуировку? – задумчиво добавил он, привлек Лиз к себе и стал целовать. Они смеялись и опять занялись любовью. Она всегда с ним много смеялась и обожала его чувство юмора.

Грейсоны с огромной радостью собрались на выходные, приуроченные к празднованию Дня благодарения. Они тосковали по Мэрибел, но боль от утраты уже поутихла, в доме царило оживление, постоянно звучали разговоры. Всем было интересно познакомиться с Тейлор. Она поначалу немного стеснялась, но тем не менее была очень приветлива. Не вызывало сомнений, что она влюблена в Филиппа: не отходила от него, и они почти всё время держались за руки. После прогулки и короткого разговора с Тейлор в саду Оливия сияла. Судя по всему, она одобрила выбор старшего сына. Девушка обладала теми качествами, которых, с точки зрения Оливии, недоставало Аманде.

Лиз приехала с Эндрю. Он очаровал всех сметливостью, умом и едким юмором и потчевал Грейсонов рассказами об ужасных, по его мнению, охотничьих традициях Англии и своей растраченной впустую юности. Еще он убеждал всех в том, что Лиз – очень, очень талантливая писательница и когда-нибудь станет знаменитой. Это было словно бальзам на душу Оливии.

Апофеозом стал приезд Дэнни Хелла. Он вел себя чудаковато и эпатажно, говорил с сильным акцентом, отчетливо слышался лондонский кокни, который прекрасно имитировал Эндрю, и они обменивались шуточками на сленге, который никто не понимал. Дэнни был молодым, талантливым, стильным и явно сходил с ума по Касси. Он сказал, что очень взволнован беременностью любимой. Дэнни играл на гитаре с Софи, Кэрол и Алексом. Касси всё время опекала его, как наседка цыпленка. В разговоре наедине с Оливией она поразила ее просьбой присутствовать при родах.

– Честно говоря, мама, я ужасно боюсь. Родов и всего прочего. Дэнни твердит, что всё будет хорошо, но что он знает? Ему двадцать лет, – сказала она со слезами на глазах.

Оливия была глубоко тронута. Она тепло обняла дочь.

– Он прав, всё пройдет хорошо. Для меня будет честью оказаться там с тобой.

Оливия не могла поверить, что спустя столько лет Касс хочет, чтобы она присутствовала при родах ее ребенка. Лучшего и представить себе было нельзя. Права была Мэрибел: жизнь в конце концов налаживалась.

– Я еще до родов приеду тебя повидать. Следующим летом хочу пригласить всех на каникулы в замок в Провансе и весной поеду его проверить. Нам нужно очень много места, ведь появилось столько новых лиц.

Она полагала, что Лиз возьмет с собой Эндрю, если тот захочет. Тейлор поехала бы с Филиппом вместо Аманды. Касси – наконец! – к ним присоединилась бы с Дэнни, малышом и няней.

– Я планирую еще прилететь в Нью-Йорк до появления малыша, – сообщила Касси, и они вернулись к компании, взволнованные своими планами. Кассандра заметно успокоилась, зная, что при родах будет присутствовать Оливия. Но по-прежнему боялась, что не сможет быть хорошей матерью. Беременность и роды казались ей самым легким этапом.

Оливия поделилась новостями с Питером, когда он позвонил поздравить с Днем благодарения. Она также описала новых членов семьи, включая жизнерадостного и необычного Дэнни Хелла, который, по сути, был просто милым ребенком. Она могла понять, почему Касси его полюбила, но труднее было представить его в качестве отца. Кассандре предстояло фактически стать матерью двоих детей, что ее, несомненно, пугало еще больше.

Питер, как обычно, проводил праздники со своей семьей, и это было недостатком романа с женатым мужчиной. Однако Оливия и так была счастлива со своими родными.

– Я хотел бы заехать к тебе в понедельник, – сказал он напоследок непривычно официальным тоном.

– Что-то случилось? – с тревогой спросила Оливия.

– Нет, просто хочу спокойно провести с тобой вечер, когда все разъедутся. Я скучаю.

– Я тоже, – с чувством ответила Оливия. Его присутствие в ее недавних семейных событиях было незримым. Все знали о его существовании, но в их круг он не был принят.

– Увидимся в понедельник, – сказала она, попрощалась с Питером и вернулась к детям и внукам. Дэнни и Эндрю распевали на сленге песню крайне непристойного содержания, насколько можно было понять. Оливии забавно было видеть аристократа и добившегося небывалого успеха парня из рабочего района Лондона, дружно поющих под хохот остальных. Она опять пожалела, что этого не видит Мэрибел.

Незаметно выходные подошли к концу. Они были очень удачными, и, разъезжаясь, Грейсоны признавали, что новые лица украсили семейный праздник. Все радовались за Филиппа и полюбили Тейлор. Эндрю и Дэнни произвели фурор как среди взрослых, так и у молодежи. Эндрю очень радовался, что наконец познакомился с Кэрол. Они провели добрых пару часов за разговором о кинобизнесе, в который вникала дочь Лиз. После долгих поисков она нашла свое место.

Когда все разъезжались, Оливия стояла у дверей и махала вслед, с волнением думая о планах на летние каникулы и о малыше, который должен родиться за полтора месяца до того, если родится в срок. К сожалению, у всех членов семьи были разные планы на Рождество, так что Оливия в то время не могла бы никого из них увидеть. Лиз и Эндрю договорились снять вместе с Джоном и Сарой дом на горнолыжном курорте Стоу в штате Вермонт, с ними собирались поехать Алекс и Софи. Кэрол оставалась с отцом в Калифорнии. Филипп увозил Тейлор на остров Сен-Барт, а Кассандра и Дэнни планировали провести Рождество в Англии – они не были дома несколько месяцев, и Касси хотела отдохнуть в праздники. Но по крайней мере на следующее лето они должны были собраться вместе, и Оливия знала, что будет видеться с ними по отдельности время от времени.

– Ну, как тебе? – спросил Филипп у Тейлор, когда они в воскресенье вечером возвращались на машине в город.

– Замечательно! У тебя потрясающая семья, – ответила она совершенно искренне.

– Возможно, слегка с приветом, но мы вроде бы ладим. Теперь, когда вернулась Касси, моя мама, кажется, совершенно счастлива.

Он сожалел, что бабушка не дожила до этого момента. Но он также понимал, что Кассандра вернулась именно из-за ее смерти, вернулась с малышом и Дэнни.

– Мне нравится ее бойфренд, – признал он.

– Мне тоже. И Эндрю тоже симпатичный. Похоже, твоя сестра его по-настоящему любит.

– Думается, на этот раз она сделала хороший выбор.

И, посмотрев на Тейлор с благодарностью, Филипп добавил:

– И я тоже!

Он наклонился и поцеловал Тейлор, и они продолжали путь, вспоминая прошедшие выходные.

То же делала Оливия, лежа вечером в постели. Она думала о своей семье и тосковала. Дом без близких стал похож на склеп. Она была рада, что на следующий день увидит Питера.

Глава 24

Как и обещал, Питер приехал вскоре после возвращения Оливии с работы. Вид у него был необычно угрюмый, и Оливия сразу встревожилась. Она почувствовала его настроение еще во время телефонного разговора двумя днями раньше, но тогда он не признался. После кончины Мэрибел, напомнившей им, что все смертны, Оливия вдруг испугалась, что Питер может быть болен.

Они несколько минут поговорили о неспокойной ситуации в офисе в связи с пожаром на складе в Новой Зеландии, после чего Оливия не выдержала и спросила:

– Питер, ты здоров?

– Да, – улыбнулся он в ответ. – Совершенно.

– У тебя такой озабоченный вид, – заметила она.

Питер снова улыбнулся и взял ее руку в свою.

– В эти выходные случилось нечто неожиданное. Я не хотел обсуждать это по телефону.

– Какие-то неприятности?

– Нет, вовсе нет, – заверил он, сам слегка сбитый с толку. – Эмили решилась пройти реабилитацию. Думаю, дети ее уговорили. Это решение пришло с большим опозданием, но будет замечательно, если она в конце концов перестанет пить. Я могу честно сказать, что алкоголь разрушил ее жизнь, семью. Мы говорили об этом в День благодарения после отъезда детей. Она настроена очень решительно, уже выбрала центр – якобы очень хороший. У них высокий показатель результативности, и она готова там пробыть столько, сколько будет нужно.

– Я рада за нее, – спокойно сказала Оливия. Она знала, какой мукой было для Питера пьянство жены. Про себя она задавалась вопросом, как эта перемена повлияет на их отношения. Возможно, если его жена станет трезвенницей, он захочет прекратить роман? Если так, она не имеет права возражать и не будет этого делать. Она не претендует на него. В конце концов Эмили – его жена. Он женатый мужчина. Оливия признавала, что у нее нет никаких прав на любимого человека.

– Как оказалось, – продолжал Питер, – Эмили хочет начать жизнь с чистого листа. Она убеждена, что причиной ее пьянства был несчастливый брак, и думаю, она права. Тут дело и в пагубном влечении к алкоголю, но мы никогда не были счастливы, просто не подходили друг другу. Теперь она считает, что надо прекратить наши мучения и развестись. Я согласился. Думаю, что это принесет облегчение нам обоим.

– Господи! – воскликнула ошеломленная Оливия. Она такого не ожидала. – Вот так сюрприз! По-твоему, она это серьезно?

– Вполне. Она уже звонила своему адвокату перед разговором со мной. И у нас полное согласие по вопросу развода и раздела имущества. Думаю, всё будет улажено очень быстро. А это означает, – произнес он, пристально глядя в светло-голубые глаза Оливии, – что я стану свободным.

И не успела она его остановить, как он встал перед ней на одно колено. Оливия такого не видела с тех пор, как Джо делал ей предложение сорок семь лет назад.

– Питер, что ты делаешь? – с изумлением спросила она. Оливия к этому была совершенно не готова.

– Я делаю тебе предложение, Оливия, – сказал Питер. Его взгляд был полон любви. Второй раз в жизни достойный мужчина просил у нее руки. – Ты выйдешь за меня замуж? Я почту за честь сделать тебя счастливой до конца жизни.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответила Оливия, с трудом проглотив комок в горле. – Но, Питер, мне семьдесят лет. Я слишком стара, чтобы выходить замуж.

Она никогда не рассматривала такую возможность и сейчас пребывала в нерешительности. У каждого из них всегда была своя жизнь, и не существовало даже надежды на брак, пока была жива Эмили.

– Думается, правильно говорят, что любви все возрасты покорны. Ты выйдешь за меня, Оливия? – снова спросил он.

Оливия закрыла лицо руками, а потом посмотрела на него.

– Питер, я действительно люблю тебя, но я не могу. Я не собиралась повторно вступать в брак. Никогда не думала, что ты разведешься.

– Я тоже, – искренне признал он. Питер никогда не давал ей повода надеяться на это. Он был честным человеком. – Эмили сделала мне большой подарок. Мы с ней многие годы не любим друг друга, и оба это знаем. Надеясь начать трезвую жизнь, она хочет быть свободной, как того хочу и я. У меня с ней никогда не было гармонии в отношениях, а с тобой есть. Мне кажется, мы будем очень счастливы и составим хорошую пару.

– Мне тоже. Но зачем нам заключать брак? Почему бы не продолжать просто встречаться, как сейчас? Почему бы не ночевать вместе, когда мы можем?

Питер уже встал с колена и, сев в кресло, глядел на нее. Всё пошло не так гладко, как он думал. Он ожидал, что Оливия бросится в его объятия, или по крайней мере надеялся на это после стольких лет тайного романа. Оливия вдруг подумала, испытывала ли ее мать такие же чувства, когда умерла жена Ансела. Мэрибел сказала, что они обручились. Оливия не хотела даже этого. Она любила Питера, но считала, что предала бы Джо, если бы вышла за кого-то другого. Она действительно не хотела замуж. Ей было комфортно при существующем положении вещей.

Питер, похоже, был крайне удивлен и жестоко разочарован ее ответом. Он горестно рассмеялся над тем, что она только что сказала:

– Ты чувствуешь себя слишком старой для брака. Я чувствую себя слишком старым для свиданий. Я хочу находиться дома в собственной постели, с женщиной, которую люблю. Свидания, возможно, увлекательны, но не для меня. И никогда таковыми не были.

Оливия знала, что он и Эмили поженились очень молодыми и просчитались. Она полагала, что заключение брака стало бы такой же ошибкой, во всяком случае, для нее, хотя, может быть, не для Питера. Она боялась, что он найдет другую, и перспектива удручала, но не настолько, чтобы решиться выйти замуж.

– И что нам теперь делать? – печально спросила Оливия.

– Полагаю, всё останется как есть, – сказал он с обреченным видом. – Я не хочу тебя терять и никуда не денусь. Но не хочу называть это свиданиями. Ты женщина, которую я люблю. Я буду с тобой так часто, как ты мне позволишь. Подыщу квартиру в городе: Эмили считает, что нам следует продать нашу. Думаю, она права: слишком много несчастий мы там пережили. Я возьму что-нибудь поменьше, для себя одного. Ты сможешь оставаться у меня, если захочешь переночевать в городе, а я буду приезжать сюда, когда у тебя будет желание.

Он был очень разумным мужчиной и очень ее любил.

– Питер, я тебя не заслуживаю, – сказала она, лучезарно ему улыбаясь. – Я правда тебя люблю. Просто не хочу выходить замуж. Но если я бы вышла, то только за тебя. Честное слово.

Он верил и надеялся, что в конце концов любимая передумает. Но Оливия была уверена, что останется при своем мнении.

Они еще несколько минут обсуждали его предстоящий развод. Это был удивительный поворот событий, который многое упрощал. Они теперь смогут вместе бывать на публике, путешествовать и, наконец, вместе проводить отпуск.

А потом, обсудив ситуацию, они отправились в спальню и занялись любовью, чтобы отметить – не помолвку, как надеялся Питер, а освобождение их любви.

Потом Оливия лежала, глядя на него, нежно касаясь его лица и пытаясь понять, почему не хочет выходить замуж за любимого человека.

– Возможно, я просто предпочитаю жить во грехе, – сказала она, и Питер привлек ее к себе.

– Вы порочная женщина, Оливия Грейсон, – пошутил он, и она озорно засмеялась, чувствуя себя моложе после занятия с ним любовью.

– Да! – радостно подтвердила она. – Наверное, так и есть.

Это было единственным логичным объяснением ее отказа. Оливия думала, одобрила бы Мэрибел ее решение или нет? Одно было очевидно: мир перевернулся с ног на голову. Ее старший сын разводился и снова женился, что Оливию радовало, у Лиз завязался роман, в чем она была не уверена, Касс собиралась завести внебрачного ребенка от рок-звезды, старший внук Оливии оказался геем. А она сама только что предпочла продолжать жить во грехе после десяти лет тайных отношений с женатым мужчиной. Мир определенно изменился.

Глава 25

Поскольку у всех детей и внуков Оливии были планы на Рождество, как и у детей Питера, они решили в спокойной атмосфере провести эти выходные в Бедфорде. До этого они никогда не оставались вместе на праздники и с нетерпением ждали первого такого случая. Оливия знала, что это несколько притупит тоску по Мэрибел. Она по-прежнему ежедневно ощущала отсутствие матери, по крайней мере раз в день протягивала руку к телефону, чтобы ей позвонить, а потом вспоминала о случившемся. Она знала, что ей всегда будет не хватать житейской мудрости, любви, благородства и оптимизма матери. Всей семье непременно надо лелеять наследие Мэрибел. Она так много дала столь многим.

Провести с Питером Рождество и Новый год показалось Оливии хорошей идеей, от которой был в восторге и Питер. Он на протяжении многих лет проводил праздники в гнетущей обстановке из-за алкоголизма жены. Теперь она уже находилась в реабилитационном центре, похоже, шла на поправку, и развод был в стадии оформления.

Оливия заранее купила рождественские подарки для всех. Она планировала до отъезда детей и внуков собрать их за ужином и поздравить. Теперь Питер был свободен, она хотела пригласить и его. Она всё организовала.

В первую неделю декабря она должна была делать ежегодную маммограмму. Она всегда ее боялась: в ее возрасте гром может грянуть в любой момент. Ее секретарь Маргарет напомнила об обследовании накануне. Утром назначенного дня Оливия убедила себя, что нечего бояться, – ведь у Мэрибел никогда не было проблем со здоровьем, а значит, и у нее не будет.

Лаборантка была та же, что обследовала ее в предыдущие годы. Всё шло обычным порядком. Обследование не было приятным, но сносным, и Оливия, одеваясь, ругала себя, что глупо каждый год так беспокоиться. Вдруг вошла медсестра, держа в руках снимки предыдущих лет, и попросила:

– Миссис Грейсон, не могли бы вы зайти в кабинет на пару минут?

– Что-то не так?

Оливия почувствовала, как мурашки пробежали у нее по спине.

Медсестра не ответила ни утвердительно, ни отрицательно. Она просто мило улыбнулась и сказала, что врач хочет поговорить. Кровь в жилах похолодела от этих слов. Это было уже слишком. Сначала она потеряла мать, а теперь собственный организм дал сбой. Мэрибел всю жизнь отличалась хорошим здоровьем, и Оливия убеждала себя, что это гарантирует безопасность и ей, но вдруг уверенность в этом растаяла.

Она зашла в кабинет врача полностью одетая, как будто одежда, словно броня, защищала ее, но чувствовала она себя уязвимой и напуганной. На стене на негатоскопе было прикреплено несколько снимков ее левой груди спереди и сбоку. На изображении всё выглядело сплошь серым. Врач указал на пятнышко, более темное, чем остальной снимок, которое Оливия сперва не заметила.

– Не нравится мне это пятнышко, – сказал он, нахмурив брови. – Оно может повлечь за собой опухоль. Я бы рекомендовал сделать биопсию.

– Сейчас?

Оливия выглядела напуганной, хотела закричать, убежать из кабинета, но ноги у нее подкосились. Она старалась казаться спокойной, но спокойствия не осталось ни капли. Она была в панике.

– Если хотите, можете приехать завтра. Но думаю, нам надо это сделать прямо сейчас.

– Вы полагаете, это рак? – прохрипела Оливия.

– Это может быть небольшое злокачественное новообразование.

Он подтвердил ее худшие опасения. Оливия знала, что у каждой восьмой женщины развивается рак груди, и буквально окаменела. А что, если этот жребий выпал ей?

– А если диагноз подтвердится?

– Сначала посмотрим, что обнаружим. Часто на ранних стадиях мы можем обойтись удалением опухоли без необходимости дальнейшей терапии. На более поздних стадиях применяется химио-, лучевая или гормональная терапия. Насколько я знаю, у вас нет семейной предрасположенности к раку молочной железы, так что будем надеяться, что это очень ранняя стадия и удаления будет достаточно.

– Вы уверены, что это рак?

Оливия, руководившая целой империей, вдруг почувствовала себя маленькой и беззащитной.

– Нет. Поэтому мы и хотим сделать биопсию, – сказал он твердо. – Завтра вы сможете?

«Нет, я никогда не смогу», – хотела она сказать, но понимала, что должна относиться к этому ответственно. Ей вдруг стало страшно, что придется переживать это в одиночку: она не хотела пугать детей. Она думала позвонить Питеру, но не имела права возлагать на него такое тяжкое бремя, раз не хотела стать его женой. Это была ее проблема, не его. Она кивнула в знак согласия с врачом и ошеломленная вышла из кабинета. Лаборантка с милой улыбкой ожидала ее перед кабинетом.

– Не беспокойтесь, – сказала она.

«Легко ей говорить, – подумала Оливия. – Это не ее грудь!»

Лаборантка объяснила, что они сделают небольшой надрез под местной анестезией, возьмут фрагмент ткани, изучат и, возможно, в зависимости от результатов, сделают операцию по удалению опухоли. И всё будет хорошо.

«Плевое дело. Чего тут бояться!» – с иронией подумала Оливия.

Она вернулась в офис сама не своя. Маргарет, видя мрачное выражение ее лица, поинтересовалась:

– Всё нормально?

– Великолепно, – ответила Оливия с широкой деланной улыбкой. На обратном пути на работу она решила никому ничего не говорить, и в случае операции тоже. Ни к чему было пугать детей раком после того, как они недавно потеряли бабушку. Хватит с них переживаний. Питера она в это посвящать тоже не хотела, не видя в этом необходимости: он возлюбленный, а не муж.

Она провела ужасную бессонную ночь перед биопсией. Это оказалась не ерунда, как обещала лаборантка, – было страшно и больно. Анестезия помогала только частично, и разрез был больше, чем Оливия ожидала. Они сказали, что для уверенности в результате надо взять достаточно большой образец ткани. После процедуры грудь у нее ужасно болела. Она планировала вернуться на работу, но вместо этого поехала домой, сказав помощнице, что подхватила кишечный грипп. Остаток дня она провела в постели, чувствуя себя скверно, и, когда позвонил Питер и сказал, что хочет приехать на ночь, она отказала, сославшись на болезнь и нежелание его заражать. Никогда в жизни ей не было так одиноко. Ей звонила Лиз, пришлось выслушать все восторги по поводу Эндрю и ее книги. Оливии казалось, что она слушает дочь с другой планеты. Она ощущала отстраненность от всех и очень сильный страх. Впервые она осознала свою смертность. Начало этому положила кончина матери. «Что, если у меня рак? Что, если я умру? – размышляла она. – Для детей это будет катастрофой». Она понимала, что когда-нибудь умрет, но не прямо же сейчас. Она вдруг задалась вопросом, правильным ли было ее решение относительно Питера, но тут же посчитала эти мысли жалкими. Она не хотела бы выходить за него замуж из страха или необходимости. Она ощущала себя слабой, маленькой и испуганной. Она чуть было не позвонила ему и не попросила приехать, но сдержалась. Заставила себя быть храброй. Медики обещали сообщить результаты через неделю.

На следующий после биопсии день Оливия пришла на работу, и началась самая долгая неделя в ее жизни. Питеру она сказала, что по-прежнему болеет и ему не стоит приезжать. Дни проходили в одиночестве и страхе. Врач позвонил во вторник. Сообщил, что у него «хорошие новости», которые можно было назвать таковыми весьма условно: это оказался рак на ранней стадии, и если не затронуты лимфатические узлы и опухоль имеет чистые края, ее можно удалить через небольшой надрез, но сделать это необходимо как можно скорее. По результатам операции через неделю станет известно, понадобится химио– или лучевая терапия или можно будет обойтись без них. Для Оливии эти новости были плохими. Вот так рождественское поздравление!

Она согласилась сделать операцию в пятницу, чтобы за выходные успеть поправиться. Ее дети были приглашены на досрочный рождественский ужин через неделю, в понедельник. Врач сказал, что десяти дней на выздоровление будет достаточно и к тому времени она будет чувствовать себя хорошо.

В довершение всего к ней в кабинет зашел Питер и сказал, что надеется провести выходные с ней. Говорил он это явно в приподнятом настроении. Он был очень счастлив от обретенной свободы и того, что она значила для него и Оливии. Они могли быть вместе так часто, как им того хотелось.

– Я не могу. Мне надо работать, – кратко ответила Оливия, не поднимая глаз от письменного стола. Она боялась смотреть на Питера, чтобы он не заметил страха в ее глазах. Когда она наконец подняла их, то увидела, что он обижен.

– Ты на меня сердишься? – спросил он мягко.

– Нет-нет, – возразила она, заставляя себя улыбаться. – Извини. Я не знаю, за что хвататься. Я плоховато себя чувствовала. Сначала этот дурацкий грипп, который ко мне пристал, а теперь навалилась гора работы на выходные. Надо просмотреть годовые отчеты о продажах.

– Значит, никак не получится?

Оливия видела, что он ей не верит, и он был прав.

– Никак. Обещаю, мы наверстаем упущенное на следующих выходных. Извини, что я такая зануда.

Она избегала его вторые выходные подряд. Он ее ни в чем не подозревал, просто был обижен.

– Пока ты будешь работать, я могу почитать, – предложил он с надеждой.

– Мне будет неловко, – сказала она, чувствуя, что поступает чудовищно. Она не хотела, чтобы он видел ее физические страдания и знал, что у нее рак, даже если это была «всего лишь» начальная стадия. Это был ее маленький неприятный секрет. Она хотела, чтобы он видел ее только сильной, этакой независимой леди, которой она себя и считала до последнего времени. Питер выходил из ее кабинета опечаленный.

Дни до операции казались бесконечными, ночь накануне стала кошмаром. Питер звонил, но она не брала трубку – боялась, что не выдержит и попросит сопровождать ее в больницу.

В клинику она приехала в шесть утра, как было сказано. Ей сделали анализы, поставили капельницу, и в семь тридцать вкатили в операционную. Оливия никогда в жизни не испытывала такой паники. Спустя несколько минут наркоз начал действовать.

Проснулась она в послеоперационной палате. Оливия чувствовала слабость и тошноту, грудь мучительно ныла. Ей сделали укол обезболивающего, затем зашел хирург и рассказал, как прошла операция. Опухоль была очень маленькая, локальная, и если данные гистологического исследования подтвердят чистоту лимфатических узлов, в дальнейшем лечении не будет необходимости. Ей нужно будет только каждые полгода проверяться на рецидив. Достаточно будет маммограммы.

Еще врач сказал, что в течение ближайших двух недель, в период восстановления, нельзя напрягать левую руку. Он забыл об этом сказать раньше, но, к счастью, Оливия не была левшой. Она пролежала в кровати в больнице весь день, одурманенная болью и лекарствами, а в шесть вечера ее выписали. Водитель отвез ее обратно в Бедфорд. Когда она приехала, дома никого не было.

Питер позвонил почти сразу после того, как она вошла. Ей пришлось сесть в кресло – кружилась и болела голова. Грудь ужасно ныла. Аппетита не было. Оливия собиралась сразу лечь, без ужина, и пожалела, что в доме никого нет.

– Где ты была весь день? – спросил он с тревогой в голосе. – Я названивал, а ты не брала трубку. Маргарет сказала, что ты не приезжала на работу.

– Это опять дурацкий желудочный грипп. Я себя паршиво чувствую.

Голос Оливии это подтверждал.

– Боже мой! Голос у тебя ужасный. Я сейчас приеду и буду за тобой ухаживать.

– Не надо. Еще заразишься. Он такой противный.

– Почему у меня ощущение, что ты меня всю неделю избегаешь?

Действительно, прошло почти две недели с тех пор, как медики нашли на ее маммограмме затемнение, и всё это время она избегала Питера.

– Потому что ты параноик, а я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю и хочу тебя видеть.

Тон у Питера был встревоженный и настойчивый. Надо было его как-то успокоить:

– Обещаю, я буду в норме через несколько дней. И приглашаю тебя на ужин с моими детьми в следующий понедельник.

– Я тебя не увижу целую вечность!

Похоже, он был в ужасе от одной лишь мысли, что не увидит ее так долго, но Оливия, прежде чем встретиться с ним, хотела дать груди зажить и узнать результат гистологического исследования.

– Если хочешь, я буду с тобой всю неделю, – предложил он.

У Оливии не хватило смелости категорически отказать ему. Он бы тогда подумал, что ей действительно плохо. Но еще всю следующую неделю она будет ходить с повязкой. Как объяснить это? И врач сказал, что грудь еще несколько недель будет чувствительной и на ней после удаления опухоли останется углубление. Раньше или позже придется рассказать Питеру. Но не сейчас, когда она чувствует себя больной, несчастной и маленькой. Она не хотела показывать свою слабую, человеческую сторону ни ему, ни кому-либо другому. Она привыкла демонстрировать миру свою силу.

– Сообщи, если захочешь, чтобы я приехал на выходные, – сказал он с надеждой и попрощался, а Оливия буквально доползла до кровати, приняла еще таблетку обезболивающего и отключилась.

Это были долгие и одинокие выходные. Оливия не вставала с постели и много размышляла о самой себе. Она добилась в жизни всего, чего хотела. Она создала успешный бизнес, который унаследуют ее дети. Гарантировала им благосостояние. Дождалась троих внуков, а в июне должен родиться еще один. Она воспитала своих детей так хорошо, как могла. Она любила двух замечательных мужчин. Но всё это при внимательном рассмотрении показалось ей недостаточным. У нее не хватало времени на развлечения и отдых. Она была занята работой, которая преобладала над всем остальным большую часть ее жизни. Единственным свободным временем были две летние недели, которые она посвящала детям. Она осознала, что теперь надо слегка сбавить обороты, немного, чтобы наслаждаться жизнью и проводить время с Питером, – раньше она не признавалась себе, что он для нее значил. Не было необходимости выходить за него замуж, но появилась возможность больше времени проводить вместе. Ей не хотелось умирать одной в пустом, тихом доме. Она это поняла за выходные, пока вслушивалась в тишину. Никогда в жизни ей не было так одиноко.

Она позвонила всем своим детям и, наконец, Питеру. Состояние ее улучшилось, хоть и ненамного. Плохое самочувствие угнетало, но в то же время позволило во многом разобраться. Она осознала, что ей не суждено жить вечно, что в запасе нет еще сотни лет. Надо пользоваться тем, что имеешь, стремиться быть лучше, веселее, добрее и наслаждаться любовью хорошего человека.

– Я по тебе скучаю, – сказала она, позвонив Питеру. На этот раз Оливия это сказала первой.

– Я тоже. Мне было одиноко без тебя.

Так приятно было это слышать!

– И мне.

– Ты себя лучше чувствуешь?

Он беспокоился уже многие дни.

– Немного, – честно ответила она. Грудь болела уже не так сильно, но организм, кажется, хорошенько встряхнулся. Оливия осознала, что нужно Питеру что-то сказать, но еще не решила что. Всю правду или только часть? Ей хотелось поделиться и своим открытием, но только после улучшения самочувствия. Она смогла пройти через это в одиночку и вряд ли захочет повторить этот свой подвиг, да и не видела в этом смысла. Она осознала, что в порядке вещей делиться ношей, тем более с любящим человеком. Случись подобное снова, она бы не стала скрывать правду.

Той ночью Оливия думала о Питере и сожалела, что его не было рядом. Она сожалела, что не позволила ему. Внутри у нее всегда звучал голос, который приказывал ей оставаться стойкой, и она держалась. Но вдруг она засомневалась, так ли важно всегда быть сильной, не ослаблять хватки, править империей железной рукой. Впервые в жизни она хотела быть всего лишь женщиной. Этого было достаточно.

Глава 26

Неделя ожидания итогов исследования была ужасной. Результаты ей сообщили в пятницу. Они были лучшими из тех, на какие она могла надеяться. Чистые края, лимфатические узлы не затронуты, стадия рака самая ранняя. В дальнейшем лечении не было необходимости. Это стало громадным облегчением для Оливии. Единственное, чего ей следовало опасаться, это рецидив, но оставалась надежда, что этого не случится.

Следующие выходные Питер не мог провести с ней. Он уезжал в Бостон на день рождения дочери. Оливия места себе не находила, пока он не приехал в понедельник на предрождественский ужин. Ведь она его много дней обманывала, хоть и слышала в его голосе разочарование. Без него ей было одиноко. На выходных он часто звонил.

– Мне не терпится завтра тебя увидеть, – сказала она, и это были не пустые слова. Она знала, что Питер планирует остаться у нее после ужина. Наверное, тогда можно будет ему рассказать. Он впервые должен присутствовать на семейном событии, что было важно для них обоих. Это был поворотный момент в их отношениях. После Дня благодарения она сообщила Филиппу, что Питер разводится, и сын был рад за мать, несмотря на ее отказ выходить замуж. Все-таки ситуация была менее сомнительная, раз он был свободен. Теперь можно вместе проводить праздники, в ряду которых первым стояло Рождество.

– Смотри поправляйся к завтрашнему дню, – сказал Питер с некоторой романтической интонацией, а Оливия чуть не взвыла, а потом рассмеялась. Она всё еще не могла поднять руку. Возможно, он прав, и они слишком стары для любовных свиданий, тем более что собственное тело стало ей изменять и подводить. На этот раз после ремонта остались небольшие трещинки. Оливия завидовала отличному здоровью своей матери, которое не покидало ее до девяноста пяти лет. Оливии не так повезло. Первое знакомство с раком стало для нее жестким. Она знала, что многим везет меньше, чем ей, но испуг всё равно оставался, унизительный испуг.

Когда наконец наступил вечер понедельника, стол был красиво накрыт, дом полон цветов, наряжена елка, и Оливия почувствовала себя лучше. На ней были шелковый красный пиджак, белая блузка и черные узкие брюки. Все выглядели очень нарядно. Тейлор приехала с Филиппом, а Эндрю – с Лиз. Питер сидел за столом по правую руку от Оливии. К тому времени все уже понимали его роль в ее жизни, хотя многие годы об этом даже не подозревали. Филипп сообщил родным, что Питер разводится, так что всё было в рамках приличий.

Тейлор смотрелась как девочка в симпатичном белом шерстяном платье, длинноногая, с темно-каштановыми волосами, спадавшими на спину. Сара в магазине винтажной одежды нашла странную модель из макраме, которой очень гордилась. Лиз выглядела прелестно. Эндрю в темном костюме смотрелся щегольски и аристократично. До начала ужина Оливия, вручая всем подарки, которые тщательно выбирала и которые полагалось распаковать только на Рождество, заметила вопросительный взгляд Питера. Он посмотрел на нее еще более пристально, когда она принимала подарки родных одной рукой.

– Ты повредила руку?

Никто другой не обратил на это внимания.

– Нет, всё нормально, – соврала она, ведь и правда чувствовала себя хорошо.

Настроение у всех было отличное. Тейлор с восторгом ждала поездки с Филиппом на Сен-Барт, остальные радовались перспективе пожить на курорте Стоу и покататься вместе на лыжах. Лиз предупредила Эндрю, что катается ужасно, но его это не огорчило: он сам предпочитал ледяным склонам другие развлечения. Алекс был отличным лыжником, он собирался участвовать в гонках. А Джон планировал писать этюды, пока Сара катается.

На ужин подали вкуснейшую индейку, а на десерт – традиционный сливовый пудинг с кремом. Оливия вспоминала рождественские ужины в молодые годы, когда они собирались за столом и ели индейку, приготовленную Мэрибел. В последние годы Оливия заказывала блюда в службе доставки.

К тому времени как дети и внуки, нагруженные подарками, разъехались, Оливия выглядела усталой. Полученные подарки она собиралась открыть на Рождество. Тогда же планировался обмен поздравлениями с Питером. Он обнял ее, когда все уехали, и предложил идти спать. Оливия знала, что наступает момент истины. В постели его уже не обмануть, он бы увидел повязку.

Она пришла в спальню в халате и со вздохом вытянулась на кровати. Для нее это были три недели сплошных стрессов, и она чувствовала себя выбитой из колеи. Питер был уже в постели, и по выражению глаз она видела, что он хочет заняться с ней любовью. Оливия посмотрела на него серьезно и взяла его руку.

– Я должна тебе кое-что сказать…

– Ты беременна? Отлично! Я на тебе женюсь. У нас будет свадьба по залету, – сказал он с улыбкой.

Оливия рассмеялась:

– Вообще-то нет. Я пережила несколько кошмарных недель.

– Я так и думал. – Питер не был удивлен. – Голос твой звучал ужасно.

– Когда я делала ежегодную маммограмму, у меня нашли небольшую опухоль. Злокачественную, начальная стадия рака. Врачи считают, что удалили ее полностью, так что я здорова. Я не хотела тебя расстраивать. В позапрошлую пятницу у меня была операция, и всю неделю я не могла прийти в себя. Я была страшно напугана, меня это словно пробудило ото сна. Я не готова уйти на пенсию и, наверное, никогда не уйду. По крайней мере я на это надеюсь. Но я не хочу продолжать работать так же напряженно. Я хочу, как говорится, получать удовольствие от жизни. Вместе с тобой, если не возражаешь. И еще об одном я подумала: я не хочу выходить замуж, а ты не хочешь встречаться время от времени. Поэтому я бы попробовала жить вместе. Ты можешь переехать ко мне, если хочешь.

Оливия с нежностью посмотрела на него. Питер был потрясен.

– Почему ты мне ничего не говорила об операции?

Он был рассержен. Это шокировало Оливию.

– Я знал, что что-то не в порядке, черт подери. Ты даже не отвечала на звонки. Ты что, думаешь, что я какой-то там ненадежный приятель? Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой в хорошие и плохие времена. Я не хочу, чтобы ты в одиночку переживала нечто подобное. Не нужно до такой степени храбриться, Оливия. Надо стать и человечной тоже. Я здесь, потому что люблю тебя, а не для развлечения. И предупреждаю: я очень-очень рассержусь, если ты опять сделаешь что-то подобное, возьмешь всё на себя и не будешь мне звонить. И да, я хотел бы попрощаться со статусом гостя в этом доме, чтобы мы могли обходиться без телефона.

– Мне было неловко, что я тебе не звоню. Я была в скверном состоянии и боялась. Меня так шокировал диагноз, что я не знала, что делать. А остальное уже шло по инерции. Обещаю, что больше так не поступлю. А что ты думаешь о моей идее насчет совместного проживания?

Он приподнялся и поцеловал ее.

– Думаю, мне придется согласиться, иначе я не буду знать, что ты замышляешь. Я тебе не доверяю.

Питер еще не пришел в себя после услышанного и был расстроен.

– Я не могу понять, как ты прошла через всё это и не позвонила мне?

– Я знаю, что поступила глупо, – с готовностью согласилась Оливия. Она сожалела об этом.

– Да, конечно. Я с радостью поселюсь у тебя, Оливия. И полагаю, нам не нужно вступать в брак. Я тоже пришел к выводу, что так будет лучше. Наверное, я старомоден, но если ты предпочитаешь, чтобы мы жили как пара распутников, и если это не будет огорчать твоих детей, тогда я согласен. Где мне поставить подпись?

Он с улыбкой наклонился и поцеловал ее. И тут же вспомнил и озабоченно спросил:

– У тебя болит рука?

– Мне пару недель желательно ею не двигать.

И Оливия распахнула халат и показала повязку. Она была больше, чем он ожидал.

– Бедная моя малышка, – сказал Питер и крепко прижал любимую к себе.

– Так когда ты переезжаешь ко мне? – весело спросила Оливия, когда свет был уже погашен.

– Завтра? Я подумал, что не услышу от тебя этого вопроса, – ответил он и повернулся, чтобы поцеловать ее в темноте. – Оливия, ты невыносима, но я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю, – сказала она, прильнув к Питеру и впервые за несколько недель вновь чувствуя себя под защитой. Они выбрали идеальное решение, обоим пришлась по душе идея жить вместе.

Следующие выходные они провели в хлопотах по перевозке вещей Питера и размещению их в доме в Бедфорде. Проблем с этим не возникло – Оливия освободила для него две гардеробные комнаты. Питер вписался очень хорошо – словно всегда здесь жил. Эти дни напоминали им прежние совместные выходные, только лучше. Он очень любил готовить, и иногда, когда Оливия приезжала с работы, на столе уже ждал ужин. Они вместе сходили на пару рождественских вечеров в Нью-Йорке. Оливия была на ужине с ним и его детьми, которые отнеслись к ней тепло. Своим детям она по телефону сообщила об их решении жить вместе, и ни у кого не возникло возражений. Оливия не сказала о своей операции, только о переезде к ней Питера. А у Лиз была своя новость:

– Эндрю переедет ко мне, когда мы вернемся из Стоу!

Им обоим это казалось правильным. Эндрю убеждал Лиз, что ей нужен в доме рукастый мужчина, и Лиз согласилась.

– Я рада за тебя, милая, – сказала на это Оливия.

– Мне кажется, Питер тебе подходит, мама, – задумчиво проговорила Лиз. – Может, благодаря ему ты немного сбавишь обороты.

– Я сама об этом думала. Нельзя всё время посвящать работе, надо и отдыхать.

– Ты это заслужила.

Оливия действительно работала как шальная уже больше пятидесяти лет.

– В марте или апреле мы собираемся в Прованс, посмотреть место для каникул на следующее лето. И я хочу повидать Касси до того, как у нее родится малыш. Она говорит, что животик уже заметен.

Оливия была счастлива, что у дочери появится ребенок и что ей доведется присутствовать при его рождении.

– Уже? – удивилась Лиз. – Касс же худющая. Она будет забавно смотреться беременной.

– Должна сказать, что мы превратились в очень современную семью, – заметила Оливия. – Мы с тобой обе живем с мужчинами, не состоя с ними в браке, а Касс собирается завести ребенка, не выходя замуж за его отца. Я себе раньше такого и представить не могла. Как ты думаешь, вы с Эндрю поженитесь?

– Кто знает? – честно сказала Лиз. – Слишком рано об этом думать. А как насчет вас с Питером?

Лиз была удивлена, что мать не стремится к респектабельности брака, но понимала, что та стала слишком независимой.

– Мы не видим в этом необходимости. Возможно, я еще передумаю, но пока и так хорошо.

– Вот и мне с Эндрю тоже хорошо и без кольца на руке.

Они поболтали еще несколько минут и попрощались. Оливия поговорила со всеми собиравшимися в Стоу, в том числе поинтересовалась, как дела у Алекса. Он сказал, что всё идет хорошо и он планирует закончить с подачей заявлений после Рождества. Стэнфордский университет был его главной целью.

Она также позвонила в Лондон Кассандре, которая сообщила, что чувствует себя хорошо и прибавляет в весе. В разговоре с ней у Оливии как никогда проявлялась участливость ее собственной матери.

В Рождественский сочельник она распаковала подарки от детей. Они оказались прелестными и очень ей нравились. Даже Тейлор сделала ей подарок – красивую ароматическую свечу, а Алекс подарил медальон со своим портретом. Она его немедленно надела и позвонила поблагодарить. Внук сказал, что сам его выбрал и купил на свои карманные деньги.

Они с Питером обменялись подарками рождественским утром. Она купила ему несколько свитеров, которые – она это знала – были ему нужны, а также красивые часы «Патек Филипп». Ему они очень понравились, и он сразу их надел. А потом Оливия открыла коробочку, преподнесенную Питером, и у нее дух захватило. Это было чудесное кольцо с сапфиром от «Тиффани». Оливия надела его себе на палец.

– Это не помолвочное кольцо, – сказал он осторожно, – если только ты не хочешь, чтобы оно таким было. Это пока символ совместного проживания, но как только передумаешь, я произнесу над ним заклинание, и оно моментально превратится в помолвочное.

Он поцеловал любимую, и она улыбнулась.

– Оно мне безумно нравится!

Оливия подумала о кольце, которое Ансел подарил ее матери и которое та носила всю оставшуюся жизнь: теперь оно хранилось у Оливии в шкатулке.

– Я никогда его не сниму!

Она любовалась кольцом весь день: оно было прелестно и очень много значило для нее.

Филипп тоже купил кольцо Тейлор и подарил его на Сен-Барте. Он припрятал его в кармане и надел ей на палец рождественским утром. В их случае это было помолвочное кольцо. Тейлор, увидев его, остолбенела. Оно так сверкало! Филипп сделал ей предложение. Она согласилась – приняла бы его в любом случае, даже без кольца. Теперь они были официально помолвлены, о чем Филипп по телефону сообщил матери. Оливия поздравила обоих, а Филипп сказал, что надеется, что свадьба состоится на следующее Рождество, после развода.

А в Лондоне Дэнни заказал для их с Касси малыша маленькую красную электрогитару. Она была прелестной и очень походила на настоящую. Касс расхохоталась, увидев ее, и повесила в детской. Она заявила Дэнни, что лучшего подарка он и придумать не мог. Дэнни был очень рад, что угадал.

Все провели Рождество замечательно. А после Рождества Джон преподнес матери сюрприз – не желанный ею и сначала вызвавший у нее шок. Нервный, он зашел к ней в кабинет.

– Как отдохнули в Стоу? – спросила Оливия.

– Замечательно, мама. Я хочу тебе кое-что сообщить, – начал он, глядя на Оливию. Его решение еще никому не было известно, кроме Сары, с которой оно обсуждалось уже не первый месяц. Он хотел, чтобы мать узнала первая.

– Я увольняюсь, – произнес он печально.

Джон не хотел подводить ее, но осознал, что должен идти дорогой, которая ему по душе, а «Фабрика» никогда таковой не была. Это была мечта Оливии, мечта Филиппа, мечта Алекса, но не его. Он пошел работать к матери, чтобы сделать приятное ей и отцу, от него этого ожидали. Но теперь пришла пора ставить точку. Он осознал это на консультациях с психотерапевтом. Его сын был честен с самим собой и подал всем им хороший пример. Теперь и ему следовало посмотреть правде в глаза.

– Я хочу посвятить всё свое время живописи.

Оливия долго молчала и думала, глядя на сына, а потом кивнула. Она тоже усвоила, что надо идти своей дорогой. Она пыталась представить, что бы сказала мудрая Мэрибел, и мысленно прислушивалась к голосу своей матери.

– Я уважаю твое решение и хочу, чтобы ты был счастлив, – ответила она с улыбкой.

Джон поднялся и обнял ее с явным облегчением.

– Ты не сердишься?

– Как я могу? Ты работал здесь восемнадцать лет и внес свою лепту. Если хочешь быть художником, будь им. Только дай мне время найти кого-то, кто мог бы возглавить твой отдел, и потом можешь быть свободен.

– Конечно, – согласился Джон. – У меня даже есть кое-какие идеи.

Он думал над этим несколько недель.

– Ты сказал Филиппу?

– Еще нет. Я хотел сначала сказать тебе. Знает только Сара, даже Алекс не в курсе.

– Спасибо за всё, что ты сделал! – с благодарностью сказала Оливия, проводила его, а потом вернулась и стала раздумывать над словами сына. Грустно было терять его как работника, но Джон должен был делать то, что считал для себя правильным. Потом она посмотрела в окно и увидела снег. Толстый белый слой покрывал землю. Было красиво. Почему бы не пойти с Питером погулять после работы? Теперь ей хотелось иметь время на подобные удовольствия: прогулки по снегу, выходные с Питером, поездку в Лондон и встречу с Кассандрой. Оливия с улыбкой вернулась за письменный стол и углубилась в работу. У нее было стойкое ощущение, что мать гордилась бы ею.

Глава 27

В марте Оливия с Питером отправились в путешествие, о котором говорили на протяжении последних месяцев. Она, как обычно, объединила поездку с командировкой и провела два дня в магазине под Парижем и еще один день в Бордо, а потом они поехали в Прованс посмотреть замок: великолепный и огромный, в отличном состоянии, полностью обставленный и оснащенный, и комнат в нем хватало для всех. В парке, устроенном Ленотром, автором садов Версаля, были беседки, огромные розарии и лабиринты. Замок когда-то являлся летней резиденцией одной из фавориток Людовика XV и чудом избежал разрушения во времена Французской революции. Нынешний владелец полностью его отреставрировал, так что замок стал даже лучше, чем прежде. Оливия планировала пожить здесь около месяца с Питером, дети же должны были приехать на две недели, если сами не захотели бы остаться дольше. Такого долгого отпуска она еще никогда не брала.

Они с Питером ночевали в замке как гости и пришли к выводу, что семье он понравится. Оливия пригласила присоединиться к ним детей Питера. Места было достаточно для всех. В длинные залы выходило более двадцати спален.

За выходные они обследовали окрестности замка и, очень довольные своим выбором, отправились в Лондон повидаться с Касси. К тому моменту она находилась на седьмом месяце, живот у нее был огромный, и уже стало известно, что у нее родится мальчик. Дэнни переполняли эмоции, он хотел, чтобы его группа играла при родах, на что Касси наложила вето. Она пообещала, что разрешит им играть в честь малыша, как только вернется с ним домой.

Оливия была счастлива видеть дочь. Они отправились делать покупки для ребенка и приобрели горы одежек и мебель для детской. Дэнни заказал подходящее к гитаре маленькое фортепиано.

– Я не знаю, как его успокаивать в оставшееся до родов время, – пожаловалась Касс матери. – Ему не терпится увидеть малютку, особенно теперь, когда он знает, что будет мальчик.

– Осталось недолго, – ободрила ее Оливия. – Меньше трех месяцев.

– Мама, так страшно! Я волнуюсь, смогу ли вообще к этому подготовиться? Боюсь, что сделаю что-то не так!

– Не паникуй, всё ты сделаешь правильно.

Касс недавно исполнилось тридцать пять. Чтобы ее отвлечь, Оливия рассказала о замке в Провансе, который представлялся идеальным местом для летних каникул их семьи. Плавание на яхте в прошлом году всем очень понравилось, но с маленьким ребенком там было бы сложно. Ко времени поездки в Прованс мальчику исполнится шесть недель.

Оливия и Питер провели с Кассандрой два дня: вместе с ней гуляли, делали покупки, готовили детскую. Еще два дня Оливия пробыла в своих лондонских магазинах. У Питера в Лондоне жили друзья, так что ему было чем заняться. В Нью-Йорке Джон готовил себе замену, чтобы в мае уволиться. Все занимались делом. Алекс позвонил бабушке, пока та была в Лондоне, и вне себя от радости сообщил, что его приняли в Стэнфорд. Оливия сказала, что очень им гордится.

К тому времени Софи работала в нью-йоркском магазине и проходила программу обучения менеджменту. Оливия собиралась через несколько месяцев послать ее в Лондон, и Касси предложила племяннице пожить у нее, пока та не найдет себе квартиру.

Из Лондона Питер с Оливией отправились в Милан, а потом опять в Париж – по работе. Оливия убедилась, что там всё в порядке, и они вернулись в Нью-Йорк.

Пролетели еще три месяца. Перед следующей поездкой в Лондон Оливия сделала повторную маммограмму, которая показала, что здоровье у нее в норме. На этот раз она направлялась в Лондон одна, чтобы присутствовать при появлении на свет ребенка Кассандры. Питер должен был присоединиться к ней уже после родов.

Прибыв в Лондон и увидев дочь, она чуть не расхохоталась. Она еще никогда не видела столь огромного живота. Дэнни с трудом держал себя в руках, он постоянно, прижавшись ртом к животу Касси, разговаривал с сыном. Иногда он пел ему или играл и клялся, что его сын станет гениальным музыкантом. Касси, похоже, забавляло его шутовство. Оливию он покатал в своем ярко-красном «роллс-ройсе», чем доставил ей большое удовольствие.

Первые схватки начались у Касси с задержкой в два дня. Она на это отреагировала спокойно, сообщила матери, а вскоре у нее отошли воды, и Дэнни с Оливией повезли ее в больницу. Дэнни пел всю дорогу.

– Я тебя люблю, но сейчас тебе лучше заткнуться. Боли усиливаются, – сказала Касси ему между схватками. Тогда Дэнни прекратил петь и взял ее за руку.

– Всё будет хорошо, не волнуйся, – сказал он ласково. Временами он вел себя как ребенок, но если Касси того хотела, становился мужчиной. Оливия украдкой наблюдала за ними. Потом, уже в больнице, помогла усадить Касси в кресло-каталку. Пока шло обследование Кассандры, Оливии с Дэнни выдали больничные пижамы. Они их надевали в отдельной комнате, и Дэнни сказал:

– Вы же понимаете, что я ее очень сильно люблю, да?

С Оливией говорил мужчина, а не ребенок. Насколько он прежде кривлялся, чтобы отвлечь Касси, настолько теперь был совершенно серьезен.

– Да, понимаю.

– И малыша. Я правда готов за них умереть. Я сильнее жизни люблю вашу дочь. Я готов всё для нее сделать. Она потрясающая женщина. Без нее я был бы никем.

– Просто будьте друг с другом добры, – мягко сказала Оливия. – Вам больше ничего особенного делать не надо.

Говоря это, она думала о Джо и детях, которые оказались замечательными людьми.

– Буду, обещаю, – серьезно проговорил Дэнни и поцеловал Оливию.

Она улыбнулась:

– Я знаю, что ты сдержишь слово, Дэнни. А теперь пойдем встречать твоего сына.

– Правильно! Пойдем, бабушка! – сказал он и подтолкнул Оливию к двери.

Касси уже поместили в предродовую палату, боли у нее усилились. Медсестра сказала, что шейка матки еще недостаточно раскрылась. Поскольку у Касси это был первый ребенок, ей предстояло преодолеть долгий многочасовой путь.

В течение следующих восьми часов Оливия наблюдала, как Дэнни массировал ей спину, держал за руку, тер ей шею, что-то напевал и вытирал слезы, когда она плакала и говорила, что больше не выдержит. Сначала Касси хотела рожать без анестезии, но потом передумала, однако было уже поздно ее применять. Дэнни стоял по одну сторону от нее, Оливия – по другую, подбадривая дочь. Дэнни взял Касси за плечи, когда ей велели тужиться. Но она к тому моменту уже была измучена и с отчаянием смотрела на мать.

– Мама, я не могу… Очень больно.

Она плакала, а Дэнни, похоже, совсем потерял голову. Его глаза молили Оливию о помощи, но она ничего не могла сделать, только держала дочь за руку. Касси получила минутную передышку и опять стала тужиться. Тут акушерка объявила, что показалась головка ребенка, и это придало Кассандре сил. Ей приходилось тяжелее любой из рожениц, которых приходилось видеть Оливии. Слезы текли по ее щекам и по щекам Дэнни. Потом раздался голосок новорожденного. Крупный, красивый, активный мальчик появился на свет, и Дэнни прильнул к Касси, говоря, как сильно он ее любит, а она искала глазами сына, чтобы скорее его увидеть. Оливия плакала, глядя на них. Акушерка позволила Дэнни перерезать пуповину новорожденному и вручила ребенка Касси, а потом передали его Оливии, которая, в свою очередь, думала о покойной матери и о том, как много в жизни значат дети. Оливию захлестнула радость.

– Ты молодчина! – хвалил Дэнни Кассандру, а их сын уже сосал грудь. Оливия наклонилась и поцеловала дочь в щеку.

Касси улыбнулась ей:

– Мама, спасибо, что ты была со мной. Без тебя и Дэнни я не справилась бы.

Это было сказано искренне, и у Оливии в эту минуту не осталось сомнений, что она вновь обрела свою дочь и что ее грехи прощены. Это было самое прекрасное мгновение в жизни Оливии с тех пор, как родились ее собственные дети.

– Как вы собираетесь его назвать? – спросила Оливия. Она чувствовала такую близость с Дэнни, о которой раньше не могла и помыслить. Их навсегда связал этот драгоценный ребенок, который мирно спал в объятиях матери и весил немного больше четырех килограммов.

– Гарри! Гарри Хелл! – ответил Дэнни, и Касс кивнула в знак согласия.

– Хорошо звучит! – сказала Оливия, улыбаясь с чувством огромного облегчения. Для нее не имело значения, что они не состояли в браке. Это нисколько не влияло на тесную связь между ними, свидетельством чего являлась забота Дэнни о Кассандре. Он был молод, но был мужчиной. А сын поможет ему повзрослеть.

– Я хочу еще четверых, – заявил Дэнни.

Касси на это громко застонала:

– А нельзя чуть-чуть подождать?

– Конечно! Я дам тебе недельку, а потом сделаем следующего!

Все они рассмеялись, даже акушерка, зашивавшая Касси разрывы. Касси этого даже не чувствовала – так была счастлива, прижимая к себе своего малыша.

Оставив их на несколько минут, Оливия пошла позвонить Питеру.

– У нас большой красивый мальчик, – гордо объявила она. – Четыре килограмма!

– Как Касси? – с беспокойством спросил Питер.

– Я никогда не видела ее более счастливой, а Дэнни просто молодец!

– Я завтра буду у вас, – сказал он. – Полечу первым же самолетом.

– Прилетай скорее!

В голосе Оливии слышалось радостное волнение. Рождение внука, при котором она присутствовала, было незабываемым чудом. Для нее и Кассандры оно явилось окончательным излечением от боли отчуждения, поэтому Оливия была необыкновенно благодарна дочери за то, что та попросила ее быть с ней.

Когда она вернулась в палату, Касси с Дэнни лучезарно улыбались друг другу, а акушерки уже не было.

– Мы решили пожениться, – сообщила Касси матери.

– Это я только что предложил, – пояснил Дэнни.

– Ну что ж, самое время! – пошутила Оливия, радуясь за них. – Завтра прилетит Питер.

Сама она планировала остаться еще на неделю, чтобы помочь Кассандре в первые дни после возвращения из больницы. Потом она хотела заехать к ней через месяц, по пути во Францию, в замок, который надо было приготовить к прибытию остальных членов семьи.

– А мы можем пожениться в Провансе, когда там все соберутся? – спросила у матери Касси. И Оливии, и Дэнни идея понравилась.

– Я всё организую, – просияла Оливия. Она только что присутствовала при родах, а теперь предстояло организовать свадьбу. Она была счастлива снова принимать участие в жизни Кассандры, причем на совершенно ином уровне. Между ними теперь сложились такие доверительные отношения, каких никогда раньше не было. – Вам надо только выбрать дату.

Оливия побыла с ними еще час, пока Касс не перевели в ее палату, а потом уехала в гостиницу. Она хотела оставить счастливых родителей наслаждаться моментом. К тому же она устала за этот долгий день. Но она была так взволнована, что не могла уснуть. За звонком Касси с последними новостями последовал звонок от Лиз, и Оливия в подробностях рассказала, как всё прошло. Лиз от души радовалась по поводу рождения племянника и перспективы свадьбы сестры.

Когда на следующий день в шесть вечера прилетел Питер, Оливия по-прежнему пребывала на седьмом небе от счастья. Она провела всю вторую половину дня с Касс, нянча малыша и обсуждая предстоящую свадьбу. Гарри оказался очаровательным ребенком. Дэнни открывал шампанское бутылку за бутылкой. Он пребывал в эйфории.

Как только Питер зашел в номер, Оливия сообщила ему о свадьбе.

– Неплохая идея, – признал он, присаживаясь. – Это красивое место для свадьбы.

И с нежностью посмотрел на Оливию. Они многое вместе пережили за прошедшие годы и за последние шесть месяцев тоже: историю с ее раком, примирение с Касс, рождение малыша. Питер задавался вопросом, не отнесется ли теперь Оливия более благосклонно к идее брака, и надеялся, что так и случится.

– Как насчет того, чтобы и мы тоже поженились? Может, сыграем сразу две свадьбы?

Она с минуту помолчала, а потом с улыбкой отшутилась:

– Это не исключено. Мне надо запросить фирму, обслуживающую свадьбы, справятся ли они с двумя сразу, а потом я тебе скажу.

Питер подошел и обнял ее.

– Будет так, как ты хочешь. Я тебя не тороплю.

Он хотел еще раз ее в этом заверить, хотя позиция Оливии уже не казалась столь твердой.

– Давай еще раз всё взвесим.

Он кивнул и снова ее поцеловал. Оливия коснулась его лица рукой, на которой сияло подаренное им кольцо с сапфиром. Питер хорошо понимал, что это еще не помолвочное кольцо, но надеялся, что оно когда-нибудь таким станет.

Глава 28

День, когда Грейсоны прибыли в замок в Провансе, был невообразимо насыщенным. Первыми приехали Касси и Дэнни с малышом и няней, и Оливия поместила их в двух смежных комнатах с потрясающим видом на парк, рядом с комнатами ее и Питера. Филипп с Тейлор прилетели из Нью-Йорка одним рейсом с Сарой и Джоном. Алекс на этот раз летел вместе с Софи, а Кэрол добиралась из Калифорнии. Последними прибыли Лиз и Эндрю, которые из Франции планировали заехать в Англию, повидать его родных. Дети и внуки Питера должны были прилететь через неделю, что позволяло семье Грейсон некоторое время побыть в своем кругу.

В первый вечер за ужином царила непринужденная атмосфера веселого хаоса, которую так любила Оливия: они смеялись, разговаривали, молодежь играла в карты. Джон с Филиппом перед ужином играли в кости, Касс и Дэнни всем демонстрировали малыша. Дополнительную сумятицу вносил тот факт, что свадьба была назначена на следующий день, потому что Дэнни сказал, что для него он удачный. Это была годовщина первого его концерта, организованного Кассандрой. Оливия пыталась убедить всех лечь спать раньше, но безрезультатно. Они полночи играли в карты, смеялись и выпивали. Касси при этом кормила малыша, а Дэнни играл и пел песенку, которую написал в его честь, под названием «О Гарри!»

Питер посмеивался, глядя на молодых, и сказал Оливии:

– Да, здесь у тебя собралась далеко не тихая компания!

Ей это напомнило каникулы, когда сыновья и дочери еще были детьми. Мэрибел обычно присоединялась к общему веселью, смеялась, участвовала в играх и даже прыгала с ними по кроватям. Но этот год был лучшим из всех. С ними были Кассандра, новорожденный Гарри, у всех ее детей были спутники и спутницы, с которыми они обрели счастье и которых она тоже любила.

В три часа ночи ей все-таки удалось уговорить присутствующих разойтись по комнатам, чтобы у тех хватило сил на следующий день. Они с Питером наконец тоже пошли спать.

Замок оказался замечательным. Как обычно, Оливия приехала за день до всех остальных, на этот раз с Питером, и вечером они совершили приятную прогулку по парку. Она предупредила его, что больше спокойных вечеров не предвидится, и он, похоже, не возражал. Его жизнь слишком долго была тихой. После того как все разъедутся, они с Оливией планировали провести в замке две недели одни. Так что теперь он был готов к веселью.

Утро следующего дня выдалось необыкновенно прекрасным, солнечным и теплым. Приехал флорист с заказом Оливии. Она также наняла местный оркестр, который должен был играть сначала при бракосочетании, а потом танцевальную музыку. Шеф-повар составил меню в соответствии с пожеланиями, стол был накрыт красивой скатертью, а над ним возвышался тент от солнца. Бракосочетание было назначено на семь часов вечера, а в течение дня Оливия планировала проследить за всеми приготовлениями. Она хотела угодить Касс.

К шести часам всё было готово. С минуты на минуту должны были прибыть священник и служащий местной мэрии, поскольку молодожены хотели, чтобы церемония была совершена по всем религиозным и гражданским правилам.

Дэнни пригласил Эндрю в свидетели, поскольку они были земляками, к тому же Эндрю мог в случае чего понять Дэнни, если тот от волнения заговорит со своим лондонским акцентом. Касс попросила мать стать ее свидетельницей. Сестру к алтарю должен был вести Филипп. Она в Лондоне купила свадебное платье от известного модельера, на два размера больше, чем обычно носила, но выглядела в нем прелестно.

Наконец, перед самой церемонией, Оливия пошла переодеться в платье, приготовленное для свадьбы дочери. Оно было из светло-золотистого тюля с отделкой из атласа цвета слоновой кости и смотрелось очень красиво: достойно матери невесты и в то же время вполне романтично.

Касси появилась на вершине лестницы замка под руку со старшим братом и царственно спустилась по ступеням вниз, в парк, а за ней следовала мать под руку с Алексом. В руках у Касси был огромный букет ландышей, а у Оливии – букет поменьше из светло-бежевых орхидей под цвет платья. Она одолжила дочери помолвочное кольцо Мэрибел, подаренное Анселом, а обручальное, с огромным бриллиантом, купил ей Дэнни в магазине ювелирной фирмы «Графф». Перед началом шествия на верхней площадке лестницы Оливия крепко обняла дочь, и они обменялись загадочными улыбками.

– Как ты, мама? – шепнула Касси.

– Отлично, – шепнула в ответ Оливия. Касси была единственной, кто знал, что должно произойти.

Когда обе пары подошли к алтарю, Оливия увидела, что Питер стоит перед ним в ожидании, и после секундного колебания заняла место рядом с любимым. И в этот момент все всё поняли. Это было полной неожиданностью!

На пальце у Оливии сверкало синевой сапфировое кольцо, подаренное Питером. Волосы были собраны сзади и сколоты шпилькой с жемчужиной, которую ей одолжила Лиз. Дэнни ждал невесту у алтаря. С ним рядом стоял Эндрю. Началась церемония. Обе пары стояли впереди и по очереди произносили слова клятвы. Питер сообщил своим детям об их с Оливией планах, но они из уважения к своей матери решили не присутствовать, однако прислали поздравления и собирались прилететь спустя неделю и отпраздновать событие.

Первыми мужем и женой были объявлены Дэнни и Касси, а сразу после них – Питер и Оливия. Женихи поцеловали своих невест под радостные возгласы собравшихся.

– Это случилось! – задыхаясь от восторга, шепнула Оливия Питеру.

– Да, случилось! – просиял Питер.

Все Грейсоны столпились вокруг них, обнимали, поздравляли молодых, а Касси с Оливией обменивались взглядами. В этот момент обе думали о Мэрибел. Касси трогала кольцо бабушки, которая – они знали – незримо присутствовала на торжестве.

Оливия поблагодарила Алекса за то, что он прекрасно справился со своей задачей и привел ее к алтарю. Подаренный им медальон был у нее на шее. Потом обе невесты бросили свои букеты Тейлор. Их семья опять, как и прежде, была именно такой, какой должна быть: жизнерадостной, любящей и крепкой. Они поддерживали друг друга в трудные времена и вместе отмечали радостные события. Они прощали ошибки и учились друг у друга. Созданная Оливией семья была ее величайшим достижением. Глядя в этот вечер на Оливию, родные понимали, что похожи на нее и в то же время непохожи, уникальны, самостоятельны и при этом составляют одно целое. Они казались себе фрагментами картины с Оливией в центре. Она навсегда стала их частью, как они были частью ее, и вместе они были единой семьей.


Купить книгу "Грехи матери" Стил Даниэла

home | Грехи матери | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.3 из 5



Оцените эту книгу