Book: Крылья любви




Крылья любви

Барбара Мецгер

Крылья любви

Глава 1

Он до смерти устал от своей работы. Собственно говоря, он и был смертью, одним из ее воплощений, во всяком случае. Собирание усопших – чересчур тяжелая работа для одного человека. К примеру, серьезная эпидемия гриппа могла обеспечить занятием на несколько месяцев целый легион могильщиков, не говоря уже о войнах или о голоде. К тому же подопечные скелета с косой не могли считаться людьми в точном смысле этого слова. Большинство из них не сохранило даже слабых воспоминаний о своей принадлежности к роду человеческому. Не то что он, смерть по имени Ар. Он помнил свое существование в качестве сэра Корина Ардсли, помнил все свои грехи, совершенные в жестоких битвах во время Крестовых походов. И ему причиняла боль необходимость вершить свое дело среди престарелых и страждущих от недуга, а также среди несправедливо осужденных на смерть или невинных младенцев.

К сожалению, попросту отказаться от исполнения обязанностей смерти было так же невозможно, как отказаться умереть. Кто делал бы растреклятую работу, если вместо этого все оставались бы юристами или политиками? Только самые низменные, самые жестокие и бессердечные души подавали прошения о переводе на иное положение. Ар имел когда-то сердце и душу, которых ему так мучительно не хватало.

Он не мог обратиться к непреклонному Властелину Мрака и молить его о прощении – слишком много зловещих отметин было в перечне его земных дел. В результате он попал бы в еще более скверное положение. Однако посетить ад было возможно. Он не хотел существовать или сгинуть там, как могло бы случиться, но проникнуть туда необходимо, ибо лишь в аду возможно для него обретение надежды на возрождение, освобождение и отставку. В Элизиуме, Асгарде, Нирване его все знали, но никто не возлагал надежду на Вестника Смерти. Ар мог пройти через Жемчужные ворота, но за ними никто не играл в азартные игры. То была прерогатива дьявола.

В огромном преддверии ада было очень жарко и дымно, в нем громким эхом отдавались непрестанные вопли грешников. За половину тысячелетия своей службы Ар привык к звукам и запахам великого узилища, а также к тому, что Сатана постоянно метал отвратительные на вид кости.

– Эпсилон? – спросила его дьявольская эминенция, вглядываясь горящими красными глазами в представшую перед ним фигуру в хламиде.

Опознавательные знаки и, соответственно, имена прислужников Сатаны, заимствованные из всех когда-либо существовавших на земле алфавитов, были трудно различимы, особенно в стигийском сумраке ада.

– Нет, сэр. Я полагаю, что вы приняли меня за грека Ро, который ведает кораблекрушениями в Эгейском море. Я же англичанин Ар, к вашим услугам.

– Моим, а также любого другого, – прорычал Сатана, как всегда, ревниво относящийся к возможной потере хотя бы одной души.

Потом он осклабился, обнажив остроконечные зубы, и перебросил кости из одной когтистой лапы в другую.

– Но ты бы мог сыграть со мной на твою удачу, как водится между друзьями, а?

У дьявола не было друзей. К тому же он был склонен мошенничать в игре. Однако Ар находился в отчаянии, и планы его созрели. Он изучил современность, знал ее общественное устройство и экономику, обдумывал соответствующие соглашения.

– Да, – произнес он. – Один кон или два по-быстрому. Грядут великие сражения. Я могу понадобиться.

– Ставки обычные?

Старина Ник предпочитал получать своих грешников как можно скорее, без промедления. Ему казалось нелепой шуткой то, что Ар-смерть желал выигрывать золото и драгоценные камни. Зачем Вестнику Смерти земные богатства? Каким образом он мог бы их потратить?

Ар махнул рукой. То есть он махнул тем, что было бы его рукой, если бы он обладал настоящим телом.

– На этот раз нет. Сегодня я хотел бы выиграть свое возвращение в земную жизнь.

Другая фигура в хламиде – Ар подумал, что это скорее всего Алеф, Вестник Смерти родом из Древней Иудеи, – покинул свое место за столом и удалился, бормоча что-то невнятное насчет предстоящего противостояния. Ар так и не понял, имеет ли он в виду войну на земле или ярость дьявола, вызванную наглостью Ара.

– Земную жизнь? В то время как ты лучше, нежели кто бы то ни было, знаешь, насколько она быстротечна?

Ар кивнул:

– Даже при этом. На сей раз я постараюсь быть более достойным человеком.

– Ты такой, какой есть, – глупец, таким и останешься навеки. Мы все таковы – не меняемся ни в чем. Кроме того, тебе меня не обыграть. – Сатана швырнул на стол мерзкие, до блеска отполированные частым употреблением кости и усмехнулся при виде победного числа выпавших очков. – Твой проигрыш будет означать, что ты останешься в моем распоряжении навсегда. Быстрое встряхивание песочных часов, утеря нескольких душ во время перевозки, вот и все твои заботы, собственно говоря.

Ар сделал глубокий вдох – мысленный, разумеется, ибо у него не было ни легких, ни дыхательных путей, чтобы втягивать воздух. Если он выиграет, то обретет право на принадлежность к роду человеческому, к миру смертных людей, срок бытия которых ограничен. Если проиграет, продолжит исполнять службу смерти и немного скорее перейдет в разряд последователей дьявола, чем ожидал. Сказать по правде, он всегда опережал события, что, в общем, было нежелательно. Что касается похищения безгрешных душ из рая, это было невозможно. По преимуществу он выступал в роли судебного исполнителя, но не судьи. Ар кивнул и сказал:

– Я согласен.

– Пари! Пари! – заверещал маленький бесенок и запрыгал в восторге.

Сатана крепко наподдал малышу, и тот, кинувшись к Ару, уцепился за его хламиду.

Игра началась. Ар проиграл первый кон, и Сатана начертал в воздухе когтистым указательным пальцем изречение из букв, выписанных черным дымом: «Так много грешников и так мало времени».

Но тут удача повернулась лицом к Ару. Дым повалил у Старины Ника из ушей. Он сильнее встряхнул кости. Ар снова выиграл. Буквы из черного дыма поблекли, померкла и ухмылка лукавого.

Он проклял свои удачливые, заговоренные кости, якобы извлеченные из тела святого, за то, что они перестали приносить ему победу в игре. А они и не могли лечь счастливо: Ар загодя подменил священные останки костями обезьяны.

Никому не дано обмануть смерть, даже дьяволу. Все вокруг дрогнуло от взрыва кроваво-красной, неистовой ярости владыки ада. Демоны корчились в судорогах, предсмертные призраки сникли, почти исчезли. Трясущийся от страха бесенок-гремлин еще крепче вцепился в хламиду Ара. Но бывший воитель выпрямился во весь рост.

– Я выиграл.

– Ты выиграл жизнь ради того хорошего, что она сделает для тебя. – Сатана выдернул острый штырь, которым были прикреплены к передней части капюшона Ара песочные часы. – Шесть месяцев. Я даю тебе полгода, чтобы отыскать этот символ твоего занятия, теперь это символ недостающей части твоей сущности. Найди его, найди твою человеческую сердцевину. Если не найдешь, то навсегда останешься моим слугой.

И прежде чем Ар мог выразить протест, Сатана вышвырнул за пределы преисподней и штырь, и его самого.

* * *

Дым. Душераздирающие крики. Жара. О проклятие, да он снова в аду!

Ар встал на ноги. Ноги? У него есть ноги? Да, есть, А также руки, которыми он потрогал свое лицо. И тело есть! И даже одежда под его собственной хламидой, слава Богу и великая благодарность святому, чьи заговоренные кости по-прежнему лежали в потайном кармане вместе с документами и банковскими депозитками, которые Ар хранил в особом тайнике.

– Я живой, – прошептал он, упиваясь самим актом дыхания.

– Живой! Я тоже живой! – звонко выкрикнул гремлин, прыгая вокруг него с бешеной скоростью.

Ар нахмурился:

– Ненадолго. Тебя либо сожгут на костре, либо пристрелят за одну только твою наружность.

Бесенок, ростом Ару по колено, даже меньше того, был существом, скользким даже на вид, с угольно-черной кожей, тонким, раздвоенным на конце хвостом и рожками на лбу. Любой человек с первого взгляда безошибочно распознал бы в нем обитателя преисподней. Появись Ар вместе с ним на людях, в нем самом тоже заподозрили бы родство с нечистой силой.

– Уходи, – сказал Ар. – Убирайся туда, откуда явился. Там твое место.

– Но ведь я живой!

Ар огляделся по сторонам. Он находился на огромном грязном поле, на котором, вне всяких сомнений, недавно закончилась чудовищно жестокая битва. Внезапные вспышки призрачного света подсказали ему, что его бывшие сотоварищи уже заняты делом: огоньки живой жизни угасали один за другим.

– Найди по буквенному знаку кого-нибудь из Вестников Смерти, каким был и я, пусть он заберет тебя с собой. Мне кажется, я приметил испанца Иса.

– Нет. Я дышу. Я могу изменить свой вид. – Гремлин покружился на месте. – Вот смотри!

– Смотрю и вижу обезьяну. Ты дуралей! Что делать обезьяне на войне?

Гремлин превратился в козла.

– Тебя изжарят на первом походном костре и съедят. Убирайся, пока не подорвал заодно и мои шансы!

Большая черная птица опустилась Ару на плечо и тронула клювом его ухо.

– Я помогу тебе найти твою брошь.

Ар совершенно забыл о песочных часах, которые носил на себе каждый из «алфавитных агентов». Он медленно повернулся и окинул взглядом слабо тлеющие огни, груды тел, павших лошадей, разбитые орудия – и грязь, грязь, грязь повсюду.

– Проклятие, как я могу найти здесь эту злосчастную побрякушку?

Он прекрасно понимал, что предмет его поисков отнюдь не побрякушка. С чего их начать, эти поиски во имя спасения своей живой души?

В некотором отдалении он заметил нескольких человек, которые медленно переходили от одного поверженного тела к другому. Они ищут своих друзей? Ничего подобного, они срезают серебряные пуговицы с мундиров и вообще крадут все, что могут, у мертвых солдат! Неужели он хотел бы стать такой вот ничтожнейшей из ничтожных частиц человечества, таким вот образом потратить отведенное ему время?

Нет. Он будет выше этого. Он может быть лучше. Человек, которым он был когда-то, жестокий сэр Корин, по крайней мере, обладал безудержной смелостью. Теперь он должен дополнить храбрость мудростью. Дать обет вести себя благородно и честно, отличаться добротой и великодушием, рыцарскими качествами, с течением времени забытыми и преданными. Если он не отыщет средство своего избавления или, проще говоря, ту самую побрякушку, то по крайней мере сделает столько добра, сколько сможет за отведенные ему полгода и на те деньги, которые ему удалось скопить.

Но прежде всего надо выяснить, кто выиграл это сражение, которое назовут битвой при Ватерлоо, а также на каком языке следует сейчас изъясняться и какой валютой оперировать.

Ближайший к нему солдат правил повозкой и одновременно пытался перезарядить пистолет одной рукой. Следующий за ним был перебинтован и, прихрамывая, плелся с угрюмым видом в изорванном мундире, который когда-то был ярко-красным. Стало быть, он англичанин.

Ар подошел ближе к солдату в красном мундире и заговорил:

– Скажи, дружище, удачным ли был день для армии короля? То есть, – поспешил он пояснить, – я хотел спросить, победила ли Англия?

– Говорят, что да, – отвечал солдат. – Благодарение Богу.

Ар перекрестился, почему-то коснувшись сложенными для крестного знамения пальцами сначала правого, а не левого плеча, как полагалось исповеднику католической веры (быть может, потому, что все его бумаги хранились в правом кармане?), и произнес:

– Аминь.

– Но победа нам дорого обошлась.

– Ну, я бы не предъявлял иск вашему сеньору… – начал было Ар, но вдруг сообразил, кого видит перед собой раненый обессиленный солдат: человека в богатой одежде, в дорогих красивых сапогах, руки которого не запятнаны кровью. Он кивнул и сказал только: – Печальный день, хоть он и принес победу.

– Тяжким он стал и для бедных лошадей. – Раненый солдат вытер здоровой рукой следы слез с грязной щеки. – Мое дело – отгонять от бедняг проклятых мародеров и собирать седла, чтобы отослать их семьям убитых, пока эти стервятники не разграбили все дочиста. – Он хмуро поглядел на ворона, который сидел на плече у джентльмена.

Теперь Ар догадался, что крики и стоны, которые он слышал, исходили от раненых лошадей. Искалеченных солдат и офицеров уже увезли с поля боя, оставив тела убитых ожидать своей очереди. Ар не имел представления, какими силами обладает теперь, и обладает ли ими вообще, но свою новую рыцарскую жизнь он должен с чего-то начать. Хотя бы с помощи животным.

– Граф Ардет к вашим услугам. – Я всегда любил лошадей, – сказал он. – И я умею обращаться с больной живностью. Может, смогу их успокоить или помогу поставить на ноги, чтобы отвести к коновалу.

– Это самая жуткая часть работы, – предостерег сержант Кэмпбелл.

Лорд Ардет взял у солдата пистолет и начал разглядывать один из видов оружия, придуманных позже той последней битвы, в которой он сам участвовал.

Они сумели поднять на ноги нескольких лошадей, отнюдь не могучих боевых коней, которые несли на себе в битву тяжеловооруженных рыцарей былых времен, однако вполне крепких строевых лошадок. Ардет оседлал прекрасного вороного жеребца по кличке Блэк-Бутч, хозяину которого уже никогда не придется ездить верхом. Он запомнил имя павшего героя, чтобы отправить позже денежную компенсацию его семье.

Сержант и граф погнали небольшой табунок назад в расположение походного лагеря кавалеристов, где лошадей можно было напоить и полечить. Старший конюх чуть ли не со слезами благодарил сержанта и Ардета. Было ясно, что он и вся команда нескоро забудут всадника на вороном коне и прочувствованный рассказ Кэмпбелла о невероятном умении его сиятельства обращаться с лошадьми.

Наспех глотнув вина и закусив его коркой хлеба – Ардет как-то забыл о том, что тело требует пищи, и голова у него закружилась, – он решил сам доставить Кэмпбелла в полевой лазарет. Стоны раненых, запах крови и вид страданий были сейчас для него хуже ада, но ведь он сам дал себе обет помогать другим.

Хорошо хоть, что они прошли мимо тех участков, где производили ампутации и прижигания.

– Вашу рану требуется только промыть и потом наложить швы, – сказал он сержанту.

Остановились они только там, где прямо на мокрой земле были расставлены походные кровати с тюфяками, набитыми соломой и покрытыми ветхими одеялами. Все места были заняты ранеными, ожидающими помощи.

– Боги великие!

За долгие века Ардету еще не доводилось даже во времена великого голода или обширного наводнения видеть столь опустошительную картину гибели множества людей.

Более половины всех этих несчастных скончается от потери крови, от заражения, вызванного грязью, попавшей в открытую рану, или от злокачественной лихорадки, занесенной в лазарет. Ардет знал это и считал, что чем скорее прекратить страдания обреченных, тем лучше для них.

– Пошевеливайся! – крикнул он. Любой, кто еще был в состоянии передвигаться или хоть как-то ковылять на собственных ногах, спешил уступить дорогу высокой темной фигуре в развевающемся плаще, но Ардет не обращал внимания на злополучных смертных.

Еще одна вспышка потустороннего света.

– Да, хорошо тебе отдавать приказы, – проворчал один из раненых. – Если бы некоторые занимались делом вместо того, чтобы мечтать о том, чего не может быть, то другим не пришлось бы работать так тяжело.

Смирение было в той же мере не свойственно сэру Корину Ардсли, как и призраку по имени Ар в его загробной жизни, а также нынешнему лорду Ардету, тем не менее граф поклонился со словами:

– Приношу извинения.

Хирург в испятнанном кровью фартуке повернул голову. Губы его искривила издевательская усмешка, когда он увидел перед собой хорошо одетого человека.

– Моим подопечным, милорд, нужен лауданум, а не изысканные словеса и хорошие манеры. Мы слишком заняты, чтобы уделять время таким, как вы.

– Но у меня есть некоторый опыт лечения болезней, – ответил Ардет без малейшей запальчивости. – И я знаю способы успокаивать страждущих без применения опиатов.

– Как герр Месмер,[1] да? Я читал о нем.

– Да, что-то вроде этого. На теле человека есть такие точки, проводники сна. Надавливая на них, можно усыпить больного. Существуют и другие способы избавить от боли.

Сержант Кэмпбелл сделал шаг вперед.

– Я видел, как этот джентльмен действовал на лошадей. Он прямо творил чудеса.

– Очень хорошо. Мы можем использовать все, что дозволяет Всевышний, пусть и этот джентльмен попробует нам помочь, – сказал врач и вернулся к своему, казалось, не имеющему конца шитью. – Но ворон должен убраться отсюда. Нам не надо, чтобы этот символ смерти хлопал тут крыльями и пугал раненых.

– Этот ворон… – начал было Ардет, но птица захлопала крыльями и запрыгала у него на плече, выкрикивая:

– Я живой! Живой!

Врач и все раненые поблизости хором ахнули. Ничего себе – сначала появившийся среди них незнакомец орал что-то на чужих языках, а теперь подал голос его любимчик!



– Он хочет сказать, что его зовут Олив,[2] – поспешил пояснить Ардет. – Я почти научил это пернатое произносить свое имя, но у него это пока что плохо получается. – Он подкрепил свои слова угрожающим взглядом, который бросил на гремлина. – Если его присутствие беспокоит людей, я велю ему побыть где-нибудь подальше отсюда. – Гремлину Ардет сказал еле слышным шепотом: – Поищи мой знак. Кажется, мне придется ненадолго задержаться здесь.

Кэмпбелл рассказал солдатам и санитарам о том, чем занимался джентльмен на поле битвы. Даже пехотинцы любили лошадей, и потому они забыли о том, что видели и слышали, и приняли щегольски одетого смельчака в свою среду с полным дружелюбием.

Ардет приступил к работе.

Спустя несколько часов – он их не считал – Ардет услышал, что поблизости началась какая-то суета. Кто-то явно более старший в чине, вроде бы майор, кричал на хирурга, который в ответ только мотал головой.

– Я вам говорю, что есть офицеры, которые нуждаются в помощи врача! – продолжал майор.

– А я вам говорю, что не могу отпустить ни одного человека из моих людей. Они и без того почти валятся с ног от напряжения.

– А кто этот человек? – спросил майор, указывая на Ардета. – Он, кажется, знает свое дело. Его пациенты не стонут, и руки у него по крайней мере чистые.

– Это Ардет. Его добровольная помощь просто благословенна.

Майор направился к Ардету, не обращая внимания на раненых, между которыми проходил.

– Мы нуждаемся в вашей помощи в палатке для офицеров.

– Во мне нуждаются здесь.

– Поймите, ранен генерал.

– Разве жизнь ваших товарищей по службе ценнее жизней тех, кто сражался за них?

Майор выпрямился, но даже при такой позиции он был ростом ниже Ардета.

– Они офицеры и джентльмены.

Ардет не мог не обратить внимание на то, что мундир у этого господина был без единого пятнышка, что ворот и обшлага кителя оторочены кружевом. Он знавал таких щеголей.

– Вы участвовали в сражении?

– Разумеется. Я майор Уиллфорд, и вывел свой отряд на позиции, прежде чем вернуться в главный штаб за дальнейшими приказаниями.

– То есть вы превратили этих так называемых простых людей в пушечное мясо и приказали им маршировать навстречу верной смерти?

– Ваше имя, наглец!

Ардет повернулся к майору и увидел, что тот положил руку на эфес сабли.

– Я Корин, граф Ардет.

Теперь офицер выглядел явно смущенным.

– Никогда не слышал о таком графе, а я хорошо знаю книгу пэров, – сказал он.

Ардет решил, что это удачный момент, чтобы начать плести свою паутину.

– Титул находился в состоянии безвестности, пока не объявился мой дед. Он был третьим сыном и, не надеясь получить наследство, пустился в странствия по свету. Его сын, мой покойный отец, также был страстным путешественником, так что даже геральдическая палата не могла определить его местопребывание. Я повидал Восток, Африку, Новый Свет, но не знал Англию. Это пора изменить. Документы, подтверждающие мое происхождение, уже оценены и утверждены, так что вы, клянусь в этом, в дальнейшем услышите обо мне больше, но не сегодня и не в офицерском собрании. Всего хорошего, майор.

Офицер зашагал было прочь, но почти тотчас вернулся, преследуя большую черную птицу, которая опустилась Ардету на плечо. Ворон держал в клюве похожий на пуговицу золотой кружок.

– Вор! – завопил майор Уиллфорд, едва не наступив на ногу спящему солдату.

– И притом вор неудачливый, – проворчал Ардет. – Эта вещь ничуть не похожа на песочные часы.

– Песочные часы? У вас что, мозги не в порядке? Это же медаль, клянусь святым Георгием! И я ее заслужил!

– В самом деле? – Ардет вернул медаль офицеру, который при этом насупился. Руки и одежда Ардета теперь уже были далеко не такими чистыми, как прежде.

Уиллфорд заговорил уже более примирительно:

– Вы все-таки должны отправиться вместе со мной в офицерские казармы. Здесь не место для джентльмена.

– Но здесь я нужен в большей мере.

– Вы не преуспеете в Англии, поймите, при таком вашем поведении. Лояльность по отношению к собственному положению очень много значит.

– А как насчёт лояльности, проявленной вами по отношению к вашим солдатам? Вы ускакали прочь на лошади, предоставив им погибать. Думаю, вам не хотелось бы, чтобы я поговорил об этом с вашими старшими в чине товарищами по оружию!

Майор снова опустил руку на эфес сабли. – Вы посмели назвать меня трусом?

Граф не ответил. Вместо этого спросил:

– Вы намерены сделать мне вызов? Не хлопочите. Я не стану драться с вами на дуэли. Пролито слишком много крови, а жизнь слишком драгоценна, даже такая, как ваша.

Майор побагровел – он слышал сдержанные смешки раненых солдат.

– Чужеземный бродяга никогда не будет принят в высшем английском обществе! Мой шурин – герцог Снеддин. Уж он-то позаботится о том, чтобы вас не приняли ни в один клуб для джентльменов, не приглашали в приличные дома! Вы станете отщепенцем в высшем обществе!

– Кажется, я забыл упомянуть о состоянии, которое мой дед успел приобрести в своих странствиях, и о том, как мой отец утроил это состояние? – Эти его слова отнюдь не показались бы нелогичными тому, кто доподлинно знал обыкновения аристократии. – Мои собственные вложения также принесли мне прекрасный доход.

Майор лорд Уиллфорд повернулся.

– Можете отправляться прямиком в ад, сэр!

– Ах, но ведь я только что оттуда!

Глава 2

Если бы у нее было хоть какое-то занятие, Джини перестала бы непрестанно размышлять о своем положении. Если бы ей хоть чуточку повезло, она уснула бы глубоким сном от изнеможения и тогда вообще ни о чем не думала бы. Но с ее-то везением, решила Джини, ей непременно снились бы кошмары о том, что она в самый разгар войны осталась без гроша, без семьи, без возможности куда-нибудь уехать.

И это был не ночной кошмар. Это была реальность. Ее собственная жизнь. Имоджин Хоупвелл Маклин была опозорена, всеми оставлена, никому не нужна.

Она вытерла пот со лба еще одному раненому солдату, стараясь думать о несчастных страдальцах, до отказа заполнивших временный лазарет, а не о собственных горестях. Кроме того, до тех пор, пока она оставалась здесь и помогала ухаживать за ранеными, никто не спросил бы ее о том, почему она не проводит время в Брюсселе в обществе офицерских жен или почему не возвращается к себе домой, чтобы предаваться печали.

Она более не была желанной гостьей в обществе леди, чувствовала себя слишком ошеломленной, чтобы горевать, и у нее не осталось жилища.

Ее квартирная хозяйка обратилась в панику и сбежала из города, заперев все двери во время отсутствия Джини и выбросив все вещи жилички на улицу. И у Джини не оставалось денег на оплату квартиры, если бы даже хозяйка вернулась. Но об этом ей некогда было размышлять, нужно было позаботиться хотя бы о своих чемоданах, чтобы то немногое, чем она владела, не стало добычей воров и нищих.

В госпитале в ней по крайней мере нуждались. Никого не заботило отсутствие у нее опыта ухода за ранеными. Эти мужчины больше нуждались в сочувствии и утешении, нежели в уходе. Они не жаловались на то, что руки у нее дрожат, а голос прерывается. Она могла напоить их водой и выслушать их просьбы. Могла писать письма их женам и возлюбленным и подписываться как свидетельница под их завещаниями. Что значили ее беды по сравнению с их несчастьями, с их тяжкими муками?

Себялюбивый голосок нашептывал ей, что у солдат есть любимые, что у них есть что завещать и есть куда отправить завещанное. Их раны заживут, а ее душевная боль неизлечима.

Она не должна думать об этой боли, чтобы не обращаться мыслями к Элгину. У мерзавца недостало даже совести, чтобы погибнуть в бою, как герой. Его застали в ночь накануне битвы в объятиях чужой офицерской жены, слишком пьяного, чтобы защитить себя как положено. Нет, она определенно не должна больше думать об Элгине.

Она едва не рассмеялась – вопреки своему отчаянию – над тем, что ей больше не о чем думать, будь то прошлое, настоящее или будущее… Разве что о том мрачном незнакомце, который вошел широким шагом в наспех устроенную палатку полевого лазарета в ту самую минуту, как тучи прорезала ослепительная молния.

Говорили, что он приехал верхом на вороном коне. Глядя на его черный плащ, на черную птицу у него на плече, на его черные волосы и глаза, раненые начали перешептываться об ангеле смерти. Но этот человек начал помогать раненым и заступился за простых солдат перед заносчивым офицером. И то и другое было просто неслыханно, особенно для титулованного джентльмена. Его речь была правильной, как у человека образованного, хоть и чувствовался в ней какой-то чужеземный акцент; одежда дорогая, а держался он с достоинством, уверенностью в себе и силой, которых так не хватало самой Джини.

Тонкие черты лица, прямой нос… Мужчина был по-настоящему красив – в какой-то мере экзотической красотой. Высокий и стройный, внешне он ничем не напоминал румяных и круглолицых английских сквайров. Цвет лица отличался бледностью, словно этот человек редко бывал на открытом воздухе, но он легко приподнимал и поворачивал раненых. Голос не резкий и не оглушительно громкий, как это часто бывает у мужчин, привычных к охоте на дичь в отъезжем поле или к участию в сражениях, но, когда он говорил, его все слышали. Руки мягкие, осторожные и, как говорили солдаты, вовсе не грубые и торопливые, как у других ассистентов хирурга. Солдаты также говорили Джини, что чувствуют себя польщенными тем, как этот новый помощник старается облегчить их страдания, в то время как он мог бы жить припеваючи и купаться в роскоши. Лорд Ардет явно не принадлежал к числу испорченных, жаждущих только удовольствий представителей привилегированного класса, быть может, как предполагала Джини, потому, что вырос и воспитывался в чужих краях. Джини приходилось бывать в высшем свете и встречаться с министрами, генералами и даже с членом королевской семьи, носившим самый высокий в Англии титул королевского герцога, и с одним австрийским принцем. Лорд Ардет не был похож ни на кого из тех, кого она знала или о ком слышала, и Джини находила его интересным – на расстоянии.

Граф был обворожительным – и пугающим. Он появился внезапно – как будто мраморная статуя языческого бога решила сойти со своего пьедестала и очутилась здесь, среди них, со стрелами молний в руках. Он казался всезнающим и всесильным, твердым как камень и несгибаемым – и это при всей своей доброте. Боги мифов были по меньшей мере озорными, и Джини не хотелось бы встать поперек дороги лорду Ардету. Божество он или граф, любой ему подвластен, и он это прекрасно знает.

В палатке лазарета стояла душная жара, но Джини внезапно вздрогнула, словно от холода, при мысли, что может чем-то не угодить столь значительной персоне. У женщины нет возможности защитить себя от подобной власти… Впрочем, Джини тут же ругнула себя за эти страхи. Здесь не бальный зал, в котором хозяйка дома обязана исполнять обряд представления гостей друг другу, если в этом есть необходимость. Кроме того, для графа Ардета ровно ничего не значит присутствие столь незначительной личности, как она.

Тем не менее он вдруг окликнул ее:

– Послушайте, мистрисс, мне нужна помощь.

Ардет обнаружил, что люди живые и здоровые куда более приятны и благодарны, нежели умирающие – последние в большинстве своем спорили, ругались и сетовали на безжалостную к ним судьбу.

Некоторых из этих мужчин он мог спасти, другим мог облегчить страдания. Поначалу ему помогал Кэмпбелл, как помогает сквайр своему лорду, если питает к нему уважение. Но Кэмпбелл и сам был ранен, и к тому же он очень беспокоился за лошадей. Ардет отпустил его, вручив кошелек с деньгами и пообещав позаботиться о нем, когда тот уволится из армии. Теперь графу очень была нужна лишняя пара рук.

Эту женщину он уже приметил ранее. Она привлекла его внимание прежде всего тем, что выглядела в окружающей ее среде чужим человеком. Более молодая и, безусловно, лучше одетая, чем любая из женщин, которые ухаживали за ранеными, она в то же время явно не была ни профессиональной сиделкой, ни монахиней. Лагерная шлюха? Нет, она обладала несомненной утонченностью, а также хрупкостью и женственной слабостью, недоступными публичной девке, даже наделенной немалыми актерскими способностями.

Любая особь женского пола позавидовала бы волосам этой юной особы. Голова ее была повязана лоскутом кружев, но никакие усилия не смогли бы удержать в полном порядке уложенные в пучок на затылке золотисто-рыжие волнистые пряди, которые падали своей обладательнице на щеки и на плечи. Они пылали, словно солнце на закате, словно расплавленная лава в центре Земли.

Заметил Ардет и золотистую россыпь крошечных веснушек. Он, разумеется, видел и более красивых женщин, но не в последнее время и не как мужчина, который может по достоинству оценить нежность кожи, округлые формы и красивую осанку. Ардет принудил себя не замечать женские взгляды. Он не превратился в похотливого распутника, хоть и провел в целомудрии века. Его тело было чуждо плотским побуждениям. Он не позволял ему воспламеняться от желания. И на этот раз для него было главным то, что женщина производила впечатление понимающей и уравновешенной личности. Потому он и обратился к ней.

– Вам нужна моя помощь? – спросила она.

– Этот человек серьезно ранен, я один вряд ли смогу ему помочь. Прошу вас, подойдите сюда. – Она помедлила, вглядываясь в него, и Ардет, вполне понимая и принимая ее разумную осторожность, повторил: – Подойдите, очень вас прошу.

Она подошла и остановилась напротив Ардета по другую сторону кровати, на которой лежал тяжело раненный солдат.

– Но… врачи говорят, что он безнадежен.

– С их точки зрения – да. Но эти, с позволения сказать, живорезы должны применять свое умение более разумно.

Она тронула рукой лоб солдата.

– У него такие обширные раны.

– Его дни еще не сочтены.

Как не сочтены были дни Элгина и дни множества солдат, погибших на поле битвы.

– К такому не готов заранее ни один человек.

– И тем не менее каждому созданию на земле отведен твердо определенный срок существования. Этот человек еще не исчерпал его.

– Как вы можете это знать?

– Я знаю. Когда дни сочтены, жизнь кончается, как песок в песочных часах.

Она сдвинула брови.

– Выходит, мы можем знать, когда нам доведется умереть.

– Некоторые из нас. – Шесть месяцев, вспомнилось Ардету. – Но сейчас не время для таких рассуждений. Скажите, у вас достаточно стойкий желудок?

Джини уже вытошнило нынче с утра, и с тех пор она ничего не ела, так что ей не угрожал новый приступ рвоты.

– Я справлюсь.

Ардет откинул простыню. У Джини перехватило дыхание.

– Только не падайте в обморок, – строго предупредил Ардет.

– Постараюсь, – проглотив комок в горле, с трудом произнесла Джини.

И Ардет принялся вправлять вывалившиеся наружу внутренности раненого обратно в брюшную полость, указывая при этом Джини, где она должна нажать и когда должна подать ему полотняный бинт или нитки для шитья.

– Он не выживет, – сказала Джини.

Граф огляделся, словно искал взглядом то, чего она не могла увидеть.

– Он выживет! – услышала Джини.

Говорит так, будто это зависит от его слов, подумалось Джини, которая была поражена самоуверенностью его сиятельства. Пусть у него есть титул и богатство, но это не дает человеку власть над жизнью и смертью. Но солдат все еще дышал. И следующий, казалось бы, безнадежный… и следующий.

Через какое-то время – Джини давно утратила чувство времени и не замечала разницы между днем и ночью – прислуживающий лорду Кэмпбелл принес поднос с горячим чаем, хлебом и холодным мясом. Она помотала головой в знак того, что не хочет есть, но граф не принял это во внимание, вывел ее из палатки к скамейке.

Ворон слетел вниз и бросил к ногам Ардета блестящую монету.

– Ничуть не похоже, – сказал граф.

Большая птица запрокинула голову и взглянула на Джини обведенными белой каймой черными глазами.

– Я живой!

Джини кинула кусок хлеба удивительному говорящему созданию.

– Проклятие! – рявкнул граф. – Скажи, что тебя зовут Олив!

Птица снова посмотрела на женщину, проглотила хлеб и, повернувшись к Ардету, провещала:

– И ты живой, проклятие!

Джини улыбнулась и сказала:

– Глупая птица.

Не такая уж глупая. Улыбка Джини была такой ясной, что Ардет тоже улыбнулся, впервые за бесконечные века. Он и в самом деле почувствовал себя живым и ощутил уверенность в том, что останется таким по прошествии назначенных шести месяцев.

– Отправляйся и поищи еще, – велел он превращенному в птицу гремлину.

Чтобы усилить и закрепить впечатление, он решил вызвать у женщины еще одну улыбку, сказав ей, что они должны представиться друг другу по всей форме, дабы строгие ценители приличий не осудили его манеры.

– К сожалению, я даже не знаю имени моей способной помощницы. Думаю, такое считается неприличным в вашем кругу?



Она улыбнулась в ответ так, будто самая привередливая дама-патронесса из «Олмака» наблюдала за ней.

– Я Имоджин Хоупвелл Маклин, милорд.

– Не миссис, не мисс и не леди, – заметил он с возрастающим любопытством. – Полагаю, ваши родные называют вас Джини?

Улыбка ее угасла.

– Да, так оно и было, – произнесла она и начала пить чай, тем самым поставив точку в разговоре.

Когда они кончили трапезу – все, что деньги Ардета и сноровка Кэмпбелла помогли урвать в офицерских казармах, – ему не захотелось прерывать отдых женщины. Она выглядела измученной до предела, а такое выражение глаз он, увы, встречал слишком часто.

– Вы потеряли во время сражения кого-то из близких?

Джини стряхнула крошки со своего запачканного платья. Не глядя графу в глаза, она солгала:

– Да.

Он не заметил на ее руке обручального кольца, но это мало что значило в эти злосчастные времена/Молчание женщины говорило само за себя.

– Мужа? Брата?

– Да.

– Какое несчастье. Глубоко сожалею о двух таких утратах. Все еще не поднимая глаз, она поправила:

– Я потеряла только одного.

– Вы были замужем за вашим братом?

Но ведь Ар, безусловно, знал бы, если бы английские законы изменились столь радикально!

– Элгин Маклин был моим мужем, но он говорил всем, что он мой брат.

– Понимаю.

На самом деле он не понимал. Ровно ничего. С какой стати мужчина постыдился бы признать эту милую молодую леди своей супругой и не стыдился называть ее близкой родственницей?

Теперь, когда Джини уже начала рассказывать о себе, она хотела, чтобы он – пусть даже не он, а кто угодно, – понял бы ее.

– Сначала нам пришлось уехать в Канаду, но потом родственники Элгина добились его перевода в чине лейтенанта на службу в Португалию, в штаб генерала Веллингтона. Это очень большая честь. Только генерал не одобрял браки младших офицеров и к тому же заключенные без разрешения командования.

– А вы и Маклин поступили именно так?

– Были… м-м, особые обстоятельства. Точнее сказать, вышел скандал. У нас не было иного выхода, как только вступить в брак. Мои родные попросту умыли руки, и у меня опять-таки не оставалось иногр выхода как поехать в армию вместе с Элгином. – Горечь звучала в ее голосе, когда Джини, минуту помолчав, продолжила: – Когда мы прибыли в Португалию, Элгин собирался рассказать генералу правду на следующей неделе, потом отложил это до следующего месяца. Он ужасно боялся, что ему предъявят обвинение во лжи и обмане. Я настаивала, и тогда он поклялся, что сообщит о нашем браке после предстоящего сражения.

– А газетчики не пронюхали об этом и не напечатали в отделе светской хроники скандальную заметку?

Ардет читал газеты в любом случае, когда ему это удавалось, чтобы быть в курсе текущих событий.

– Родственники предусмотрели такую опасность. Мы обвенчались тайно и поспешили скрыться от любопытствующих глаз.

– И ваш муж довел до сведения окружающих, что вы брат и сестра. А многие ли джентльмены рискуют подвергать своих родных смертельной опасности? – спросил Ардет, припомнив, что хоть и редко, но все же случалось, что родственники отправлялись в поход вместе с крестоносцами.

– Если дома не оставалось никого, кто бы о них позаботился, то некоторые так поступали. Но никто не предполагал, что сражение произойдет так близко к Брюсселю и окажется таким тяжелым и страшным. Господи, да вечером накануне битвы устроили танцы! Или это происходило днем раньше? Многие офицерские жены приехали сюда к мужьям. Некоторые члены высшего общества явились ради того, чтобы устроить праздничное гулянье. Большинство из них вернулось домой, когда французы пригрозили, что захватят город.

– Но вы остались.

– Мне было некуда ехать. И Элгин к тому же сказал, что опасности нет, что британская армия непобедима.

– Он лгал.

– Он лгал о многих вещах, – сказала Джини, и в голосе ее прозвучал гнев. – О нашем браке, о наших средствах, о своей игре в карты. Вначале я относилась к этому с пониманием. Он хотел состоять в браке не больше, чем я, и ему нравилось, когда его принимали за холостяка.

Ардет решил про себя, что этот паршивец и вел себя как свободный, неженатый мужчина.

– И что было далее? – спросил он.

– Я старалась быть ему хорошей женой, и мне думалось, что он мало-помалу смиряется со своим положением. Он собирался поставить все на свои места, даже если это будет стоить ему должности в штабе генерала, как только тот услышит правду; Но потом стало слишком поздно. Элгин умер.

– Сожалею.

– Я тоже. Он не был человеком, которого я по доброй воле выбрала бы себе в мужья, и оказался до глупости беспечным, но он был слишком молод, чтобы умереть.

– Как и любой другой.

Она вздохнула и продолжала:

– Теперь мне следует поведать вам о моем позоре.

– В этом нет нужды.

– Вы об этом услышите, как только войдете в число офицеров или будете причислены к дипломатическому корпусу. – Про себя она решила, что он, несомненно, причастен к министерству иностранных дел, что именно поэтому он и попал на войну. Джини еще раз вздохнула, прежде чем продолжить: – Жена майора пришла утешить меня, и я попыталась объяснить ей все. Она обвинила меня в том, что я будто бы сочинила эту историю, чтобы спасти свою репутацию.

Ардет скользнул взглядом по ее талии.

– У вас снова не было выбора.

– Да, у меня не было выбора, – согласилась она, слишком усталая для того, чтобы удивиться тому, откуда он узнал о ее беременности, если сама она узнала об этом совсем недавно. Еще ничего не было заметно. – Жена майора сказала, что я распутница, что я использовала смерть своего брата с целью скрыть собственные грехи. Но у меня есть свидетельство о браке и мое обручальное кольцо. И то и другое находится в моих чемоданах в Брюсселе, если только их не украли. Все англичанки повернулись ко мне спиной, как если бы я соблазнила мужа одной из них.

– Ваша семья знает правду…

– Мой отец вычеркнул мое имя из семейной Библии за то, что я принесла позор нашему дому.

– В таком случае вас примут родители вашего мужа, ведь вы носите под сердцем их внука или внучку.

– Отец Элгина умер, а его брат теперь стал бароном Кормаком.

– Кормак будет рад принять вас как сестру.

Она покачала головой, и еще несколько прядей волос упали на лицо Джини.

– Все гораздо сложнее. Видите ли, моя сестра должна была выйти замуж за Элгина, но она отдала свое сердце его брату Роджеру, наследнику титула отца. Она устроила так, что мы, Элгин и я, были скомпрометированы, хотя Элгин и не верил, что я в этом не участвовала. А потом она заявила, что я увела ее любимого, и Роджеру пришлось жениться на ней ради чести семьи. Нет, я не могу обратиться к ним.

– Ваша сестра напоминает мне женщину, которую я видел однажды в аду… ох, извините, оговорился, я хотел сказать – в Аддингеме, ее там судили. Она убила своего мужа, а потом разрубила его тело на мелкие кусочки.

– О нет, Лоррейн не убьет Роджера, он для нее, если можно так выразиться, живой пропуск в высшие круги светского общества. Наш отец обыкновенный сквайр, он даже приблизиться не может к этим кругам и составить сестре протекцию.

– Что же вы намерены делать?

– Предполагаю положиться на милость генерала Веллингтона, если он согласится меня принять. Или просить милостыню на улицах, ведь у меня совсем нет денег, – закончила она со слабым смешком, который перешел в сдавленный стон. Все ее горести и страхи, все ужасы войны, узнанные ею, внезапно как бы снова обрушились на нее своей непереносимой тяжестью. Она дрожала, обливалась слезами, всхлипывала и рыдала в объятиях графа.

– Успокойтесь, миледи, успокойтесь, – повторял он, думая при этом, сколько иронии в том, что он утешает страждущую вдову. Ардет решил не прибегать к успокоительным приемам: женщина нуждалась в том, чтобы выплакать свои боль и страх. И ему было приятно держать ее в объятиях.

Когда душераздирающие рыдания Джини перешли в еле слышные стоны, Ардет отстранил ее от себя и заговорил:

– Не мучайтесь так, леди. Ни о чем не беспокойтесь. Я уверен, что генерал вас выслушает, а другие леди войдут в ваше положение. Чемоданы ваши отыщутся, счета пополнятся.

– Вы всем этим станете заниматься? Почему? – Потому что это моя святая обязанность.

Джини отступила на шаг, высвободившись из его объятий, донельзя смущенная тем, что разыграла такую сцену перед совершенно чужим человеком, к тому же занимающим в обществе неизмеримо более высокое положение, чем она.

– Но вы не имеете никакого отношения к моим бедам. С какой стати вам заниматься ими?

– С такой, что рыцари всегда спасали девушек, попавших в беду!

Он оказался прав.

Его золото помогло Джини спасти ее вещи, поселиться в приличном доме и приобрести траурное платье. Титул графа и его светские манеры обеспечили ей возможность получить аудиенцию у генерала и предъявить имеющиеся у нее документы, в том числе и свидетельство о браке. Она получила право на те же вспомоществования от военного министерства, что и прочие вдовы, и право на проезд домой за счет казны.

Однако ничто не могло повлиять на офицерских жен. Они переживали последствия кровавой битвы, но их языки оставались по-прежнему воинственными. Их обманули, и они не собирались прощать обман. Мисс Маклин оказалась на самом деле миссис Маклин, пусть так, но теперь ей покровительствовал неизвестно откуда взявшийся граф, и это не делает ей чести.

Леди Уиллфорд за пределами генеральского кабинета демонстративно повернулась к ней спиной. Ее супруг презрительно усмехнулся, когда увидел графа рядом с Джини. Но он тут же прямо-таки отскочил в сторону, когда черная птица ринулась вниз и ухватила клювом золотую кисточку на его сапоге.

Уиллфорд попытался ударить ногой летучего вора, но в результате споткнулся и налетел на свою жену, которая вскрикнула и оттолкнула мужа, а ворон тем временем продолжал теребить кисточку.

– Эти кисточки похожи на кнуты в аду, – пробормотал себе под нос Ардет.

Майор и его жена уже опомнились, леди Уиллфорд услышала слова графа и набросилась на Джини, словно разъяренная фурия:

– Ад и есть то самое место, куда вы попадете, мисс Маклин. Или миссис Маклин. Или как вы себя там называете. Я бы назвала вас шлюхой. Вы и ваш новый покровитель никогда не будете приняты в кругу порядочных людей.

Джини еще не оправилась от долгих часов, проведенных в лазарете, от горестного сознания, что стала вдовой, да и от того, что свела дружбу с графом. Она пошатнулась.

– Не смейте падать, – четким шепотом приказал граф, крепко подхватив ее под руку. – Вы не намерены упасть в обморок, вы намерены показать этой ведьме ту силу духа, которую я видел прошедшим вечером в лазарете. И покажите во имя вашего самоуважения и вашего будущего. Ради будущего вашего сына.

Джини на секунду закрыла глаза, потом высоко вздернула подбородок, внутренне опершись на собственные силы и на поддержку графа. И показала не просто силу духа, но даже более того – темперамент рыжей женщины.

– Вы смеете всячески обзывать меня, мадам, но вы не пришли на помощь людям, которых ваш муж бросил на поле битвы. Вы пили здесь чай. Вы веселились на вечеринках, в то время как храбрые молодые солдаты шли в бой. Вы не пытались понять мое тяжелое положение, вы только осуждали меня. И ваше мнение немногого стоит. – Джини прищелкнула пальцами. – Поскольку вы и сами немногого стоите.

Тут Джини сделала то же самое, что сделала до этого жена майора. Она повернулась спиной к леди Уиллфорд, нанеся ей ответное оскорбление.

И вдруг эта леди завопила:

– Паук!

Паук? Это еще что такое? Джини изумилась, но женщина изо всех сил махала руками, отряхивая свое платье. Ардет улыбался.

– Это вы… – заговорила было Джини, но он молча взял ее под руку и увел прочь.

– Браво! – сказал он, едва они покинули штаб-квартиру.

Джини была рада его поддержке: ее до сих пор сотрясала дрожь от пережитого волнения.

– Благодарю вас, но все это напрасно, – возразила она. – Я до сих пор страдаю из-за этого скандала. Простите меня, но ваша помощь, хоть и очень ценная, только способствует моему краху. Каждый рассуждает так, что высокородному джентльмену вроде вас ничего не нужно от бедной вдовы с неопределенным прошлым, ничего благопристойного, во всяком случае.

Ардет потер подбородок и сказал:

– Благопристойной будет свадьба.

Джини застыла на месте.

– Прошу прощения?..

– Ваша репутация будет восстановлена, если вы станете моей женой.

– Теперь мне можно упасть в обморок?..

Глава 3

– Нет, вы не упадете в обморок. Я видел вас под огнем. Вы сильная.

Сильная? Джини не думала, что устоит на ногах. Ее мозги, как и все ее тело, превратились в бланманже. Видимо, понимая это, лорд Ардет подвел ее к скамейке неподалеку от штаб-квартиры. Она опустилась на скамейку, потому что почти не могла двигаться. Если бы она не упала в обморок, то вполне могла бы угодить под проезжающую мимо карету. Она осталась в чужеземном городе, и рядом с ней единственный… друг, высокого роста незнакомец с повелительной манерой общения и неведомым ей прошлым. У него, пожалуй, красивое лицо, смуглое, вдумчивое и очень серьезное, и он ничуть не похож на белокурого Элгина с его мальчишеской внешностью и готовностью расхохотаться в любую минуту. Возраст лорда Ардета было не так легко определить: судя по усталым глазам, ему можно было дать тридцать, а то и сорок лет, но кожа у него была свежая, гладкая, как у молодого человека лет двадцати. Он был загадкой, которую Джини не так уж стремилась разгадать. По отношению к ней он проявлял только доброту, но тем не менее она его все еще боялась. Что, если он не вполне в своем уме?

– Быть может, я неправильно поняла вас, милорд?

– Нет, ваш слух не обманул вас. Я делаю вам предложение выйти за меня замуж. Делаю не слишком изысканно, а, скорее, грубовато, однако это вполне реальное предложение брака. – Ардет расхаживал взад-вперед мимо скамейки. Ворон уселся на ближайший забор и наклонил голову набок с таким видом, словно был смущен не меньше, чем Джини.

– Я понимаю, что любой девушке хочется, чтобы за ней ухаживали, но у нас нет времени на баллады и букеты.

Баллады и букеты? Девушки? Он определенно провел слишком много времени за пределами Англии, решила Джини, если только не намерен запереться вместе с ней на чердаке родительского дома, где не будет свидетелей их безумного позора.

– Это самое лучшее решение вопроса, – продолжал Ардет. – Никто не посмеет пренебрегать графиней.

Джини больше не боялась бойкота образованного общества. Теперь она опасалась за собственную жизнь.

– Простите, милорд, но вы меня совсем не знаете.

– Как и вы меня. – Лорд Ардет небрежно отмахнулся от этого возражения. Свою первую жену он, кстати сказать, ни разу не видел до самого дня свадьбы. – Это не имеет значения.

Он хуже, чем помешанный. Обвенчаться с женщиной после двух дней знакомства? Как он может думать, что такой брак будет благополучным, что тут есть какая-то надежда на успех? Джини встала со скамьи, надеясь, что ноги готовы унести ее прочь отсюда. О своем будущем она позаботится позже.

– Благодарю вас за оказанную мне честь, милорд. Но боюсь…

– А вы не бойтесь. Я не сделаю вам ничего плохого. Никто не посмеет причинить вам зло, когда вы станете моей женой. Подумайте об этом, леди. Есть у вас иной выбор? Добьетесь ли вы сносного положения – при ваших-то обстоятельствах?

Он был прав, и Джини это понимала. Значит, выходить замуж? Она покачала головой.

Ардет наблюдал, как золотые отблески солнца вспыхивают в ее золотистых локонах, выбившихся из-под черного капора.

– Не говорите «нет». Сядьте. Выслушайте меня.

Джини послушалась и села, крепко сжимая в руках свой ридикюль, как будто набитая женскими мелочами сумочка могла послужить оружием и нанести ошеломляющий удар графу, если тот станет опасным.

– Я богат, – начал Ардет, как будто его одежда, не говоря уже о тех деньгах, которые он потратил на нужды Джини, не свидетельствовали о его богатстве и щедрости. – И я титулован. Лично для меня это ничего не значит, за исключением того, что благодаря этим двум обстоятельствам я буду принят в любых, в том числе и самых избранных, кругах общества. Точно такой же любезный прием встретит и моя жена.

Графиня будет принята если и не слишком доброжелательно, то, во всяком случае, терпимо – Джини понимала и это, поскольку таковы власть и обаяние титула и денег.

– Я не знаю, удастся ли мне сделать вашего сына наследником титула. Слишком многие знают историю вашего предыдущего замужества и могут сопоставить даты.

– У меня может родиться дочь, – заметила Джини ради того, чтобы в этом абсурдном разговоре прозвучал хоть один разумный аргумент.

– Нет, у вас родится сын.

Ворон и Джини одновременно кивнули. Одно из двух: либо этот помешанный верит, что он может читать по звездам, либо его сумасбродные высказывания помогают ему чувствовать себя всесильным.

Он продолжал так, будто в предсказании пола новорожденных или в сватовстве к брошенным на произвол судьбы вдовам нет для него ничего необычного:

– Подобные действия могут оспаривать, однако я полагаю, что вправе считать моим сыном ребенка, родившегося в то время, когда я состою в законном браке с его матерью и признаю этого ребенка своим. Кстати, надо будет заглянуть в свод законов. Во всяком случае, он может носить мое имя и пользоваться всеми вытекающими из этого привилегиями. Я, разумеется, положу на его и на ваше имя солидный капитал. На этот раз вы можете остаться богатой вдовой – и в очень скором времени.

– В скором времени? – Этот неизвестно откуда взявшийся граф не заглядывал в магический хрустальный шар, но опять-таки говорил совершенно уверенно. Джини видела, как он поднимал тяжело раненных солдат, как долгие часы оставался на ногах без пищи и отдыха, но ощутила душевную боль при мысли о его возможных страданиях. – Вас мучает какая-то изнурительная болезнь?

– Да. То есть нет.

Ворон на заборе громко каркнул. Граф посмотрел на него со злостью.

– Нет, у меня ничего не болит, но время мое строго отмерено.

Ардет спохватился, что время его и в самом деле убывает с каждым часом, и приказал ворону убираться прочь и продолжать поиски.

Джини тем не менее ничуть не разуверилась в его здоровье, во всяком случае, в силе его разума.

– Прошу прощения, а сколько же вам лет? – решилась она спросить.

– Вы имеете в виду годы или опыт? – Он повернулся и посмотрел на нее своими темными глазами, желая, чтобы она поняла, и зная, что вряд ли она сможет понять. – Теперь настал его черед покачать головой. – Мне исполнился тридцать один год, когда я перешел… – Он запнулся на секунду и продолжил: – То есть когда я отметил последний из дней моего рождения. Достаточно того, что я обладаю мудростью глубокого старца и знаю, что брак – самое разумное для нас обоих.

– Для нас обоих? Я не понимаю, какая вам от этого польза.

– Совершить доброе дело – высокая честь, хотя бы только в моих глазах. Оно в самом себе несет награду. Я не мог оставить без помощи беззащитную деву. Это значило бы отказаться от взятых мною на себя обетов.

– Так вы, быть может, святой человек? Монах? Праведник? – Джини решила, что это может объяснить его гуманные поступки, его бескорыстную помощь раненым солдатам, в то время как ни один из других джентльменов его положения не снизошел до этого. – Я не думала, что членам монашеских орденов разрешено вступать в брак.

– Я не принадлежу ни к одному из культов или конгрегации, но мои обеты не менее священные и не менее обязательные.

– По отношению к кому? Вы не давали мне никаких обещаний.

– По отношению к самому себе, как некая присяга рыцарству.

– О рыцарстве теперь можно только прочесть в книжках о прошлом, которые повествуют о рыцарях на белых конях.

– Вороных.

– Вороных? – переспросила удивленная Джини.

– Я всегда предпочитал вороных лошадей.

Разговор полностью вышел из-под контроля и понимания Джини. Она снова встала.

– Со мной все будет в порядке. Я буду отправлена в Англию, вы же слышали, что капитан сказал мне об этом. И сама устрою свою жизнь. Вы были более чем добры ко мне и с избытком выполнили обязательства, налагаемые на вас вашим, как бы это лучше сказать… вашим кодексом чести.

Он скрестил руки на широкой груди и стоял теперь перед ней, неподвижный, словно бронзовая статуя, если не считать развевающегося от ветра плаща у него за плечами ч трепещущей пряди темных волос на лбу.

– Нет. Брак – единственный способ спасения вашего будущего.

В. ответ на это Джини прищелкнула языком и заявила:

– Чепуха. Вы могли бы просто предложить мне стать вашей любовницей.

Она, разумеется, отклонила бы такое предложение, но подобные соглашения всегда были в ходу там, где в достатке имелись нуждающиеся женщины и богатые мужчины с потребностями иного рода. Джини молила небеса, чтобы ее положение не стало до такой степени отчаянным.

Выражение лица у Ардета сделалось еще более суровым и серьезным.

– Вы оскорбляете нас обоих, а заодно и память вашего мужа. Он женился на вас из соображений чести.

– Элгин Маклин женился на мне потому, что мой отец пригрозил пристрелить его.

– Я не допущу, чтобы вы стали шлюхой при каком-то мужчине! Я этого не позволю!

Джини почти ожидала, что он ответит ей с таким пылом негодования и что в глазах его вспыхнут искры, словно молнии в тучах, внезапно появившихся на небе в погожий день. Ей не хотелось, чтобы граф заметил, как ее напугал взрыв его гнева, и потому она подняла голову как можно выше.

– Вы не страж моей чести, милорд. Никто не возлагал на вас ответственность за мою нравственность. Вы имели основания давать клятвы и обеты вышним силам, но вы не давали их мне.

– Выбросьте из головы упоминание о моих обетах. Обычный здравый смысл требует, чтобы джентльмен оберегал тех, кто в этом нуждается. Брак – наиболее быстрый способ достичь этой цели.

Джини вовсе не стремилась стать объектом расхожего, но совершенно неуместного в данном случае девиза насчет того, что положение обязывает. Подумать только, быстрый способ!

– Здравый смысл также требует соблюдения годичного траура. Раз уж вы заговорили об оскорблении, то память Элгина будет оскорблена, а общество выразит свое возмущение, если я выйду замуж неприлично скоро после смерти мужа.

Джини полагала, что ежели граф так печется о благопристойности, то эти ее слова закончат нелепый и смешной разговор.

– Я не могу ждать целый год. И ваш сын тоже.

– Дочь.

Пусть он и граф, но Джини начинала уставать от его самоуверенности.

Он поднял черную бровь и скривился в улыбке.

– Но вы же не захотите, чтобы ваш ребенок столкнулся со сплетнями и пренебрежением общества?

– Я не хочу этого и для себя, но также и для вас, если вы все-таки добились бы исполнения вашего безумного плана. Вас, так же как и меня, основательно вымажет кисть, которую обмакнули в деготь гнусного злоречия.

На этот раз он улыбнулся по-настоящему:

– Поверьте, что мне случалось быть измазанным и кое-чем куда более гнусным.

– Вы не понимаете. С моей историей я никогда не буду признана достойной приличного общества.

– Вы достойны этого гораздо больше, чем я, миссис Маклин, однако я нисколько не боюсь встретиться лицом к лицу с вашим высшим светом.

– Я не боюсь.

Оба знали, что Джини говорит неправду.

– В таком случае оставьте ваши неубедительные отговорки, – сказал он. – Вы осведомлены о физической стороне брака, но я клянусь, что не стану навязывать вам нежелательную для вас интимность.

Яркий румянец мгновенно вспыхнул на щеках Джини. Она была настолько ошеломлена невероятным предложением графа, что до сих пор ни на минуту не задумалась обо всех вытекающих из него последствиях. Делить с незнакомцем его богатство и титул – это одно, а делить с ним постель – уже совсем другое. Какое несчастье, что она толком не задумалась над нелепостью такого предложения! Этот человек явно не в своем уме. Она не может воспользоваться преимуществами своей знатности, как это ни соблазнительно.

– Милорд…

– Ардет, – поправил он, – или Корин, если мы намерены вступить в брак.

– Милорд, – с нажимом повторила она, – вы находились в гуще сражения, вы переживали его последствия. Вы еще не в состоянии мыслить вполне ясно. Ни один разумный джентльмен не сделает подобного предложения, и ни одна порядочная леди не сможет его принять.

– Вы считаете, что у меня… ох, как это выражается сержант? Да, вспомнил! Вы считаете, что у меня труха в голове?

Что есть, то есть, но Джини была слишком воспитанна, чтобы высказать это мнение вслух.

– Конечно, нет. Разве что вы переутомили вашу голову, уделяя моему положению все свое внимание. Если оставить в стороне стремление успокоить вашу совесть, по каким бы личным причинам вы этого ни добивались, женитьба на обедневшей вдове с запятнанной репутацией, и к тому же беременной от другого мужчины, не принесет вам ничего хорошего. Вы пэр, вы богаты и вполне можете найти для себя невесту в самом высшем обществе, красавицу из всем известной знатной семьи и с хорошим приданым. К чему вам что-то другое?

Ардет посмотрел на сгущающиеся тучи, то ли ожидая возвращения своего ворона, то ли обдумывая ответ на заданный вопрос. Наконец он снова повернулся к Джини.

– Денег у меня достаточно, меня нисколько не привлекают ваши так называемые сливки общества. Красота увядает, но ваша как раз такого рода, которая с течением времени расцветает все ярче и становится все более привлекательной.

Джини снова покраснела до ушей. Сама она считала себя хорошенькой, но Элгин находил, что волосы у нее слишком рыжие и блестят, как медная проволока, что фигура у нее уж очень хрупкая, а нос коротковат. Он к тому же был влюблен в ее сестру Лоррейн, пышную белокурую богиню.

Ардет все еще смотрел на Джини, и взгляд его словно проникал сквозь ее черное платье, мало того, проникал в ее мысли.

– Ум женщины, ее сердце и душа – вот что главное. Я успел это понять и скажу вам, что вы настоящая леди. Помогая вам, я искупаю мои прошлые грехи, это воистину так. Вы спрашиваете, что я хочу получить взамен? Отвечу, что взамен я попрошу вас о помощи.

Джини рассмеялась невеселым смехом, пытаясь уловить, в чем суть его силы, его уверенности в себе, той ауры всемогущества, которая окружала его. Проходившие мимо солдаты старались держаться от него на расстоянии и опускали глаза; офицеры приветствовали его почтительным наклоном головы, также держась на определенной дистанции. Что касается женщин, то они глазели на него, облизывая губы, словно собаки в лавке мясника. Этот человек ни в чем не нуждался, и Джини сказала ему об этом.

– Нет. Я очень нуждаюсь в том, чтобы мне помогли вернуться в ваш мир. То есть в Англию. Я многого не знаю и не понимаю здесь.

Джини вспомнила, как он говорил майору лорду Уиллфорду, что его семья жила за границей. Это, видимо, объясняло некоторые не совсем обычные обороты его речи и его манеру держать себя.

– Вы очень скоро всему научитесь от джентльменов в кофейнях и клубах для мужчин.

– Напыщенные щеголи и бездельники не в состоянии помочь мне найти то, что я потерял. Вы другое дело. На вас – вся надежда.

– Здесь, в Брюсселе?

Джини была готова на многое в благодарность за то, что он уже дал ей.

– Надеюсь, что нет. Но если даже моя потеря находится здесь, мне придется оставить поиски, потому что дела требуют моего переезда в Англию. Мой вложения, мое имение, унаследованная собственность нуждаются в моем присутствии. Не говоря уже о геральдической палате, которая должна подтвердить мое наследственное право на титул.

– Но если вы уедете, как же вы найдете потерянное вами сокровище, если можно так сказать?

– Я не совсем понимаю, что мне в точности надо найти. Так, теперь все так же ясно, как небо в тучах!

– В таком случае чем я могу помочь?

– Тем, что позволите мне помочь вам, если это вам понятно.

– В качестве вашей жены?

– Лицензия на брак избавит от всех неприятностей. Все мое будет и вашим. Ваш дом, нет, даже несколько домов – нуждаются в женской руке. Вы сможете без счета тратить деньги на платья, меха и драгоценности. Лошади, яхты – словом, все, что пожелаете. Путешествия, если вам это нравится, благотворительная деятельность, если вам это по душе. Защита от оскорблений и средства для вашего сына. Первое место в местном обществе и гарантированное высокое положение в лондонском бомонде.

– Я занимала бы более высокое положение, чем моя сестра, верно? Ее муж всего лишь барон.

– Графиня уступает только принцессе, герцогине и маркизе, а многие ли из них имеют доступ к такому богатству? Или такого щедрого мужа?

– Это звучит так, будто вы торгуетесь.

– Но вы продали бы только ваше присутствие, отнюдь не ваше тело, клянусь. И лишь на короткое время:

– Как я могу отказаться? Понимаю, что должна, но ваше предложение слишком соблазнительно.

– Само собой разумеется. Я брал уроки у самого дьявола. – Он прижал руку к сердцу. – Я отдаю мою жизнь и все, что мне принадлежит, в залог вашей чести и вашему счастью.

Потом он опустился на колени у ее ног и поцеловал ей руку, скрепив таким образом их соглашение.

Эта минута могла бы стать самой счастливой в жизни Джини, если бы не червь сомнения, который тревожил ее душу.

Глава 4

Солнечный восход и волосы Джини. После долгого пребывания во мраке Ардета тянуло к этому, словно мотылька к пламени свечи или скрягу к золоту. Ему казалось, что он мог бы наслаждаться и тем и другим целую вечность. К несчастью, вечности в его распоряжении не было.

Намерение остаться здесь и по истечении отведенных ему шести месяцев укрепилось в нем теперь еще более, и не имело значения, сколь долгим будет этот срок. Со всеми ее бедами, страданиями и грязью жизнь все-таки лучше, чем любая иная возможность. Она… живая.

Точно так же рассуждал и гремлин. Даже сидя в полудреме на столбике большой кровати Ардета в номере лучшего отеля в Брюсселе, ворон бормотал:

– Живой… Будь проклят ад. Я живой!

Накинув на плечи одеяло, Ардет подошел к окну. Видимо, его тело не привыкло к прохладе. А может быть, ощущение холода возникло при мысли о том, что еще один день прожит, а песочные часы так и не найдены. Он понимал, что эта проклятая штуковина всего лишь символ, уловка дьявола, имеющая целью добиться, чтобы Ардет постоянно мучился тем, что теряет драгоценное время. Он никогда не найдет песочные часы, это даже не зависит от воли Сатаны. Но он может обрести собственную человеческую суть, и, возможно, этого достаточно, чтобы выиграть пари.

Сколь много жизней должен он спасти? Сколько страданий облегчить? Сколько денег пожертвовать голодным, бедным? А отчаявшимся – обещать и найти работу? Ардет не имел представления об этом, но уже сделал первые шаги. Еще один шаг вперед – женитьба на миссис Маклин. Ардет считан этот шаг правильным, полагая, что он оживит и усилит тепло, которое он чувствовал где-то поблизости от сердца. У него было сердце, которое билось и перекачивало кровь. Быть может, оно тоже согреется, быть может, начнет испытывать какие-то чувства…

Он испытывал влечение к этой женщине, это несомненно. Он относился к ней почти как к бездомному ребенку, который нуждается в спасении, не его тело, здоровое мужское тело, которого он лишился, умерев в тридцать один год, распознало в ней женщину, полную обаяния и вызывающую желание обладать ею.

Проклятие, подумалось ему, и почему его телу не вспомнились все его физические функции до того, как он сделал предложение о целомудренном браке? Неужто оставил свои проклятые мозги там, откуда явился? Ар-смерть ничего не чувствовал в течение столетий. А лорд Ардет чувствовал похоть, ярую и неистовую, как олень в охоте или мужчина, «постившийся» десятилетиями. Каждый раз, как он видел эту женщину, его охватывало желание. Счастье, что широкий плащ все скрывает. А она, боги великие, она хорошеет с каждым часом благодаря отдыху, хорошей еде, модной одежде и главным образом тому, что с лица ее исчезло выражение страха.

Нет, он не может взять назад свое обещание без того, чтобы в ее зеленых глазах снова не появился страх. Кроме того, осуществление брачных отношений было бы неблагопристойным в то время, пока она оплакивает своего мужа, хоть он и был одним из тех бессмысленных бездельников, которые только обременяют мир своим существованием. Миссис Маклин вполне заслужила время на траур, тем более что за эти месяцы она успеет привыкнуть к новому супругу, то есть к нему, Ардету. Но шесть месяцев – короткий срок.

И снова время, этот драгоценнейший предмет потребления. Он взглянул на свои новые карманные часы при первом свете дня, от всей души желая, чтобы стрелки их двигались как можно медленнее. Сегодня день его свадьбы. Только вот не будет брачной ночи, будь оно все неладно. Но женитьба на избранной им женщине тем не менее оставалась разумным поступком. Он должен отправиться в Англию, заявить права на свои владения и на свои счета. Но только женившись на Джини, он получит право защищать ее и доброе имя, которым она так дорожит. Дать ей имя и безопасное будущее – доброе и благородное дело и в равной мере акт самопожертвования. К тому же у него появляется возможность усыновить ее ребенка, который станет его наследником. Ведь именно этого хочет любой мужчина, не так ли? Он, правда, мужчина не такой, как все, даже наполовину не такой. И все же сама мысль о женитьбе на этой вдове была ему… приятной. Приятными были и давно забытые эмоции, которым он радовался, поскольку они не были связаны с таким огорчительным неудобством, как неудовлетворенное желание.

Он принялся покупать для Джини шляпки, шали и кружева, как только в городе вновь открылись магазины. Нет, твердил он себе, он вовсе не пытается купить ее привязанность. Это было бы унижением его достоинства и достоинства миссис Маклин. Он вовсе не хотел, чтобы женщина уступила его желанию из чувства благодарности.

Господь милостивый, ведь после того, как он произнесет обет верности перед алтарем, пройдут достаточно долгие шесть месяцев.

Ардет поплотнее закутался в накинутое на плечи одеяло…

Может, выдать ее замуж за какого-нибудь молодого офицера, парня хорошего происхождения, но с пустым карманом, который согласится взять ее в жены за хороший куш? Молодой человек поклянется заботиться о ней и после того, как истекут отведенные Ардету полгода. Да, только так, иначе Ардет вырвет у него печень и легкие! Подходящий брак по расчету может оказаться наилучшим выходом для всех участников соглашения.

Но тут недавний Вестник Смерти вспомнил улыбку Джини и понял, что не в силах отдать ее другому мужчине. Он мог добавить чувство собственности и ревность к списку своих возродившихся качеств, которые не сделали бы его лучше, чем он есть, зато определенно приближали к жизненно правдивому образчику рода людского. Ничего не попишешь, Ардет вынужден был признать, что миссис Маклин, сама о том не ведая, вынудила его чувствовать себя более живым. Даже ее имя возбуждало его. Имоджин Хоупвелл Маклин. Воображение. Надежда. Добро.[3] Чаровница Джини. Она должна принадлежать ему, это очевидно.

Она нужна ему. Он нужен ей. Бывают и менее убедительные причины для вступления в брак.

Гремлин-ворон, видимо, придерживался той же точки зрения, потому что вчера он принес в клюве золотое кольцо и бросил его к ногам Ардета. Множество подобных сувениров было втоптано в грязь на поле битвы или украдено у мертвых.

– Я посылал тебя за песочными часами, несносное ты создание!

– Красивое для красивой, птичьи твои мозги! – крикнул в ответ ворон и захлопал крыльями перед носом у Ардета.

Никто не погнался за вороном с криком «Вор!», на кольце не было инициалов его владельца. А главное, те драгоценности, которые хранятся в замке графа, ныне именуемом Ардсли-Кип, пока недоступны.

– Полагаю, оно пригодится, Олив.

– Так возьми его.


Первая помолвка Джини была недолгой, всего три недели прошли после обручения до церемонии в приходской церкви их деревни, причем каждый прихожанин знал, что Элгин хотел жениться не на ней, а на ее сестре Лоррейн. Теперь все произошло еще быстрее, хоть и не так быстро, как хотелось бы его милости. Он торопился вернуться в Лондон и завладеть своим наследством, и Джини это понимала.

Собственно говоря, она и сама стремилась поскорее покинуть место кровавого побоища, пережитого ею позора и всяческих инсинуаций на ее счет.

Но даже граф Ардет не мог договориться о проведении бракосочетания в установленной законом форме в ближайшее время, ибо для этой цели надо было вызвать священника и получить специальную лицензию из Британии.

– Может, подождем до того времени, как вернемся домой? – предложила Джини.

– Нет, начнутся нежелательные толки. К тому же в Англии в связи с моим внезапным появлением и необходимостью подтвердить мое право на семейный титул начнутся, как я думаю, довольно долгие хлопоты.

Не говоря уже о его странностях и причудах, подумала Джини, но вслух ничего не сказала. Ардет, несмотря на жаркую погоду, не снимал свой плащ с капюшоном, носил на плече ворона и порой разговаривал сам с собой. Он мог одним словом и прикосновением погрузить в глубокий сон страдающего от боли раненого солдата, но, кажется, совсем не спал сам. Джини предпочитала не замечать эти тревожные проявления хотя бы ради того, чтобы не спятить.

– Я думала, что вы не обращаете внимания на сплетни.

– Не обращаю, когда сплетничают обо мне.

– Если вас беспокоит, что моя репутация пострадает, когда мы будем путешествовать вдвоем и останавливаться в одном и том же отеле, можно совершить церемонию в ближайшей церкви, а о частностях позаботимся позже, – предложила Джини, хотя, по правде говоря, она не имела сколько-нибудь точного представления о религиозных взглядах своего нареченного.

– Нет, все должно происходить как положено и ни у кого не вызывать вопросов. Я не потерплю никаких сомнений в законности нашего союза. Вы упоминали о том, что много пересудов может вызвать несоблюдение траура, а также о том, что новые пересуды начнутся, если ребенок родится слишком рано, чтобы его считали моим. Сплетен будет еще больше, если мы не обвенчаемся. Не следует создавать у кого бы то ни было впечатление, будто оба мы или один из нас не рад такому браку. Если бы я мог, то обвенчался бы с вами в самом большом из соборов Лондона в присутствии короля.

Король был почти таким же сумасшедшим, как лорд Ардет.[4]

Опасаясь, что несходство между ними приведет к тому, что Джини начнет сомневаться в правильности принятого ею решения, Ардет старался, чтобы у нее было поменьше свободного времени: просил ее почаще навещать раненых солдат, устраивал вызовы в консульство, а когда нашел портниху, которая возобновила свою работу, Джини то и дело приходилось проводить целые часы на примерках. Он покупал ей подарки – перчатки, книги, сладости, – словом, вел себя как и подобает нареченному, влюбленному в свою невесту. Он игнорировал возмущенные взгляды и хихиканье матрон, а также подавленные смешки солдат, а Джини, глядя на него, старалась вести себя точно так же.

Ни одна из офицерских жен не заходила к Джини поболтать, принести поздравления или выразить сочувствие. Когда Ардет встречался с банкирами, генералами, врачами и послами, он давал им свои советы, а между делом настраивал на одобрительное отношение к своей свадьбе и своему отъезду в Англию, но при этом не забывал позаботиться о том, чтобы Джини не оставалась в одиночестве. Он знал, что она легко поддается панике. А Джини больше всего страшило, что он так хорошо понимает ее, а она его не понимает совсем.

Его слуга Кэмпбелл не мог нахвалиться его милостью, но сержант не мог объяснить, откуда явился его новый хозяин, как он научился искусству лечить людей необыкновенными способами и чего ради знатный и богатый джентльмен полез в самое пекло войны. Солдат встретил графа несколькими часами раньше, чем впервые увидела его Джини, и лорд Ардет помог ему спасти лошадей, которые были первой любовью Кэмпбелла. Лорд Ардет добился увольнения Кэмпбелла с военной службы, и уже одного этого было бы достаточно, однако сверх того бывший сержант получил хорошо оплачиваемую должность и возможность вернуться в Англию. Там ему предстояло заняться графской конюшней, и прежде всего приобретением для нее лошадей.

Второй – после лошадей – любовью Кэмпбелла стала Мари, молодая француженка, которую Ардет нанял для Джини в качестве горничной. Мари была хорошо осведомлена обо всех новшествах моды и плюс к тому знала, как наилучшим способом скрыть растушую полноту талии Джини. Мари сочла было, что беременность хозяйки сулит некоторые преимущества ей самой, и, разумеется, гораздо охотнее предоставила бы свои услуги интимного рода хозяину, однако месье граф далеко не столь щедро расточал свои чувства, как тратил деньги. Такова жизнь, что поделаешь… Прежний наниматель Мари отправился вместе с частями идущей в наступление армии во Францию, и девица осталась в одиночестве, без какого-либо дохода. В Брюсселе она не могла рассчитывать на хорошо оплачиваемую должность, а британцы мало-помалу покидали город, так что Мари рада была и той работе, которую ей предложил месье граф. Она не слишком охотно принимала знаки внимания от Кэмпбелла. Простой сержант, превратившийся в слугу джентльмена, был для нее птицей не слишком высокого полета, но и он сойдет до тех пор, пока они не прибудут в Лондон, где она постарается найти кавалера получше.

Джини не наводила справки о том, какого характера должность исполняла Мари до того, как стала ее горничной, однако порой у нее возникали опасения, что эта особа не слишком порядочная.

Вечером накануне свадьбы Ардет сопровождал Джини на обед в иностранном посольстве. Она была разодета по последней моде – нарядное черное шелковое платье, отделанное дорогими кружевами, и единственная драгоценность – нитка жемчуга. Джини знала, что выглядит лучше, чем когда-либо, но и вполовину не так великолепно, как мужчина рядом с ней. Он уверенно представил Джини присутствующим сановникам и их женам как свою будущую новобрачную. Один его взгляд и властный жест ладони, которым он коснулся ее руки, продетой ему под локоть, предотвратил любое критическое замечание; никто даже не поморщился, когда кто-то нечаянно пролил вино поблизости от юбки Джини и Ардет буркнул: «Дерьмо!» Юбка, кстати сказать, ничуть не пострадала.

Джини оказывали почтительное уважение, подобного которому она никогда еще не испытывала – ни как младшая сестра признанной красавицы, ни как нареченная Элгина Маклина, ни как якобы его сестра, последовавшая за братом в поход. Да, быть графиней совсем иное дело. Положение обязывает, и Джини понимала, что присутствующие на обеде взвешивают каждое ее слово и каждое движение. Это ее пугало, как будто само то, что она выходит замуж за лорда Ардета, было недостаточно пугающим. И в день венчания Джини тоже наблюдала солнечный восход.

В день своей первой свадьбы Джини была одета в белое девичье платье. Ее старшая сестра Лоррейн заявила, что сама она уже достаточно взрослая, чтобы носить светлые тона, и потому ее поношенное платье из муслина перешло к Джини. В руке она держала увядший букет полевых цветов, которые нарвала сама. Много лепестков опало, пока она шла по улице к деревенской церкви следом за разгневанными родителями. Ее отец был настолько оскорблен поведением младшей дочери, что отказался запрягать лошадей, чтобы проехать столь малое расстояние. По мнению сквайра Хоупвелла, отбить у сестры жениха, целоваться с Элгином в коридоре бального зала и позорить имя семьи было достаточно скверно, не говоря уже о том, что Имоджин пыталась лгать и обвиняла дорогую Лоррейн.

Церемония состоялась во время обычной воскресной службы в их деревенской церкви, хотя жених выглядел достаточно мрачным и подавленным. Глаза у него были налиты кровью, скорее всего от пьянства, которому он предавался последние три недели, прежде чем связать себя брачными узами с простенькой, худой и рыжей сестрой своей возлюбленной. Шейный платок его был измят и повязан кое-как, а от костюма несло прокисшим вином. Лоррейн, которая должна была бы заливаться слезами по случаю разлуки со своим любимым, была слишком занята флиртом со старшим братом жениха Роджером, который приехал из Лондона по случаю бракосочетания.

Как только породнившиеся семьи вернулись в Хоупвелл-Хаус, где их ждал свадебный завтрак, мать Элгина принялась фыркать по поводу того, насколько плох коттедж новых родственников, и по поводу того, что Хоупвеллы намерены заграбастать Роджера, который достоин по меньшей мере дочери герцога. А теперь, когда старшая дочь Хоупвеллов вынуждена была отказаться от предполагаемого замужества, Роджер должен жениться на этом ничтожестве. Отцы семейств тем временем уединились для обсуждения матримониальных и прочих дел. Элгин, прихватив Имоджин, вскоре отправится – ради того, чтобы происшедший скандал был поскорее забыт обществом, – на театр военных действий. А наследник титула и милая Лоррейн поселятся в Лондоне после торжественного и пышного бракосочетания.

Сквайр Хоупвелл вышел из комнатенки, где они беседовали со старшим Маклином, с довольной улыбкой. Его любимица в будущем станет баронессой. Роджер, будущий барон, покинул свадебный завтрак в обществе девицы, прислуживающей за столом.

Как не похоже было все это убожество на второе бракосочетание Джини! Теперь на ней было модное платье из черного шелка, на голове – белая кружевная фата. В руке она держала букет из белых роз. Она и ее горничная Мари приехали в элегантном экипаже, украшенном такими же розами. Церемония состоялась в роскошной резиденции британского посла, усыпанной цветами. В уголке помещения устроился со своим инструментом скрипач и негромко наигрывал красивые мелодии. Прием после венчания должен был состояться в отеле. Для почетных гостей – иностранных дипломатов, генералов и местных дворян – стол был накрыт в зале, а для простых солдат и прислуги – во дворе возле конюшни. Ардет объявил этот день праздничным по случаю его бракосочетания и в честь победы британской армии, – днем, когда хотя бы на несколько часов позволялось забыть о страданиях и скорби.

Сержант Кэмпбелл был не единственным из седых ветеранов, кто утирал слезы. Половина присутствующих дам хлюпала носом по поводу романтичности происходящего, но главным образом из-за того, что их собственным мужьям было ох как далеко до лорда Ардета.

На этот раз внушительный супруг Джини был настолько великолепен, что затмил всех, в том числе и новобрачную. Он был одет в полном соответствии с требованиями брачной церемонии: черные шелковые панталоны до колен и приталенный, тоже черный сюртук; белоснежный шейный платок и белый жилет подчеркивали черный цвет волос и темные глаза. От него пахло благовониями и душистым мылом, а также немного табаком – Джини решила, что он, видимо, курит трубку. Он был высокий и хорошо сложенный мужчина. И все время улыбался.

Нынешняя свадьба сэра Корина Ардсли была в буквальном и переносном смысле далека от его первой свадьбы, которая состоялась в продуваемом всеми ветрами, заплесневелом от сырости замке отца его невесты. Он прискакал туда в полном вооружении, ибо по пути были вполне вероятны стычки с шайками разбойников, в сопровождении собственного отряда рыцарей, вассалов и пажей.

Разгоряченный и потный, не имевший возможности, а если сказать по правде, и намерения помыться, он опустился в часовне на колени возле своей пятнадцатилетней невесты, которая проплакала всю церемонию, несмотря на то, что он привез в качестве так называемого выкупа за новобрачную полный сундук золота и драгоценностей. После церемонии все перепились, и началась драка между двумя группировками, союз которых призван был скрепить этот брак. Ардет не помнил, во что была одета невеста, не мог вспомнить цвет ее волос и даже ее имя, помнил только, что она почти постоянно плакала все полгода их брака, после чего он отбыл на войну.

Воистину вечность способна на большие перемены даже за столь короткий для нее срок, как сто или двести лет. Сегодня на нем самая лучшая одежда, какую можно купить за деньги, он принимал ванну, в горячую воду которой были добавлены благовония из Индии, и побрился даже не один, а два раза. Он приехал в великолепно обставленный особняк в красивой карете, запряженной породистыми лошадьми, и здесь его приветствовали влиятельные, образованные, безоружные джентльмены со своими высокородными супругами.

И его невеста сияла от радости. Никаких слез и вздохов.

Скверно было лишь одно: этому союзу не суждено просуществовать дольше, нежели предыдущему.

Все шло отлично до тех пор, пока викарий не задал вопрос:

– Имоджин Хоупвелл Маклин, согласны ли вы взять в мужья этого человека?

Молчание.

Догадалась ли она, что он не настоящий человек? Ардет покачал головой. Это невозможно… Сам он во время церемонии не вслушивался в то, что говорит викарий, размышляя о том, как пройдет подготовленный им свадебный прием, а также о предстоящем путешествии. Да и чего ради слушать этого незнакомца, если он сам прекрасно знает принимаемые им на себя обеты, права и обязанности? Лучше любого клирика знает, как соблюдать их.

Ардет взглянул на невесту. Сначала, судя по легкой улыбке у нее на губах, подумал, что она просто заслушалась речей священника. И вдруг сообразил, что такого рода застывшие улыбки видел он, когда совершал свою работу… бывшую работу. Но ведь Джини не?.. Нет, конечно же, нет! Она была просто парализована страхом, бедное создание, и он не имел ни малейшего понятия, что с этим делать, тем более в присутствии множества людей, в изумлении взирающих на них обоих.

Ардет сжал руку Джини в своей, даже сквозь перчатку ощутив, что рука эта просто ледяная, а он не мог ее согреть, потому что его руки всегда оставались холодными как лед. Он ругнулся про себя, потом начал молить небеса о том, чтобы Джини не переменила своего решения. Кэмпбелл, который стоял рядом с ним, начал нервно покусывать нижнюю губу. Викарий повторил вопрос.

Мари, присутствующая на свадьбе в качестве подружки невесты и свидетельницы, прошептала так громко, что ее услышала по крайней мере половина гостей:

– Вы никогда не получите лучшего предложения, дорогая.

Эти слова всего лишь напомнили Джини, что она вручает свою судьбу и жизнь, а также судьбу и жизнь своего ребенка человеку из высшего общества, который движется легко, словно тень, обладает образцовой наружностью и при этом изъясняется сплошными парадоксами. Ей нечего делать здесь, в этом обществе, с этим сладкоречивым незнакомцем.

– Вы, конечно, получите более приемлемое для вас предложение, – негромко заговорил с нею Ардет. – Вы красивы и добросердечны, любой мужчина будет готов умереть ради того, чтобы вы стали его женой. То есть, может, и не умереть, – поспешил он исправить свою словесную опрометчивость, хотя для него самого это выражение имело особый смысл. – Но я надеюсь, что вы изберете меня, потому что, клянусь, я буду вам хорошим мужем в течение всего отведенного мне времени. – Он поднес к губам руку Джини в перчатке и поцеловал ее. – Умоляю вас, леди, ничего не бойтесь, я никому не позволю причинить вам зло. Вы этому верите, не правда ли?

Джини облизнула губы и кивнула со словами:

– Да, я верю.

– И вы верите, что мы оба достойны того, чтобы обрести свою долю счастья в этой жизни?

На этот раз она ответила громче и увереннее:

– Да, верю.

Двадцать свидетелей вздохнули свободнее в надежде, что затруднительных моментов более не будет. Никому не придется решать малосимпатичные проблемы вдовы этого мерзавца Маклина. И мужчинам не придется сетовать на то, что их жены вздыхают по элегантному графу.

Ардет от всей души был признателен небесам, аду и всему, что находится между ними. И произнес:

– Да, я тоже.

– И я! – послышался пронзительный вскрик с верхушки незажженного канделябра, а затем еще более пронзительный вскрик леди в тюрбане, на свою беду усевшейся на стул, который стоял прямо под этим канделябром.

Глава 5

При всех различиях, обусловленных временем, свадебные церемонии в основном не изменились. То же можно было сказать и о первой брачной ночи, за исключением того, что никто теперь не ожидал, чтобы из окна вывешивали простыню с пятнами крови, а вступление в брачные отношения не должно было происходить в присутствии свидетелей. Правда, гости мужского пола во время празднования в отеле вели себя достаточно бурно и позволяли себе высказывать не вполне пристойные шутки, как это водилось исстари. Возможно, они так разошлись потому, что невеста не была скромной девственницей.

Ардет был от всего этого сильно не в духе. Можно ли считать джентльменами мужчин, которые ведут себя подобным образом в присутствии леди? В свое время и он мог позволять себе то же самое, но неужели эти слабосильные на вид господа не научились за все прошедшие века более приличным манерам? Он не мог делать им замечания и не мог потребовать, чтобы хозяин отеля прекратил наливать гостям вино и эль, поскольку обильные возлияния развязывали даже самые сдержанные языки. Более всего он нуждался в том, чтобы возвращение в Англию происходило спокойно и благополучно. Кроме того, затевать ссоры по столь незначительным поводам было ему не свойственно. И Ардет решил, что самое лучшее попросту удалиться.

Джини очень устала и чувствовала себя смущенной. Ей представлялось, что по крайней мере половину непристойных песен не стали бы петь, если бы считали ее настоящей леди. Ей была ненавистна мысль о том, что граф придет к выводу, будто он женился на женщине гораздо более низкого происхождения, чем он, и что это проявится уже в день свадьбы! Удалиться с шумного празднества было заманчиво, но, к сожалению, невозможно.

– Мы не можем просто исчезнуть, милорд, – произнесла она с нескрываемым сожалением. – Это наш прием. Мы на нем хозяева.

– Мы с вами граф и графиня, миледи. Разве вы еще не поняли, что мы можем делать почти все, что пожелаем? Смотрите же.

Он наполнил вином свой бокал. Это был негромкий звук, но все, кто сидел поблизости, его услышали и притихли.

– Друзья, миледи и я благодарны вам за то, что вы пришли помочь нам отпраздновать наше бракосочетание. Мы признательны всем вам за ваши добрые пожелания. Как вы знаете, брак – это путешествие, плавание в не нанесенных на карты водах, где скрытые рифы таят для вас немалую опасность и препятствуют благополучному достижению мирной гавани. Мы начинаем наше странствие сегодня вечером. Мы хотим попрощаться с вами и просим продолжать веселье и после этого.

Послышались громогласные требования принести новые бутылки шампанского для напутственного тоста, что и было исполнено. Дальнейшее веселье после ухода новобрачных уже не будут сопровождать неодобрительные взгляды новоиспеченного супруга.

Вместо того чтобы подняться по лестнице в их апартаменты, Ардет повел Джини во двор к карете, на козлах которой сидела Мари возле Кэмпбелла. Дорожные сундуки и прочий багаж уже были уложены на запятках и на крыше кареты.

– Мы не останемся здесь на ночь? – спросила Джини.

– Мы направляемся к побережью на яхту, которую я нанял и которая доставит нас в Англию.

– О! – негромко отозвалась Джини, и Ардет в ответ на это снова взял ее руку в свою.

– Я должен был посоветоваться с вами? – спросил он. – Боюсь, что не обзавелся привычкой интересоваться мнением другого человека. Я был прав – нам нужно очень многое узнать друг о друге и научиться быть частью двуединого союза. Я слишком много времени провел в одиночестве.

– Нет-нет, это просто прекрасно – начать путешествие прямо сейчас. На мой взгляд, торжество приобретало чересчур оживленный характер.

Ардет откинулся на подушки, весьма довольный тем, что они уезжают.

– Хорошо, что у нас общее мнение по этому поводу.

Стянув перчатки и обмахиваясь ими, Джини сказала:

– Я беспокоюсь о потерянной вами фамильной драгоценности. Вы уверены, что они отыщутся?

– Я разослал повсюду объявления о вознаграждении тому, кто вернет мне это. Если безделушка где-то в доступном месте, кто-нибудь ее непременно найдет и вернет за предложенные мною деньги.

– А ее узнают? Мне казалось, что вы не вполне точно ее описывали.

Ардет развернул листок бумаги с небольшим рисунком, под которым на четырех языках было написано предложение о награде.

– Да ведь это просто песочные часы! Наша гувернантка пользовалась такими во время уроков. Это не такая уж большая ценность.

– Размеры рисунка неточные. На самом деле вещь представляет собой брошь из золота и стекла. Хотя песчинки могут сыпаться, точного времени в общепринятом смысле они не отмеривают.

Снова он привел Джини в замешательство.

– В общепринятом смысле? Разве не все измеряют время одинаково, в часах и минутах?

– Я видел часы водяные, так называемые клепсидры, время в них измерялось падающими каплями воды, видел солнечные часы и монолитные, – сообщил он, уклоняясь от прямого ответа на вопрос. – Можете считать, что часы, о которых мы говорим сейчас, не столько полезный предмет, сколько сентиментальный сувенир.

– Понимаю. Они принадлежали вашей матери?

Корин был отдан в приемыши жестокому воину еще мальчиком, в столь малом возрасте, что не помнил своей матери, хотя она у него, разумеется, была.

– Нет, это более позднее приобретение.

Джини все еще тревожилась.

– Но как вы узнаете эту вещь среди множества копий, сделанных людьми, которые станут доставлять их вам в надежде получить вознаграждение? – Она вернула Ардету листок с изображением часов и текстом. – Мне думается, дубликат сделать легко, тем более что ваши часы неточные.

– Нет, подделать их невозможно, и никто не найдет такие же. Я сразу узнаю оригинал. Можете мне поверить.

Джини подумалось, что она и так уже проявила некоторый излишек доверия. Что это за неповторимые и незаменимые песочные часы, которые не могут правильно отсчитывать время? Нет, ее муж определенно подшучивает над ней. Что ж, и она может над ним посмеяться, решила Джини и спросила:

– Вы оставили своего ворона здесь, чтобы он занялся поисками?

Только теперь Ардет спохватился, что гремлин исчез.

– Нет, я впопыхах не уследил за треклятой скотиной, ох, то есть птицей. Но я уверен, что он вернется.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, прервав таким образом разговор и предоставив Джини возможность размышлять о мужчине, который столь печется об осколках разбитой безделушки и там мало заботится о своей спутнице жизни. Она при этом не могла не гадать о том, что это означает для нее самой и для их поспешного брака.

Джини не могла задремать, несмотря на усталость и ровное, без толчков, движение кареты. Она вздохнула и попыталась найти более удобное положение; по-видимому, это разбудило Ардета. Он приподнялся, постучал в потолок кареты и приказал Кэмпбеллу остановиться. Вышел из экипажа и сел верхом на своего вороного Блэк-Бутча.

Теперь Джини с огорчением решила, что обидела своего нового мужа. Ардет сравнил брак с путешествием по морю, и выходит, что ее корабль уже получил пробоину. Джини вздохнула еще раз и перестала волноваться. В конце концов, она не голодная и не бездомная, и пока что этого достаточно. На этот раз она уснула, и мрачный облик Ардета не тревожил ее во сне.

Он вернулся к карете уже в сумерках и постучал в окно.

– Мне жаль будить вас, но мы подъезжаем к гавани. Отплываем утром и могли бы провести ночь на корабле, но, думаю, в гостинице нам будет удобнее. Как видите, я уже учусь осведомляться о том, что предпочитаете вы.

Джини предпочла гостиницу, подумав, что там их поместят в разные номера. Как знать, много ли кают на корабле? И как знать, насколько точно выполняет граф свои обещания?

Ардет поскакал вперед, чтобы договориться о ночлеге.

Из гостиницы, которую он выбрал, граф отправил верхового гонца, чтобы тот указал дорогу карете. Договорился о том, чтобы приготовили горячие ванны и подали обед, велел отвести комнаты для слуг и стойла для лошадей. Хозяин, едва увидев золотые монеты, бросился выполнять пожелания богатого постояльца, даже не спросив его об имени или звании.

Его милость выбрал номер окнами во двор, чтобы сразу увидеть карету. Он знал, что находится не в пограничной полосе, где за женщину могут потребовать выкуп или еще того хуже, но тем не менее принял меры предосторожности. И твердо решил не допускать ни малейших ошибок в решении обычной для женатого человека житейской задачи.

Ардет услышал стук в окно и открыл его, впустив проклятую птицу.

– Поцеловал новобрачную? Поцеловал новобрачную?

Ардет окинул взглядом свою комнату, потом глянул на дверь, за которой должна была поселиться его жена. Он заказал для нее цветы и вино, а также поднос с едой, так что она могла отдыхать спокойно. В одиночестве, как он и обещал.

– Нет, – произнес он. Ворон проорал с подоконника:

– Ну и глупец!

– Убирайся! – рявкнул Ардет и захлопнул окно.


Мари убрала со стола поднос, на котором принесли в номер ужин, потом помогла Джини принять ванну и надеть ночную рубашку. Она неустанно болтала о свадебных гостях, об их костюмах, манерах и о том, что у женатых мужчин были блудливые глаза. Собственные глаза горничной-француженки то и дело обращались на закрытую дверь между комнатами ее хозяйки и графа. Как только его милость появится, она удалится к себе в комнату на антресолях, если только не решит скрасить ночь Кэмпбеллу.

Дверь оставалась закрытой. Мари расчесала еще раз волосы Джини, переставила с места на место чашки и бутылки на столе, зевнула раз-другой…

– Я хочу немного почитать в постели, – сказала Джини, выпроваживая горничную. – Полагаю, нам завтра утром придется очень рано вставать.

– В жизни не видела такого медового месяца, – пробурчала Мари, направляясь к выходу из комнаты, и бросила сердитый взгляд на дверь в номер графа.

Мари была, безусловно, опытной горничной, к тому же она была сейчас единственной знакомой Джини женщиной в этом месте. И вероятно, обладала большим, чем ее хозяйка, опытом интимного общения с мужчинами. Но она была всего лишь прислугой. Джини не родилась в доме, полном слуг, но она не собиралась выслушивать критические замечания по поводу своего замужества от женщины, которая ничем не лучше обыкновенной шлюхи.

У Джини едва не сорвался с языка вопрос, много ли первых брачных ночей испытала сама Мари, и со многими ли женатыми мужчинами ей довелось делить постель? Вместо этого она сказала:

– Лорд Ардет не похож на других мужчин. – Проигнорировав двусмысленную усмешку старшей по возрасту женщины, она, секунду помолчав, добавила: – Он живет по собственным правилам, вам следует им подчиняться и, главное, не болтать лишнего о ваших нанимателях… Спокойной ночи.

Джини уже познала до этого первую брачную ночь и понимала, чего хочет мужчина от жены. Не важно, что говорит Ардет, он все равно явится сюда рано или поздно. Подремав в карете, Джини уже не чувствовала себя усталой, тем более при таком сумбуре мыслей, которые крутились у нее в голове. Она обязана Ардету своим спасением. Самое малое, чем она может отблагодарить его, – это быть уступчивой новобрачной. Как все это может произойти? Джини сомневалась, что граф причинит ей боль. Конечно, нет, стоит вспомнить, как бережно он обращался с тяжело раненными солдатами и со своими лошадьми. Но ведь жена дороже лошади, не так ли? Может, и не так. Во всяком случае, Элгин не слишком ценил и берег ее.

Господи, она не должна думать об Элгине в эту свою брачную ночь. Хотя с другой стороны, если он наблюдает за ней оттуда, где очутилась его безрассудная, слабая душа, пусть видит, что другой мужчина принял ее, что этот другой мужчина относится к ней как к истинной леди. И что этот другой мужчина почти вызвал у нее желание доставить ему радость.

Почти.

Ни Элгин, ни граф не должны увидеть, что у нее дрожат коленки.

Джини несколько раз ущипнула себя за щеки, чтобы вызвать румянец, и негромко постучала в дверь.

– Да?

Она вошла. Да, она вошла, чтобы предложить себя хмурому человеку, который стоял и смотрел в окно. Да, она хотела дать ему понять, что будет рада случившемуся. Хотя с другой стороны…

– Нет-нет, ничего особенного. Я просто хотела…

Быстрым движением он втянул ее в комнату и всмотрелся в ее лицо при свете свечи.

– У вас в номере все в порядке? Достаточно ли одеял и угля для камина?

Джини стало не просто тепло, но жарко, едва она вошла в комнату Ардета. Сам он был одет в халат из очень плотной ткани, на ногах – домашние туфли, отороченные мехом, несмотря на то, что ночной воздух был теплым.

– Все хорошо. Комната очень милая, ужин великолепный.

– В таком случае?..

Ей нечего было ответить. Выходит, он не только малость ненормальный, но еще и любитель пошутить? Это их первая брачная ночь, и она надела почти прозрачный пеньюар поверх тоже не слишком плотной ночной рубашки. Волосы ее не заплетены в аккуратную косу, они раскинулись по плечам. От нее пахнет экзотическими духами, которые принесла ей Мари. Как он думает, чего ради появилась она на пороге его комнаты? Джини облизнула губы, чтобы ей легче было произносить слова, но Ардет заговорил первым:

– Я вижу, вам тоже не спится. Так позвольте мне…

Он протянул руку, чтобы дотронуться до ее шеи тем же движением, каким – она это не раз видела – дотрагивался до шеи кого-нибудь из раненых солдат, погружая того в спокойный, без боли сон. Джини быстро отступила на шаг.

– Нет, благодарю вас, не надо. Каким способом вы это делаете, я не знаю и не хочу знать, но я предпочла бы обойтись без этого. – Джини подумала, что не стоило нащипывать щеки, теперь они просто пылают. – Дело в том, что я не чувствую себя усталой, так как неплохо отдохнула в карете.

– А…

Это его междометие было полностью лишено конкретного смысла.

– Я подумала, что мы могли бы…

– Поговорить? – перебил он. – Совершенно верно. – Он подвел Джини к креслу у камина, а когда она уселась, остался стоять, прислонившись к каминной полке. – Давайте поговорим о том, где вы предпочли бы поселиться, какую женщину постарше хотели бы пригласить себе в компаньонки, и о том, сколько так называемых денег на булавки желали бы получать. Мы были в такой спешке, что я запамятовал об этом спросить.

– Как бы вы это ни решили, все будет отлично. Мои потребности невелики, и у меня нет на уме никакой женщины на роль компаньонки. Может, одна из ваших родственниц?

– Сомневаюсь, чтобы вы приняли хоть одну из них.

– Все они паршивые овцы, вы хотите сказать? В нашем роду Хоупвелл имеется несколько таких, о которых предпочитают не упоминать, скандальных и чудовищно жадных до денег. Боюсь, я теперь попала в их число.

– Скандальных? Или жадных?

– Просто неупоминаемых.

Он улыбнулся:

– Это в корне переменится. Мы приглашены в дом первого министра. Люди будут о вас говорить, но только с восхищением.

Джини в этом сомневалась.

– Благодарю вас, но я не за этим сюда пришла.

– Вы хотите поговорить о деньгах?

– Я вообще ни о чем не хочу говорить.

Джини стало так жарко в этой сильно нагретой комнате, где она к тому же сидела у огня, что она машинально начала расстегивать верхнюю пуговицу на застежке своего халата. Расстегнув ее, решила продолжать в том же духе. Может, хоть это наведет Ардета на нужную мысль.

Его почти черные глаза следили за ее пальцами взглядом, каким следит потерпевший кораблекрушение за кораблем на горизонте, кораблем, уплывающим без него и уносящим его последнюю надежду. Ардет ругнулся. Разумеется, он понимал, зачем она пришла. Если бы полные страдания глаза на бесхитростном лице Джини не сказали ему об этом, то неловкие пальцы, которыми она теребила пуговицы, открыли бы секрет. Словно нервозная девственница, она предлагала ему единственную собственность, которую имела. И если бы он принял жертву, то пропал бы навсегда. Он выругался еще несколько раз на никому уже не понятных мертвых языках. Однако грязные слова не могли помочь ему решить неотложную проблему.

Тогда он потянулся к руке Джини, чтобы удержать ее от дальнейших движений, подумывая при этом, не стоит ли погрузить женщину в глубокий сон. Джини отпрянула, словно испуганная лань.

– Не надо, – попросил он. – Пожалуйста, не пугайтесь.

– Вы умеете управлять людьми, влиять на них, склонять к своему мнению. Я видела, что вы это делаете во время званых обедов, даже сегодня на приеме. Вы угадываете чужие мысли, узнаете, в чем люди нуждаются. Я не знаю, как вам это удается, но прошу вас, не поступайте так со мной. Я отдала вам свою руку, но не свои мысли.

Он взял ее руку и поднес к губам. Поцеловал золотое кольцо на пальце этой теплой, дрожащей и нежной женской руки.

– Вы отдали мне достаточно много.

Он пытался дать ей понять этими словами, что продолжать не следует, однако эта женская особь была упрямой, как мул.

– Мы обвенчались нынче утром.

Одна его черная бровь взлетела вверх.

– Мне кажется, я хорошо помню это событие.

– И это наша первая брачная ночь.

– Второе обычно следует за первым.

– Вы намерены вынудить меня сказать об этом?

Ардет выставил вперед ладони, как бы ограждая себя от такого обвинения.

– Я не собираюсь принуждать вас к чему бы то ни было. И это не я постучался в дверь вашей комнаты среди ночи. И от всей души хотел бы, чтобы вы этого не делали, клянусь небесами.

– Почему?

Не слишком-то он искусен в обращении с женщинами. Быть может, она права, считая, что стала женой человека, не интересующегося сексуальной стороной брака? Вместо прямого ответа на вопрос он сказал:

– Вернитесь к себе в комнату, Джини, там вы будете в безопасности от меня.

– Почему? – повторила она, и Ардету стало ясно, что вопрос касается не ее безопасности, а того, почему ей придется спать одной в их первую брачную ночь.

– Потому что я не могу.

– О, так вы бессильны, вот в чем дело. – Лицо у Джини снова вспыхнуло – и не от жары в комнате. – Потому вы и не возражаете против ребенка, что у вас не может быть собственных детей. Простите, что напомнила вам о… ну, вы меня понимаете.

Она встала, собираясь уйти, но Ардет удержал ее за руку.

– Нет, я вполне здоров в том смысле, о котором вы упомянули.

Еще бы не так, если судить по тому пламени, которое горит у него в крови, и по твердости бугра у него в брюках.

– Вы не считаете меня привлекательной?

– Я считаю вас дьявольски привлекательной. – Ему понадобилась вся сила его выдержки, чтобы отпустить ее руку и отступить на шаг, подальше от соблазна. – В том-то и беда. Я буду проклят навеки, если займусь с вами любовью в эту ночь.

– Но ведь мы женаты.

– Но я дал слово. Я мог бы просто сказать, что устал, или нездоров в каком-то ином смысле, или слишком занят. – Он указал на письменный стол, заваленный бумагами. – Я не стану лгать вам и скажу правду: я хочу вас. Однако я дал обещание.

– Вы дали его мне, и остальное не имеет значения.

Он отвернулся от нее и уставился на языки пламени в камине.

– Для меня имеет, – бросил он.

– Но я освобождаю вас от вашего обещания.

– Я поклялся быть честным человеком, человеком слова, не управляемым инстинктами и себялюбивыми прихотями. Я должен стать лучшим, не таким, как обычный мужчина.

Лучшим, чем тот, кем он был когда-то.

– Вы хотите стать святым?

Он рассмеялся при мысли о том, как повели бы себя эти возвышенные создания, если бы он присоединился к ним.

– Если бы я знал, как им стать, то, наверное, да. Впрочем, я не настолько амбициозен. Надеюсь, что достаточно быть честным. Я не притронусь к вам, пока вы соблюдаете траур и скорбите о Маклине.

– Но я не скорблю о нем, если не считать горечи по поводу его совершенно бессмысленной смерти. Не думайте, что то была благородная смерть в сражении за свободу Англии. Он умер пьяным в объятиях другой женщины. Замужней женщины, чей муж держал в руке меч и был достаточно трезвым, чтобы нанести верный удар. – Джини взглянула на Ардета, смутилась и опустила глаза. – Вы знали моего мужа?

– Нет, но один из моих… помощников знал. Помолюсь, чтобы Маклин попал в подходящее место.

– Мне сказали, что его похоронят здесь, вместе с теми, кто пал в бою. Слишком велико число погибших, тела которых отправят на родину. А при таком решении родные Маклина не узнают горькую правду. – Джини подступила чуть ближе к Ардету. – Элгин теперь уже не мое бремя.

– Вы носите под сердцем его ребенка.

– У меня тоже есть свое чувство чести. Я вышла за вас по доброй воле и буду выполнять свой долг.

Ардет с такой силой ударил кулаком по каминной полке, что ваза с цветами подскочила. Он подхватил ее и поставил на место.

– Мне не нужна женщина, которая отдается мне из чувства долга! Из чувства благодарности или, хуже того, зависимости! Я помог вам единственным способом, каким мог, без всяких условий и требований. Мне нужно было так поступить.

– Значит, я всего лишь еще одно доброе дело?

– Вы моя жена.

– Только по названию?

– Надеюсь, с уважением и дружбой.

– А другая сторона брака… его интимный аспект?

– Женщина должна заниматься любовью, если она по-настоящему любит. И никак иначе.

Оригинальное представление, ничего не скажешь. Но по правде говоря, лучше бы Джини не быть беременной.

Глава 6

Не быть беременной? В таком случае не было бы и необходимости выходить замуж за лорда Ардета. Его теория интересна, но не имеет ничего общего с действительностью. Собственный опыт Джини свидетельствовал, что мужчины берут, а женщины отдают. Такова реальная жизнь, а не какие-то воздушные замки.

Джини взяла бокал с вином, который протянул ей граф, и спросила:

– А как насчет браков, заключаемых в интересах взаимной выгоды, или о династических союзах, единственная цель которых рождение наследников трона, титула или богатства?

Ардет сделал глоток из своего бокала, смакуя вкус вина после неимоверно долгого воздержания.

– В конечном счете все это ничего не значит. Элгин Маклин не увидит своего сына. А что вы скажете о французских Людовиках, английских Генрихах, египетских Рамзесах? Где они теперь? – Он мог бы в точности сообщить, где они, однако дело было не в этом. – Ваш собственный принц-регент не имеет наследника вопреки всем его политическим уловкам и маневрированию. Англия это переживет.

– А браки по расчету, при которых происходит слияние крупных состояний? Вы сами очень богатый человек. Разве вы не хотите, чтобы ваша плоть и кровь унаследовала эти средства?

Он пожал плечами.

– Я уже начал строить планы насчет своих денег. Основал благотворительный фонд для вдов и сирот тех солдат, которых мы не могли спасти. Намерен строить школы, больницы и так далее. Не беспокойтесь, вы будете хорошо обеспечены, как я и обещал. Денег достаточно, чтобы сделать много добра.

Джини была так поражена, что едва не уронила бокал с вином.

– Вы хотите пожертвовать всеми вашими деньгами?

– Только не вашу часть, но, в общем, да.

– Вы очень необычный человек.

Он рассмеялся скорее всего над самим собой, чем над чем-то еще.

– Вы даже наполовину не представляете, насколько это верно.

– Вы видите то, что другим видеть не дано. – Джини дотронулась до своего живота. – Вы говорите иначе, нежели другие люди, и думаете по-другому, чем все, кого я знаю. Женщины должны иметь право выбора. Деньги следует тратить. Наследники не имеют значения. Я знаю, что вы побывали в разных странах, но я не слышала о существовании подобных взглядов в каком-либо обществе. Кто же вы?

Ворон, который дремал, сунув голову под крыло, на одном из столбиков кровати, вдруг встрепенулся и заморгал глазами.

– Вестник Смерти, – пробормотал он и повторил: – Вестник Смерти.

Ардет поглядел на гремлина с угрозой, и тот, распушив перья, снова погрузился в сон.

– Этот паразит хотел сказать «чтец человеков», – попытался выйти из положения граф. – Я до чрезвычайности большой любитель читать философские сочинения. В результате я и решил стать человеком чести, как уже говорил вам. Тем, который пытается найти свою потерянную душу, если в этом есть какой-то смысл.

– То есть спасти свою душу, вы говорите об этом?

– Нет, моя душа была потеряна давно, вместе с песочными часами. Но я найду их. Тогда я обрету свободу, если смогу исправиться.

Джини он казался таким благородным, таким самоотверженным и честным, что ей даже трудно было поверить в это.

– Возможно, вы не всегда вели себя как джентльмен, оттого и должны искупать свою вину?

– Как джентльмен? Я им никогда не был. – Он посмотрел на свои руки, на пальцы с ухоженными, отполированными ногтями. В далеком прошлом руки эти сжимали палаш, боевой топор и булаву. – К моему великому сожалению.

– Вы отнимали у людей жизнь? – предположила она.

– Слишком много, чтобы сосчитать.

– Но вы и спасали людей. Я сама это видела.

– Немногих.

– Может, вы служили наемником в войсках разных стран, когда скитались по свету? И разбогатели, продавая свой меч за золото?

– Я начинал как воин, сражаюсь за землю, золото и влияние. Потом я сделался кем-то вроде сборщика налогов, обладая такой властью, которую трудно себе представить.

– Вы обладаете большой внутренней силой. – Джини ни разу не видела его слабым или нерешительным. Случалось, что он злился на ворона, но никогда не кричал на него и не бил шалую птицу, как сделал бы Элгин. – Я не могу представить себе человека, кроме разве что члена королевской семьи, наделенного столь значительной и явно врожденной властностью.

Небрежным жестом Ардет отмахнулся от этих ее слов и сказал:

– Мне не с кем сравнить тех, кому я служил.

Джини ему не поверила. Она читала книги о разных странах, об их правителях – царях, султанах, сатрапах. С ее точки зрения, граф Ардет был гораздо более величественным по сравнению с ними. Однако вспомнив о султанах, Джини вспомнила и о гаремах.

– Я хотела бы узнать о женщинах в вашей жизни.

Поскольку граф начал отвечать на ее вопросы, Джини вдруг обнаружила, что их у нее очень много.

– К моему сожалению, я сражался и за обладание молодыми девушками, причем обладал многими, хотели они того или нет. Но клянусь, я давно покончил с такого рода злодеяниями.

– А как относилась к вам ваша первая жена? И вы к ней?

– Она очень редко испытывала желание близости со мной. – Ардет не мог вспомнить даже цвет ее глаз, помнил только, что они у нее вечно были красными от слез. – Вы, наверное, хотели узнать, изменял ли я ей с другими женщинами. Сказать по правде, я не был для нее заботливым и верным мужем во время нашего очень недолгого брака.

– Что стало с ней?

Ардет не имел об этом ни малейшего представления, но ответил просто:

– Она умерла. – Он вернулся к окну и переменил тему разговора. – Позволю себе спросить, нравилось ли вам заниматься любовью с вашим Элгином?

– Помилуйте, это совсем не подходящая тема для обсуждения.

– А мои грехи?

Он был прав. Джини задолжала ему честный ответ и откровенное объяснение.

– Элгин любил меня не больше, чем я его. Я начала привыкать к нашему браку. Он – нет. – Джини не видела смысла особо углубляться в свое прошлое. Ее сейчас занимало будущее, и прежде всего эта ночь. – Вы сказали, что женщина должна полюбить, прежде чем… осуществить брачные отношения.

Ардет снова подошел к креслу у камина, в котором сидела Джини, и посмотрел на нее сверху вниз.

– Это не совсем то, что я сказал. Кажется ли вам – хотя бы в какой-то мере, что вы испытываете ко мне любовное чувство?

Джини не знала, что ответить. Немыслимо сообщить человеку, за которым она замужем меньше суток, что он то и дело ставит ее в тупик, мало того, ошеломляет, и что от этого у нее порой леденеет кровь! Вместо этого она сказала:

– Я не это имела в виду. Я просто хотела понять, удовлетворяет ли вашему условию взаимное влечение.

Он опустился на колени возле кресла и взял руку Джини в свою.

– Вы говорите о том, что испытываете ко мне бурную, неистовую страсть?

Джини вырвала у него свою руку с громким возгласом:

– Нет!

– Проклятие.

Он не казался разгневанным или разочарованным, и Джини позволила любопытству взять над собой верх.

– Боже правый, неужели леди испытывают бурную, неистовую страсть?

– Испытывают в объятиях хорошего любовника. Это именуется вожделением, и это одна из основных и наиболее распространенных эмоций смертных людей.

– Простите, что ввела вас в заблуждение…

Он рассмеялся:

– Я просто поддразнивал вас. Неужели вы считаете, что я верю, будто вы жаждете разделить со мной ложе, если вы от моего прикосновения шарахаетесь, словно пугливый жеребенок? Впрочем, я полагаю, что не отвергнул бы вас, если бы вы, обуреваемая страстью, умоляли меня о близости. Ведь я всего лишь человек, в конце концов.

Он снова усмехнулся, но Джини не была склонна к юмору в эту минуту.

– Я тоже давала обеты, – заговорила она, – понимая, что интимные отношения составляют неотъемлемую составляющую брака. Я намерена соблюдать свое слово также твердо, как вы свое.

– Без любви и влечения? Я не стал бы просить вас об этом. О чем я прошу вас, так это о помощи, но помощи не из чувства долга, послушания или добродетели.

– Но ведь вы граф, влиятельный человек. Чем я могла бы вам помочь?

– Вы можете помочь мне тратить деньги, например. Указать правильный путь для этого. – Он уселся во второе из двух кресел в комнате, которое стояло у письменного стола, заваленного его деловыми бумагами. – Видите, сколько всего предстоит уладить? Так давайте, леди Ардет, расслабьтесь, и потолкуем о том, что требуется. Ведь вы гораздо больше, чем я, знаете о школах и приютах для найденышей.

Несмотря на свои прежние, вполне искренние намерения, Джини почувствовала облегчение от того, что ее освободили от супружеских обязанностей, хотя Ардет был намного красивее Элгина. Ее, сказать по правде, влекло к нему, завораживало внешнее изящество в сочетании со скрытой силой. Она невольно подумала еще и о том, что спрятано от постороннего взгляда его одеждой, и о том, распространяются ли изысканные манеры графа на его поведение в постели, на большой кровати, которая занимала немалое место в номере. С нарочитой серьезностью принялась она читать документы, которые вручил ей граф. И вынуждена была признаться себе, что она в восторге от того, что может быть его советчицей в благотворительных и финансовых делах. Элгин ограничивался лишь тем, что иногда показывал ей какие-нибудь счета, и к тому же он все деньги до последнего пенса тратил только на себя.

После целого часа разговоров и принятия решений Джини ощущала себя кем-то вроде партнера, скорее даже не женой, а помощницей, достойной внести свой вклад в улучшение их совместной жизни. Возможно, ее муж настолько же сумасшедший, насколько филантроп, но Джини не могла припомнить, чтобы она хоть когда-то чувствовала себя такой удовлетворенной, такой нужной своим участием в важном деле.

– Это самый лучший способ провести первую брачную ночь, – заявила она, но тут же хлопнула себя ладонью по губам, сообразив, что сказала.

Но Ардет только рассмеялся и взял у нее лист бумаги с записями, сделанными ее рукой.

– Какой же я глупец, что почти забыл об этом. Ведь и в самом деле это наша первая брачная ночь, во время которой я должен был думать о своей очаровательной новобрачной, а не о сухих цифрах.

– Мне, наверное, пора идти. Если мы должны отплыть рано утром…

– Корабль поднимет паруса, когда мы будем готовы, не ранее того. Но погодите, я ведь хотел бы узнать, чего вы хотите для себя лично, поскольку уже знаю, какую часть моего состояния могу истратить на благотворительность.

Джини теперь уже представляла себе, насколько велико его состояние, и поняла, что он снова ее поддразнивает. За всю свою жизнь она не могла бы потратить даже десятую его часть.

– Что вам больше всего нравится? Драгоценности? Произведения искусства? Оранжереи, полные экзотических цветов? Скажите мне.

– Мне нравится идея превратить работные дома в учебные мастерские, где бедные люди могли бы обучаться какому-нибудь ремеслу по их выбору.

– Нет, я имел в виду, задавая свой вопрос, ваше желание получить что-то нужное и приятное вам самой, кроме, разумеется, нового гардероба, который обновить необходимо соответственно временам года и неизбежным переменам в вашей наружности. У нас теперь два дома… или, кажется, даже три? Полагаю, они битком набиты ценными предметами, и в каждом есть сейф, полный семейных драгоценностей. На что еще вы хотели бы потратить деньги теперь, когда у вас есть такая возможность? Ведь я подарил вам всего лишь простое золотое кольцо.

Джини намеревалась подарить ему свое тело.

– Я ничего не подарила вам, – сказала она.

– Само собой, подарили. Вы научили меня смеяться. Теперь ваш черед. Говорите.

Джини задумалась. Еще недавно она всего лишь хотела, чтобы ее вдовье содержание поступало регулярно, чтобы мясник не отказывал ей в кредите. Новая лента, которая освежила бы старое платье, была для нее редкой роскошью. Теперь она могла получить что угодно – все, что можно купить за деньги.

Ардет подбросил угля в затухающий огонь камина.

– Уверен, что вы о чем-то мечтали, подрастая, не правда ли?

О любви родителей, о дружбе с сестрой? Этого он не мог бы купить для нее.

– Я очень хотела собственного пони, но у нас с сестрой был один на двоих.

– Это проще простого. Я вообще намерен заполнить конюшни. Вы можете выбрать любое верховое животное по своему вкусу. Что еще?

– Ну… я когда-то мечтала о путешествиях, однако необходимость следовать за армией излечила меня от этого, как мне кажется. – Ардет понимающе кивнул. Джини продолжала: – Я думаю, что вы повидали очень много, посетили самые замечательные места на земле. Если бы это было возможно, я хотела бы увидеть великие пирамиды.

– О нет, они бы вам не понравились. Бесконечные песчаные бури и саранча.

– Тогда Альпы. Говорят, что они вызывают благоговение.

– Груды камня. Лавины.

– Индия с ее пестрыми базарами и торговлей пряностями.

– Хуже не придумаешь. Гибельные засухи сменяются не менее гибельными наводнениями. Африка тоже не лучше. Мириады насекомых и массовые эпидемии. Помимо всего прочего, посещение всех этих мест чревато серьезными опасностями. Ураганы, циклоны, кораблекрушения во множестве, не говоря уже о пиратах и мятежах.

Джини не удержалась от смеха.

– А как насчет Луны?

– Никто еще не удосужился умереть там. Пока. Вам будет куда безопаснее в Англии.

Она все еще посмеивалась, считая, что Ардет снова шутит.

– Как случилось, что вы объехали чуть ли не весь мир и нигде не нашли ничего, кроме смерти и разрушения? Неужели вы были так заняты, что не видели ничего прекрасного?

Ардет посмотрел на Джини. Огонь горел у нее за спиной, и оттого ее пеньюар сделался почти совсем прозрачным. Он видел волнующую форму ее округлых грудей, розовый цвет сосков. Золотистые волосы Джини закудрявились от жары в комнате и обрамляли ее прелестное лицо сияющим ореолом. Мягкие губы сложились в улыбку. Для него.

– Не думаю, чтобы я видел когда-нибудь нечто более красивое, чем вижу сейчас.

– О, вы не должны платить мне испанской монетой, как у нас иногда называют откровенную лесть. – Улыбка исчезла с губ Джини. – Это не входило в условия нашей сделки. – Она начала подниматься из кресла.

– Пожалуйста, останьтесь.

– Уже очень поздно. К тому же здесь слишком жарко для меня. – Половина существа Джини хотела остаться, чтобы слушать его забавные глупости, чтобы видеть восхищение в его черных глазах. Вторая половина, более разумная, хотела удалиться. Разум проиграл. – Быть может, вы могли бы открыть окно?

Вместо этого он щелкнул пальцами, из которых на мгновение вылетел огонь.

– Это всего лишь глупый салонный фокус! – воскликнул Ардет в ответ на то, что Джини шарахнулась от него в испуге. – Каждый на это способен, – добавил он, уже обращаясь к двери, которая захлопнулась за Джини. Потом он начал ругаться и делал это долго и громко на многих языках. И мог бы так ругаться всю ночь, не повторяясь, столько грязных проклятий и невероятных словосочетаний он знал. В конце концов, весьма немногие приветствовали его появление добрым словом.

Разочарование было для него новым ощущением, но он предпочел бы обойтись без него. Он пнул ногой кровать и снова выругался – от боли.

Его шумное негодование разбудило гремлина-ворона. Тот повернул голову и уставился на Ардета глазами-бусинками.

– Только посмей заговорить! – проворчал Ардет.

Глава 7

Остальная часть свадебного путешествия – окончание армейской жизни, избавление от отчаяния и возвращение к обычной жизни – прошла без особых происшествий.

Ардет занимался покупкой лошадей, своими документами и встречами с целой кучей курьеров, сборщиков необходимой информации и откровенных шпионов. Он планировал свой приезд в Лондон и вступление в столичное светское общество с той же тщательностью, с какой когда-то занимался подготовкой к осаде вражеских крепостей.

И не намеревался совершать ошибки. Слишком многое было поставлено на карту. К тому же он теперь нес ответственность за благополучное возвращение еще одного человека, то есть своей жены, в утонченную сферу аристократии, где ей предстояло существовать после его ухода.

Джини вовсе не стремилась попасть в высший свет, понимая, что никогда не будет там по-настоящему принята. Относительно обманутых надежд Ардета она решила побеспокоиться позже, потому что все время плавания страдала от морской болезни, во время поездки по сухопутной дороге ее тошнило, особенно по утрам, а когда они наконец прибыли в Лондон, у нее начались боли в сердце.

Боже милосердный, казалось бы, вполне достаточно уже того, что ей выпала участь выйти замуж за слегка помешанного незнакомца, но, как выяснилось, Ардет обладал еще более необычайными свойствами! Она замужем за неким монстром, капризом природы. Иными словами, она не могла выразить свои впечатления о нем. Ардет вовсе не казался злым, но был настолько странным, что оставался для нее непостижимым. Она всячески старалась отделаться от мысли, что он, возможно, и впрямь монстр, но для этого, слава Богу, Ардет был достаточно красив. Случалось, он изъяснялся в столь витиеватых и трудно понимаемых по смыслу выражениях, что Джини не могла себе представить обыкновенного человека таким благородным, таким мудрым и ученым. Она долгое время верила и в ангелов, которые нисходят на землю, чтобы творить чудеса, но отнюдь не такие, как женитьба на беременной вдове. Кроме того, ангелам не нужны деньги для сотворения чудес на благо человечества. И ни один ангел не стал бы извлекать из-за отворота сапога кинжал с целью нарезать бифштекс у себя на тарелке.

Ее разум склонялся к мысли, что ее муж: – какое несчастье, если она вышла замуж за такого человека! – колдун, чародей, который состоит в близкой дружбе с вороном. Но ведь колдуны – существа из старых сказок, не так ли? Старцы с длинными седыми бородами, на голове у них высокие остроконечные шляпы. Ардет слишком мужествен, чтобы относиться к числу подобных существ.

А может, он черный маг, продолжала рассуждать она, ведь он говорил, что убивал людей. Но нет, черный маг не стал бы венчаться у священника, под сенью креста. Джини окончательно отказалась от такого предположения, вспомнив рассказы о шабашах ведьм и черных колдунов, совершающих свои действа голыми при лунном свете. Она не могла представить себе Ардета голым и выбросила черную магию из головы.

Оставалось, выходит, лишь чародейство для развлечения, фокусы, которые показывают за гроши на каждой деревенской ярмарке. Бродячий фокусник мог научиться множеству разных «штучек», переходя из страны в страну, овладеть ловкостью рук, почерпнутой из разных источников, даже из книг. Джини слышала о факирах, которые спят на ложе из гвоздей; о шаманах, которые способны вызвать дождь, исполняя ритуальные танцы; о цыганках, предсказывающих будущее, и о медиумах, способных общаться с умершими. Джини не особенно верила всему этому, но сама не была достаточно начитанной и почти никуда не ездила, а потому предполагала, что нечто в таком роде может существовать. И к тому же слышала, как Ардет крикнул, что показал фокус. Выходит, ее муж – фокусник? И в то же время граф? В это было еще труднее поверить.

Если только он не извлек свое графство из шляпы, как фокусник извлекает из нее живого кролика или вынимает золотую монету из уха у зрителя. Его богатство тоже может оказаться призрачным. В таком случае досужие лондонские газеты очень скоро докопаются до того, что все его истории не что иное, как вранье, а сам он шарлатан и фигляр.

Приговаривают ли самозванцев к повешению? А как поступают с их вдовами? Джини предположила, что их отправляют на каторгу в Ботани-Бей, и это все-таки лучше, чем быть сожженной на костре у позорного столба.

В лучшем случае его родственники упрячут его в Бедлам, больницу для умалишенных, а ее проклянут за то, что она воспользовалась своим влиянием на несчастного безумца. Одному Господу на небе известно, что будет с ней тогда. Джини решила, что во всяком случае брак, заключенный с помешанным, признают недействительным.

При мысли об этом из уст Джини вырвалось то ли рыдание, то ли горестный стон.

Как будто самих по себе этих страхов было недостаточно, они еще усиливались в результате той полной изоляции, в какую она попала в лондонском доме графа. Ей не с кем было поделиться своими переживаниями. Она не могла говорить о своем муже ни со слугами, ни тем более со склонной к пересудам Мари, ни с преданным Кэмпбеллом, который был просто счастлив тем, что может возиться с лошадьми, и который не пожелал бы слушать ни единого критического слова о своем хозяине. Что касается прочих слуг, то все они благоговели перед графом, а Джини прямо-таки пугали своей невероятной корректностью. Вплоть до того, что она едва удерживалась, чтобы, здороваясь с дворецким, не сделать реверанс!

Правда, экономка оказалась дружелюбной, матерински заботливой женщиной, а не замороженной особой в жестко накрахмаленных юбках, но Джини и в этом случае не могла позволить себе быть настолько нелояльной, чтобы разговаривать с ней о мужчине, который ее спас, а теперь вот поселил в самом центре Мейфэра, в доме со вновь нанятыми слугами, новой мебелью и широкими возможностями приобрести новый гардероб.

Что касается последнего, то Мари очень скоро отыскала отличных модисток, а Джини очень скоро обнаружила, что графине вовсе незачем утомляться во время долгих примерок или дожидаться своей очереди в каком-нибудь из модных магазинов. Торговцы тканями и портнихи приходили к ней домой, готовые к услугам. Ради возможности одевать графиню, причем графиню обходительную, муж которой вовремя оплачивал счета, некий предприимчивый владелец модного магазина нанял молодую женщину того же роста и телосложения, что Джини, но, правда, не беременную, и теперь графине не приходилось стоять на примерках и терпеть уколы булавками.

Не только в соответствии с обстоятельствами, но и по собственному выбору Джини редко покидала дом. Она говорила себе, что слишком занята, помогая Ардету и создавая для него домашний уют. Истинной причиной ее добровольного затворничества был страх перед светским обществом. Если граф не мог быть отвергнут этим обществом как неугодная фигура, то она вполне могла бы попасть в такое положение. Ардет обнаружил бы, что в его кругах Джини «нежелательная гостья», что он женился на парии, которая не может блистать на балах и там, где он встречается с другими влиятельными лицами ради обсуждения своих благотворительных начинаний.

Что касается ее самой, Джини могла бы столкнуться с тем, что ей показывают спины и обмениваются на ее счет насмешливыми улыбками. Неизвестно еще, как повел бы себя Ардет в таких случаях. При его самолюбии он, чего доброго, ответил бы на оскорбления тем, что превратил бы какую-нибудь брюзгливую вдовствующую герцогиню в лягушку.

Подумав об этом, Джини рассеялась.

– Что вас позабавило, миледи жена?

Джини быстро встала, уронив на пол несколько свертков, которые она разбирала, но ковер был такой толстый, что ничего не разбилось.

– Простите, милорд, я не слышала, как вы вошли.

– Вам не кажется, что теперь вы уже могли бы называть меня просто Ардет или Корин?

– Но ведь вы называете меня «жена». И даже «леди женой»…

– Мне нравится, как это звучит. И нравится ваш смех. Ведь я говорил вам об этом недавно?

Надо же! Просто волшебство. Несколькими словами он прогнал все ее страхи. Комната стала теплее, а день светлее, потому что он улыбался.

– Нет, – ответила она и на тот случай, если бы он подумал, будто она ждет дальнейших комплиментов, и добавила: – Вы были слишком заняты, я вас почти не видела. – Эти слова тоже не были правдой, потому что Ардет постоянно был у нее на уме. – Не подумайте, что я жалуюсь, Боже упаси, ведь я никогда не ожидала, что вы станете плясать вокруг меня.

– А нам бы стоило поплясать. Стена бюрократизма пробита. Мои притязания на титул подтверждены. Далее мне предстоит войти в парламент.

– Никто вас не спрашивал о вашем происхождении?

Джини хотела сказать: «В здравом ли вы уме», – но не посмела.

– У меня есть доказательства законности моего рождения, если вас интересует именно это, а также доказательства прав на графский титул. Моя подпись подтверждена банками.

– В таком случае примите мои искренние поздравления.

– Я познакомился с министром иностранных дел, с министром внутренних дел и с премьер-министром. Его превосходительство принц устраивает грандиозный праздник в честь победы над Бонапартом. Я приглашен. Мне надо научиться вальсировать.

– Я думала, что все на свете уже давно научились вальсировать.

– Только не там, откуда я прибыл. Научите меня, леди жена.

– Я думаю, мне не стоит показываться на людях, пока… В память об Элгине, вы понимаете.

– Почти каждый из тех, кто будет там присутствовать, потерял кого-то из близких на этой войне. Они будут праздновать то, что более никто из молодых людей не падет жертвой.

– Но это не остановит возможные сплетни.

– Сплетни находят себе прибежище в любом темном углу, они как пыль. Так было при каждом дворе, который я посетил, так же, как в любой пивной, у любого колодца и в любом коровнике. Единственный способ бороться с этим – чистый воздух.

– И все равно я еще не готова выезжать.

– У вас нет для этого подходящего платья?

Приподняв темную бровь, он посмотрел на груды свертков и коробок, заполонивших маленькую заднюю гостиную. В углу стоял даже какой-то деревянный ящик.

– Это все не мое! Я никогда не стала бы тратить ваши деньги на такое количество безделушек.

Ардет заглянул в одну из коробок.

– Игрушки для бедных детей? Шапки и перчатки для обитателей работных домов? Мне помнится, мы собирались нанять склад для подобных вещей.

– Мы так и сделали. Но это все ваше. А еще – песочные часы.

Джини отвела его в смежную комнатку, где на полках стояли сплошь измерители времени. Одни крошечные, с количеством песка, достаточным для того, чтобы сварить яйцо всмятку или сделать шахматный ход, пока песок пересыпается из верхней половинки часов в нижнюю. Другие такие большие, что песка хватило бы на крикетный матч. Некоторые держатели стеклянных колб были деревянными, некоторые медными. Немного золотых или позолоченных. Одни колбы содержали белый песок, а в других он был такого мутного цвета, словно его только вчера достали со дна Темзы.

– Кэмпбелл нашел столяра, который смастерил полки, – сказала она Ардету. – Множество песочных часов прибывает ежедневно от наших агентов, число их увеличилось с того времени, как в Лондоне появились объявления о вознаграждении. У меня есть имена всех отправителей на тот случай, если один из них должен получить деньги, но это маловероятно, судя по вашему описанию. К некоторым грубо и неумело приклеены застежки, которые должны превратить часы в брошку, но Олив говорит, что они неправильные.

– Олив?

– Я подумала, что он может узнать тот предмет, который вы ищете, потому что сами отправили его на поиски.

– Я его отправил, чтобы хоть на время избавиться от несносного надоеды.

Ардет взял в руку самый маленький экземпляр из коллекции и удивился тому, какой он легкий, почти невесомый. Те, настоящие, хоть и маленькие, словно вмещали в себя вес всего мира, по крайней мере, так всегда казалось. Ардет положил часы на место.

– Я ценю ваше усердие, однако в нем нет нужды. Я бы узнал вещицу, будь она обнаружена. Я бы… как вам это объяснить? Я бы почувствовал себя по-особому в ее присутствии. Так мне кажется.

Еще одна абракадабра, решила про себя Джини, энтузиазм которой угас.

– А что нам делать со всеми этими? Полагаю, в школах и больницах часы уже имеются.

– Мы могли бы переплавить золотые оправы или вернуть сколько сможем, присовокупив в каждом таком случае несколько монет. Тем, кто прислал часы в подарок, надо отправить благодарственные письма. Однако довольно об этом. Нам надо обсудить вопрос о приеме у принца.

– Я бы предпочла не присутствовать на этом приеме.

– Я знаю, – только и сказал Ардет, снимая с полки еще одни часы, украшенные цветными стеклышками, вставленными в верхний и нижний ободки. Часы были вульгарно кричащими и вполне пригодились бы в борделе.

Лорд Ардет не стал ее упрашивать, но Джини сильно задело то, что он умолк и повернулся к ней спиной. Он сделал для нее так много, дал ей так много – и так мало просил взамен. Теперь он предоставил ей право выбирать самой, и был уверен, что она сделает правильный выбор.

«Может, все-таки лучше отправиться на празднество?» – сказала она себе.

Что, если его настойчивая просьба связана с необходимостью помочь ему освоиться в светских кругах, не допустить какого-нибудь опрометчивого поступка?

– Хорошо, я поеду.

– Благодарю вас, – проговорил Ардет, и лицо его озарилось улыбкой.

Джини приподняла руку предупреждающим возражения жестом:

– Но я не стану танцевать. Это показалось бы вызывающим нарушением правил приличия.

– Огорчительно. Я так мечтал потанцевать со своей женой.

Джини подумала, что и ей это было бы приятно, вопреки ее собственным умозаключениям, тревожным по своей сути. Безумие может оказаться таким же заразительным, как любая другая болезнь. Чувство влечения к лорду Ардету обернется последующим душевным страданием.

– Всем известно, что принц обожает многолюдные сборища, – заговорила она, – и я сомневаюсь, что там вообще найдется место для танцев. Кроме того, я слышала, что в комнатах обычно чересчур жарко для такого занятия, как танцы. Случалось, что леди падали в обморок от духоты.

– О, в таком случае мне там будет очень уютно! Я не понимаю английского пристрастия к холодным, сырым комнатам и каминам без огня.

– Но сейчас лето!

– И что из этого?

Джини не могла себе представить, что Ардету может быть неуютно где бы то ни было. Он всюду чувствовал себя в приятном возбуждении. Как, например, сейчас, когда он завел речь о своем плане устроить вечер с танцами у них дома.

– Мы наймем оркестр, подадим пунш с шампанским и омаров в тесте, сейчас они, кажется, в моде. Украсим бальную залу шелковыми гирляндами и цветами.

– Это было бы проявлением дурного вкуса, уверяю вас. Устраивать столь пышные увеселения так скоро после того, как мой муж… прошу прощения, так скоро после смерти Элгина – в высшей степени неприлично. Никто из приглашенных, я думаю, не явится.

– Понятно. Однако я и не имел намерения кого-то приглашать. Это бал только для нас двоих. Нравится вам такая идея?

– Как, устраивать праздник только для вас и для меня?

– Вы, в самом нарядном из ваших платьев, и я, изо всех сил старающийся вспомнить фигуры танца. Музыканты спрятаны за ширмой и не могут видеть мои промахи или глазеть на мою красивую жену.

– Которая беременна, хочу напомнить вам, если вы запамятовали.

– И тем она прекраснее.

– Такой бал для двоих – напрасная трата денег.

И самое романтичное из всего, что она могла себе представить. Джини почти чувствовала себя в кольце его рук. Они кружатся под музыку, вдыхая чудесный аромат распустившихся роз. И рядом никого, кто мог бы помешать их уединению. Но потом… потом они поднимутся по лестнице наверх, в свои спальни… и Ардет вспомнит о своем обете воздержания.

– Совершенно напрасная, – повторила Джини. – Вы могли бы гораздо лучше распорядиться своим временем и деньгами.

Ардет перевернул одни за другими шесть песочных часов, чтобы песок начал сыпаться.

– Не убежден.

– Зато я убеждена. Кстати, мне необходимо кое-что сделать до приема у Принни. Первым долгом я, прежде чем отправляться на прием, должна, даже больше – категорически обязана, послать одно приглашение, чтобы исправить допущенную мною оплошность. Я задолжала приглашение моей бывшей свекрови, а по правилам этикета я обязана это сделать до того, как появлюсь в обществе. Свекровь никогда меня не жаловала и разгневается еще больше по случаю моего слишком поспешного второго брака.

– Вы сделали то, что следовало сделать, ради того, чтобы выжить.

– Она предпочла бы, чтобы я погибла, лишь бы ей не пережить еще один скандал. И разумеется, выскажет мне это. Я привезла сюда некоторые вещи Элгина, и, возможно, она захочет их получить. Его саблю, пистолет и карманные часы, которые скорее всего были подарены ему отцом.

– Как выдумаете, она поверит, что Маклину принадлежали одни из присланных нам песочных часов? Вы могли бы засунуть их в ножны его сабли.

Джини проигнорировала его остроумные замечания с целью улучшить ее настроение.

– Я надеялась, что ее нет в городе, но все же обратилась к одному из наших выездных лакеев с просьбой навести справки. – Она вздохнула. – Леди Кормак здесь и, похоже, осведомлена о том, что я вернулась в Англию.

– Вы могли бы отправить вещи с посыльным.

– Сейчас это было бы трусостью. Мать Элгина заслуживает объяснения причин моего второго брака. Но обстоятельства смерти ее сына объяснить труднее.

– То, что он был заколот ревнивым мужем накануне сражения? Любой матери тяжко услышать такое. Солгите.

– Вы советуете мне солгать? Вы, считающий, что правда – это все?

– Доброта тоже чего-то стоит.

Джини кивнула.

– Тогда я спрошу, могу ли я пригласить ее на завтра.

Ардет укоризненно прищелкнул языком.

– Кто она, вдовствующая баронесса? Слушайте, когда вы наконец осознаете ваше место в этом мире? Вы графиня, леди Ардет. Хотите поехать с визитом – езжайте. А если нет, пригласите ее к себе.

– Это было бы грубо и высокомерно.

– Зато предусмотрительно. Разве она посмеет бранить вас в вашем собственном доме, в присутствии вашего нового мужа? Это было бы еще грубее.

– Благодарю вас за предложение находиться рядом со мной, но это мой собственный долг. Нет никакой необходимости, чтобы мы оба терпели выходки злобной особы.

Ардет улыбнулся, но улыбка оказалась невеселой.

– Вы что, и в самом деле думаете, что я позволю какой-то старой мегере расстраивать вас?

Святые небеса, да этот человек одним таким взглядом может превратить женщину в соляной столб или испепелить молнией!

– Я должна справиться с этим сама.

– Ничего подобного. Вы замужняя женщина.

Она уже была замужней женщиной прежде. И справлялась со всем – от найма квартиры до управы на нетрезвых молодых офицеров, которые, считая ее сестрой Маклина, пытались к ней приставать.

Джини пошла на компромисс. Она отправила бывшей свекрови записку с приглашением завтра на чай и просьбой уведомить, подходит ли леди Кормак это время, и если нет, то назначить Джини время для возможного визита. Она почти надеялась, что леди Кормак вообще не ответит.

Или же личный фокусник Джини устроит так, что баронесса исчезнет без следа.

Глава 8

Леди Кормак явилась прямо в тот же день после полудня. Она появилась так неожиданно, что Джини не успела подготовиться. Она сказала горничной, чтобы та попросила лакея передать просьбу дворецкому проводить гостью в парадную гостиную. Так принято было в «больших домах» Мейфэра – вместо того, чтобы прокричать поручение с верхней лестничной площадки вниз, в прихожую. Этот последний способ был более легким, однако считался недопустимо вульгарным. Дворецкий от него пришел бы в состояние шока.

Джини тем не менее нарушила правила этикета, вынудив свою бывшую свекровь дожидаться довольно долго в гостиной появления хозяйки дома, но тут уж ничего нельзя было изменить. Дело в том, что ее желудок взбунтовался, и вся она еще дрожала нервной дрожью после чересчур бурного вальсирования с Ардетом. Да и одеться она хотела как можно более изысканно, чтобы ничем не напоминать ту испуганную девчушку в подержанном платье, какой она выглядела во время своего первого венчания.

Джини оделась в черное. Вообще все ее новые платья были темного цвета. По крайней мере никто не упрекнет ее в том, что она одевается как женщина легкомысленная, пусть даже вступившая во второй брак очень скоро. Единственным ее украшением была нитка жемчуга на шее; волосы аккуратно убраны под кружевной черный чепец, и лишь несколько волнистых золотых прядей падали на плечи – эту небольшую вольность Джини себе все-таки позволила. Платье модное, но не вызывающее. Высокая талия в достаточной степени скрывала живот, декольте было в меру глубоким, но Джини ради приличия набросила на шею черную кружевную косынку, а на плечи – черную шаль с бахромой, так как ей казалось, что пышные короткие рукава с буфами чересчур оголяют руки.

Итак, Джини была одета в черное, но леди Кормак – в Черное с большой буквы. Весь ее облик с головы до ног являл собой нечто вроде объемистой, самостоятельно двигающейся груды угля с выступами и округлостями в соответствующих местах. Платье с высоким закрытым воротом и длинными рукавами; на руках черные кружевные перчатки, на шее ожерелье из черного янтаря. Исключением из черной гаммы были волосы, неправдоподобно белокурые для ее возраста, и обрюзгшие щеки, ярко-розовые из-за солидного веса их обладательницы, но скорее всего от того, что леди Кормак пришлось ждать. Когда Джини вошла, гостья занималась тем, что поедала конфетки и разглядывала обстановку комнаты с весьма неодобрительным выражением на физиономии.

Она очень сильно располнела со времени злосчастной свадьбы, а на лице прибавилось морщин – явно оттого, что она постоянно хмурилась. На голове у нее была большая черная шляпа, отделанная черными лентами и черным кружевом, с пучком перьев сбоку. Перья, само собой, были черными. Блестящими и черными.

– Кар!

В ту самую минуту, как леди Кормак собиралась приветствовать Джини заранее обдуманной гневной филиппикой с перечнем всех грехов бывшей невестки, Олив слетел с карниза, на котором держалась штора.

– Мое! – проорал он, вцепившись когтями в шляпу. – Мое!

Джини не поняла, то ли ворон заявлял свои права на перья, то ли он защищал свою территорию от того, что он принял за другого ворона.

– Нет! – во весь голос воскликнула Джини, стараясь перекричать невероятный шум, так как леди Кормак орала громче ворона, размахивая руками, в то время как Олив звучно хлопал крыльями.

– Хватит! – снова крикнула Джини, но ее никто не слушал.

Олив долбил клювом шляпу, выдирая перья вместе с обрывками кружев и ленточек, а также с прядями белокурых волос, которые у корня были серыми от седины. Чем яростнее женщина размахивала руками, отбиваясь от птицы, тем громче ворон орал:

– Мое!

Наверное, Олив решил, что леди Кормак умертвила одного из его собратьев.

– Нет! Перья не твои! И прекрати орать!

Последние три слова были адресованы в равной мере ворону и леди Кормак, а также любому, кто их мог услышать. К примеру, они вполне могли быть услышаны горничной в коридоре. И только горничная в данных обстоятельствах могла бы сделать доброе дело – позвать кого-нибудь на помощь.

Джини не хотела ранить питомца графа, отшвырнув птицу сильным ударом, но не хотела и того, чтобы ворон нанес ее свекрови раны своим острым щелкающим клювом, исцарапал ее когтями или выдрал ей чуть не все волосы. Она стянула с себя шаль и попыталась набросить на Олива. Промахнулась и в результате сбросила на пол очень дорогую вазу с цветами. Перешагнула через осколки, лужу воды и цветы. Вторая попытка – снова неудача, и на полу оказалось блюдо с засахаренными фруктами. Третий, последний бросок сбил шляпу с головы леди Кормак. Шаль окутала лицо женщины, шляпа полетела через всю комнату, Олив ястребом кинулся за ней.

Птица уселась на шляпу, громогласно каркая о своей победе сквозь набитый перьями клюв. Только теперь слова Джини дошли наконец до мозгов развоевавшегося гремлина. Ворон наклонил голову и посмотрел на нее.

– Не мои?

– Нет. Ничего похожего. Все твои при тебе. А эти тоже не были вырваны у одного из твоих собратьев. Смотри. – Она подняла одно перо с пола, на котором в это время металась леди Кормак, запутавшаяся в шали. – Видишь? Стержень белый. Это были перья голубя или утки. Их покрасили.

– Птицы были мертвые?

– Конечно, мертвые. Перья у них выдернули и покрасили в черный цвет. А стержни остались белыми. У тебя и других воронов они темные, ты и сам это знаешь.

Олив что-то негромко проквохтал. То ли он признавал таким образом свою ошибку, то ли просто подавился кусочком кружева. Леди Кормак между тем, задыхаясь от негодования, пыталась избавиться от шали и оторвать от пола свое увесистое тело. Она отбросила в сторону руку Джини, когда та попробовала ей помочь.

– Эта ужасная тварь принадлежит вам? – прохрипела она.

Джини было неприятно в этом признаваться, но она подтвердила:

– Да, это наш ворон. Его зовут Олив.

Горничная, которая ждала в коридоре, наконец набралась смелости и, когда в комнате стало тихо, отворила дверь. Отворила – и замерла на пороге, а потом начала всхлипывать. Именно ей и никому более придется наводить здесь порядок, а это будет нелегко.

Затем в гостиную влетела экономка. Она увидела баронессу на полу, птицу на шляпе, горничную, рыдающую в уголке… и свою хозяйку, которая с трудом сдерживала смех. Экономка явно готова была отказаться от места. Ни к чему подобному она не привыкла.

Полный чувства собственного достоинства дворецкий вкатил в гостиную чайный столик на колесиках. Несколько долгих секунд он молча созерцал осколки бесценной керамики, куски сладостей, цветочные лепестки и дородную даму – все это на полу. Потом он взглянул на свою хозяйку, видимо, склонную к скандалам, скривил рот и выкатил чайный столик из гостиной. Его заявления об отказе от места следовало ожидать еще до обеда. Но теперь Джини по крайней мере сможет нанять новую прислугу сама.

Когда Мари вошла в гостиную, чтобы выяснить, что там произошло, Джини сказала ей:

– Возьмите это, отнесите наверх и приведите в порядок.

– Зачем? Это настоящее уродство!

Леди Кормак ахнула. Джини тоже. Что касается Олива, то он был всецело поглощен тем, что склевывал разбросанные по полу конфеты.

– Делайте то, что я говорю!

Леди Кормак начала колотить кулаками и пятками по полу.

– В жизни не видела такой беспорядочный дом и такую распущенную прислугу! – Голос ее дрогнул, когда она продолжила: – В жизни не видела…

Джини мысленно закончила за баронессу эту фразу: «…такого красивого, достойного, замечательного джентльмена».

Ибо в эту минуту в гостиную вошел лорд Ардет. Первым долгом он взглянул на Джини, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Потом что-то шепнул горничной, а та вскочила и выбежала из комнаты. Прежде чем Джини успела спросить его, что он сказал (А вдруг он пригрозил, что у девицы вырастут бородавки на носу? Сведения о таком происшествии разлетелись бы по всему Лондону еще до вечера!), как Ардет поднял леди Кормак с пола. Просто немыслимо – он поднял ее так легко, будто она весила не больше любого из выдранных Оливом из ее шляпы перышек! Поднял и со всей осторожностью усадил на диван. И опять-таки невероятно, однако он в то же время успел одним пинком зашвырнуть осколки фарфора и упавшие на пол сладости под кресло. Затем поклонился баронессе с подлинно рыцарским изяществом.

– Приветствую вас в моем доме, миледи. Корин Ардсли, граф Ардет к вашим услугам. Приношу вам извинения за происшедшее недоразумение. Не желаете ли капельку хереса?

Рот баронессы раскрылся во всю ширь.

– Знаете ли, я никогда…

– Я редко пью сам, но случай, мне кажется, требует употребления напитка более крепкого, нежели чай. Вы не согласны со мной, мадам?

Джини тем временем уже наливала бренди, из графина в стаканчики на столике. К дьяволу херес, решила она, и чай туда же! Ардет взял у нее два стаканчика, один из которых протянул баронессе с таким изысканным поклоном, что та утратила дар речи. Он пригубил бренди, аккуратно обошел лужицу на полу и свободной рукой отворил окно. После чего устремил на ворона угрожающий взгляд.

– А мне вина?

– Не клянчить, не каркать и не просить прощения! Убирайся!

При всем недостатке здравого смысла ворон понял достаточно, чтобы улететь как можно быстрей.

Джини услышала громкий присвист, а потом имя ворона, когда тот опустился на крышу.

Леди Кормак подкрепилась бренди, и к ней вернулись ее негодование и злоязычие.

– Что это за мерзость и как она может находиться в доме джентльмена?

– Это исчадие ада, посланное мучить меня.

– Вздор! – заявила, пренебрежительно фыркнув, леди Кормак.

Это было уже чересчур. Поверх своего стакана Ардет взглянул на Джини и пожал плечами. «Вы пожелали справиться с этим самостоятельно, – говорил его взгляд, – так действуйте, сударыня».

– Это редкая птица, – заговорила Джини. – Очень редкая, говорящая птица, которую лорд Ардет привез оттуда, где живут… индейцы.

– Эта птица не похожа ни на одного из попугаев, о которых я слышала.

– Олив куда более редкое создание.

Баронесса посмотрела на графа и спросила:

– А почему он не загорел?

– Он не путешествовал по Востоку, – сообщила Джини. Поскольку леди Кормак не имела представления о том, что индейцы обитают не на Востоке, а в странах, расположенных на другом конце земного шара, она переменила тему:

– Говорят, что он богат как Крез. Это правда?

Ардет в ответ на это слегка поклонился. Джини вообще не стала отвечать на столь бестактный вопрос.

– Так вот почему ты вышла за него замуж, даже не дождавшись, пока тело моего мальчика остынет в земле.

– Вовсе не поэтому, – ответили в один голос Джини и Ардет.

Горничная вошла в гостиную, толкая перед собой чайный столик на колесиках. Она сделала реверанс графу, улыбнулась Джини и, подвинув поближе к леди Кормак блюдо с маленькими сандвичами, пирожными и бисквитами, удалилась.

Пока ее свекровь делала выбор – даже несколько выборов, – Джини шепотом спросила у Ардета, что он давеча сказал горничной.

– Всего-навсего, что я упомяну о ней нашему новому выездному лакею, если она будет вести себя хорошо. – Джини почувствовала облегчение, тем более что Ардет, подмигнув ей, добавил: – И пообещал, что дам ей приворотное зелье.

Держа в одной руке сандвич с кресс-салатом, в другой – лимонное пирожное, а во рту половинку ломтика кекса с маком, леди Кормак пошла в атаку.

– Бедный мой маленький ягненочек! А ты, как ты могла опозорить имя нашей семьи? И его тоже.

Джини старалась остаться спокойной и не потерять самообладания. В конце концов, эта женщина страдала, пусть даже она больше заботилась о своем положении в обществе, нежели горевала о сыне.

– У меня не было иного выбора, как принять великодушное предложение его милости. Пожалуйста, поймите, я попала в безвыходное положение, у меня не было денег, мне некуда было пойти. – Когда леди Кормак в ответ на эти слова просто сунула себе в рот еще кусок кекса, Джини спросила: – Вы приняли бы меня к себе?

Леди Кормак, видимо, подавилась маком и закашлялась.

– Вы не отвечали на мои письма, которые я в полном отчаянии писала вам из Португалии.

Теперь вдовствующая особа побагровела. Джини протянула чашку с чаем Ардету, чтобы он передал ее леди Кормак.

Сделав глоток и потребовав еще сахару, который, впрочем, не подсластил ее язык, леди Кормак заявила:

– Ты бросила его, бесстыжая авантюристка! Чего ради мне было принимать тебя в мою семью?

– Вы прекрасно знаете, что все было не так, – укоризненно покачав головой, возразила Джини. – После того как мы вернулись из Канады, Элгин бросил меня в Португалии, как только был объявлен первый мир. Я писала вам несколько раз, когда он уехал от меня, оставив на произвол судьбы. Если бы я не получила места в богатой португальской семье, обучая английскому языку сыновей и рисованию дочерей, мне пришлось бы голодать. Вы не отвечали на письма. За четыре года нашего с Элгином брака вы ни разу не написали мне.

Ардет пришел в ярость.

– Вы не рассказывали мне, что негодяй поступил с вами таким образом!

– Нет необходимости извлекать из шкафа все скелеты.

Верно, подумал Ардет, скелеты не любят, чтобы их беспокоили.

– Он был твоим мужем, – настоятельно произнесла леди Кормак. – Это было его право – оставить тебя там, где ты находилась бы в безопасности, а не тащить с собой в какую-нибудь языческую страну.

– А было ли у него право уехать в Брюссель без меня и утверждать, что он холостяк? – Пар поднимался над чашками с чаем – и над Ардетом тоже, Джини готова была в этом поклясться. Она поспешила продолжить: – Жена одного офицера, которая подружилась со мной, сообщила мне в письме, что скоро все они переберутся в Голландию. Мои наниматели любезно помогли мне собраться в путь. Я не могла, конечно, знать, что Бонапарту удалось возродить свою армию и выступить против союзников. Я всего лишь хотела, чтобы Элгин уведомил власти о нашем браке, тогда я стала бы получать содержание. Он обещал сделать это после сражения, но уже не смог.

Ардет встал и принялся расхаживать по гостиной, напомнив Джини голодную пантеру, которую она однажды видела в зверинце.

– Я сожалею о его смерти, – обратилась она к матери Элгина, – и сожалею о том, что не имела времени отдать должное уважение его памяти. Но у меня не было выбора. Никто не предложил мне помощь, кроме лорда Ардета. Я благодарю Господа за то, что он послал мне его.

Ей стоило бы вместо этого поблагодарить ад. Граф решил, что с него хватит.

– Те, кто по закону должны были поддержать и защитить миссис Маклин, покинули ее на произвол судьбы. Я имею в виду ее мужа, ее родственников и вас. – Он метнул красноречивый взгляд на леди Кормак. – Я считал своим долгом джентльмена обеспечить безопасность вашей невестки. Брак был наиболее простым и скорым способом это сделать.

– Говорят, что она беременна. – Баронесса покосилась на платье Джини пониже груди. – Моим внуком.

Джини промолчала.

– Если бы ты, Имоджин, сообщила мне об этом, я оказала бы тебе денежную помощь. Титул барона нуждается во втором наследнике. Мальчик, которого родила твоя сестра, болен и слаб. Сомневаются даже, что он доживет до совершеннолетия, а Лоррейн не может произвести на свет второго ребенка.

– Сожалею об этом. Я имею в виду здоровье мальчика. Мы с сестрой не поддерживаем отношения. Мои письма с просьбами о помощи она вернула нераспечатанными.

Леди Кормак предпочла умолчать о том, что ею самой эти письма были прочитаны. Она сочла их слезливой чепухой дрянной девчонки, которая вполне заслужила все свои неприятности. И решила не отвечать. Свекровь не слишком жаловала и свою вторую невестку и тяжело переживала нездоровье рожденного ею наследника. Сама она родила своему, ныне покойному, супругу двух здоровых сыновей, но теперь склонна была считать, что все обратилось в ничто.

– Врачи говорят, что у ребенка слабые легкие, – продолжала твердить свое леди Кормак. – Ни в семье Маклинов, ни в семье моих родителей ни у кого не было ничего подобного, – сообщила далее она, давая тем самым понять, что в слабости здоровья ее внука виновны Джини и ее сестра. – Роджер должен был жениться на дочери герцога Элдерта. Хорошая порода. У сестры этой девушки уже пятеро мальчиков.

Она протянула пустую чашку за следующей порцией чая, а когда ее молчаливая просьба была удовлетворена, указала и на графинчик, содержащий бренди.

– Так что второй мальчик был бы весьма желанным. Я сама воспитала бы его и подготовила к наследованию титула.

Джини пришла в отчаяние. Она ни за что не отдаст в руки бывшей свекрови свое дитя.

– Он… если это и в самом деле мальчик… вовсе не ваш внук, – не дав себе ни секунды подумать, выпалила она.

Лорд Ардет бросил взгляд на свои карманные часы, словно ему надо было в ближайшее время поспеть куда-то еще.

– Я намерен предъявить отцовские права на этого мальчика.

Леди Кормак ахнула. Джини тоже. Вдова заговорила первой:

– Ха, этот ребенок не может быть вашим! Говорят, что вы появились уже после сражения, всего за несколько дней до вашей свадьбы.

Прежде чем Джини успела исправить свою оплошность и заявить, что она вовсе не хотела сказать, будто Элгин не отец ребенка, и что она просто отказывается отдавать леди Кормак свое дитя, Ардет произнес:

– По правде говоря, я постоянно находился поблизости.

Леди Кормак с трудом встала с кресла, с подола ее платья на пол посыпались крошки, пальцем, похожим на сосиску, она указала на Джини и заорала:

– Ты была неверна моему сыну, распутная Имоджин! Как ты смеешь требовать деньги! Как ты смеешь появляться в приличном обществе! Я всем расскажу о том, что ты блудила с этим… этим торгашом! Никто не знает его родню! Никто не знает, откуда у него золото. Готова держать пари, что он заключил сделку с самим дьяволом!

– Вы бы выиграли его, – буркнул Ардет себе под нос, а громко проговорил следующее: – Предлагаю более надежное пари. Если вы позволите себе болтать о моей жене подобным образом, я расскажу всем правду о том, как умер ваш сын.

– Нет! – вскрикнула Джини. – Мы же договорились!

Леди Кормак опустилась на диван, явно нуждаясь еще в одном глотке подкрепляющего силы чая.

– Это еще что за грязные намеки? Что за попытки опровергнуть героическую репутацию моего сына?

– Это вы пытаетесь опровергнуть репутацию моей жены как порядочной женщины.

Ардету было очень важно, чтобы Джини заняла достойное место в обществе, иначе все его жертвы – утрата свободы, возможности иметь наследника, в жилах которого текла бы его собственная кровь, и так далее, оказались бы напрасными. Он дал обет улучшить жизнь Джини, и его будущее зависело от того, насколько удастся ему соблюсти свои обеты. Не столь уж важно, что произойдет с ним самим, самое главное, чтобы Джини продолжала осуществлять его планы, когда он уйдет. Без поддержки общества ей тогда придется жить либо в этом доме, либо в полной изоляции в имении Ардсли-Кип, и свет ее потускнеет в результате унижения. Нет, только не Джини, только не его жена!

– А ее репутация безупречна.

– Ее репутация ниже всякого приличия! Ваша драгоценная графиня толкнула моего мальчика на опрометчивый шаг. Или она успела нагородить вам кучу лжи на этот счет?

– Она рассказала мне о тех обстоятельствах, которые сопровождали ее помолвку.

– И она сообщила вам, что увела Элгина прямо из-под носа своей сестры?

– Ее отправили поискать ридикюль, забытый старшей сестрой где-то в саду возле дома. Мисс Лоррейн Хоупвелл настояла, чтобы для защиты от вечерней прохлады она накинула на плечи ее собственную, очень приметную шаль. Вы когда-нибудь выслушали из уст мисс Имоджин Хоупвелл ее версию этой истории?

– Ч. его ради? Дело было сделано. Их все видели, потому что Джини подняла крик, чтобы привлечь к этому внимание.

– А это случайно не были крики о помощи?

– Ах, оставьте в покое эту старую историю! – Леди Кормак изобразила попытку выдавить слезу. – А теперь он мертв, мой бедный храбрый мальчик. Погиб из-за нее.

– Но ведь не моя жена отправила вашего сына в армию. Полагаю, что ответственность за это несете вы и ваш покойный супруг.

– Мы решили, что лучше убрать грязное белье подальше от любопытных глаз.

– Нет. Грязное белье предпочтительно выстирать дочиста. Вместо этого ваш сын вывалял его в дерьме.

Он не был достойным мужем для юной, невинной девушки. Он оставил ее в одиночестве в самый разгар войны.

– Мой сын был героем! – снова заявила баронесса. – Он погиб, спасая своих солдат.

– Он погиб еще до начала сражения. Неопытные рекруты остались без командира.

– Ардет, не надо, – попросила Джини.

– Ваша свекровь не прислушивалась к вашим мольбам. Она заслуживает того, чтобы услышать правду. – Он обратился к баронессе, чьи жирные щеки тряслись от ярости: – Солдаты вашего сына были перебиты все до одного.

– Это ложь!

– Не хотите ли вы поговорить с женщиной, в постели которой застал вашего сына ее муж-офицер? Горячая голова, он потом погиб в сражении, избавив таким образом армию от необходимости проводить следствие, а себя самого от суда военного трибунала.

– Еще одна ложь. Я ничего не слышала ни о чем подобном.

– Никто об этом не слышал, я в этом убежден. Я сам говорил с генералом и разыскал женщину, которая осталась такой же одинокой, как и миссис Маклин.

– Вот и женились бы на этой шлюхе!

– Я уже сделал предложение Имоджин, которая нуждалась во мне гораздо больше. Но у меня имеется письменное признание этой женщины. Я оплатил ее возвращение домой и заплатил ей за молчание. Она оказалась не более чем обыкновенной распутницей, но жена вашего сына – настоящая леди.

– Если она не изменила моему Элгину, то ребенок принадлежит семье Маклинов, он наш.

– По закону – нет. Я консультировался у лучшего адвоката в Лондоне. Если дитя родилось у моей законной жены, а я от него не отрекаюсь, то дитя это мое.

– Это знают и другие, – напомнила ему Джини. Ардет был убежден, что его родственники, услышав об этом, заявят претензии на его титул и поместье. – Они не станут говорить об этом.

Джини не поняла, откуда у него вдруг появилась такая уверенность, но не стала спорить с ним в присутствии леди Кормак.

– В армии постарались замять скандал, а моя неожиданная женитьба дала достаточный повод для новых пересудов. К тому же в сражении погибло так много людей, и это самое страшное.

Баронесса расплакалась на этот раз по-настоящему и заговорила, всхлипывая на каждом слове:

– Ты и твоя сестра принесли горе обоим моим сыновьям. Роджер должен был жениться на богатой женщине с хорошим здоровьем. Элгин ушел из жизни.

Ардет вручил ей носовой платок с монограммой.

– Поплачьте вволю, мадам. Я сожалею о вашей потере и о том, при каких обстоятельствах она произошла. Надеюсь, что новый барон и его супруга придут к семейному согласию и обретут счастье друг в друге и своем сыне. Но я не допущу, чтобы будущее моей жены было омрачено. И будущее моего сына также.

Джини смотрела на него с облегчением и удивлением. Он и в самом деле намерен признать мальчика. То есть ребенка, потому что у нее может родиться и дочь. Ее репутация все еще была разбита вдребезги: она вышла замуж меньше чем через неделю после смерти отца ребенка, и, мало того, ее подозревают в измене мужу с другим человеком. Но все это они обсудят позже, а сейчас самое главное, что ребенок не попадет в лапы Маклинов.

Леди Кормак скорее всего поняла, что проиграла бой. Она не может обрушиться с бранью на эту девку в присутствии Ардета и не может заполучить еще одного наследника баронского титула. Досадно и то, что она не может чернить имя этой шлюхи даже в кругу своих друзей. Это бросило бы тень на имя всей семьи и на Роджера, который собирался добиться поста министра.

Она снова встала, на сей раз направившись к двери, однако не могла покинуть комнату, не выпустив последнюю отравленную стрелу:

– И тем не менее вы падшая женщина, графиня, – произнесла она с наглой усмешкой. – Никто не станет с вами общаться. Вас не примут в порядочном обществе.

– А я и не хотела бы в него попасть, – сказала Джини. – Я собираюсь вести спокойный образ жизни в имении моего мужа, куда уеду сразу после приема у принца, который он устраивает для иностранных сановников.

Последний кусочек кекса, видимо, оказался неудобоваримым, так как леди Кормак вдруг ощутила острую боль в желудке.

– У принца?

– Да, мы приглашены. Увидимся ли мы там с вами?

Нет, не увидятся, разве что леди Кормак купит или отберет силой у кого-нибудь до безумия желанное приглашение.

– Я, разумеется, не буду танцевать, – добавила Джини, заметив страдальческий взгляд бывшей свекрови.

– Но принята она будет с должным уважением, – произнес Ардет твердо и почти с угрозой, после чего ненадолго удалился и вернулся, держа в руке песочные часы.

– Примите это в знак нашего почтения, – сказал он, провожая даму из гостиной в коридор. – И в знак напоминания, что жизнь проходит слишком быстро для того, чтобы проводить ее в горести и бесплодных сожалениях.

– О, я с вами согласна, – ответила леди Кормак, прижимая украшенную золотом и драгоценными камнями безделушку к своей жадной груди.

А Джини признала про себя, что это наилучший способ отделаться от самых кричащих, безвкусных часов в коллекции.

Глава 9

Дракон сражен, то бишь вдовствующая особа укрощена. Это забавно, решил про себя Ардет. А ведь в самом деле, быть живым человеком куда занятнее, чем служить Вестником Смерти. В его прошлом существовании не над чем было смеяться, кроме такой вот случайно возникшей мрачной шутки. И тут он задался вопросом, останется ли таким же мрачным на весь отведенный ему короткий срок в полгода? Ведь он только что сочинил каламбур совершенно в стиле Вестника Смерти. Да, он решил стать нравственным, честным, совестливым и хорошим во имя искупления того, что долгое время был плохим. Возможно, всего лишь возможно, что к процессу приобщения к человечности имеет отношение и то, о чем он даже не думал раньше. Не вспоминал. Вот, к примеру, сейчас он сидит за трапезой за своим собственным столом, при теплом свете зажженных канделябров, и отблески этого света играют на столовом серебре, которым он научился пользоваться, и на золотистых волосах его жены. Неужели от этого человек не чувствует себя светлее духом, свободнее от преходящих печалей и от тревог грядущего дня? Он коснулся рукой груди и ощутил биение сердца…

Может, он немного приблизился к цели. Может, он к тому же просто голоден…

Поскольку дворецкий уже уехал, Ардет велел лакею поставить блюда на стол. Они с леди Ардет справятся со всем сами… В этот вечер он и Джини впервые за последнее время остались наедине за обеденным столом. Она-то вообще почти ничего не ела, кроме подсушенных тостов по утрам у себя в спальне, а он в этот час обычно уезжал из дома по делам – и на весь день. Сегодня вечером еда была восхитительно вкусная, ничего подобного Ардет не пробовал сотни лет. Он смаковал каждый глоток черепашьего супа, наслаждался вкусом креветок в устричном соусе, заливного угря и спаржи с омарами.

У Джини совершенно не было аппетита, ее мутило при одной мысли о еде, особенно после чаепития с бывшей свекровью. Единственной причиной, по которой она спустилась в столовую, было то, что им с графом предстояло многое обсудить.

Она хотела поговорить о предстоящем приеме у Принни и о том, что опасается испортить Ардету удовольствие от праздника.

Ардет был рад, что женщина не настолько боится его, чтобы не вступать с ним в пререкания, однако, по его мнению, обед был бы приятнее, если бы они то и дело не возвращались к одной и той же теме в разговоре. Подумать только, что всего несколько недель назад он, едва коснувшись ее губ, мог бы лишить ее дара речи, а коснувшись головы, вынудить ее забыть, что она хоть раз в жизни его видела. Он не сделал бы этого теперь, даже если бы мог, потому что это было бы оскорблением для ее рассудка и для ее независимости.

– Успокойтесь, миледи, не омрачайте обед вашими опасениями. Отведайте лучше вот этого вкуснейшего блюда с макаронами. Я не припомню ничего лучшего.

Где уж ему припомнить! Он даже не мог бы сказать, были во времена его первоначального земного существования помидоры или нет.

Джини не поддалась на эту уловку и ничего не положила себе на тарелку.

– Вы уже поняли, как обошлись со мной члены моей семьи. Все прочие не окажутся более благосклонными.

Ардет неохотно отложил вилку в сторону.

– Мы оба сошлись на том, что приглашение принца отклонять не следует. Вы будете формально представлены как моя супруга независимо от того, нравится это кому-то или нет. Вы сами в этом убедитесь.

– Я? Вы что, слепой? Даже наша экономка выразила мне свое неодобрение!

Ардет устремил жадный взгляд на блюдо с мясом и йоркширским пудингом, оставшееся нетронутым на том конце стола, где сидела Джини.

– В таком случае я вдвойне рад, что она уволилась.

– Но…

– Довольно, мадам. Мы с вами разговариваем так, словно женаты уже много лет.

– Увы, это не так. С общепринятой точки зрения мы с вами вообще не женаты.

Ардет и это не хотел обсуждать. Мясо и йоркширский пудинг были далеко не так соблазнительны, как его жена в черном шелковом платье, над низким вырезом которого выступала верхняя часть белоснежной груди. Волосы ее были собраны в узел на затылке, лишь отдельные золотистые пряди свободно падали на плечи. Джентльменам не к лицу пускать слюни, напомнил он себе, потянувшись за салфеткой. Решил, что попробует втянуть Джини в разговор о тех, кто будет присутствовать на приеме, а также о том, что это, по сути, равно официальному представлению ко двору.

– Прошу вас, мадам, не забывайте, что я еще не в должной мере освоился здесь. Я нуждаюсь в вашей поддержке.

– Вы говорите так, словно я бывала при дворе. Дочери простого сквайра не место в гостиной королевы. Я не могу вам помочь. Вы должны это понимать.

– Вы поможете уже тем, что будете рядом со мной. Более того, поскольку вы будете приняты при дворе принца, мои родственники не посмеют оказывать вам неуважение, когда мы приедем в Ардсли-Кип.

– Я не знала, что там живет ваша родня.

Об этом ему тоже не хотелось говорить. Он избавил себя от необходимости отвечать немедленно тем, что начал накладывать себе на тарелку тушеные овощи. Блюдо не самое для него привлекательное, зато оно стояло поблизости. Овощи совсем остыли и слиплись. Ардет подогрел их своим прикосновением.

Джини не обратила внимания на то, что от миски, которую ее муж обхватил ладонями, вдруг поднялся пар.

– И много там у вас родственников? Как они ладят между собой? – продолжала она свои расспросы.

– Родни у меня достаточно. Но это дальние родственники. Они скорее сторожа и прихлебатели, нежели настоящая родня.

– Могут ли они воспротивиться тому, что вы усыновите моего ребенка и сделаете своим наследником, если родится мальчик, как вы сообщили леди Кормак?

Ардет решил, что картошка нравится ему больше, чем морковь. Он подумал, что обедать в одиночестве ему было бы лучше, но рыцарю не дозволено быть невежливым по отношению к леди.

– Я не осведомлен об их ожиданиях в этом смысле. Они знали о моем существовании и о том, что я могу претендовать на свою долю наследства. Нам следует подождать, и тогда мы увидим, с чем придется иметь дело… Скажите, вы предпочитаете, чтобы я нанял нового дворецкого, или намерены уладить это сами?

Джини не ответила и принялась с самым сосредоточенным видом катать горошинки по своей тарелке, собирая их в кучку. Он может нанять дворецким самого Вельзевула. Он заявил леди Кормак, что если признает ребенка своим, то ребенок этот станет его наследником с точки зрения закона. Предположим, что это так и есть, но ведь он сказал ей, что через шесть месяцев его не будет поблизости, а надо все надлежащим образом оформить. Есть и другая проблема: он может исчезнуть навсегда… От всех этих тревожных мыслей пропал аппетит.

– Я хотела бы получить более полное объяснение.

– А я хотел бы выпить силлабаб, как у вас называют смесь молока с вином. Вы не могли бы передать мне его?

Доведенная до отчаяния, Джини встала и подала ему требуемое.

– Оставляю вас с вашим силлабабом, а также с портвейном и сигарами.

– Я не курю сигары.

– Тогда, значит, с трубкой.

– Тоже не курю.

Джини сморщила нос.

– Мне казалось, что от вашей одежды пахнет дымом.

Ардет решил про себя, что слишком привык к дымной вони адского огня и не замечает этого запаха от своей одежды.

В доме открыты все окна, и все-таки было очень жарко, и Джини даже сбросила с себя шаль.

– Вам нужен более усердный камердинер, который станет лучше проветривать ваши вещи.

Вся одежда у Ардета была совершенно новая.

– О, я думаю, запах улетучится, когда спадет жара.

Обладая способностью влиять на, людей, Ардет позволял себе некоторые эксперименты, но, разумеется, лишь такие, которые не причинили бы зла. Вот почему все его любимые блюда появлялись на столе одновременно. Кухарка оказалась восприимчивой к его пожеланиям. А вот уволенный дворецкий ему не поддавался, возможно, потому, что огромный парик этого самодовольного щеголя не пропускал флюиды. Легкий пар над блюдом с овощами – это все, чего Ардет мог в его присутствии добиться.

По мере того как граф все более приобщался к миру смертных, он чувствовал уменьшение своих сверхъестественных способностей. Это пугало его, но, с другой стороны, он становился ближе к людям, чего и добивался.

Именно поэтому ему было необходимо, чтобы Джини поехала с ним на праздник по случаю заключения мира, пока он еще в состоянии устроить дело так, что ее там примут уважительно, а она и думать забудет, что он там покажет свои чудеса. Полагая, что ему самому, без применения сверхъестественных эффектов будет легче убедить ее, Ардет встал из-за стола и последовал за Джини к выходу из столовой. Уступчивая жена привлекательнее десерта.

Следующие несколько дней Джини провела, пытаясь нанять новый штат прислуги. Если бы существовал справочник на тему о том, как стать истинной леди, то, по убеждению Джини, вопросу о том, как нанимать хорошую прислугу, в нем надо было бы отвести особую главу. Она – графиня, значит, ее первой обязанностью было наблюдать за тем, чтобы хозяйство велось правильно.

Но такого справочника у нее не было, и Джини просто не знала, с чего начать и как действовать дальше.

Ей самой никогда и никого не приходилось нанимать. Ту немногочисленную прислугу, которую они могли себе позволить содержать в их деревенском доме, выбирала мать Джини. Пока она состояла в браке с Элгином, у них обязанности прислуги исполнял денщик мужа. Они даже не имели возможности нанимать горничную, и Джини сама заботилась о себе и о порядке в доме. Когда она обучала детей в семье знатных португальцев, то сама занимала в их доме положение, немногим более высокое, нежели обычная служанка. Теперь она надеялась, что сумеет нанять штат надежной, честной и опытной прислуги. Ее муж занимался проверкой средств, поступающих в сиротские приюты и больницы для ветеранов, созданием альянсов для реформ в парламенте, а также изучением того, какие улучшения можно внести в жизнь большинства людей. Казалось, ему нравится разгуливать по улицам днем и ночью, наблюдая за тем, как живут люди всех сословий общества.

Вопреки его предложению обращаться к нему за помощью, Джини не беспокоила его по пустякам.

К концу второго дня своих поисков Джини стала подумывать о том, уж не действуют ли все эти герцогини и виконтессы, нанимая прислугу, вслепую, попросту извлекая из шляпы одну из нескольких бумажек с написанными на них именами кандидатов и кандидаток. Задача казалась невыполнимой.

Кэмпбелл отыскал весьма рекомендуемую контору по найму, которая прислала множество кандидатов на две должности. Это причиняло немало хлопот. Джини пунктуально беседовала с каждым и пришла к выводу, что для начала надо было бы нанять секретаря, который знакомился бы с рекомендациями и вообще проделывал бы необходимую предварительную работу. И кстати, занимался бы песочными часами. Между тем проблемы множились с каждым днем. Ведь еще необходимо было записывать предложения и сведения для Ардета, который все это просматривал и возвращал, одобряя либо отклоняя.

Но так как Джини дала объявления о найме дворецкого и экономки, она считала себя обязанной продолжать собеседования. Ни один из мужчин и ни одна из женщин не показались ей подходящими. Большинство выглядело жалкими и непригодными для своих должностей. Джини жалела состарившихся дворецких, тугих на ухо, скрюченных ревматиков, которых хозяева заменили на более молодых мужчин. Жаль ей было и совсем молодых, не имеющих опыта и потому нигде не востребованных, а где же им было набираться опыта без места? Еще хуже приходилось женщинам, уволенным с плохой рекомендацией хозяйки или оставивших должность из-за непристойных домогательств хозяина.

Джини понимала, каково это – остаться без работы и без гроша в кармане, и потому терпеливо выслушивала жалобы. Она вручала золотую монету каждому и каждой из отклоненных кандидатур, за исключением тех, кто держался по отношению к ней с чувством собственного превосходства, пытался даже дерзить. Таких было, кстати, не так уж мало.

Джини не читала скандальную хронику в газетах. Зачем, если в городе она знает очень немногих? И тем более ни к чему, что ее собственное имя могло там оказаться. Не прислушивалась она и к пересудам слуг, «сенсациям с черного хода», до которых была падкой Мари. Кстати, на нее в этом отношении были похожи почти все искатели работы.

У одной из женщин раздулись ноздри, едва она переступила порог комнаты, где хранились песочные часы и где Джини проводила собеседования, поглядывая на эти часы с целью установить хоть какой-то приемлемый распорядок этих собеседований. Одна из претенденток на место экономки заявила, что сочла бы для себя оскорблением работать у леди с небезупречной репутацией. Еще одна сказала, что будет вести переговоры только с хозяином дома. Что касается дворецких, то первый из претендентов начал с изложения своих взглядов на пристойное поведение, словно перед ним была одна из судомоек, А следующий прямо сказал, что не согласился бы работать в подобном доме, будь у него другие возможности. От одних пахло спиртным, от других давно немытым телом, от третьих табаком. Один из этих последних потребовал, чтобы в доме прочистили дымовые трубы, прежде чем он ляжет в постель в таком пожароопасном месте. От еще одного вроде бы пахло деньгами – с таким жадным вниманием он переводил взгляд с золотых песочных часов на ценное живописное полотно, а потом на бесценную статую.

Немногие из более пригодных на эту должность соискателей вели себя так, словно это они опрашивают хозяйку дома. Собирается ли граф вернуться в Лондон на время следующей парламентской сессии? Этим поинтересовались, к удивлению Джини, многие. Она их понимала: каждый думал, что ему перепадет меньше чаевых от визитеров и взяток от разносчиков, когда дом опустеет. Большинство желало знать, возьмут ли их с собой летом в загородное имение. Если же нет, то будут ли им выплачивать жалованье за это время полностью?

Джини изобрела отборочное испытание для более или менее подходящих кандидатов на место дворецкого. Она просила претендента объявить о приходе воображаемого гостя: герцога, купца, женщины, не назвавшей своего имени. Одни не могли понять смысл подобного действия. Другие считали это ниже своего достоинства. Двое заявили, что тот, кто не имеет титула, не достоин представления, это работа для лакея.

Джини чувствовала себя уверенней в собеседованиях с предполагаемыми экономками. В конце концов, она сама исполняла обязанности экономки в течение нескольких лет. Даже в материнском доме она имела определенные обязанности по хозяйству и понимала, как много значит образцовая чистота в доме. Она спрашивала женщин о том, например, умеют ли они полировать мебель воском, и о том, известно ли им наилучшее средство для удаления пятен с обивки. Одна отказалась отвечать на такие вопросы, пояснив при этом, что не намерена работать у хозяйки, которая вмешивается не в свое дело. Другая находила, что дом слишком беспорядочен и что в нем чересчур много хрупких предметов, которые горничные могут разбить, а отвечать за это придется экономке. Джини все еще чувствовала себя виноватой за разбитую вазу, и такие опасения были ей понятны.

Высокая худая особа сочла, что коллекция песочных часов – это просто смех, а может, и богохульство, но не объяснила, почему она так считает. Седовласая матрона сказала, что в доме очень трудно соблюдать чистоту. А тут еще говорящая птица, грядущее появление инфанта и граф, который собирается переделать мир. Словом, список соискательниц быстро сокращался.

От Мари не было никакой помощи. Она считала, что Джини должна нанять в качестве дворецкого одного из молодых парней с ямочками на щеках и широкими плечами. Да уж, только и не хватало Джини, чтобы в доме, полном незамужних молоденьких горничных, появился такой молодец.

Боже милостивый, ведь совершенно необходимо нанять кого-то ей в помощь, хотя бы одного или двух человек. Она была слишком занята, чтобы самой организовать выбивание ковров или большую стирку, и к тому же плохо чувствовала себя по утрам. Лакей, который временно исполнял обязанности дворецкого, был недостаточно представителен для дома столь знатного джентльмена, к тому же он с трудом читал надписи на визитных карточках. Такая досада!

На второй день пришла на собеседование женщина лет сорока. Она пережила не менее сорока долгих холодных зим и не случайно оценила по достоинству, что в доме у графа тепло. Женщина пришла в восторг от интересной коллекции и произведений искусства. Незамужняя дочь обнищавшего лорда, она искала место ради того, чтобы не провести конец жизни в работном доме. У мисс Хэдли были хорошие манеры и правильная речь, она привыкла к пересудам, прожив долгие годы с пьяницей в роли отца и помешанной в роли матери. Оба они уже ушли в иной и, как она надеялась, лучший мир.

Джини решила, что мисс Хэдли отлично подойдет на роль секретаря и компаньонки. Она знала, как нужно вести себя в высшем свете, и могла давать в этом отношении советы Джини. У нее был прекрасный почерк, она была в ладу с арифметикой и, видимо, обладала терпимостью к инакомыслящим. Но более всего оценила Джини то, что мисс Хэдли была, безусловно, честным человеком. Ее прошлое могло стать предметом недоброжелательных суждений, но не для Джини как возможной нанимательницы. Да и могла ли Джини обратить это прошлое против нее, если судьба ее собственного ребенка под вопросом?

Таким образом, мисс Хэдли тут же взяла на себя дальнейшие поиски старших слуг. А Джини удалилась вздремнуть.

Она не знала, сколько времени проспала до того, как услышала негромкий стук в дверь. Это мог быть только муж. Джини села и поправила прическу, невольно ожидая чего-то от этого неожиданного визита. К сожалению, Ардет казался скорее смущенным, нежели склонным к амурам.

– Милорд?

– Прошу прощения, я не знал, что вы спите.

У него было так много забот, так много дел надо было переделать, что он, видимо, и представить не мог, как можно лежать в постели в неурочное время.

– Это пустяки, все в порядке. Мне просто надо было немного передохнуть после всех этих собеседований. Вам что-то понадобилось от меня?

Очень многое ему вдруг понадобилось от нее… теплая розовая кожа, одежда в некотором беспорядке… Он никогда не думал, что ему потребуется холодная ванна в срочном порядке, едва он увидит свою жену в столь соблазнительном обличье. Ардет отвернулся и уставился на натюрморт, висевший на стене. Цветы и фрукты ничуть его не прельщали, слава Богу. Кое-как справившись со своими неуместными порывами, он сказал:

– Какая-то незнакомая женщина распевает в окружении песочных часов.

– О да, это мисс Хэдли. Она просто чудо и нуждается в работе. Я немного беспокоилась, оттого что не посоветовалась сначала с вами…

– Чепуха. Если она вам по вкусу, нет никаких проблем. Мне нравится ее голос. И манеры у нее вполне подходящие.

– И не заносчивые. Мне кажется, я ей по душе, а это обнадеживает.

Бедный котенок, подумал Ардет, она такая одинокая и такая не уверенная в себе, что даже одобрение старшей служанки для нее имеет значение. Это уже слишком.

– Выходит, у нас теперь есть новая экономка.

– Нет, мисс Хэдли не будет экономкой. Она мой секретарь и компаньонка.

Джини принялась рассказывать о жизни мисс Хэдли и о ее способностях.

– Я рад вдвойне. Не только вы нашли умницу, которая будет вам помогать и давать советы. Я могу тоже похвастаться, что нанял семейную чету на должности дворецкого и экономки.

Джини почувствовала себя неловко. Наем прислуги – одна из немногих обязанностей, которую он поручил ей, а она с этим не справилась.

– О, как славно!

– Но только с вашего одобрения, разумеется. Видите ли, я нанес визит миссис Смайт-Гардинер.

– Той самой, муж которой пронзил саблей…

– Именно ей.

Джини очень хотелось спросить, какие дела могли привести Ардета к женщине, которая соблазнила Элгина? Но она знала, что хорошая супруга должна держать язык за зубами, даже если ее сердце разбито оттого, что ее супруг нарушил данные им обеты.

Ардет взглянул на немногочисленные флакончики на туалетном столе Джини. Его жена не нуждалась в косметике, но ему нравился цветочный аромат, исходивший от нее. Не нравилось другое – что она ему не полностью доверяет.

– Я узнал, что она нашла нового покровителя и покидает Лондон. Хотел убедиться, что у нее есть средства на дальнюю дорогу.

Джини почувствовала, как с ее груди словно свалился тяжелый камень.

– Я узнал, что сама она уже уехала, а дом опустел. Немногочисленный штат слуг остался без жалованья. Рэндольфы – очень симпатичная пара, которая содержала дом в полном порядке вопреки обстоятельствам. Рэндольф, скажу вам, прямо-таки рожден быть дворецким, он сама вежливость и в то же время само чванство. Но все это лишь до той минуты, когда я упомянул о том, что мы нуждаемся в прислуге. Я уж подумал, что он меня расцелует за такое сообщение. У них есть сын, помешанный на лошадях, но при этом он отлично знает все Дороги в Лондоне и пригородах, и его можно смело посылать с поручениями. Я подумал также, что, когда родится ребенок, миссис Рэндольф может взять на себя часть забот о нем. Они любят детей, животных, им нравится жить и в городе, и в деревне. О своих прежних нанимателях супруги не будут сплетничать. Словом, мне кажется, эта пара нам вполне подходит.

Джини его поцеловала. Коснулась щеки Ардета легким, быстрым поцелуем, и оба отпрянули друг от друга.

Джини заговорила первой:

– Прошу прощения. Я знаю, что вам нежелательна подобная фамильярность.

– Нет-нет, это было очень мило. – Всего лишь мило, дьявол побери! Натюрморт на стене можно определить таким словечком, не более того. Поцелуй Джини – вспышка жаркого света. Когда с ним это было, чтобы кто-то вот так, вдруг, обнял его? Он едва справился с собой – не обнял Джини, чтобы вновь ощутить ее близость. – Мне следует на будущее запомнить, что я тоже обязан заботиться о найме слуг. Я собирался принести вам цветы, но, как мне кажется, сделал более приятный вам подарок в лице мистера и миссис Рэндольф.

Так оно и было, но не только потому, что он подумал о ее затруднениях. Мало того что он решил вполне успешно непростую задачу, Джини испытывала душевное облегчение и от того, что Ардет отправился к беспутной вдове вовсе не за тем, чтобы пофлиртовать с ней. И что самое приятное, он не рассердился на нее за неожиданное проявление сердечной привязанности, не напустил на себя неприступный и холодный вид. У Джини появился хотя бы проблеск надежды на то, что их брак станет настоящие в один прекрасный день… или ночь.

Скажем, в эту ночь.

Джини почти уснула, когда снова услышала негромкий стук. Она села и зажгла свечу, хотя ее возбуждение само по себе могло бы сделать комнату светлой. Как это радует, пугает и волнует одновременно – проявила свои чувства, и он откликнулся!

Она надела другую, почти совсем прозрачную ночную рубашку и подумала, не стоит ли накинуть на нее пеньюар, но оставила эту мысль и поспешила открыть дверь в смежную комнату. Никого за дверью не было. Соседняя комната была темной и пустой, как ее надежды.

Снова послышался стук. Джини подошла к окну, которое было приоткрыто не более чем на дюйм из опасения, что на рассвете может пойти дождь.

Тук-тук.

– Олив? – спросила она, приподнимая раму.

– Кар! – Вскрик ворона прозвучал так, словно у птицы першило в горле. Весь мокрый, грязный и явно потерявший пару-другую перьев, Олив дрожал мелкой дрожью. – Кар!

– Где ты пропадал, глупая птица? Пари держу, что ты ничего не ел несколько дней. Бог знает, научишься ли ты хоть когда-нибудь сам находить для себя пропитание! – Джини принялась скармливать ворону кусочки бисквита, который она всегда держала на ночном столике, чтобы унимать спазмы в желудке. – Ты же знаешь, что лорд Ардет не хочет, чтобы ты надолго пропадал.

Вытерев темные перья носовым платком, Джини погладила ворона и нащупала глубокую рану под крылом.

– Какое несчастье! Ты что, подрался? С каким-нибудь ястребом? Бедняжка! Ты не должен водить компанию с этими дьяволами.

Олив понурил голову. Она права. Уж лучше тот дьявол, которого он знал.

Джини подумалось, что глупо разговаривать с вороном, но, кажется, он успокаивается, слушая ее голос.

– Нет, если хозяин сердится, ты лети прямо ко мне. Запомнишь, бедный ты мой?

Джини почудилось, будто птица пробормотала: «Мой, пока смерть нас не разлучит», – но это было бы слишком: каким бы хорошим подражателем ни был ворон, он не настолько умен и словарь его не настолько обширен, чтобы составлять осмысленные фразы.

– Ты не мог бы сказать такое, – раздумчиво произнесла она.

И была права. Вот что он провещал на самом деле, глядя на закрытую дверь в смежную комнату:

– Мой, пока смерть делает свое дело.

Глава 10

Рэндольфы приехали ранним утром на следующий день со всеми своими вещами, сыном и старенькой собачкой.

– О, я, кажется, не упомянул, что у них есть собака? – спросил Ардет у Джини, когда взаимные представления состоялись.

Джини понравились Рэндольфы. Приятные в общении, откровенно благодарные за то, что получили новые должности, восхищенные предназначенными для них комнатами и крепко привязанные друг к другу. Права прислуги, собственно говоря, никакие охранялись, и супружеская чета осталась без жалованья, без пенсий и даже без рекомендательных писем. Но они удовлетворялись взаимной поддержкой, тем, что имеют друг друга. Джини этому позавидовала.

После того как он помог перенести вещи в дом, юный Шон Рэндольф был отправлен в школу, несмотря на его заявление, что он уже выучил все буквы и цифры и теперь мог бы работать в конюшне. Когда Джини пригласила миссис Рэндольф обойти вместе с ней весь дом и познакомиться таким образом с жилыми и подсобными помещениями, маленькая лохматая собачка затрусила следом за ними.

– Не подумайте, мэм, что она будет вертеться под ногами. Она толстая, ленивая, только и любит, что поесть, да чтобы ей почесали за ушами, да подремать на солнышке. Старая Хелен будет, как всегда, спать в ногах постели у мальчика.

Джини не возражала. Зато Олив возражал, да еще как!

– Адский пес! Адский пес!

Гремлин вспомнил злобных псов-демонов и поднял такой невероятный шум, что половина лондонских голубей взлетела над городом.

Миссис Рэндольф заткнула уши пальцами, а слезливая горничная Сьюзен, которую в доме прозвали горшком с водой, немедля разревелась в голос.

Ардет, который как раз в это время показывал мистеру Рэндольфу винный погреб, примчался со всех ног, готовый защищать своих подопечных от всевозможных посягательств.

Граф посадил ворона себе на сгиб локтя и глянул одним своим черным и блестящим глазом в такой же блестящий и черный глаз птицы.

– Ты хочешь туда вернуться?

Он имел в виду отнюдь не винный погреб. Гремлин в ответ только щелкнул клювом.

– Собака останется здесь. Вы подружитесь.

– Подружимся?

– Ну да. Станете друзьями. Понял?

– Я… да.

Когда Рэндольфы уже обосновались в доме, Олив все-таки показал, кто тут главный. Он научился подражать голосу мистера Рэндольфа и подавал собаке команды «Сесть!», «Встать!», «Ко мне!» и так далее – исключительно ради собственного дьявольского удовольствия. В конечном счёте он все же оставался бесом. Он также приучил собаку делиться с ним едой, не то принимался клевать ее в зад. Утомившись, усаживался бедняжке Хелен на ее широкую спину и нес патрульную службу в саду за домом, охраняя его от нежелательных гостей, в том числе и от ястребов.

Скоро в доме стало чище, спокойнее, жизнь упорядочилась. Хлопот, однако, тоже хватало, поскольку все и каждый помогали Джини подготовиться к приему у принца. Видимо, все понимали важность первого появления графини в большом свете. Всем хотелось угодить симпатичной новой хозяйке, а еще больше – новому хозяину. Одна из его редких улыбок или слово похвалы ускоряли работу и делали ее более легкой. Казалось, то, что доставляет радость лорду Ардету, доставляет радость всем в доме. Должно быть, у него на это есть особый дар, считала Джини. Богу ведомо, что и она хотела доставлять ему радость.

Мисс Хэдли и Мари вели бесконечные дискуссии о платьях и прическах, а также о модных аксессуарах, почти не уделяя времени Джини, за исключением тех часов, когда обучали ее придворным манерам. Мисс Хэдли в точности знала, как низко надо приседать в реверансе перед королевскими особами, не упустила и того, как надо подниматься из этой позиции, чтобы не потерять равновесия и не упасть вверх тормашками.

Настроение у Джини было, в общем, неважное. У нее замечательный муж – странный и нередко пугающий, но добрый, и хотя, как иногда говорят, крыша у него поехала, но не слишком заметно. По крайней мере, никто из посторонних не замечал, что он помешанный, или же они считали вполне естественным, что знатный человек обращается к призракам… на нескольких древних наречиях. Магические фокусы Джини предпочитала не замечать.

Но как бы там ни было, Ардет ее муж, который вот-вот может в ней разочароваться. Она предполагала, что он не испытывает влечения к ней как к женщине, потому что он больше не подходил к ее двери и не ужинал с ней наедине. А теперь он того и гляди убедится, что она не принята в светском обществе, а он, бесспорно, хотел, чтобы дело обстояло иначе. Он, наверное, уже осознал, что совершил неудачную сделку. Правда, хозяйство в доме, благодаря женщинам, более опытным, чем она, идет сейчас гладко, но это и все. Джини не могла найти песочные часы, хотя объехала все ломбарды, адреса которых дал ей юный Шон, в надежде, что кто-нибудь нашел их и продал. Ни в одной из таких лавок не нашлось ничего, что напоминало бы маленькую брошь, красочно описанную Ардетом. Даже этого она не смогла для него сделать.

Хуже всего то, что она никогда не станет такой леди, какой он заслуживает.

Мисс Хэдли научила ее тонкостям придворных поклонов. Миссис Рэндольф приготовила настойку на мяте, которая избавляла Джини от тошноты. Шон подарил счастливую кроличью лапку. Олив принес жемчужину. Мари порой проводила целые ночи за шитьем вместо того, чтобы навещать Кэмпбелла в конюшне. Расстроенный Кэмпбелл тем не менее начищал карету до немыслимого блеска, чтобы графиня, не дай Бог, не испачкала свои юбки. Даже плаксивая горничная Сьюзен внесла свой вклад: расспрашивая своего нового поклонника, лакея из соседнего дома, она выяснила, что его хозяева получили приглашение на какой-то прием уже после того, как граф и графиня побывали у них с приватным визитом. Для Джини такое сообщение было все равно что приговор к тюремному заключению; от волнения у нее вспотели пальцы, и она уронила на пол еще одну из драгоценных китайских ваз, которую в это время держала в руках. Сьюзен, разумеется, расплакалась в три ручья.

Тем временем мистер Рэндольф посетил разок-другой местный паб, где проще простого было выяснить из разговоров завсегдатаев, кто приглашен на высокий раут, и таким образом подготовить лорда Ардета. Заодно дворецкий разузнал, кто из генералов поддерживает установление пенсий для ветеранов. Получил он и сведения о том, что некий виконт не прочь продать принадлежащую ему угольную шахту, в которой произошел обвал. Как выразился граф, такая информация дороже золота, ибо позволит его агентам продолжить начатую им деятельность после его отбытия. Рэндольф решил, что его сиятельство имеет в виду отъезд в родовое поместье после рождения графиней ребенка. Ардет имел в виду окончательный уход.

Было чрезвычайно важно, чтобы он вошел в круг этих аристократов как равный им, вошел так, чтобы впоследствии никто не стал бы задавать никаких вопросов. Это был его шанс доказать, чего он стоит. Проклятие, но этот шанс был ему необходим, он жаждал его получить! Иногда ему хотелось ткнуть себя ножом, чтобы только увидеть, как потечет кровь.

Джини тоже должна занять свое место. Когда она обоснуется в Ардсли-Кип, то по праву станет первой леди в округе, и местное общество должно будет ее принять. Он был намерен добиться того, чтобы и у лондонцев не оставалось иного выбора – ради этого он был готов пойти на любые фокусы и манипуляции. Запустил бы кота к голубям или, скажем, ворона к этим щеголям. Увидеть бы, какая такая голубая кровь потечет из ран, нанесенных острым клювом разбушевавшегося гремлина… Джини принадлежит ему, и больше никто и никогда не посмеет показать ей спину. Кстати, она должна встретиться со своими родственниками, иначе тоска не перестанет терзать ей сердце. Ее злобная сестра, как стало известно Ардету, намерена появиться в Карлтон-Хаусе вместе со своим мужем, старшим братом Элгина, Роджером, бароном Кормаком. Ардет не сказал Джини об этом. Излишек информации бывает опасен.

Джини нервничает. Ардету очень хотелось утешить ее успокоить… Не воздействием на ее разум, нет, живым прикосновением рук, ласковым и согревающим. И более того.

Гораздо более.

Он почти уже примирил свои обеты со своими желаниями. Джини его жена, и она ему желанна. Она не оплакивает Маклина, и он, Ардет, ей небезразличен. Нет ничего греховного в том, что мужчина занимается любовью со своей женой, разве не так? Потом он вдруг вспомнил, что он не вполне такой мужчина, каким Джини его считает.

Может, он никогда им и не станет, если отдастся чувственным инстинктам, забыв о своих благородных намерениях. Были у него и более глубокие соображения. Ардет не был уверен, что будет вести себя как джентльмен в объятиях Джини. После долгих веков без женщины? Он может ее напугать. Более того, утратив контроль над собой, он может причинить ей боль. «Маленькая смерть» сексуального финала может обернуться чем-то и в самом деле опасным для жизни.

Это уже нечто в духе условий дьявола, который предоставил Ардету шесть месяцев, а потом целую вечность, чтобы оплакивать их. Именно так долго Ардет чувствовал бы свою вину, если бы причинил боль своей жене.

Вот почему он сторонился ее так долго, как только мог.

Но в тот вечер, на который был назначен торжественный прием у принца-регента, Ардет не мог сторониться Джини, делать вид, что не замечает ее, и вообще прикидываться равнодушным. Увидев, как его красивая, соблазнительная жена спускается с лестницы, он едва удержался от того, чтобы не взбежать по этой лестнице вверх, не подхватить Джини на руки и не отнести ее к ней или к себе в спальню, да в любую комнату, где есть кровать. Черт побери, в любую комнату, где есть ковер и дверь. Он сорвал бы с ее соблазнительного тела это блестящее платье, распустил ее сияющие волосы и сделал бы ее своей женой в полном смысле этого слова.

Как же она хороша в этом платье серого цвета, почти того же темного оттенка, как полуночное небо; черная кружевная накидка, которая скрывала ее беременность, усыпана была серебряными блестками, сияющими, как звезды в безлунную ночь. Волосы были забраны в узел на макушке, скрепленный бриллиантовой диадемой. Ардет дивился тому, как он мог при первом знакомстве счесть ее всего лишь миловидной.

Он видел великое множество красивых женщин, большинство великолепных королев и куртизанок своего времени, слишком чисто уходивших из жизни в расцвете красоты. Как правило, они были суетными созданиями и при встрече с ним беспокоились прежде всего о том, как они выглядят, как будто ему было до этого дело. Он их не разглядывал, он просто выполнял свою работу.

Сейчас он замечал каждую черточку.

Леди Ардет была не просто хороша собой. Он понимал, что она испытывает чувство страха, но ее врожденная смелость пробивалась через этот страх, добавляя новые оттенки к тому, что было на поверхности. Ее собственные усилия сделать себя как можно привлекательнее и свет новой жизни, озаривший ее, сделали ее облик достойным воплощения на художественном полотне. Она стала совершенной. Она принадлежит ему. Она, но не ее ребенок.

– Мы можем ехать?

Ардет подошел к нижней ступеньке лестницы и подал Джини руку.

Слава Богу, что он здесь, подумала Джини, так как она к этому времени почти утратила способность твердо держаться на ногах вместе с остатками уверенности в себе.

Однако ни единого доброго слова или комплимента не сорвалось с крепко сжатых губ графа. Теплая улыбка ни разу не согрела его смуглое лицо. Он был так же суров и замкнут, как тогда, когда она впервые встретила его в полевом госпитале, занятого только спасением жизней и ничем больше. Сегодня он был намерен покорить высший свет по своим собственным причинам, понятным ему одному, и Джини понимала, что она не вправе жаловаться.

Поездка в карете показалась ей бесконечной и в то же время слишком короткой. Лорд Ардет сидел напротив, всячески стараясь не помять ее юбки и в то же время не обращая никакого внимания на ее взбудораженные чувства. Они не сказали друг другу ни слова до тех пор, пока карета не остановилась в конце длинной череды других экипажей.

– Как я понимаю, никто не собирается выходить из экипажа и двигаться далее пешком, – сказал Ардет. – Вот глупцы. Они давно уже были бы в доме и веселились в свое удовольствие.

Веселились? Предполагается, что именно этим они будут заниматься? Джини охотно осталась бы в карете на всю ночь, это было бы для нее предпочтительнее, однако она спустилась из кареты на землю, когда пришла их очередь, с высоко поднятой головой и глядя прямо перед собой, такая же надменная и невозмутимая, как любая из дам бомонда. Она не принадлежала к этому обществу по рождению, но благодаря замужеству заняла в нем подобающее положение, одетая и увешанная драгоценностями в соответствии с обстоятельствами. Ее супруг вполне может ею гордиться. Если он и заметил, как дрожит рука, которой она опирается на его руку, то не упомянул об этом.

Джини почувствовала облегчение, уяснив, что представляться принцу им не придется с ним наедине, как она боялась. При сем присутствовали генералы союзнических армий, члены кабинета министров, личные друзья принца и несколько его бывших любовниц. Она никого из присутствующих не знала, и никто не смотрел на нее, когда по кивку принца Ардет подвел ее к нему.

Мисс Хэдли могла бы гордиться реверансом Джини. На принца это, кажется, произвело хорошее впечатление. Он широко улыбнулся. Впрочем, все знали, что ему нравятся хорошенькие женщины.

– О, Ардет, скажу вам, что мы строили различные предположения по поводу вашего неожиданного выбора. Разговоров было предостаточно, знаете ли. Но теперь нам все понятно.

Граф слегка поклонился, потом сдвинул брови, так как принц, взяв руку Джини в свои, задержал ее на более долгое время, чем допускал строгий придворный этикет.

– А с вами, моя дорогая, – обратился его высочество к Джини настолько громко, что каждое слово могли услышать все присутствующие в приемном зале, – мы жаждали познакомиться как с новой для нас супругой пэра. Или мне следует предложить вам еще и титул Несравненной, а?

Он рассмеялся – от этого смеха затряслись его отвислые щеки и зазвенели бесчисленные медали на широкой груди. Окружавшие принца прихлебатели тоже рассмеялись и закивали с должной обязательностью.

Ардет уставился горящими глазами на руку Джини, все еще зажатую в толстых пальцах принца. Он не решался причинить этим пальцам острую боль или неудержимый зуд, во всяком случае, здесь, на приеме. Принц не обратил на него внимания и адресовался к Джини на этот раз негромко, предназначая свои слова для нее одной:

– Мы не знали, посылать соболезнования или поздравления. Трудный выбор, не так ли?

Джини не поняла, чей выбор он имеет в виду: свой или ее, но ей показалось, что он искренне тронут ее положением, и потому она, опустив голову, сказала:

– Вы очень добры, сир. Благодарю вас за понимание и за ваше милостивое приглашение.

– Прекрасно сказано. Но берегитесь, моя дорогая. Старым сплетницам это не нравится. Эти кошки не одобряют ваш поспешный брак и то, что вы не соблюдаете траур. Они начнут искать недостатки в вашей наружности и в ваших манерах. Но главным образом их выводит из себя то, что вы подцепили богатого графа прежде, чем они смогли запустить в него свои когти. – Он наклонился к ней еще ближе, так близко, что она услышала поскрипывание его корсета. – Скажу по секрету: они и нас не жалуют.

Непопулярность принца ни для кого не была секретом, хотя Джини сочла невежливым говорить об этом сейчас. Газеты были полны критических суждений о принце, обвинений в расточительстве и беспутстве, а также полученных от лондонской прислуги сведений о том, что их хозяева недовольны таким правителем.

– Не позволяйте им обижать вас, – продолжал принц. – Таков наш совет. Мы благополучно обошлись без их одобрения. Мы радовались жизни. Поступайте и вы в том же духе.

Джини подумала, что это прозвучало как приказ, и едва не рассмеялась нервным смехом, так как нервы ее были напряжены. Как может считать этот не в меру растолстевший государь, будто по его приказу подданные станут счастливыми?

Джини не была уверена, что сможет выполнить королевский указ. Не была она уверена и в том, что Ардет не устроит сцену, если принц не отпустит ее руку, которая чувствовала не слишком приятное тепло его пальцев даже сквозь перчатку. Не могла же она попросту высвободить руку из хватки принца или наступить ему на ногу, как она однажды поступила по отношению к одному наглому капралу в армии… Она пробормотала нечто более или менее подходящее к случаю и посмотрела на своего мужа.

То же сделал и принц.

– Сверх того, Ардет сумеет с ними справиться. Даю слово, что не знал такого мастера убеждать людей.

– Да, он умеет быть убедительным, – согласилась Джини. – И чаще всего оказывается прав.

– Положитесь на него. Именно так поступили бы мы. Ведь не скажешь, что он из тех, кто не прислушивается к доводам разума? Богатым и красивым джентльменам все прощается. Строгие судьи могут сколько угодно повторять, что презирают выскочек, но любая из этих дам дала бы себе отрезать руку по локоть ради того, чтобы занять ваше место.

Если он немедленно не отпустит ее руку, Ардет может лишить принца его собственной конечности. Джини слегка посторонилась, чтобы уступить место женщине весьма плотного сложения, которая явно старалась попасть принцу на глаза.

Эту особу трудно было не заметить. Почти такая же толстая, как его высочество, она нацепила на себя примерно столько же драгоценных украшений – колец, серег, подвесок и так далее, – сколько у принца на груди было медалей. В волосах у нее покачивались павлиньи перья, а на платье из бирюзовой с золотом ткани, казалось, едва хватило материи во всей Франции.

Джини сделала реверанс и двинулась прочь в сопровождении Ардета, который не отступал от нее ни на шаг.

– Не забудьте хорошенько повеселиться, – высказал пожелание регент перед тем, как выбросить Джини из головы. – Славная победа, да, славная!

Кажется, сам принц намеревался повеселиться от души.

Глава 11

– Напыщенный осел.

Джини взглянула на мужа, на губах у которого играла улыбка, тонкая, как ее газовая накидка.

– Вы имеете в виду принца? – спросила она встревоженным шепотом, словно их могли подслушать и арестовать за подстрекательство к мятежу. – Его высочество был очень добр.

– Не добрее ворона. И не умнее.

– Господи, неужели вы позволили Оливу прилететь сюда? Что, если он… понимаете… на какое-нибудь произведение искусства во дворце? Или на самого принца?

Прежде чем Ардет успел ответить, к ним подошел конюший принца, сэр Кельвин, чтобы проводить их к группе джентльменов, с которыми Ардет непременно хотел встретиться. Джини не могла с уверенностью судить о том, что именно перешло в карман баронета из рук ее мужа, но ясно видела, что Ардет что-то положил туда. Возможно, это были какие-то указания принца. Вполне вероятно, что иначе собравшаяся у регента знать не приняла бы ее в свое общество, решила Джини. Они были вежливы, хоть и сдержанны, и гораздо более интересовались путешествиями Ардета, его внезапным возвращением и его планами на будущее, чем его сомнительной женой. То, как он будет голосовать в парламенте, было куда важнее того, каким образом он попал в плен.

Джини не возражала. Она получила возможность перевести дух – настолько, насколько это было возможно в туго зашнурованном корсете, который Мари убедила ее надеть. И слава Богу, что с ее представлением принцу покончено. И она не скомпрометировала Ардета. Но разумеется, вечер еще только начинался.

Джини наблюдала за мужчинами, окружившими Ардета, и отметила про себя, что ни один из них не был таким высоким, видным и красивым. Ни один не держался с таким естественным достоинством, даже иностранные принцы, которые восхищались тем, что он с каждым из них говорит на его языке.

Скоро гости всей гурьбой переместились в просторный зал, в котором оставшиеся пять сотен удостоенных приглашения на прием выстроились в очередь, дожидаясь представления принцу-регенту. Джини еще раз поблагодарила Бога за то, что была избавлена от этого сурового испытания.

Мимо них прошли несколько военных, а тот самый придворный, которого подкупил Ардет, представил их герцогу, члену королевской семьи, который одарил их небрежным и неприязненным взглядом. Затем наступила очередь русского графа, который щелкнул каблуками, и некоего маркиза, направившего на Джини свой лорнет.

Сэр Кельвин удрученно покачал головой, видимо, признавая несостоятельность своей попытки привести кого-либо из присутствующих на приеме леди в тот уголок зала, где стояли Ардет и Джини, как бы окруженные невидимым забором. Ардет пожал ему руку, еще одна свернутая банкнота перешла в ладонь сэра Кельвина, после чего тот испарился.

– Это безнадежно, милорд, – сказала Джини. – Лучше бы вы поберегли ваши деньги.

– А вы бы лучше называли меня по имени, по крайней мере, здесь. Иначе подумают, что мы с вами чужие друг другу. А им и без того хватает поводов для сплетен о том, что им кажется странным.

Но ведь они и в самом деле чужие друг другу, разве не так? И один из них определенно обладал некоторыми странностями. Джини сделала шаг к Ардету, чтобы продемонстрировать обществу, что они находятся в близких отношениях, но при этом и сама она почувствовала себя лучше.

– Хорошо, Ардет. Но все же ни одна из этих леди не имеет намерения познакомиться с нами.

– Так познакомимся мы с ними, в чем дело?

– Вы не можете вот так запросто подойти к респектабельной леди и представиться. Это не очень корректно. Надо, чтобы кто-то представил вас.

– Разве вы не слышали о том, что сами стены дворца представляют вас всем присутствующим в них? Идемте.

Джини попыталась сделать шаг назад, но Ардет был тверд в своем намерении. Он взял с подноса у проходившего мимо официанта стаканчик пунша и вручил его Джини, потом взял с того же подноса еще два стаканчика. Подошел к двум уже немолодым леди в тюрбанах и жемчугах. Обе дамы с улыбкой приняли его подношение и его поклон, а также то, что он назвал свое имя. Но лица их сделались каменными, когда он представил им Джини. Обе тут же заявили, что им необходимо срочно зайти в дамскую комнату, чтобы поправить оборки.

Ни у той, ни у другой из дам на платье не было никаких оборок.

– Вот видите? Мне надо бы удалиться, чтобы вы могли поговорить с влиятельными джентльменами.

Но Ардет еще только начинал. Он увидел темноволосую молодую женщину, которая скромно стояла в сторонке в полном одиночестве, и повел Джини прямо к ней. Леди явно нуждалась в чьем-нибудь обществе, но она говорила только по-итальянски. Ардет обменялся с ней несколькими фразами и двинулся дальше, властно увлекая за собой Джини.

Тут и появился сэр Кельвин под руку с весьма почтенного возраста герцогиней, сверкающей бриллиантами. Герцогиня ответила на реверанс Джини любезной улыбкой, потом сказала:

– Я что-то не расслышала ваше имя. Просто не выношу молодчиков, которые не говорят, а бормочут, хотя этот и приходится мне племянником.

Она приставила к уху ладонь. Ардет громко и отчетливо представил себя и свою жену во второй раз.

– О, вот и мой муж наконец-то. Он хочет поскорее уехать домой. Долг исполнен, и этого достаточно, как вы понимаете.

Взгляд, который она бросила на сэра Кельвина, не сулил ничего хорошего его надеждам на наследство.

Герцогиня удалилась, и возле Ардета и Джини вновь образовалось совершенно свободное пространство.

– Пожалуйста, Ардет, не можем ли и мы уехать?

Он мог бы привести в оцепенение всех этих надутых спесью щеголей и щеголих, явись он перед ними, как это бывало в прошлом, в обличье Вестника Смерти, но сейчас он хотел, чтобы они обратили внимание на его красивую жену, поняли, как она добра и хороша, насколько она выше их ничтожного одобрения. Хотел настолько, что готов был пустить в ход свое искусство влиять на умы людей и подчинять их своей воле.

Но он не мог устроить сцену. Это повредило бы его планам. Кроме того, Джини выглядела совершенно измученной, почти больной.

– Вам не станет дурно?

Джини подумала, не сослаться ли ей и в самом деле на дурное самочувствие и объяснить этим свое желание покинуть дворец, но она еще не овладела искусством притворяться.

– Нет. Ничего подобного.

– Надеюсь, вы не упадете в обморок. Я слышал, что леди иногда теряют сознание от пребывания в толпе, но вы достаточно сильны, чтобы избежать этого. Крепкая косточка!

Джини сейчас проклинала совсем другие «косточки» – пластинки твердого китового уса в корсете, которые кололи ей спину.

– Нет, я в обморок не упаду, – твердо повторила она.

Еще чего не хватало! Позволить, чтобы скандалезные бульварные листки называли «хилой» или еще как-нибудь!

Ардет все еще что-то обдумывал.

– К черту! Неужели в этом чудовищном дворце даже присесть негде?!

Один взгляд на парочку щеголей – и два кресла у стены опустели.

– Присядьте. Пойду принесу вам еще пунша.

– Лучше лимонада, если вам удастся его найти. И какой-нибудь бисквит. Наверное, я просто голодна. Я мало ела, потому что очень волновалась.

Оказывается, страх отбивает аппетит.

Джини предпочла бы, чтобы кресла стояли где-нибудь за пальмой или за колонной, но была благодарна судьбе уже за то, что может дать отдых ногам и избавиться от бесцеремонных взглядов множества людей. Она видела, как Ардет лавирует в толпе, которая становилась все более плотной по мере того, как укорачивалась очередь тех, кто ожидал представления принцу. Толпа росла, и оттого в помещении становилось все более душно и жарко. Джини обмахивалась веером, не сводя глаз с темноволосой головы Ардета. Она была бы самой высокой точкой в этом многолюдье, если бы не еще более высокие плюмажи из перьев на головах у дам.

С Ардетом здоровались многие, некоторые из мужчин обменивались с ним рукопожатиями. Две женщины подошли к нему сами, улыбаясь и хлопая ресницами. Веер Джини при этом задвигался с лихорадочной скоростью.

К Джини не подошел никто, если не считать сэра Кельвина, цвет лица у которого казался почти таким же зеленым, как ветви плюща, вышитые на его жилете. Джини решила, что Ардет приставил к ней светловолосого баронета в качестве бдительного стража, которому, собственно говоря, нечего было ей сказать. Они поговорили о погоде, о духоте в помещении, о том, что людей собралось очень много, и это заняло некоторую часть времени, пока Ардет отсутствовал. Затем сэр Кельвин просто молча стоял возле свободного кресла, отступив примерно на шаг от своей подопечной. Джини хотела, чтобы он удалился, но юный придворный явно имел на этот счет строгие указания и нуждался в деньгах Ардета, даже если сама герцогиня оплачивала его содержание.

Джини подумывала, не поискать ли ей самой дамскую комнату, но опасалась, что Ардет станет беспокоиться, если она уйдет оттуда, где он ее оставил. К тому же она сомневалась, найдет ли потом обратную дорогу. Опасалась она и того, что в отсутствие Ардета холодность дам по отношению к ней превратится в открытую враждебность. Она помнила злобу своей бывшей свекрови и оскорбления, которыми ее осыпали в Брюсселе. Оставаясь на месте, она по крайней мере была в безопасности. И сидела, как сорняк среди роз, и потому сорняк особо вредный…

Что касается Ардета, то он вознамерился проделать кое-какие манипуляции с пуншем. Именно поэтому он и не отправил этого бесполезного глупца баронета за пуншем для Джини. Усилить действие напитка значило бы достигнуть большей степени воздействия на чересчур разборчивых леди… если Ардет еще не окончательно утратил свои способности. В таком многолюдстве он не мог рассчитывать ни на зрительное воздействие, ни на власть своего прикосновения, так что ему оставалось прибегнуть только к самому обычному обману, а проще сказать, к жульничеству. Ардет подумал, что, пожалуй, у него еще нет настоящего сердца, стало быть, перед ним прямая дорога в вечный адский огонь. И до этого необходимо по возможности облегчить Джини ее жизненный путь.

Какая-то женщина остановилась возле столика с закусками и напитками, потягивая пунш из стаканчика. Немолодая, седовласая дама в очках. Она была хорошо одета, но никаких плюмажей из перьев на голове и никаких драгоценностей на шее и на груди у нее не было. В отличие от жаждущих развлечений болтливых сплетниц, на которых Ардет вдоволь насмотрелся сегодня, эта почтенная матрона выглядела умной и серьезной женщиной, на разум которой трудно оказать воздействие.

Ардет вежливо наклонил голову, ожидая, что дама намерена удалиться.

Вместо этого она сказала:

– Простите мою навязчивость, но не вы ли наш новоиспеченный граф? Лорд Ардет?

– Да, за мои грехи, – с поклоном ответил он.

– Нет, за ваши благодеяния. Я леди Винросс.

Она протянула графу руку, и тот поднес ее к губам, не сводя при этом взгляда с чаши пунша.

– Вы меня не знаете.

Простая вежливость требовала, чтобы он теперь посмотрел на даму.

– Боюсь, что нет. В последние недели я встречался со множеством людей. Приношу вам Свои извинения.

– В них нет необходимости. Это с моим сыном вы могли познакомиться, Джеймсом Винроссом. Капитаном гусар его величества Джеймсом Винроссом. Он где-то здесь. Это его последний официальный выезд перед увольнением из армии, слава Богу.

– Я познакомился со многими нашими храбрыми военными, дорогая леди Винросс. Если ваш сын вернулся невредимым, я разделяю вашу благодарность небесам.

– Нет, это вас я хочу поблагодарить. Джейми рассказал мне о том, что вы делали. Не для него лично, его ранение не было тяжелым, хотя говорят, что прихрамывать он будет до конца своих дней. Для его солдат. Он не в силах был им помочь, он лишь мог видеть, как они страдают, в то время как армейские хирурги оставляли их умирать. Врачи, которые заботились только о раненых офицерах! При тяжело раненных солдатах оставались лишь немногие хирурги. И вы.

Ардет покачал головой:

– Я не врач и не хирург. А те немногие медики, которые там были, работали сверх сил. Они просто не успевали помочь каждому вовремя и не преуспели бы, даже если бы их численность утроилась.

– Джейми говорил то же самое. Но вы были возле раненых и, как он утверждал, спасли жизнь многим. Вы помогали даже тем, от кого врачи уже отказались. Он называл вашу помощь чудодейственной. Джейми хотел поблагодарить вас, но вы покинули Брюссель прежде, чем он успел это сделать.

– Я не сделал ничего такого, чего не сделал бы любой другой джентльмен, обладающий нужными навыками.

– Никто ничего не делал. И даже не пытался делать. Я считаю, что причина всех этих смертей не от ран в бою, а в полевых лазаретах из-за плохого ухода и дурного лечения. Он вернулся домой, хромая, но душе его нанесены поистине тяжкие раны. Он страдает от ночных кошмаров, он глубоко презирает и проклинает тех, кто виновен в происходившем, и тех, кто посылал многих и многих на смерть, оставаясь в безопасности.

– Он судит вполне разумно. Должно быть, ваш сын – отличный офицер, из тех, кого любят подчиненные, готовые отважно сражаться под его командованием.

– Он таким и был. Сегодня вечером ему должны вручить наградной лист. Я еле уговорила его приехать и принять награду. Он явился, но только в надежде встретить знатного человека, который вел себя столь благородно. В газетах писали, что вы будете здесь.

– Это был мой долг. Я имею в виду не появление на сегодняшнем приеме, а помощь солдатам в беде.

– А мой долг – поблагодарить вас за то, что вы вернули мне моего сына. И поблагодарить от имени тех матерей, сыновей которых вы спасли. Мы все ваши должницы. Правительство не наградит вас медалью, я в этом уверена, и не повысит ваш титул.

– Для меня не имеет значения ни то ни другое.

– Я так и думала. Но ведь кто-то должен признать долг. Что я должна предпринять, чтобы вернуть вам долг благодарности за тот подарок, который вы сделали женам и матерям, дочерям и сестрам?

Ардет посмотрел на чашу с пуншем, потом глянул в сияющие любовью материнские глаза, а потом перевел взгляд на ту часть огромной комнаты, которая пустовала, если не считать единственного занятого кресла у стены.

– Вы могли бы по-дружески поддержать мою жену, – сказал он.

Леди Винросс слегка покраснела.

– Я, о…

– Она была рядом со мной большую часть времени. Она не могла находиться в кругу офицерских жен, которые перематывали бинты или делали нечто подобное, это мне неизвестно. Она же находилась в аду полевого армейского лазарета, держала раненых за руки, вытирала им пот со лба, слушала их мольбы. И когда я просил ее о помощи, она подходила и помогала мне совершать то, что вы назвали чудесами, спасая тех, кого еще можно было спасти. И по мере сил облегчала муки тех, кого уже нельзя было спасти. Если ваш сын видел меня, то видел и золотоволосого ангела рядом со мной. Она тоже заслужила вашу благодарность. Быть может, даже большую, чем я, ибо без помощи ее рук я не сумел бы сделать столько, сколько сделал.

– Да, но…

– Имоджин Маклин помогала со всей готовностью и по доброй воле, несмотря на то, что потеряла так много сама. Неужели вы не в состоянии извинить те ошибки в поведении, которые не принесли вреда никому, кроме нее самой, и которые вполне объяснимы, и по достоинству оценить то доброе, что совершила эта добрая и благородная женщина?

– Хорошая женщина заслуживает большего, чем рубины, вам не кажется?.. Я видела один у нее на шее.

– Она заслуживает гораздо большего.

Леди Винросс сняла очки и протерла их носовым платком.

– Я слышала, что ее муж был ужасным грубияном.

– Ее первый муж.

– Разумеется, – с улыбкой произнесла леди Винросс. – Говорят, что он всем лгал.

– Включая Имоджин.

– Никто не любит быть обманутым, особенно леди определенного общественного положения.

– Вы имеете в виду снобов. Но вообще-то вы правы, такое никому не нравится. Так и вините Элгина Маклина, а не его несчастную жену. Она от этого пострадала более, чем кто бы то ни было другой.

– Ходят слухи, что они вообще не были обвенчаны.

– Я видел брачное свидетельство собственными глазами.

– Он никогда не представлял ее как свою супругу.

– Он был дураком и хамом. Теперь я представляю ее. Она женщина высоких качеств и достойна бережного отношения.

Леди Винросс снова водрузила на переносицу свои очки и посмотрела на Ардета твердым взглядом:

– Думаю, вы правы. Итак, договорились. Я сделаю то, о чем вы просите. – Прежде чем Ардет успел поблагодарить ее и проводить к одинокому креслу Джини, леди Винросс добавила: – Я слышала, что Элис Хэдли вошла в число ваших служащих.

Ардет не был уверен, что мисс Хэдли может иметь отношение к их беседе, тем не менее он кивнул и ответил:

– Да, эта леди была нанята в качестве компаньонки и секретаря моей жены, но они очень скоро стали друзьями.

– У мисс Хэдли хорошая голова на плечах, несмотря на тяжелые условия, в которых она выросла. Я ее знала с давних пор и готова дать клятву, что она никогда не приняла бы участия в чем-либо сомнительном. Если они с вашей женой подружились, это к лучшему и облегчит нам дело. Я имею некоторое влияние, милорд, так что познакомьте меня с молодой леди, и мы вместе подумаем, как перетянуть на нашу сторону тех простофиль, которые нами управляют.

– Принц уже признал мою графиню.

– Я имею в виду тех, кто в самом деле управляет, милорд, – довольно резко повысив голос, возразила леди Винросс. – Не нашего экстравагантного принца и не наших политиков. Я имею в виду патронесс образованного общества.

Не было возможности в точности определить, обязана ли перемена в отношении к словам Ардета со стороны леди Винросс действию пунша или силе убеждения графа. Возможно, что достаточное количество выпитого пригладило взъерошенные перья или притупило неприятные воспоминания без помощи Ардета. А возможно, леди Винросс в самом деле обладала немалым влиянием в высшем свете Лондона. Она отыскала в толпе своего сына, который дал слово, что выполнит свою часть дела, тсжесть обработает, как он выразился, молодых леди, а сама занялась пожилыми особами.

Когда Ардет вернулся к Джини со стаканчиком пунша, а не лимонада, который она просила разыскать, жена его была готова умолять графа как можно скорее уехать домой, Она сидела одна-одинешенька, если не считать маячившего в некотором отдалении сэра Кельвина, и наблюдала за тем, как женщины увиваются вокруг ее мужа.

– Прошу вас, Ардет, извините, Корин. Признайте, что вы ошибались. Я буду счастлива жить в деревне.

– Сознавая, что вас унизили в Лондоне? Не имея возможности вернуться? И при том, что ваша родня так и не признает вас? Я не могу примириться с этим. Подождите.

И она стала ждать, понемногу потягивая пунш, который мало-помалу успокоил ее желудок и нервы. Потом она подняла глаза… и поняла, что почувствовали египтяне, которых вел за собой пророк Моисей, когда увидели, как по его велению Красное море расступилось перед ними, обнажив сухое дно. Множество улыбающихся женщин устремлялось к ней, почти отталкивая одна другую, чтобы поскорее быть ей представленной, не графу, нет, а его героической супруге. Это она, ангел милосердия, писала письма леди Кинкейд под диктовку ее племянника, это она утирала пот со лба младшему сыну леди Невельсон, делала перевязки младшему брату горничной леди Хаверхилл и приняла к себе несчастную бездомную мисс Хэдли.

Да, она, быть может, чересчур поспешно вступила во второй брак. Но какая из них этого не сделала бы? Какая из них отказала бы графу, если бы он попросил руки ее собственной дочери? А теперь Имоджин Хоупвелл Маклин Ардсли помогает своему супругу заниматься благотворительностью. Она стала графиней, у нее приличное состояние. Принц ее принял любезно и оценил по достоинству, и тут дело не в том, что его прельщает улыбка каждой хорошенькой женщины. К тому же это вечер мира, не так ли? Союзники поздравляют друг друга, и как могут женщины Лондона не приветствовать ту, которая сделала свой вклад в общую победу?

Сэр Кельвин доказал, что он не совсем бесполезен, записав для Джини все имена, все приглашения и приемные дни. Приглашений на две последующие недели Джини получила больше, чем за два последних года. О ребенке не упоминали, о собственной семье Джини тоже.

Ардет улыбался во весь рот. Едва наступила некоторая передышка, он обратился к Джини:

– Ну и кто теперь должен признать, что ошибался?

– Как вы это сделали?

Он положил руку себе на грудь.

– Я? Как я мог такое сделать?

– Волшебством. Я не имею представления, на что вы способны, но волшебство – самое малое, что я подозреваю. Вы же сами говорили, что знаете разные салонные фокусы.

– Я полагаю, что многие дамы поняли разумность доводов леди Винросс.

Джини подняла бровь, подражая излюбленному мимическому приему Ардета.

– А может, они и сами пришли в более доброе расположение духа. Праздник, пунш и так далее. Я вижу, свой пунш вы уже выпили.

– Мне это было необходимо. Здесь так жарко.

– Что, если жара растопила лед в сердцах этих леди?

Джини прищурилась:

– Даете слово, что никаких фокусов не было?

– Можно ли одурачить всех присутствующих на приеме дам? Даже я не настолько смел, чтобы подчинить своей воле такое количество самодовольных гарпий одновременно.

Джини не поверила, что столь резкая перемена в отношении к ней могла быть вызвана пуншем или благодарностью одной леди.

– Господи, жена моя, уж не думаете ли вы, что я в состоянии творить чудеса?

– Я думаю, что видела одно сегодня вечером.

Она была близка к тому, чтобы увидеть еще одно.


Глава 12 t.


Принцесса Хедвига из Цифтцвайга в Австрии была внушительна сама по себе, но когда к ней присоединились две ее сестры, они явили собой настоящую австрийскую армаду. Каждая из них была рослой, широкоплечей и обладала большой грудью, похожей на носовую часть парусного корабля. Крашеные волосы у всех трех были светло-каштановыми. При одном взгляде на их драгоценности у иных дам потекли бы слюнки от зависти. Право, глядя на них, можно было бы подумать, что попал не в резиденцию принца, а в дорогой бордель с этим пышным трио в качестве главного аттракциона. Причем сестры были так похожи друг на друга и внешностью, и вызывающими нарядами, что, если бы не запомнившееся Джини бирюзовое с золотом платье принцессы Хедвиги, она не смогла бы определить, с которой из трех сестер имела честь познакомиться. Она сделала реверанс всем трем, когда они подплыли к ней и Ардету. Другие леди из числа новообретенных Друзей Джини ретировались, уступая место особам королевской крови… или вульгарности. Джини тоже охотно ретировалась бы, увлекая за собой Ардета. Принцессы до такой степени делали ставку на обольщение, что ни один мужчина не мог считать себя в безопасности, в том числе и лишь недавно вступивший в брак.

Но на сей раз наследницы Хафкеспринке не собирались устраивать охоту на мужей, собственных или чужих. Они желали поговорить с Джини и потому попросили Ардета сходить за новыми порциями восхитительного пунша. Он минутку подумал, взвешивая шансы Джини против заграничных барышень, потом все же решил отлучиться, прихватив с собой в качестве помощника сэра Кельвина, глаза у которого почти вылезли из орбит. Его жена сумеет постоять за себя, а если австриячки причинят ей неприятности, он поотрывает им головы вместе с павлиньими перьями и прочими аксессуарами. Все это понимали.

– Вы хотели бы поговорить со мной, – с нескрываемым недоверием заговорила Джини, глядя на подступивших к ней стеной пышнотелых женщин. С этими королевскими особами в стиле Рубенса у нее было не больше общего, чем с креслом у нее за спиной. – Почему?

– Почему? Потому что мы очень много слышали о вас, фрейлейн. Да, мы слышали о вас от вашего принца и от ваших храбрых офицеров, и слышали только хорошее. Но от женщин в дамской комнате мы слышали и дурное. И тем не менее именно вы сегодня – королева бала, как говорят в таких случаях. Мы хотели бы узнать почему.

– Как утверждает наш брат, наследник престола, мы слишком любопытны. Но во время войны мы сослужили ему немалую службу как шпионки, не правда ли, сестры?

Принцесса Хедвига бросила на сестру сердитый взгляд.

– Я думаю, что кое-кто из нас выпил слишком много пунша, – проворчала она. – Но это правда, мы поражены. Ваш муж, он необыкновенный человек. Он не… как это у вас, англичан говорят? Непростая птица. Когда мы обращаемся с вопросами к тем, кто мог бы его хорошо знать, ответов не получаем.

Джини решительно не могла понять, о чем они толкуют и почему.

– Мы хотим сказать вам, что сестры нужны друг другу. Это очень важно.

Слава Богу, наконец-то появился Ардет, за которым следовал официант с подносом, уставленным стаканчиками. Может, он сможет вникнуть в суть непонятных Джини слов, хотя разговор ведется не на иностранном языке.

– Да-да, – в смущении заговорила она, – я вижу, что у вас очень тесные родственные отношения.

– Очень плохо быть одной, – провозгласила сестра в коричневом платье.

– Мы не одобряем семейные неурядицы, – добавила третья сестра, та, которая призналась, что была шпионкой; платье на ней было голубое, в ожерелье на шее сверкал сапфир величиной с грецкий орех.

– Одна из нас могла бы увести мужчину у другой.

– Или позаимствовать ожерелье.

– И не вернуть его, – резко бросила Хедвига, покосившись на сапфир.

– Но мы сестры, – сказала вторая из сестер.

– Сестры, – подтвердила третья. – И мы очень счастливы. О, смотрите, сюда идет Ардет с пуншем.

Австриячки расступились. Джини подумала, что они хотят освободить проход для Ардета и слуги, но ошиблась: они хотели, чтобы она увидела чету, которая до сих пор была скрыта от нее фигурами принцесс. И она увидела свою сестру Лоррейн и ее мужа, брата Элгина Маклина, Роджера, нынешнего барона Кормака.

Если бы не кресло, за спинку которого она машинально ухватилась, Джини, наверное, упала бы. Но тут совсем рядом с ней оказался Ардет, и она почувствовала, что сердце у нее снова забилось ровно. К счастью, принцесса Хедвига взяла на себя обязанности церемониймейстера и принялась знакомить присутствующих между собой, а Джини тем временем разглядывала сестру, с которой не виделась четыре года.

Лоррейн всегда была красой семейства, любимицей родителей. Она была старше Джини на пять лет. Золотые волосы, голубые глаза, фарфоровый цвет лица и стройная фигура приносили ей пальму первенства на всех деревенских ассамблеях. Теперь, накануне тридцатилетия, красота Лоррейн померкла. Золотые волосы стали тускло-белокурыми, голубые глаза казались выцветшими и усталыми. Щеки ввалились, возле глаз и у рта появились морщинки, гибкая фигура превратилась в сухопарую и угловатую, что особенно бросалось в глаза рядом с цветущими, полнотелыми австриячками. И она старалась не встречаться взглядом с младшей сестрой.

Джини повернула голову к Роджеру. Она его почти не знала. Хоупвеллы и Маклины были соседями в Дерби, но разница в возрасте, годы в школе и жизни Роджера в Лондоне сделали то, что они были едва знакомы. В наружности Элгина было немало общего со старшим братом: рыжеватые волосы, карие глаза, широкий нос. Но Роджер – лорд Кормак, как теперь его следовало именовать, – не отличался мальчишеской живостью Элгина, его улыбчивостью, не было у него и россыпи веснушек, как на пухлых щеках у младшего брата. Он выглядел старше Ардета и с подчеркнутым достоинством нес на своих плечах титул барона. Это прямо-таки бросалось в глаза.

Представления были закончены, и теперь все уставились на Джини с таким выражением, словно бы настала ее очередь сказать свое слово. В голове у нее было пусто. Неужели от нее ждут, что она радостно поприветствует женщину, которая сделала ее жизнь несчастной? Женщину, которая не отвечала на ее полные отчаяния письма? Или предполагают, что она спросит о родителях, которые отказались от нее и вычеркнули ее имя из семейной Библии?

– Где же вы были до сих пор? – произнесла она первое, что пришло на ум.

Лоррейн ответила с усмешкой:

– Да как тебе сказать? По большей части в Лондоне. На Гросвенор-сквер, ты же знаешь.

– Нет, я имею в виду сегодняшний вечер. Вы его провели здесь?

– Здесь, на ассамблее? Да, но не участвовали в церемонии личного представления регенту.

В голосе Лоррейн младшая сестра ощутила горечь, несомненно, вызванную тем, что титул ее мужа, всего лишь барона, не давал возможности попасть в число избранных гостей. И разумеется, ее мучило то, что Джини была удостоена такой чести.

– Такая толпа, что никого не найдешь, – продолжала Лоррейн все с той же деланной улыбкой.

Такая толпа, что не найти собственную сестру, о которой все только и говорят? Такая густая, что не разглядеть нового графа и его скандальную новобрачную, да еще при том, что эта новоиспеченная графиня садит в полном одиночестве, всеми обегаемая, в кресле на совершенно свободном от других гостей месте?

– Я тоже тебя не заметила, – сказала Джини, – но не ожидала, что ты здесь будешь.

Джини сделала шаг назад и не то чтобы уж так нечаянно наступила на ногу Ардету. Она знала, что у него был список гостей. Почему же он не предостерег ее? Не предупредил о возможной встрече с Лоррейн и ее мужем?

Ардет ругнулся себе под нос, однако сохранял улыбку на физиономии. Джини понимала, что он окажет ей поддержку в любом случае, однако понимала и то, что он не хочет никаких сцен, особенно после того, как столько потрудился над тем, чтобы светское общество приняло его графиню. Именно поэтому, хоть и к сожалению, она понимала также, что не может швырнуть стаканчик с пуншем в лицо сестре и послать ее к дьяволу, добавив, что она, Джини, уже не та наивная девочка, которую Лоррейн может использовать в своих целях.

Вместо этого она продолжала:

– Ну что ж, мне приятно увидеть тебя снова. Думаю, мы еще встретимся по тому или иному поводу. Передай мои добрые пожелания твоей семье.

Она повернулась к Ардету, готовая уйти одна, если он за ней не последует.

Одна из принцесс преградила ей дорогу.

– Если стал возможным мир между всеми странами, моя дорогая, то и вы с сестрой тем более можете помириться. Найдите какое-нибудь местечко, где вы могли бы поговорить.

Джини не склонна была слушать наставления. Сестры из Цифтцвайга могли обладать коронами, но они не были ни ее повелительницами, ни ее воспитательницами. Они были иностранками, толстыми, назойливыми и суетными.

Но Лоррейн сказала:

– Согласна.

Ардет наклонился и прошептал Джини на ухо:

– Только сегодня вечером есть у вас шанс предоставить мне возможность спалить ей ресницы, но лучше проделать это наедине.

Джини улыбнулась и кивнула. Сэр Кельвин проводил их в маленькую комнатку в личных покоях принца. В комнате было множество китайских изделий – лакированных шкатулок, статуэток из нефрита, прекрасных ваз. Джини сжимала в руке стаканчик с остатками пунша: не дай Бог, возникнет искушение что-нибудь разбить, так пусть это будет стаканчик, а не какой-нибудь драгоценный предмет из коллекции принца.

Джини старалась держаться подальше от сестры. Но сэр Кельвин велел лакею принести чай для дам и графинчики для джентльменов, которые присматривались друг к другу с опаской, словно не знакомые между собой собаки. Джини нравилось не только то, что Ардет был готов в любую минуту защитить ее, но и то, что Роджер точно так же относится к своей жене. После того как она вышла замуж за Элгина, она научилась ценить в мужчинах подобное качество. Дело не в том, что она нуждается в защите, твердила она себе. Постоять за себя она и сама сумеет. И как только слуги удалились, Джини взяла стул и отодвинула его подальше от камина, в котором весело потрескивали горящие дрова. Жестом предложила Лоррейн занять место напротив себя, как бы предлагая начать разговор, если та желает, но на самом деле заговорила первой.

– Почему ты не подошла ко мне, раньше? – задала она вопрос еще до того, как Лоррейн уселась.

Лоррейн расправила юбки, потом посмотрела на вырезанную из слоновой кости фигурку лошади, что стояла на маленьком столике поблизости.

– Моего сына эта лошадка привела бы в восторг. Он еще слишком мал для таких дорогих игрушек, но очень любит лошадей.

Джини откашлялась.

– Тебе, наверно, стоит выпить чашечку чая, чтобы смягчить горло. В этом бальном зале, честное слово, надо было кричать во все горло, чтобы тебя услышали.

Лоррейн собиралась встать, чтобы взять с подноса чашку, но Джини движением руки удержала ее и сказала:

– Горло у меня в порядке, и в стаканчике осталось немного пунша, так что не хлопочи. Я просто хочу узнать, почему ты не подошла ко мне раньше.

Лоррейн погладила лошадку из слоновой кости и ответила:

– Я просто боялась, если тебе хочется знать. Господи, неужели кто-нибудь видел, как он играет с огнем?

– Ты боялась моего мужа?

– Ардета? – Лоррейн явно смутилась. – Разве он так опасен? Мне он показался настоящими джентльменом.

– Разумеется. Он и есть джентльмен. Я неправильно задала вопрос. В таком случае чего же ты боялась?

Лоррейн пожала плечами.

– Боялась, что если я присоединюсь к тебе, то меня мазнут той же, испачканной в дегте кистью, что и тебя.

– Разве твое положение в обществе настолько ненадежно, что ему может повредить твоя родная сестра? Какие недостойные поступки ты могла совершить в последнее время? Ты лгала? Сплетничала? Флиртовала?

– Ничего подобного, клянусь тебе. Я уважаемая женщина, и я мать.

– И тем не менее ты боялась, что тебя увидят рядом со мной?

– Ну хорошо. Раз ты настаиваешь, то я боялась того, что ты можешь мне сказать. И что ты можешь сказать Роджеру.

– О чем?

– Тебе не кажется, что ты чересчур усложняешь дело, маленькая сестренка?

– Я уже больше не маленькая, – возразила Джини.

– Да, не маленькая, – согласилась Лоррейн, взглянув на рубин на шее у Джини, на ее усыпанную бриллиантами диадему и на платье, которое стоило целого состояния. – Ты стала красавицей, ты графиня. И потому должна признать, что все изменилось к лучшему.

Джини поставила стаканчик с пуншем на столик, но так, чтобы при желании до него легко было бы дотянуться.

– К лучшему? Сказать бы это Элгину. Но он мертв. И он не простил меня.

– Почему? Ведь это меня он должен был ненавидеть.

– Он любил тебя и слышать не хотел о твоем предательстве. Никто не поверил, что это ты отправила меня в сад, набросив мне на плечи свою шаль. Никто не поверил, что это ты предложила нашим родителям пойти и поискать нас и что я оказалась в объятиях Элгина против собственной воли, ведь он принял меня за тебя. Ты ничего не сделала, чтобы спасти мою репутацию и предотвратить этот мой несчастный брак. Ничего, Лоррейн. Ты не сказала ни слова в мою защиту.

– Теперь пришло время сказать, что я об этом горько сожалею.

– Да, теперь, когда я принята в высшее общество, ты боишься, что я могу помешать тебе, нанести тебе такой же силы удар, какой ты нанесла мне? Ты боишься влияния графини на мнение света?

Лоррейн покачала головой.

– Это все Роджер.

– Понимаю. Он так и не узнал, что это ты виновна в его беде, не так ли? Он не сообразил, что ты воспользовалась своим предательством по отношению к Элгину, подсунув ему меня, и проложила себе путь к другому, более выгодному союзу.

– Да, он ничего не узнал. И женился на мне из чувства порядочности.

– Его, а не твоей.

Лоррейн согласно кивнула.

– Я не могла признаться и разрушить все даже после того, как ты уехала.

– Но ведь ты прекрасно знала, что увидишь меня снова. Я вышла замуж за брата твоего собственного мужа. Мы могли бы приехать в Маклин-Мэнор и погостить там после окончания войны.

– Нет, даже леди Кормак сочла, что лучше вас не приглашать. Она думала…

– Я знаю, она думала, что я распутная девчонка, которая соблазнила Элгина. Но ведь Роджер мог захотеть повидаться с братом. А я могла в один прекрасный день все рассказать Роджеру.

– Я надеялась, что он тебе не поверит, если этот день когда-нибудь наступит.

– Выходит, что тебе так или иначе пришлось бы отлучить семью бедняги Элгина от его родных, чтобы твоя тайна не была раскрыта?

– Нет! – воскликнула Лоррейн так громко, что ее муж привстал было со стула, но Ардет положил ладонь ему на рукав, и Роджер подчинился. – Нет, – повторила Лоррейн, понизив голос, – нет, я вовсе не хотела, чтобы Элгин не вернулся с войны или вообще был разлучен со своими родителями. Просто так вышло, что одно привело к другому.

– И твоя ложь осталась неразоблаченной, – медленно проговорила Джини, подумав, что и она скрывает правду об Элгине ради того, чтобы Лоррейн верила, будто он погиб в сражении. А леди Кормак никогда и никому не расскажет о позорной смерти своего сына. Джини вздохнула и сказала, что она все понимает.

– Благодарю тебя. Видишь ли, у нас с Роджером удачный брак, но каждый раз, когда я вижу дочь герцога, которую прочили ему в жены, я начинаю гадать, не хотел ли мой супруг, чтобы все вышло иначе. Не могу понять, любит ли он меня на самом деле или просто слишком благороден, чтобы вести себя по-другому. Я не знаю, есть ли у него любовница, посещает ли он дома свиданий. Я этого никогда не узнаю, и это мучительно. Я расплачиваюсь за свои грехи, Джини, расплачиваюсь за них с первого дня моего замужества.

– Но не так, как я расплатилась за них, – сказала Джини, вспомнив страшные дни в Канаде и полные отчаяния месяцы в Португалии, а также то, как он говорил всем, что она его сестра, и проводил свободное время со своими приятелями-холостяками. – Нет, у меня все было иначе.

– Элгин стал для тебя недурной добычей. Он был бы вполне хорош и для меня.

– Недурной добычей? Ну, это не та форель, которая клюнула бы на мою удочку. Он любил тебя. И если бы не ваш заговор, он женился бы на тебе. Стал бы помогать отцу управляться с имением, а потом вступил бы во владение землей. Он никогда не хотел быть солдатом. Не хотел следовать за армией и оставаться без привычных удобств. И он не хотел меня!

Ардет, видимо, собирался вмешаться в разговор, но Джини отмахнулась от него.

– Зато Ардет хочет тебя, – усмехнулась Лоррейн.

– Ардет совсем особенный. Иногда я понять не могу, чего он на самом деле хочет.

– Фу, да стоит только посмотреть, как он следит за каждым твоим движением! Он только и мечтает о том, чтобы заняться с тобой любовью.

– Нет, он просто наблюдает за мной из чувства ответственности.

– В таком случае ты все тот же несмышленыш, если не видишь того, что вижу я.

Джини не приняла всерьез слов сестры. В самом деле, что Лоррейн может знать об Ардете? Разве ей может быть известно, что он намеревается исчезнуть через шесть месяцев – теперь уже через пять, – что он хочет истратить на благотворительность почти все свое состояние?

– Ну хорошо, скажи мне все-таки, почему ты согласилась поговорить со мной наедине?

– Чтобы упросить тебя ни о чем не рассказывать. Умолять тебя о прощении. Ведь я теперь другая, лучше, чем была.

– Теперь, когда получила то, чего добивалась.

– Ты стала красивой, Джини, однако время сделало тебя беспощадной.

– Не знаю, как насчет красоты. Но у меня нет причин быть озлобленной.

– Постарайся понять, прошу тебя. Я не просто хотела заполучить титул Роджера, мне нужна была его привязанность. Я никогда не смогу обрести его любовь. Я с этим смирилась. Но я люблю своего сына.

Джини не удержалась от вопросов:

– Сколько ему лет? Как его зовут?

– Моему Питеру около трех лет, и он для меня дороже самой жизни. У него шапка белокурых кудрей, как у меня в детстве, но глаза у него такие же зеленые, как твои, а нос как у Роджера. Он уже знает несколько букв и умеет считать до десяти. Плачет редко и никогда не устраивает истерик, как дети некоторых моих знакомых. Он просто ангел.

Это был родной племянник Джини.

– Хотелось бы как-нибудь познакомиться с этим совершенством, – сказала она. – Он сейчас в деревне?

– Нет, у него нелады со здоровьем, потому мы сейчас в городе. Здесь врачи гораздо опытнее, чем сельские костоправы. Но пока они не смогли вылечить мальчика от кашля.

– Очень жаль, – совершенно искренне произнесла Джини.

– Так ты прощаешь меня?

– Я… думаю, что должна простить, раз ты меня об этом просишь. И проповеди в церкви, и Библия на этом настаивают.

Джини решила, что Ардет будет с этим согласен. Он не раз говорил, что, не прощая чужие грехи, сам не получишь прощения. Как же она, Джини, может не простить кающуюся?

Лоррейн явно почувствовала облегчение. Но прежде чем поставить точку, Джини добавила:

– Я могу простить, Лоррейн, но я не могу забыть. И в этом все дело. Сомневаюсь, что буду доверять тебе в дальнейшем.

Лоррейн смахнула слезу.

– Клянусь, что никогда больше не причиню тебе боли. Я зажму рты сплетникам. Вот увидишь, репутация твоя будет восстановлена.

– Думаю, что это уже сделала леди Винросс.

– Но мы могли бы встречаться. Кататься в парке верхом или в экипаже, забронировать ложу в опере.

И то и другое было сейчас нужнее Лоррейн, чем Джини. Джини задумалась, сомневаясь в побуждениях Лоррейн и ее искренности.

– У меня сейчас больше приглашений, чем я могу принять, – не без удовольствия сказала она.

– В таком случае я упрошу папу признать тебя и твой брак и уговорю маму снова вписать твое имя в семейную Библию. Я скажу им, что ты ни в чем не виновата, что происшедшее было недоразумением. Они будут обязаны пригласить тебя домой во время твоего свадебного путешествия или на Рождество, и все соседи увидят, какой замечательной леди ты стала, графиня.

– Таким образом, они простят мне грех, которого я не совершала?

Джини всю жизнь страдала от недостатка родительской любви. Теперешнее их доброе отношение было бы приятным, но, пожалуй, слишком поздним. Никто из ее друзей в их небольшой общине за нее не вступился, и она обнаружила, что ее уже не волнует их благоприятное мнение. Она покачала головой.

– Что еще я могу сделать? – спросила Лоррейн.

– Познакомь меня с моим племянником. Думаю, это доброе начало.

Глава 13

– Верите ли вы в то, что люди меняются? – спросили Джини, когда они с Ардетом стояли возле Карлтои-Хауса и ждали, пока Кэмпбелл подаст карету. Ночь была теплая и ясная. По сравнению с переполненными, душными и насыщенными запахом духов и прочих благовоний апартаментами дворца здесь дышалось намного легче.

Ардет запрокинул голову и посмотрел на звезды.

– Я живу надеждой на это, – сказал он.

– Но может ли человек полностью измениться? Предположим, женщина оказалась весьма себялюбивой и, делая все, что захочется, испортила себе жизнь? В состоянии ли она внезапно встать на путь истинный, как вы считаете?

– Я слышал, что признание человеком собственных недостатков есть первый шаг к их искоренению. Если человек, будь то мужчина или женщина, сожалеет о совершенных им или ею в прошлом дурных поступках, это можно считать началом перемен к лучшему. Если таких сожалений нет, то и перемен ждать нечего, я в этом почти не сомневаюсь. Впрочем, и обстоятельства сами по себе могут вести к переменам, – напомнил он ей и самому себе.

– Да, Лоррейн теперь стала любящей матерью. Это, наверное, меняет к лучшему натуру большинства женщин, потому что она постоянно думает о том, как сделать жизнь своего ребенка счастливой. Наверное, время покажет.

– Так оно обычно и бывает, – сказал Ардет, помогая Джини подняться в карету.

Перед тем как захлопнуть за Ардетом дверцу экипажа, Кэмпбелл изобразил торжественный салют. Глядя на широкую улыбку Кэмпбелла, Ардет пришел к заключению, что бывший солдат услышал об успехе лорда и леди, дожидаясь их на стоянке карет. Остальная прислуга в доме узнает об этом успехе сразу после того, как Кэмпбелл закончит поездку по улицам города. Для слуг это имело; особое значение, потому что их положение среди других дворецких, горничных, лакеев и кучеров зависело от уважения к их хозяевам в обществе.

– Не слишком погоняйте лошадей, – предостерег Кэмпбелла Ардет. – В темноте они, бывает, становятся пугливыми. – Ардет беспокоился в первую очередь о жене. Убедившись, что она удобно устроилась на сиденье напротив него, он спросил: – Вас что-то еще обрадовало на этом вечере, кроме встречи с сестрой? Я понимаю, что у вас были некоторые опасения, но, на мой взгляд, прием прошел не так уж плохо.

– Он кончился лучше, чем начался, в этом нет сомнения, но я обнаружила, что одобрение высшего света носит почти такой же угрожающий характер, как и порицание. Правда, некоторые женщины показались мне по-настоящему добрыми, без всякой оглядки на общее мнение и не под влиянием выпитого пунша.

– Но вы покорили даже самых скупых на похвалы.

– Опять-таки время покажет. Вчера я была распутницей. Сегодня я чудо. Кто знает, что принесет завтрашний день?

Ардет вдруг оглянулся, словно заметил вспышку света.

– В самом деле, кто?

– Я не считаю, что это так уж важно.

– Теперь уже ничто не важно, кроме вашего мнения о собственном достоинстве и вашего душевного спокойствия.

– В таком случае для вас не будет иметь особого значения, если я воспользуюсь не той вилкой на завтраке у леди Блессингейм или забуду, кто из леди проходит первой в дверь на обеде у Гамильтонов?

Он рассмеялся:

– Вы меня спрашиваете о вилках, а ведь я ими вообще не пользовался, пока не… словом, вы могли бы проехаться верхом по Гайд-парку в обнаженном виде, и я не догадался бы, что это не принято в высшем обществе.

– О, понимаю…

Он не мог разглядеть выражение ее лица при тусклом свете фонарей в карете, но почувствовал, как она напряглась на своем сиденье.

– Простите меня. Я вовсе не имел в виду, что мне самому это было бы безразлично. На самом деле мне было бы неприятно, если бы посторонний мужчина увидел бы нагое тело моей жены. Я стараюсь быть щедрым, но всему есть предел.

– Запрет на то, что принадлежит вам лично. Что ж, это логично.

Ардет услышал холодок в ее голосе – и вздрогнул почти так же сильно, как тогда, когда он только привыкал к лондонской погоде.

– Любой может рассматривать мои коллекции. Но жена – это совсем иное. Я имел в виду и хотел сказать, что гордился бы вами и был бы рад, что мы поженились, если бы вы хлопнули самого принца по руке, чтобы вынудить его отпустить вашу руку, или сбили с ног некую герцогиню, которая мешала бы вам войти в столовую.

– Правда?

– Истинная правда. Я знаю, что на сегодняшний прием вы отправились только ради меня, но вы доказали вашу самоотверженность. И смелость. Никакие глупые условности не могут иметь значения после этого.

– И я имела успех, ведь правда? – Она расслабилась и откинулась на кожаные подушки. – С вашей помощью, разумеется, и с помощью леди Винросс, ее сына, а также австрийского контингента и самого принца.

– Да, вы имели успех. Все поздравляли меня с тем, какую удачную пару я нашел себе. Я соглашался.

– Благодарю вас. Должна признать, что я теперь чувствую себя увереннее в качестве вашей супруги. Вам не придется стыдиться вашей графини или опасаться, что я упрячу себя в деревню. Но вы, конечно, все еще достойны лучшей жены.

– Глупости. Почему я должен вас стыдиться? Я просто хотел, чтобы вам уделили должное внимание и вы таким образом оценили бы себя по достоинству. – Он снова рассмеялся. – А если бы я получил по заслугам, мне пришлось бы сыграть в кости с дьяволом. Но вместо этого я имею счастье быть довольным нашим браком.

Ардет был и в самом деле доволен, если и не полностью удовлетворен. А ведь он боялся, что никогда уже не будет удовлетворен. А сейчас сидит напротив прекрасной женщины, вдыхает ее аромат и думает о тех грубых и жестоких половых актах, которые он наблюдал, о которых слышал или читал, которые совершал сам… и мечтает о том, как это было бы с нею. Джини стала его женой по воле ада, стала дорогой его сердцу женщиной, которую он поклялся защищать.

А теперь она больше нуждалась в защите от него самого, нежели от кого-то другого.

Он был рад, что Джини переменила тему разговора, когда она вдруг спросила:

– Какого вы мнения о моей сестре?

– Я почти не говорил с ней. Она показалась мне усталой телом и духом. Не могу себе представить, что люди когда-то считали ее более красивой, чем вы. Но быть может, прошедшие годы повлияли и на ее наружность. Возможно, она поняла, что поступила с вами подло. Но вы ее простили, и не исключено, что теперь она воспрянет духом.

– Думаю, она боялась, что я расскажу ее мужу правду, и к тому же беспокоилась о здоровье сына.

– И это тоже.

– Ну а лорд Кормак?

– Он не упоминал о мальчике.

– Нет, я имела в виду ваше мнение о нем. Вы провели довольно много времени с вашим шурином, которого никак не ожидали увидеть.

Ардет как раз ожидал увидеться с Кормаком на приеме, но в том случае, если бы его ожидания не оправдались, намеревался встретиться с ним на следующий день и договориться о совместных действиях во имя восстановления репутации Джини. С течением времени именно барону придется стать главой семьи, к которой принадлежит и Джини, и его доброе отношение может быть ей полезным. Но ни о чем подобном он не собирался говорить с ней. Так ли уж необходимо заглядывать в будущее, пока можно радоваться настоящему?

– Он кажется достаточно симпатичным малым, мне нравится его деловитость. Барон уже вводит усовершенствования на фабриках, которые достались ему по наследству от отца, и я надеюсь убедить его сделать больше.

– Что касается желания Лоррейн поговорить со мной, ведь она просила принцесс помочь ей, а потом даже умоляла меня о прощении, то все это из-за Роджера, вам это, разумеется, ясно. Лишь бы он не вмешивался, не проявлял к этому интереса. Но главное для нее – мое молчание. Тогда Роджер никогда не узнает, что она заманила его в ловушку и хитростью вынудила жениться на ней.

– Он все знает.

– Нет, она клянется, что не рассказала ему правду. А я в то время не стала объясняться с ним. Да он и не поверил бы моей истории.

– Но ведь я сказал вам, что Кормак далеко не глуп.

Джини смутилась, потом в недоумении пожала плечами.

– Но в таком случае почему же он принял на себя ответственность за предательство Лоррейн по отношению к Элгину? Он мог бы отказаться взять ее в жены и, зная о ее проступке, пустить ее репутацию по ветру, как пустили мою. Быть может, им просто двигало врожденное благородство?

Ардет пожал плечами. Он не знал этого человека настолько, чтобы судить о его нравственности и побудительных мотивах его поступков.

– Я полагаю, что он хотел ее. Или скажем так: он хотел женщину, которая сама хотела его достаточно сильно, чтобы предать свою сестру и своего возлюбленного. Может, он просто пожалел ее.

– Но он никогда не говорил ей, что знает правду.

– Повторяю, барон не глупец. Чувство вины у Лоррейн и ее неуверенность в себе его устраивают. Она никогда не будет воспринимать его как заслуженный ею дар судьбы.

Джини на минуту задумалась, припоминая, как Лоррейн умела использовать чужие слабости.

Он выглядит таким же заблуждающимся, как и моя сестра.

Ардет кивнул, соглашаясь, и сказал:

– Как говорится, браки заключаются на небесах, но кто может быть в этом уверен? То, что устраивает одного, может медленно убивать другого.

Они были почти у самого поворота на их улицу, когда желудок Джини взбунтовался и заявил об этом громким урчанием, к великому ее смущению, настолько громким, что его не заглушили ни стук колес, ни топот лошадей. К счастью, в карете было так сумрачно, что Ардет не мог заметить, как сильно Джини покраснела.

– Прошу прощения, – пролепетала она, – я не успела вовремя поесть.

– Это я должен просить прощения. Мне следовало сообразить, что вы проголодались. Вы ни разу не подходили к столикам с закусками, а я просто забыл взять для вас с одного из них какой-нибудь бисквит или что-то в этом роде.

– Чепуха, вы ни в чем не виноваты. Мне следовало бы съесть хотя бы кусочек тоста перед тем, как мы собрались уезжать из дома. Мисс Хэдли предлагала мне чашку чая. А миссис Рэндольф даже принесла немного супа, чтобы я не уезжала на пустой желудок, но я тогда не чувствовала себя голодной.

Ардет высунулся из окна, словно мог бы при помощи магии достать оттуда полную еды корзинку для пикников.

– Не думаю, что нам сейчас уместно явиться в кофейню, ни мне с бриллиантовой диадемой и рубином, ни вам без вооруженной охраны.

Джини подумала, что он мог бы защитить крепость одной лишь силой своего взгляда, но мудро промолчала.

– Можно, правда, заехать в один из отелей, – предложил Ардет. – Я слышал, что там подают великолепные блюда в любое время суток.

– О нет, не стоит, я вполне могу удовлетвориться мясным рулетиком или кусочком холодного цыпленка, когда мы приедем домой. Только…

– Да?

– Только я… мне ужасно хочется малинового мороженого. Я слышала, что такие навязчивые желания нередко возникают у беременных женщин.

– Малиновое мороженое?

– Разве оно вам не нравится?

– Не в этом дело. Я никогда не пробовал малинового мороженого.

– Не думаю, что вам легко было бы получить мороженое в тех краях, где вы жили раньше.

– Не так уж трудно, – только и сказал он.

– Самое лучшее мороженое у Гюнтера, но там в это время уже закрыто.

Ардет постучал по крыше и дал новые указания Кэмпбеллу; тот, хоть и пробормотал себе под нос несколько ругательств, немедленно повернул лошадей.

Кондитерская была и в самом деле закрыта, свет погашен, и только над дверью черного входа во дворе горел фонарь. Нет, никаких сладостей нельзя получить в такое время, как сообщил Ардету уборщик с метлой в руках, ни ложечки, нет-нет. Все малиновое мороженое, а также лимонное и клубничное – все до капельки отправлено на прием в «Голден-Голлабс-Хаус» в Кенсингтоне. Мистер Голлаб родился и вырос в семье банкиров. Он празднует заключение мира, а также помолвку своей дочери. В гостях у него джентльмены, которые никогда в жизни не получили бы приглашение в Карлтон-Хаус, но вполне могли бы оплатить торжественный прием у принца.

Ардет велел Кэмпбеллу ехать в Кенсингтон.

Кэмпбелл снова выругался. Черт знает сколько времени придется Мари его дожидаться сегодня. Он развернул лошадей так резко, что карета покачнулась.

Джйни ухватилась за подвешенную к потолку экипажа кожаную петлю, чтобы сохранить равновесие.

– Мы не можем явиться на прием к мистеру Голлабу. Нас туда не приглашали!

Ардет был непоколебим.

– На самом деле я получил приглашение. У нас с Голлабом были кое-какие банковские дела. Но я ни в коем случае не стану разыгрывать аристократа на балу в честь его дочери и не могу позволить своей жене затмить блеск будущей новобрачной.

Он не мог увидеть усмешку Джини, однако почувствовал признательность в ее голосе, когда она поблагодарила его за комплимент. Впрочем, голос этот в следующую минуту изменился.

– В таком случае зачем мы едем в Кенсингтон? – спросила она.

Ардет рассмеялся, уловив в ее тоне сомнение и даже недоумение.

– Как, вы полагаете, что я намерен украсть для вас десерт?

– Уж лучше украсть, чем заполучить его менее… ординарным способом.

– Глупышка, я намерен всего-навсего подкупить кого-нибудь из слуг. Этот способ известен во всем мире и был распространен всегда.

Он так и сделал. Оказалось совсем не трудно отыскать возле дома лакея, который вышел передохнуть от суеты. Прежде чем Джини успела забеспокоиться о нем, сидя в карете примерно в одном квартале от Голлаб-Хауса, он вернулся с довольно объемистой вазочкой, полной мороженого, и с двумя ложечками.

– Одна вазочка – это все, что малый согласился предложить за те деньги, которые нашлись у меня в кармане. Я решил, что галстучная булавка с бриллиантом, которую мой новый камердинер чуть не силой заставил меня нацепить, слишком дорогая цена, простите, даже за ваше удовольствие. Мне следует помнить, что надо брать с собой побольше монет. Подкуп обходится недешево.

Джини уже пробовала мороженое с явным удовольствием.

– Это так вкусно, что мне, честное слово, все равно, как оно вам досталось. Отведайте-ка.

Ардет уселся рядом с ней и погрузил ложечку в мороженое.

– Вы совершенно правы. Такая кража приятнее фокусов.

В голосе у нее снова прозвучало сомнение.

– А вы… – начала она, но не решилась произнести «фокусник» или «волшебник»: Ардет, чего доброго, решил бы, что она не в своем уме.

– Ну что, мне больше не полагается? Оставить вам? Поступить как джентльмен? – спросил он со смехом, но тут же снова набрал мороженого в ложку.

Джини ела быстрее, сделав перерыв, чтобы выразить беспокойство по поводу того, не накажут ли слугу за пропажу вазочки и ложек. Ведь в некоторых домах серебро пересчитывают каждый вечер.

– Если вас это беспокоит, мы можем оставить посуду в саду мистера Голлаба, – возразил на это Ардет. – Подумают, что кто-нибудь из гостей решил для большего удовольствия полакомиться мороженым на воздухе. Пари держу, что под кустами найдут немало бокалов для шампанского, а может, и уснувших гостей.

Он отнес пустую вазочку и ложки в сад, а вернувшись, заявил, что сделает постоянный заказ Гюнтеру на доставку этого нового лакомства.

Джини обрадовалась:

– Маленький Шон будет в восторге, а мисс Хэдли так старалась подготовить меня к выезду в большой свет, что заслужила сладкую награду за свои труды.

Когда они добрались до дома и карета проехала под аркой портика во двор, Ардет не стал дожидаться, пока выездной лакей откроет дверь и опустит лесенку. Он спрыгнул на землю и, отмахнувшись от поспешившего на помощь слуги, принял Джини из кареты прямо себе на руки. Кэмпбелл развернул экипаж и поехал к конюшне.

Газовые лампионы возле дома были зажжены, из открытой входной двери тоже лился свет, и Ардет заметил на лице у Джини пятнышко от мороженого. Нимало не раздумывая, од коснулся пальцами ее губ.

Она подняла на него глаза.

– Осталось немножко мороженого.

Джини облизнула губы, потом снова взглянула на мужа, как бы спрашивая, достаточно ли благопристойный у нее вид, чтобы предстать перед домочадцами. Она не хотела появиться перед ними после первого выезда в свет эдакой шалой девчонкой.

– Все в порядке. Вы просто великолепны.

Теперь Джини посмотрела на него так, будто он снял для нее луну с неба, а не просто побывал с ней на приеме у принца, угостил любимым мороженым и произнес самый обычный комплимент.

Ардет ничего не мог с собой поделать. Он очень хотел почувствовать вкус ее губ, их сладость. А почему бы нет? Она его жена, и она его хочет. Ее желание очень сильно, насколько можно судить по яркому блеску зеленых глаз. Она его жаждет, и тут ни при чем пунш, малиновое мороженое и прием у королевской особы. Он наклонился к ней и опустил голову…

…Облегчив тем самым ворону возможность усесться ему на плечо.

– Прием хороший? Хороший прием?

– Да, прием был очень милый, – ответила птице Джини.

– Верно, и леди Ардет имела большой успех, – добавил Ардет после словечка, которого Джини до сих пор ни разу от него не слышала.

Она погладила блестящую черную голову птицы.

– Нам не хватало тебя, Олив, но, я думаю, тебе там не понравилось бы. Одна леди украсила свою голову павлиньими перьями.

– Дура! – выкрикнул ворон, потом повернулся к Ардету и уставился на него черным, без блеска глазом. – Живой?

– Пока что нет.

Но у него благодаря треклятой птице еще оставался шанс. Он не отнес свою жену наверх, к себе в спальню, не нарушил данную себе клятву. Не причинил зла.

* * *

Нет, с этим человеком явно происходит что-то неладное! Джини резким пинком отшвырнула в сторону табуретку, которая загораживала ей дорогу в хранилище песочных часов. Ардет определенно не любит ее. На приеме она была такой, какой он хотел ее видеть, причем имела потрясающий успех. Но вместо того чтобы восхищаться своей сверкающей всеми красками бабочкой, граф отправил ее назад в надоевший до ужаса унылый кокон. Нет, решила Джини, он отнесся к ней как к противной, скользкой гусенице, которой место где-нибудь под камнем или в куче листьев, откуда она выползла… Время идет, и скоро она станет толстой, неуклюжей и непривлекательной. И вообще ничуть не интересной… Ладно, ну его к дьяволу! И Джини снова пнула ногой табуретку.

Едва они вошли в дом, Ардет удалился в библиотеку, прихватив с собой ворона, чтобы в его обществе пропустить стаканчик на сон грядущий. Ворона, а не свою жену! Джини только и оставалось что поболтать с мисс Хэдли, которая не ложилась спать, желая услышать подробный рассказ о приеме у принца. Джини рассказала ей обо всем, что могла припомнить вот так, с ходу – о том, кто с ней говорил, о чем шла речь и сколько приглашений она получила. Что касается теоретической части, особенно резкой перемены отношения к ней, Джини в этом не разобралась даже наполовину, так же как в поведении собственного супруга.

– За нее! – провозгласил Ардет, поднимая свой бокал.

– За то, чтобы лечь на нее, – пробормотал ворон.

– Она моя жена, куриные твои мозги! Смотри, чтобы я больше никогда не слышал от тебя таких неуважительных слов о ней!

Ардет со стуком поставил свой бокал на мозаичный столик.

Олив немедленно сорвался со своего места на карнизе. Опустился на столик и, хлопая крыльями, сунул клюв в бокал как можно глубже, чтобы глотнуть бренди в свое удовольствие.

Ардет ухватил бокал за ножку, опасаясь, что тонкий хрусталь не выдержит атаки ворона и разобьется, но пить из бокала не стал, а сделал большой глоток прямо из графина, как в далекие, очень далекие времена. Дворецкий Рэндольф был бы этим шокирован, но Рэндольф не имел возможности наблюдать манеры рыцарей-крестоносцев. Не увидит он этих манер и нынешней ночью, потому что Ардет запер дверь.

Он взял графин в одну руку, свободный бокал в другую, налил бренди и наклонил бокал таким образом, чтобы Олив мог выпить.

– Говорят, что джентльмен никогда не станет пить в одиночку.

Олив пошатнулся и едва не свалился со стола.

– Ба, что я вижу? Ты опьянел настолько, что не можешь держаться с достоинством. Впрочем, что ты можешь знать о достоинстве. Ворон вообще не имеет достоинства. – Ардет сделал еще глоток. – А вот я обязан его иметь.

Ворон взглянул на свой пустой бокал и на почти полный графин в руке у Ардета.

– Олив тоже должен иметь…

– Это верно. Чтобы стать живым, я должен обладать честностью, чувством справедливости и нравственными принципами. Ты же слышал, что говорил Старый Ник. Сердце и душу.

– Гораздо проще… ик… найти песочные часы.

Глава 14

Джини была слишком занята, чтобы беспокоиться о желаниях своего мужа или об их отсутствии. Утренние визиты, послеполуденные чаепития, верховые прогулки в парке в предвечернее время и различные вечерние приемы и развлечения почти не оставляли ей времени для себя самой. Ей также требовалось все больше платьев для столь разнообразного расписания, требовалось увеличивать штат прислуги ради уверенности в том, что каждый визитер будет принят в доме как должно, и к тому же не мешало бы подольше спать.

Благодарение Богу за мисс Хэдли. Они вдвоем каждый день должны были принимать тех, кто привозил песочные часы, забирать у них эти часы, заносить в особый журнал имена и адреса владельцев, а после короткого, но внимательного осмотра лордом Ардетом отсылать часы обратно. Если граф был в это время занят, ворон стоял, словно часовой на страже, наблюдая затем, как распаковывают коробки и разворачивают бумажные свертки. Джини не спрашивала, да она и не хотела знать, откуда ворону известно, какие именно часы нужны Ардету, но принимала его хриплое «нет» как достаточную оценку. Кроме того, многие часы были чересчур большими, чересчур разукрашенными или уж слишком явно новыми. Джини не нуждалась в особых познаниях, чтобы отличить серебро от золота, крашеную жесть от драгоценного металла, филигранную работу от гладкого основания, которое описывал Ардет.

Помимо помощи в этих чисто формальных, чтобы не сказать конторских, делах, мисс Хэдли была просто неоценима, обучая Джини тонкостям светского обхождения. Джини родилась и выросла в помещичьем доме, но это не был уровень лондонского высшего общества. Мисс Хэдли знала в городе всех и каждого, мало того, она знала их странности – к примеру, какие две вдовствующие герцогини не разговаривают друг с другом и почему, какие леди не посещают тех приемов, на которых обычно бывают их мужья, и так далее. Она разбиралась в том, какие приглашения важны, отношениями с кем из светских львиц не следует пренебрегать и какие дома пользуются слишком неблагоприятной репутацией для того, чтобы их посещала женщина, которая дорожит безупречностью своего имени. С помощью этой женщины более старшего возраста Джини смогла избежать по меньшей мере половины тех ловушек, о существовании которых даже не подозревала.

Мисс Хэдли и Мари помогли Джини пополнить ее гардероб. Если Мари питала пристрастие к нарядам вызывающего и порой слишком пышного стиля, а также к ярким краскам, то мисс Хэдли была достаточно практичной, чтобы гнаться за ухищрениями моды. Лавируя между этими двумя направлениями, Джини установила для себя приемлемый стиль, который был для нее удобен и казался ей достойным супруги лорда Ардета.

С течением времени Джини заказала новую одежду и для самой мисс Хэдли, поскольку та должна была сопровождать графиню во время большинства ее визитов, в то время как Ардет занимался своими инвестициями и проектами. Он отдавал должное и политике, которой стал заниматься с целью улучшить общее положение своих дел, а женщинам предоставил возможность проводить время по-своему.

Новые платья Джини были по преимуществу черного или темно-серого цвета, но она настояла, чтобы мисс Хэдли выбирала для себя более живые и светлые тона одежды. Одна из них должна выглядеть повеселее, утверждала Джини, иначе они будут всюду вносить с собой мрак и печаль. Мисс Хэдли выглядела теперь гораздо привлекательнее и моложе своих лет, особенно при помощи косметического искусства Мари. Она сделала себе более модную прическу и утратила вид особы, для которой ее последняя трапеза могла стать последней в жизни. Мисс Хэдли по меньшей мере два раза в день осыпала свою хозяйку благодарностями, что очень смущало леди Ардет. Джини чувствовала, что это она должна благодарить высшие силы за ниспослание мисс Хэдли. Иначе она чувствовала бы себя одинокой и потерянной.

Джини была также благодарна капитану Джеймсу Винроссу. Отставной офицер появился в Ардет-Хаусе в качестве то ли управляющего, то ли делопроизводителя, то ли просто помощника в делах. Во всяком случае, его мать считала приемлемым для своего младшего сына любое из этих определений. Обыкновенная работа за жалованье не соответствовала ее жизненным установкам, но быть правой рукой графа – обязанность вполне достойная, некое почетное бремя ответственности.

Капитан Винросс не забивал себе голову пустяками. Он был счастлив получить реальную работу: помогал писать спичи, отыскивать подходящие места для госпиталей и домов ветеранов, сопровождал леди, когда граф был чем-то очень занят. Как младший сын, не имеющий собственного постоянного дохода после того, как вышел в отставку, он мог либо жить на пособие своего старшего титулованного брата, либо поселиться в качестве вконец обленившегося бездельника в доме матери.

Теперь же вел вполне достойную жизнь в Ардет-Хаусе. Комнат здесь было достаточно, чтобы разместить чуть ли не целую армию, и капитан не чувствовал себя нежелательным или чересчур назойливым гостем. К тому же он избавился от неуемных забот бесконечно любящей, но очень беспокойной матушки, которая принимала слишком близко к сердцу его хромоту и приходила в ужас от его ночных кошмаров. В Ардет-Хаусе Джеймс избрал для себя самые дальние комнаты в надежде, что тогда его дурные сны не нарушат чей-то покой. Мысль о том, что он своими криками разбудит новобрачных, почти не давала уснуть ему самому.

Узнав, что лорд Ардет – человек необычный, Джеймс первым долгом подумал, уж не бродит ли тот по ночам по коридорам своего дома после полуночи, что не свидетельствовало бы о благополучном медовом месяце. Однако прислушиваться к сплетням слуг о своем новом патроне капитан, разумеется, не стал. Случилось, однако, так, что сам лорд Ардет разбудил Джеймса Винросса в первую же ночь и молча вручил ему носовой платок, чтобы тот вытер пот и слезы. Граф спокойно и мягко заговорил с ним о своих планах на будущее. То ли что-то в голосе лорда Ардета, то ли его спокойное, терпимое отношение к беде другого человека настолько подействовало на Джеймса, что он уснул крепким, мирным сном. С той ночи кошмаров у него больше не было.

Джини не была по натуре свахой, но подумывала о том, что ее компаньонка и капитан, пожалуй, вполне подошли бы друг другу. Они примерно одного возраста, разве что офицер на год-два помоложе. Выросли в почти одинаковых условиях, за исключением того, что в семье Винроссов не было ни пьяниц, ни любителей делать долги. Характер у обоих серьезный, и хотя и тот и другая хлебнули в жизни свою долю неприятностей, это не лишило их доброты, дружелюбия и желания заниматься делом.

Джини составила некое подобие расписания тех повседневных занятий, в которых принимали бы совместное участие и компаньонка, и капитан. Следила за тем, чтобы в тех случаях, когда они обедали дома, оба присутствовали за обеденным столом. Настаивала на том, чтобы капитан сопровождал ее и мисс Хэдли в театр и в гости, если его милость не нуждался в эти часы в помощи. В театре устраивала дело так, чтобы два ее новых друга сидели рядом, просила их выполнять некоторые поручения совместно, предлагала им беседовать между собой в то время, как сама вела разговоры с Оливом, но она вовсе не была свахой. Конечно же, нет! Она сама пострадала от постороннего вмешательства в собственную жизнь, знала, к каким последствиям это может привести, и не имела ни малейшего желания устраивать личные дела двух взрослых и умных людей. Но разве это не было приятно?..

Из всех своих новых занятий и развлечений Джини больше всего любила театр. В юности она побывала в лондонском театре всего один раз, когда их семья приехала в город в связи с тем, что Лоррейн пришло время выезжать в свет. Кроме этого она видела любительские спектакли в домах у соседей и представления бродячих актерских трупп в каком-нибудь большом амбаре или на ярмарке. Теперь все было совершенно другое и потрясало Джини. Ее возбуждало уже само помещение театра, такое большое и роскошное, при этом не имело особого значения, разыгрывают на сцене драму или фарс. Многолюдье, яркий свет, собственные ложи – все это дополняло получаемое от спектакля удовольствие, не говоря уже о том, что она была модно и красиво одета, на шее у нее сверкали драгоценные ожерелья, рядом сидел самый красивый мужчина в Лондоне, а на их ложу направлялись многочисленные бинокли.

Самое большое удовольствие доставляли ей оперы, потому что Ардет нашептывал ей на ухо переводы исполняемых на сцене арий. Щекочущее покалывание в ухе она воспринимала куда живее, чем музыку. К тому же Ардет был очень доволен, и это радовало Джини.

Они не посещали балов, публичных ассамблей и слишком многолюдных раутов. Зачем, если на подобном сборище ни с кем толком не пообщаешься, а танцевать Джини было уже нельзя? Достаточно бывать в немноголюдных приятных компаниях, где можно спокойно побеседовать с интересным тебе человеком и где никто не обращает особого внимания на несоблюдение строгого траура. Многие семьи потеряли сыновей во время последней войны и оказались в сходных обстоятельствах. В знак траура некоторые лондонцы носили черную повязку на рукаве, а женщины еще и черные ленты в волосах. И жили привычной жизнью.

Джини осмелела настолько, что на некоторые утренние визиты брала с собой ворона. Однажды она взяла его с собой в парк, считая, что глупая птица должна преодолеть страх перед полетами вне дома. Особенно это понадобится, если они уедут в деревню. Ворону вряд ли понравится просидеть всю дорогу в закрытой карете. Джини и сама боялась такой перспективы.

Если леди Поумрой позволительно явиться со своим вонючим пекинесом, а миссис Смит-Корбетт с пестрым котом на поводке, украшенном бриллиантами, то и Джини можно усадить черного ворона себе на обтянутое черным шелком плечо, на всякий случай прикрыв рукав белоснежным носовым платком. Олив имел бешеный успех, и в результате его тоже пригласили совершать светские визиты.

Джини предварительно выясняла, что в гостиной не будут присутствовать ни кошки, ни очень большие собаки, ни леди с перьями в прическе. В свою очередь, она предупреждала Олива, чтобы он не позволял себе никаких скверных выходок.

Олив пил чай с блюдечка, брал кусочки бисквита из рук. Называл хозяйку дома по имени, кланялся, произносил на прощание «здор-рово» или «блеск» и, случалось, прихватывал с собой какую-нибудь сережку или блестящий ключик, которые Джини как можно быстрее возвращала. Он редко ругался, никого ни разу не клюнул и позволял дамам почесать то место у себя под клювом, куда он сам не мог дотянуться. Он даже делал кульбиты и другие цирковые штучки, когда ребятишек приводили из детской, чтобы они посмотрели на ворона графини, который умеет считать. Дети приходили в восторг от Олива и от Джини. Мало кто из взрослых гостей хотел видеть детей, говорить с ними или позволить дотронуться до себя ручонками. А леди Ардет была совсем другая. И ничего страшного не было в том, что ворон сядет тебе на голову. Все это, вместе взятое, обеспечивало Джини симпатии любой хозяйки аристократического дома.

Собственно говоря, мисс Хэдли и капитан Винросс от рождения принадлежали к этому кругу, а Джини стала частицей бомонда в самый подходящий момент. Через несколько недель она уже не могла бы скрывать свою беременность, а также избегать пренеприятнейших вопросов о ее сроке, но к тому времени празднования в честь победы союзников уже закончатся, большая часть самых известных домов знати будет заперта на все замки и ставни, а хозяева отбудут в свои имения в провинции. Ардет как раз успеет привлечь на свою сторону многих членов кабинета министров и лидеров парламента, приведет в порядок свои финансовые дела, предоставит надежным доверенным лицам контролировать свои вложения, а сам будет готов к отбытию.

До отъезда Джини сделала один очень важный визит, который долго откладывала. Она не взяла с собой ни компаньонку, ни ворона, ни даже свою горничную. Она не пригласила, вернее, не упросила Ардета сопровождать ее. Это была обязанность, которую она возложила только на себя. Лишь с Кэмпбеллом в качестве кучера и с выездным лакеем, который должен был открыть дверь кареты, она поехала к своей сестре в Кормак-Хаус на Гросвенор-сквер. Она выбрала время, когда, как она узнала, лорд Кормак находился на каком-то серьезном политическом совещании. Если она и Лоррейн не смогут поговорить наедине спокойно и благожелательно, больше визитов не будет. Никогда! Вдовствующая леди Кормак, мать Элгина, отправилась в Бат. В ином случае Джини не поехала бы в этот дом.

Лоррейн ждала ее. Джини гадала по пути, останется ли она дома по случаю визита сестры, и даже удивилась, когда ее немедленно проводили в маленькую уютную гостиную, полную игрушек и детских книжек с картинками.

– Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты написала маме, – заговорила Джини после того, как был кончен обмен обычными приветствиями ради соблюдения декорума перед слугами и они с сестрой остались вдвоем у чайного столика, на котором стояли вазочки с имбирными бисквитами и миндальным печеньем. Джини любила миндальное печенье, но не думала, что сестра об этом помнит. Она съела одно, а баронесса тем временем произнесла несколько пустых фраз насчет того, что благодарить не за что.

– Когда она получила известия о твоих обстоятельствах, она, естественно, откликнулась. Ведь она тебе мать, – напомнила Лоррейн.

Мать, которая за все предыдущие несколько лет не прислала дочери ни строчки. Джини проглотила свои горечь и обиду.

– Да, я получила от нее письмо на этой неделе. Она поздравила меня с замужеством, словно ни Элгина, ни связанного с его именем скандала не существовало.

– А у мамы всегда так. Если она сама не была свидетельницей чего-то плохого, значит, его и не существует вовсе.

Вот почему, подумала Джини, их с Элгином посадили на корабль и выпроводили из страны чуть ли не сразу после того, как викарий произнес проповедь на их свадьбе.

– Большинство из тех, кто причисляет себя к высшему обществу, ведет себя точно так же, даже слушать не желая ни о неприглядных делах, ни о незаконных детях.

Джини тоже не хотелось обсуждать малоприятные сюжеты.

– Она прислала в подарок серебряный поднос.

– Тот большой, со слонами, обезьянами и пальмами?

– Да, и с экзотическими плодами. Он занял бы не меньше половины обеденного стола, а так как края у него достаточно высокие, разговаривать с теми, кто сидит за столом напротив тебя, было бы не слишком удобно.

– Вот именно. Разве ты не помнишь, что эта чудовищная махина занимала чуть ли не всю стену в кладовой дворецкого? Мама пыталась всучить этот поднос мне в качестве свадебного подарка, но я сказала ей, что не могу его принять. Если он так долго принадлежал ее семье, пусть остается с ней.

Они обе рассмеялись – искренне и вполне дружелюбно.

– А я-то думала, кому она попробует сплавить его в следующий раз, – заметила Лоррейн.

– Не пойму, зачем она вообще приобрела его. У нашей мамы вроде бы неплохой вкус.

– О, я полагаю, что маме преподнесла это чудовище на ее свадьбу наша двоюродная бабушка Лоретта. И никто не знает, сколько несчастных новобрачных вынуждены были держать у себя в доме этот ужас десятилетиями, дожидаясь, когда можно будет вручить его еще одной бедняжке. Теперь настал твой черед.

– Но следующей не будет. Я выставлю его на аукцион в пользу фонда вдов и сирот. Я поблагодарила маму за ее доброту к этим обездоленным. И добавила, что, зная ее щедрость и великодушие, уверена в ее согласии с таким решением.

– Ее хватит апоплексический удар.

– Неужели? – спросила Джини и поднесла к губам чашку с чаем, чтобы скрыть невольную улыбку.

Лицо у Лоррейн стало серьезным.

– Прости мое невнимание, Джини. Я ничего не подарила тебе ни на твою первую свадьбу, ни на вторую.

– Это не так. Ты отдала мне свое белое муслиновое платье, оно было на мне во время венчания.

Лоррейн казалась потрясенной:

– О, дорогая моя, какой же я была жестокой… Как я могу надеяться, что ты меня простишь?

– Ох, перестань, пожалуйста, просить прощения! Давай вырвем страничку из маминой книжки и перестанем говорить о прошлом. – Джини отпила из чашки пару глотков. – Мама выразила желание, чтобы мы заехали повидаться с ней по дороге на север.

– И вы это сделаете?

– Я подожду, пока отец подтвердит приглашение, тогда и поговорю об этом с Ардетом. Он, как бы это сказать, был не слишком доволен, когда узнал, как вели себя наши родители, а память у него прекрасная. Да я и сама не уверена, что хотела бы увидеть наших родителей и Ардета под одной крышей.

– Мама будет весьма польщена появлением графа у себя в доме и, уверяю тебя, встретит его со всей доступной ей любезностью. А папа становится день ото дня все более похожим на человека, не слишком способного рассуждать здраво, чтобы принимать его в расчет. И если они оба отнесутся к тебе с недостаточным уважением, то, я полагаю, никто так быстро не приведет их в чувство, как твой муж. Я сама видела, как он умеет это делать.

Джини тоже видела, но как раз это ее и беспокоило. Ей не нравилось, чтобы не сказать больше, видеть его разгневанным.

Лоррейн продолжала:

– А еще я заметила, что Ардет в состоянии внушить людям, будто он святой… Самый настоящий святой.

– Самый настоящий? Ты так думаешь? Правда, Ардет на редкость удивительный мужчина. И очень красивый…

– Красивый? Если бы он не был так явно помешан на тебе, ты обнаруживала бы у дверей вашего дома кучу девиц, рухнувших на ступеньки в надежде, что он их поднимет.

Джини вспомнила, как легко, без всяких усилий он поднял на руки ее и какой защищенной от всех бед она себя почувствовала при этом.

– Чепуха, – возразила она, не сообразив, что сестра пошутила. – Ни одна девушка не может быть настолько наглой.

Лоррейн расхохоталась над ее наивностью.

– Они способны и на большее. Проницательный взгляд твоего мужа, его королевская осанка, строгий, сдержанный вид пробуждают в любой женщине желание вызвать на его лице улыбку, стремление, чтобы он ее заметил, обратил на нее внимание.

– Пробуждают? – Джини почувствовала себя похожей на ворона Олива, который постоянно повторял услышанное. Однако она хотела услышать больше.

– Ты полагаешь, женщин влечет к Ардету?

– Только не меня, разумеется. Я вполне довольна собственным мужем, да будет тебе известно. А ты можешь считать себя счастливой. И к тому же храброй.

Джини едва не подавилась миндальным печеньем.

– Я? Храбрая?

Лоррейн кивнула.

– Любой согласится, что в твоем муже есть нечто почти угрожающее, нечто свидетельствующее о его уверенности в себе и властности.

– Да, он фигура внушительная.

– Но никто не слышат, чтобы он говорил с кем-нибудь грубо или даже резко. Кормак утверждает, что Ардет не схватится в случае чего за шпагу или пистолет, но мужчины ведут себя с ним осторожно. Ты должна была это заметить.

Джини покачала головой. Она редко замечала кого-то еще, если Ардет находился в комнате.

– Мужчины предпочитают соблюдать осторожность, но женщины дрожат при намеке на опасность. От страха… или от желания.

– К моему мужу? – уточнила Джини в недоумении.

Она считала, что единственная испытывает это чувство.

– Не знаю, стоит ли спрашивать, насколько внешность Ардета соответствует его искусству.

– Какому искусству?

– В постели, гусыня. О чем еще, как ты думаешь, судачат женщины, сидя за своим вязаньем или шитьем? Уж не о петлях и стежках, поверь мне.

Джини почувствовала жар, который распространялся по ее телу вверх, начиная где-то от кончиков пальцев на ногах. Состроив мину, приличествующую графине, удивленной бестактностью вопроса, она сказала:

– Мне и в голову не могло прийти, что ты задашь подобный вопрос.

Лоррейн расхохоталась:

– Как здорово это у тебя вышло! Вот уж не думала, что моя маленькая сестренка стала такой умной и находчивой. Настоящая леди!

Джини на это ничего не ответила. А взглянув на приколотые к ее платью часики, вдруг спохватилась:

– Боюсь, что мне пора собираться. Я надеялась повидать своего племянника.

– Я и не предполагала, что ты приедешь повидаться со мной. – Лоррейн вдруг снова превратилась в ту усталую, поблекшую женщину, какой ее увидела Джини на приеме в Карлтон-Хаусе. – Моему ангелу сегодня нездоровится. Врач собирался сделать ему кровопускание, после чего мальчик будет спать весь день. Может, ты нашла бы время заехать к нам завтра еще раз? – Лоррейн оживилась. – И привезла бы с собой ворона, о котором столько говорят? Питеру это очень понравилось бы. Он очень редко выходит из дома. И вдруг такая удача – познакомиться в один день и с новой тетей, и с говорящей птицей!

Джини согласилась. Визит к сестре оказался не столь неприятным, как она опасалась. К тому же ей хотелось повидать мальчика.

Когда Джини в этот же день за обедом упомянула о приболевшем племяннике, Ардет нахмурился и напомнил ей, о чем говорила Лоррейн на приеме у принца. Вид у Ардета был при этом не только встревоженный, но и сердитый. К счастью, гнев его был направлен только на врачей, которые не имели представления о том, чем нужно лечить ребенка ломимо кровопусканий, которые только ослабляли организм и без того слабого пациента.

– Они лишают дитя крови, необходимой для жизни. Как они могут ожидать, что это восстановит его силы? Скажите им, чтобы они прекратили такое лечение.

– Я? Кто я такая, чтобы говорить приглашенным Лоррейн специалистам, как лечить мальчика?

– Вы его родная тетка. Сделайте это, прошу вас.

Джини послушалась.

Как она и ожидала, Лоррейн рассмеялась ей в лицо.

– Я слышала, что твой муж обладает необыкновенными познаниями, и знаю, что леди Винросс прямо-таки воспевает его успехи в области медицины. Но джентльмены, которые наблюдают за здоровьем Питера, учились в Эдинбурге и признаны лучшими врачами страны.

– Однако они не вылечили короля, не так ли?

– О, но ведь у короля умственное расстройство, как ты знаешь. А у Питера всего лишь слабые легкие.

– Ты все-таки подумай об этом, в словах Ардета есть логика. Он не ошибается.

Пока они поднимались по лестнице, Лоррейн молчала. Остановившись у двери в детскую, вдруг заговорила:

– Да, в его словах действительно что-то есть, потому что после каждого приступа болезни Питер все медленнее поправляется. Я попрошу Кормака поговорить с врачами. Но мой мальчик уж точно почувствует себя бодрее, когда увидит тебя и твоего удивительного ворона.

Олив выронил из клюва позолоченные щипчики для сахара, которые успел утащить с чайного подноса.

Ребенок казался особенно маленьким на огромной кровати, бледненький и худой. Но он улыбнулся и попытался сесть, чтобы поклониться, как подобает джентльмену, своей новой тете, глаза у которой были такими же зелеными, как у него. Олив сделал поклон, сидя на плече у Джини, потом слетел на кровать и с важностью прошелся по ней, ничуть не убоявшись накрахмаленной сиделки, которая хотела было схватить ворона.

– Оставь Питера в покое, несносная ты птица! – прикрикнула на ворона Джини.

Но Питер пришел в восторг от этой шалости, залился смехом и захлопал в ладоши… и тут же начал кашлять и задыхаться, ловя ртом воздух.

Лоррейн приказала сиделке принести последние предписания, а потом отправить лакея за врачом. Она взяла ребенка на руки и, глядя поверх его головы на Джини глазами, полными слез, сказала:

– Прости, но тебе придется уйти. Мальчик перевозбудился.

От того, что увидел ворона? Джини подчинилась, потому что не знала, что еще можно сделать. Уже у двери она обернулась и напомнила сестре:

– Пожалуйста, убеди их не делать ему кровопускания. Он такой слабенький.

– Мы спросим врачей.

А эти «лучшие в стране» эскулапы не знают и не признают никакого другого курса лечения, подумала Джини с болью в сердце и глубокой жалостью к милому малышу.

– В парк, миледи? – спросил Кэмпбелл, когда она села в карету после своего короткого визита. Он был убежден, что сестры разругались в пух и прах, и надеялся прогнать с лица своей хозяйки мрачное выражение. – Нет? Тогда, может быть, к Гюнтеру? Мы могли бы заказать там ваше любимое мороженое. Или за покупками? Вы, леди, очень любите делать покупки.

– Просто домой, Кэмпбелл. Просто домой. – Когда они уже были в дороге, Джини погладила ворона по голове. – Ну а ты что думаешь, Олив?

На этот раз он не нашел что сказать.

Глава 15

Джини не могла уснуть в эту ночь, после редкого вечера, проведенного дома в одиночестве. Ардет сказал, что едет куда-то по делам. Это ее беспокоило. Она не могла расспрашивать его, куда и с кем он едет, потому что он был человеком замкнутым, да и брак их был не такого рода, чтобы допускать расспросы, и это ее тоже беспокоило. Она ничуть не приблизилась к тому, чтобы понять его, и боялась, что этого ей не добиться вообще.

Беспокоилась она и о маленьком больном мальчике, своем племяннике. Какой беспомощной выглядела ее сестра, какой напуганной… Да и сама Джини преисполнилась теми же чувствами.

Единственным человеком, который всегда мог прогнать ее страхи и опасения, был Ардет. Пропади все пропадом, какая досада, что его нет дома именно тогда, когда ей так нужно поделиться с ним своими печалями! Очень нужно! Пусть он и не всегда дает ей прямой ответ на каждый ее вопрос. Джини вспомнила слова Лоррейн о том, что Ардет с его властностью и непроницаемостью привлекает женщин… Что касается его непроницаемости и даже таинственности, то ей эти качества мужа вовсе не казались привлекательными. Как и то, что он слишком часто уезжал из дому.

Она чувствовала себя принцессой, заточенной в башне. Прекрасный рыцарь явился, чтобы ее спасти. Он преодолел глубокий ров, взломал ворота, сбил замки с дверей темницы, порвал цепи, убил дракона – и ускакал на своем коне. Исчез. Нет, совсем не так должна была кончаться сказка!

Бедная, достойная жалости принцесса, которая живет в полной безопасности среди золота, драгоценных камней и телков! Она окинула взглядом свою роскошную спальню, одну из множества комнат в ее собственном, полном сокровищ доме. Как смеет она жалеть себя? Как смеет жаловаться на то, за что должна быть бесконечно благодарна? Ей же ничего не было обещано, кроме прочного дружеского союза. Мало того, Ардет ведь поклялся, что удалится через полгода. Осталось неделей меньше пяти месяцев, так что ей лучше постепенно привыкать к его отсутствию. К тому же она теперь сильная женщина. Он говорил ей об этом, но он и помог ей стать такой. Она должна смотреть в лицо всем трудностям, которые уготовила ей судьба.

Джини вытерла слезы и сказала себе, что плачет она из-за своего деликатного положения. Господи, сегодня вечером она напустилась на Мари за то, что та слишком туго затянула шнурки корсета, и Джини даже не могла толком поесть за обедом. Она оставила мисс Хэдли и Джеймса Винросса за столом, а сама ушла из столовой, сославшись на неважное самочувствие. Это их вроде бы огорчило, но не настолько, чтобы прервать разговор о книге, которую Джини не читала и оттого почувствовала себя еще более глупо. Она была рада, что эти двое так хорошо сошлись друг с другом, – ведь она и предполагала именно это, – однако их растущая близость как бы делала ее чужой и лишней. Что, если они поженятся и уедут, чтобы жить собственной жизнью, без некоей слезливой беременной женщины? Джини останется в полном одиночестве. Конечно, она будет рада за них, довольна своим успешным сватовством… и несчастна.

Она подумала, что Ардет, уходя от нее, заберет с собой ворона.

Джини высморкалась и мысленно сделала себе строгий выговор. Хватит упиваться жалостью к себе. Она должна чего-нибудь поесть. Все дело в том, что она голодна. Отсутствие еды, общества себе подобных и понимания окружающих может довести до мигрени. Джини сунула ноги в шлепанцы, накинула халат – не новомодный, из тоненькой, как паутина, ткани, а из доброй старой фланели, – на тот случай, если кто-нибудь из слуг еще не спит, – зажгла свечи в двойном канделябре и спустилась в кухню, где уже никого не было.

Она нашла на широком деревянном столе ветчину, кружок сыра и остаток вчерашнего хлеба, из которого утром сделают тосты. Отлично. На полке в кладовой она обнаружила кувшин с компотом из персиков, плошку с изюмом, свиные ножки в маринаде, засахаренные грецкие орехи и соленую лососину. Так! Джини выпила кружку пива – судя по словам опытных старых женщин, это полезно для здоровья младенца.

Ужинать в одиночестве было не слишком весело и приятно. Кухня была огромной, совершенно пустой, с темными углами, от развешанных по стенам кастрюль и сковородок падали странные, уродливые тени. Днем в кухне всегда можно было увидеть собачку Рэндольфов, но сейчас старушка Хелен спала в детской у их сына, так что Джини не могла разделить трапезу с четвероногой приятельницей. Даже крылатый Олив покинул ее, устроившись, по обыкновению, либо в библиотеке Ардет-Хауса в ожидании порции бренди на ночь, либо в конюшне, где Кэмпбелл и грумы часто играли в кости и выпивали до глубокой ночи.

Джини вздохнула и наставила на поднос всякой еды. Поднос показался ей тяжелым, когда она несла его в свою любимую комнату. Здесь все было так заставлено песочными часами, что ей пришлось опустить свою ношу на пол. Потом она разожгла огонь в камине и с удовольствием смотрела на отблески света на стеклянной поверхности сотен песочных часов. Ей недоставало тех, которые она возвращала владельцам или отправляла для продажи на аукционе в благотворительных целях. Нет, пожалуй, она предпочитала утешать себя мыслью о том, сколько добра можно сделать на вырученные, деньги, отдавая их на нужды школ, оплату труда учителей, покупку книг.

Однако сегодня ночью как-то не шли на ум мысли о добрых делах, особенно когда сидишь на полу, устроив себе персональный пикник. В чем по-настоящему нуждалась Джини сейчас, так это в том, чтобы почитать какую-нибудь книжку, и чем скучнее, тем лучше.

Первым делом она отнесла уже не такой тяжелый поднос обратно в кухню и подумала было о том, не помыть ли посуду в раковине. Но для этого пришлось бы накачивать насосом воду, нагревать ее, отыскивать на аккуратно прибранном рабочем столе кухарки мыло и полотенца… Тогда Джини вспомнила о десерте, к которому так и не притронулась за обедом.

Понадобились совсем недолгие поиски, чтобы найти оставленный нетронутым бисквит со взбитыми сливками и нарезанные кусочками фрукты. Нет, графине все-таки не пристало мыть за собой тарелки! Чтобы облегчить утреннюю работу судомойке, Джини решила есть прямо из общего блюда, на котором всего-то и оставалась одна порция, ну, может, еще две поменьше.

На этот раз она отнесла блюдо и чистую ложку в библиотеку. В комнате сохранялся запах Ардета – его табака, дорогого мыла, одеколона и кожи, которой была обтянута мебель. Ардет запрещал гасить здесь огонь в камине: он уверял, что тепло необходимо для сохранности старых редких книг. Огонь, скорее всего, необходим ему самому, подумала Джини, развязывая пояс своего халата.

Она уселась в широкое кожаное кресло – любимое кресло Ардета – и пробежала глазами по рядам книг на полках. Интересно, многие ли из них прочитал ее муж? Похоже, что многие. В девичестве круг ее чтения определялся вкусами матери, а во время жизни с Элгином читать ей доводилось мало. Книги были роскошью, которой она не могла себе позволить, ибо денег едва хватало на оплату жилья и еды.

Теперь у нее книг было больше чем достаточно, но никто не давал ей советов, что стоит прочитать. А начинать следовало поскорее, если она хочет сравняться начитанностью с Ардетом или хотя бы с мисс Хэдли. Тут она про себя посмеялась – над собой. Господи, да она даже не может прочитать на корешках переплетов названия этих книг на разных языках! И все-таки она чувствует себя здесь, возле книг Ардета, очень уютно, и к тому же с десертом.

Она не съела и половины того, что положила себе на тарелку, и не взяла с полки ни одной книги, когда услышала, как отворилась дверь.

– Ах, что за милая картина!

Это был он. Темные волосы слегка растрепались, узел шейного платка развязался, и концы его свободно свисали с широких плеч. Джини сразу почувствовала себя лучше.

– Можно и мне попробовать?

О, ему тоже хочется бисквита!

– Конечно. Я могу сходить за ложкой для вас.

– Не беспокойтесь. Мы обойдемся одной.

Прежде чем Джини успела перебраться на диван, Ардет взял ее на руки – вместе с десертом – и опустился в кресло, усадив Джини к себе на колени. Она сидела чопорно, стараясь сохранять достоинство, при том, что ноги ее не доставали до пола и всем телом она чувствовала крепкое, твердое тело мужа. А главное, ее ягодицы были прижаты к его бедрам, а он ел бисквит как ни в чем не бывало!

Он привлек Джини к себе еще крепче и поднес ложку ко рту.

– Вы не могли уснуть?

– Да. Хотела поговорить с вами. Но это может подождать до завтра. Ведь вы устали, я это вижу. – Глаза его были полузакрыты даже в ту минуту, когда он передавал ей ложку. – Вам надо отдохнуть.

– Пока нет. Мне нужно еще многое сделать.

– Вы никогда не спите?

– Почему? Сплю, конечно. Но сон – это потеря времени. Иногда я забываю, что тело нуждается в отдыхе. О чем вы хотели со мной поговорить, моя дорогая?

Джини проглотила кусочек бисквита и вернула Ардету ложку. Вместо того чтобы снова передать ложку ей после того, как съест свою долю, Ардет поднес полную ложку к ее губам. Он собирался покормить ее, и это показалось Джини самым интимным эротическим моментом в ее жизни. Она, можно сказать, имя свое забыла, где уж тут вспомнить, о чем она собиралась его спросить!

Она облизнула губы и помотала головой, когда он поднес к ее губам еще одну полную ложку. Джини нужно было время, чтобы подумать, и подумать о чем-то совершенно другом, нежели жаркое тепло там, где она сидела, ведь Ардет всегда казался ей таким неприступным. С чего начать? Не с того же, что пальцы ног у нее подогнулись от напряжения! Нет-нет! Самое время рассказать о маленьком сынишке Лоррейн. Пока граф продолжал есть, она поведала ему о визите к сестре и о том, что передала Лоррейн его предостережение насчет пиявок.

– Я не знаю, прислушается ли она к этому, но мальчику не стало лучше. Только хуже.

Рассказала она и о том, как Питер закашлялся после глупой выходки Олива, и спросила, что Ардет думает на этот счет.

– Дело идет к тому, что мальчик станет астматиком, – печально заметил он. – Это заболевание известно много веков, но успешный способ лечения до сих пор не найден. Странно, не правда ли, что люди знают сотню способов убивать друг друга и занимаются этим постоянно, а лечить недуги почти не научились?

– А вы могли бы?

Он невесело улыбнулся:

– Нет. Я не обладаю такого рода познаниями.

– Но вы творили чудеса в лазарете.

– То были раны. Надо только делать стежки, сшивать, скреплять телесную материю.

– Но вы так много знаете. – Она повела рукой, указывая на книжные полки, подымающиеся до самого потолка. – И у вас есть все эти книги.

– Я мог бы перелистать их все, но не найду лекарство.

– Вы уверены?

– Поверьте мне, если бы кто-то где-то открыл надежное средство, я узнал бы об этом.

Она поверила его утверждению, хоть оно и могло показаться невероятным: ведь Ардет не был врачом. Сейчас он вроде бы немного расслабился (Джини подумала, что надо велеть кухарке готовить побольше десертных блюд), и она набралась смелости спросить:

– Откуда у вас такие обширные познания?

– Я же вам говорил, что много путешествовал.

– Путешествовала уйма людей, но очень немногие из них стали хотя бы наполовину такими мудрыми.

Губы Ардета сложились в улыбку, когда он услышал этот комплимент.

– К мудрости я и близко не подошел. И не держал бы вас на коленях, если бы обладал мудростью хоть какого-нибудь насекомого.

Джини приподнялась, чтобы встать на ноги, решив, что причиняет ему неудобство или боль, но Ардет удержал ее, обхватив одной рукой за талию.

– Но я и не настолько глуп, чтобы отпустить вас.

Джини подумала, что уместнее переменить тему.

– Как вы находили время для занятий, если постоянно были в дороге? Вы вообще учились в университете?

– Это очень трудно объяснить.

Он не выглядел рассерженным или нетерпеливым, и Джини продолжала свое:

– Я всего лишь пытаюсь лучше узнать, лучше понять моего мужа.

– Я одобряю ваши усилия, дорогая, однако значительная часть моего прошлого остается почти непостижимой для меня самого. – Он доел последний кусочек бисквита и отставил блюдо в сторону, явно обдумывая ответ на прямой вопрос Джини. Потом заговорил: – Вообразите себе обширное пространство, на котором собраны величайшие умы всех времен.

– Кембридж?

Ардет был достаточно вежлив, чтобы не посмеяться над ее провинциализмом.

– Нет, гораздо обширнее. Духовное пространство, заполненное знаниями всех веков.

– Монастырь?

– Гораздо обширнее. Без стен, без легких ответов, с множеством загадок.

– Это похоже на волшебное царство из старой сказки, – с нескрываемой иронией произнесла Джини. – Теперь вы мне скажете, что там живут эльфы и единороги… Такого места нет на свете и не может быть.

Ардет откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза.

– Оно существует. Где-то между небом и адом, как я полагаю.

– Ну вот, вы снова говорите загадками.

– Я же сказал вам, что это очень трудно объяснить.

– Но вы могли бы помочь моему племяннику. Я уверена, что могли бы. Он такой прекрасный ребенок, но я не успела познакомиться с ним хорошенько. И боюсь, что уже не успею.

– Я не в силах помочь. Слишком долго пробыл здесь, мои знания и воля ослаблены.

Он щелкнул пальцами перед камином, но ничего не произошло, огонь продолжал гореть, как горел. Джини решила, что он ее поддразнивает.

– Я уверена, что здесь на полках немало книг, в которых описано множество магических фокусов. Но я говорю сейчас не о ловкости рук.

– И я тоже. Человек слишком многое забывает. Такова его природа, и такой она должна оставаться, если он продолжит свой путь.

– Но ведь вы вернетесь? Туда, в загадочное пространство… через пять месяцев?

– Осталось уже меньше.

– Как же вы туда попадете? Если вы наймете корабль, я могла бы…

Не дав ей договорить, Ардет прикрыл пальцами ее губы.

– Это другого рода путешествие. И вам известно какое.

– Вы умрете.

Слова прозвучали как утверждение, а не вопрос.

Его рука опустилась на колено, на ее колено, и медленно заскользила вверх по ее бедру, в то время как он искал подходящее для ответа слово. И не нашел иного, кроме утверждения «да», которое и произнес.

Джини почти не думала о том, что рука Ардета лежит на ее бедре и уже пробралась под теплый халат, касаясь тонкого шелка ее ночной сорочки. Она не предалась наслаждению, если Ардет и желал его доставить. Он находился в экспансивном, откровенном настроении, и понять его ответы было для нее куда важнее осознания, что она испытывает жар и в другой ноге, к которой Ардет еще не прикасался.

– Но ведь вы даже точно знаете время, когда вам предстоит испустить дух? Такое невозможно, если вы… если вы не намерены покончить с собой, не так ли?

Пальцы его перестали двигаться и теперь крепко сжимали ее бедро.

– Покончить с собой после такой тяжелой борьбы за право жить? Нет, я не уйду до тех пор, пока это не станет неизбежным и независимым от меня. Вот это, – продолжил он, крепче сжав ее ногу и одновременно ласковым движением большого пальца приподняв край ее ночной рубашки, – слишком хорошо, о да, это так.

Джини прерывисто вздохнула.

– Вы не можете объяснить подробнее?

Ардет покачал головой и передвинул руку на ее колени.

– Но вы все-таки уйдете?

– Если не произойдет настоящего чуда. Я думал… – Он умолк, не сказав, о чем думал.

– А вы верите в чудеса? – спросила Джини, решив, что одно из чудес происходит в эти минуты, поскольку ее колени и другие части тела превратились в жидкую субстанцию.

– О, я немало их повидал в свое время, – ответил он, глядя на распахнувшийся ворот ее халата, на белоснежные груди, скрытые сейчас от его взгляда, от его рук и губ только тонким шелком и полоской кружева.

Джини улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. Ардет застонал.

– Я причинила вам боль?

Он смог лишь помотать головой, не в состоянии шевельнуть языком.

– Я хочу сказать вам, что наконец поняла, почему вы дали обет целомудрия.

Она поняла? Самое неподходящее время услышать ее ответ на этот вопрос. Трудно будет его услышать, как ни крути.

Джини кивнула. Ее груди с темно-розовыми сосками, по-прежнему открытые взгляду Ардета, слегка приподнимались и опускались от каждого вдоха и выдоха.

Хорошо, что хоть один из них двоих может дышать ровно, пришло в голову Ардету.

Немного помолчав, Джини сказала:

– Вы считаете, что супружеские отношения сократят срок вашей жизни.

От этих слов сердце у Ардета забилось спокойнее и мысли отвлеклись от того, что происходило у него в брюках. Он вновь обрел способность рассуждать более или менее разумно.

Один неверный шаг может сделать его игрушкой Сатаны на веки вечные. Если он причинит ей боль или заденет ее чувства, если он использует ее как шлюху, с ним все будет кончено, и не важно, найдет он песочные часы или нет. Он обречен навеки на пребывание в аду – и на сей раз не в должности Вестника Смерти, вопреки словам Сатаны. Его величество Властелин Мрака не назначит на подобную должность ослушника. Ар может стать в лучшем случае разносчиком чумы либо адским истопником. Дьявол любил подобные катастрофические убийства. У мертвого Корина Ардсли не хватит сил предотвратить такой ход событий. Он лишится воли к сопротивлению, хоть и будет понимать, что делает. И это самое худшее.

Ардет вздрогнул, словно от холода, одернул полы халата Джини и запахнул воротник. Потом коснулся ее волос, пропуская между пальцами волнистые золотые пряди.

– Мы больше не станем говорить об этом. Отдыхайте.

Здесь, в его объятиях? У него на коленях? Но как видно, он имел в виду именно это, потому что прижал ее к своей груди, укутывая халатом, словно одеялом. Но ей вовсе не было холодно, ни капельки. Скорее, наоборот. И она не чувствовала себя усталой, разве что немного ослабевшей. Но ведь и время было близко к четырем часам утра. Ардет продолжал ласково поглаживать голову Джини, и это ее успокаивало. Ну и что из того, если ее муж был загадкой или даже беглецом из сумасшедшего дома? Его руки надежны. Его грудь словно чудесная подушка. Его сердцебиение звучит словно колыбельная песня.

Ворон прилетел примерно через час. Ардет приоткрыл один глаз, услышав хлопанье крыльев. Олив склевывал с блюда крошки десерта. Ардет открыл второй глаз и увидел, что халат его жены распахнулся, обнажив ее прелести, а гремлин поглядывает на эту картину с поистине бесовским лукавством.

– Я этого не делал, – сказал Ардет, давая понять, что не раздел спящую женщину с бесцеремонностью распутника.

– Ар смир-рный, – проверещал Олив.

– Ты хочешь сказать, что я скромный? Да, я научился сдерживать свои желания, но я не сдался.

– Смир-рный, – повторил ворон, поддразнивая хозяина.

– Считаешь меня обманщиком? Скажу тебе, что я не стал бы набрасываться здесь, в библиотеке, на свою жену, как последний распутник.

Ворон вытер клюв о ковер, как бы давая понять, что возразить ему нечего.

Глава 16

Наутро Джини проснулась в своей постели. Ей незачем было гадать, как она сюда попала, – она помнила, что руки мужа обнимали и удерживали ее. Гадала она о том, что такое кухарка положила в бисквиты, если Ардет стал вдруг таким разговорчивым и даже откровенным, отведав десерта. Ничего подобного с ним прежде не бывало, во всяком случае, в ее присутствии. Нельзя сказать, что рассуждал он более разумно, чем обычно. Бедняга просто помешался на мысли о том, что некий неотвратимый рок увлечет его в сверхъестественный храм в точно определенный день, если до этого срока не будут найдены маленькие песочные часы. Или, может быть, он все еще чувствовал себя героем волшебной сказки, рыцарем в блистающих доспехах, на которого возложена магическая миссия.

Однако безумен он или нет, Джини не собиралась отпускать его.

У нее добрый и заботливый муж и достаточно денег, чтобы можно было ни о чем не беспокоиться. У нее есть друзья, семья и наконец-то обретенное честное имя. Единственное, в чем она остро нуждалась, это чудо, на которое намекнул Ардет.

Не кощунство ли это – молить Бога о том, что выглядит почти языческим? Джини не знала, стоят ли ее молитвы хотя бы двух пенсов, ведь ей случалось лгать и ругаться, она не почитала родителей и не была верна памяти Элгина. Ох, и к тому же она жаждала быть ровней своим соседям в то время, когда сама не имела ничего.

Джини, сказать по правде, не знала, верит ли она в чудеса. Однако она твердо верила в то, что Бог помогает тем, кто сам себе помогает. И потому была твердо намерена помочь себе добиться в этой жизни настоящего счастья. Если чудеса и вправду бывают, то для нее чудом стал Ардет, появившись в то самое время, когда она в нем особенно нуждалась. И она должна удержать его.

Она не собиралась сдаваться, не собиралась отдать мужчину, которого полюбила – в этом она могла себе признаться, – во власть какого-нибудь мерзкого убийцы или зловещего колдуна-чародея, даже если они существуют только в его помутившемся рассудке.

Он останется с ней, Джини была в этом уверена, если она отыщет песочные часы и если он любит ее.

Так кто же, спрашивается, живет в мире иллюзий? Причудливая безделушка, если она не есть всего лишь плод воображения Ардета, потерялась где-то в другой стране, за океаном. Однако трудности этих поисков ничто в сравнении с тем, в какой ловушке очутилась она, Джини. Такой человек, как Ардет, невероятно умный и удивительный, полюбит глупенькую рыжую Имоджин Хоупвелл? Ха! И тем не менее игра стоит свеч. Попытка не пытка.

Джини знала, что Ардет заботится о ней и желает ей счастья, но то не была любовь. Не было и интимных отношений. Впрочем, это лишь начало. Он уже обратил внимание на ее кожу, волосы, губы, грудь. Она не наивная девчушка, которая не умеет угадать желание мужчины. Она прочитала желание в его темных, сводящих с ума глазах, почувствовала в его прерывистом дыхании. Теперь она решила использовать возможности своего женского обаяния, чтобы поставить мужчину перед собой на колени и залучить в свою постель вопреки всем глупостям, которые удерживают ее мужа от близости с ней. Пусть только попробует сослаться на головную боль, счета или друзей!

Таков был ее план – соблазнить собственного мужа.

Джини не принимала в расчет существование многих женщин, призывно глазеющих на Ардета, более красивых, чем она, более опытных в любовных играх, более решительных и смелых. Она его жена, и этим все сказано.

С другой стороны, быть может, это он настроил на любовь ее чувства и ум, даже на четверть не такой быстрый, как его разум. А также ее характер. Она приложила все старания, чтобы простить сестру. И написала вежливое благодарственное письмо матери. Зная, что Ардету по сердцу добрые дела, она добавляла к каждой игрушке, каждому лакомству, каждой книжке, которые посылала своему маленькому племяннику, по несколько дюжин того, другого и третьего для передачи в ближайший сиротский приют. И делала это вовсе не потому, что хотела произвести впечатление на Ардета. Ради собственного удовольствия приезжала она в приют, играла с детьми и читала им. Маленький Питер редко чувствовал себя достаточно здоровым, чтобы Джини могла с ним пообщаться, но мальчуган просто обожал фокусы Олива.

Джини сознавала, что она ничего особенного предпринять не может. Хорошо выглядеть и стараться нравиться ему – вот и весь ее арсенал. Впрочем, надо попытаться почаще проводить время с графом, чтобы он оценил по достоинству ее телесные и душевные качества, а главное, понял, насколько она к нему привязана. Судя по прочитанным ею романам и болтовне Мари, взаимная симпатия – это и есть лучшее возбуждающее средство.

Она искала его общества и старалась проводить вместе с ним время, свободное от поездок в приют, в антикварные или ювелирные магазины, в которых она надеялась наткнуться на подходящие песочные часы. Ей казалось, что если существует одна такая безделушка, то могут найтись и другие, сделанные по тому же образцу. А вдруг ее муж с его одурманенным сознанием не заметит разницы?

Мари сделала более глубокими декольте на платьях Джини. Мисс Хэдли занималась с ней уроками пения. Рэндольфы поддерживали огонь в каминах и доброе настроение в сердцах. Джини старалась разжечь искорки страсти в надежде, что они вспыхнут жарким пламенем.

Она устраивала приватные танцевальные вечера, на которых вальсировали под музыку маленького наемного оркестра, скрытого за ширмой, только Ардет и она.

Иногда к ним присоединялись мисс Хэдли и Джеймс, а также сестра Джеймса со своим женихом, а матушка последнее го счастливо улыбалась, глядя на них и наслаждаясь тарталетками с омарами. Джини подозревала, что Мари с Кэмпбеллом и чета Рэндольф танцуют в соседней гостиной, и потому оставляла дверь приоткрытой, чтобы музыка была слышна и там.

Как бы то ни было, пока играла музыка, Ардет должен был обнимать Джини за талию. Она приникала к нему, прижималась достаточно крепко и призывно улыбалась, но… этот твердокаменный тип не переступал порог ее спальни. Ласковый поцелуй на сон грядущий, видимо, являл собой тот самый предел, до которого он позволял себе дойти, – и ни дюйма дальше.

Что, во имя всех святых, могла еще предпринять женщина, чтобы соблазнить собственного мужа? Умолять его, стоя на коленях? Спрятаться у него в постели? Расплакаться? Униженные мольбы поставили бы в неловкое положение обоих. И тогда Джини решила дожидаться появления Ардета в гостиной, примыкающей к его спальне. Он должен был что-то услышать или почувствовать запах ее духов. Он ни разу не вышел. Что касается слез, то это оружие слабого. Ардет станет ее утешать, но это не приведет его в возбуждение.

Она ему нравится. Он заботится о ней. Ему приятно быть с ней рядом. В этом Джини была уверена. Как и в том, что его влекло к ней. Он вздрагивал и проглатывал комок в горле, когда она облизывала губы. Она чувствовала жар его тела, когда они танцевали. Он стал чаще улыбаться.

Но он по-прежнему оставался по другую сторону двери, разделявшей их спальни. Быть может, ему неприятно ее располневшее чрево или то, что ребенок не от него, хоть он и обещал признать его своим? А может, он и в самом деле святой?

Джини принялась обдумывать более сильные меры воздействия. Как бы случайно ворваться в ванную комнату как раз в то время, когда ее супруг нежится в воде, и закричать, что к ней под кровать забежала мышь… Или станцевать обнаженной на обеденном столе, вот это да! Словом, Джини была в отчаянии от того, что планы ее потерпели неудачу.

* * *

Майор яорд Уиллфорд и его жена вернулись в Лондон после визита к ее отцу в Корнуолле. Отец леди Уиллфорд был маркизом, не говоря уже о том, что сестра Уиллфорда была замужем за герцогом. Супружеская пара, естественно, была самого высокого мнения о себе и самого низкого о Джини и Ардете.

Уиллфорд был достаточно умен, чтобы не нападать на Ардета в открытую. Этот выскочка-иностранец пользовался большой популярностью в клубах и явно был весьма опасен как противник на поединке. Встретив жесткий взгляд темных глаз Ардета, мужчины помоложе стушевывались, а те, кто постарше, придерживали языки.

Язык Уиллфорда был, можно сказать, на привязи. Он не мог упоминать о поведении графа после окончания битвы при Ватерлоо, ибо это неизбежно привело бы к обсуждению его собственного поведения.

Кстати говоря, никто до сего времени вообще ничего не слышал ни о самом Ардете, ни о его титуле. Этот титул мог быть и очень древним, однако никому не был известен ни его отец Корин Арсли, ни его дед. В какой школе он обучался? Кто его однокашники? В распоряжении общества лишь его невнятные россказни о путешествиях и об инвестициях. Фу! Теперь, когда он в Англии, единственное, о чем печется Ардет, это благополучие низших классов. Если он не предатель по отношению к своей стране, намекал Уиллфорд, то, во всяком случае, предатель по отношению к своему классу. Джентльмены, особенно те, кто владел заводами и рудниками, начали прислушиваться.

Леди Уиллфорд внесла свою долю в кампанию перешептываний. Она упомянула нескольким из своих старых и самых близких подруг, что не намерена посещать те приемы, на которых бывают карьеристы и непостоянные женщины. Если ее начинали настойчиво расспрашивать, она не называла имен, однако намекала на некую вдову, которая стала новобрачной, будучи беременной – положение столь же скандальное, как и вопрос о том, кто на самом деле отец ребенка.

Вскоре леди начали поглядывать на талию Джини и сплетничать у нее за спиной. Сестра всячески защищала ее, чему Джини была очень рада, так же вела себя и леди Винросс, однако некоторые вещи было просто невозможно опровергнуть, а тем более скрыть. Приходило все меньше приглашений. Уменьшилось и число женщин, которые искали ее общества.

– Скоро ли мы уедем в деревню? – спросила Джини у Ардета как-то вечером после обеда. Мисс Хэдли и Джеймс распевали дуэты под аккомпанемент фортепиано, Джини что-то вязала на спицах. Ардет читал. Она знала, что позже он отправится на какое-нибудь политическое собрание, митинг в поддержку рабочих или на встречу с обитателями лондонского дна, которые занимаются своими делами по ночам. Опасности, которым он подвергался при этом, служили еще одним поводом к тому, чтобы поскорее покинуть город. – Я подумала, что ваши дела в городе почти закончены.

Он поднял на нее глаза и улыбнулся, глядя на то, как она сидит, поджав под себя ноги, словно маленькая девочка.

– Почти.

– Я уверена, что вы убедили каждого, чей разум открыт для перемен. А прочие никогда не согласятся с вашими доводами. И я знаю, что вы подготовили помощников, готовых продолжать начатое вами, так что нет причин оставаться здесь дольше.

– Как, разве вы не получаете удовольствия от развлечений?

– Боюсь, что все меньше с каждым днем.

– Да, светские приемы, на мой взгляд, становятся все более скучными и утомительными. Представить не могу, о чем могут беседовать эти бездельники, встречаясь друг с другом каждый день.

– Они говорят о нас. Распространяют сплетни, мерзкие слухи, которые ставят моих новых знакомых в трудное положение. Мы должны уехать.

– То есть сбежать и признать таким образом свое поражение?

– Визит к моим родителям никак нельзя считать трусливым бегством. Как раз наоборот, ведь мама уже два раза просила об этом. Никто не посчитает странным такой наш поступок, тем более что очень многие представители высшего света отправляются в это время в свои имения. И к тому же вам пора привести в порядок ваш загородный дом. Ваши дальние родственники, которые там живут, прислали в качестве подарка к нашему бракосочетанию два маленьких подсвечника. Я приняла их в знак благодарности за внимание. Сомневаюсь, что они рады уступить обжитые места новому хозяину и новой хозяйке, свалившимся им с небес на голову. К вашему сведению, они могли дочиста разграбить имение, пока мы тут сидим в городе.

– Нет, я предусмотрел возможность их дурного поведения и прямых преступлений и потому назначил управляющих, которые докладывают мне о делах. Верные люди снабжают информацией управляющих. Все в полном порядке. Каждый получит щедрую компенсацию.

– Прекрасно, а как насчет школы для девочек, которую я собиралась основать, и гончарной мастерской для вернувшихся домой солдат? Работы очень много.

– Вы правы, дорогая. Мы должны подумать об отъезде, пока стоит хорошая погода. Вы не захотите пуститься в дорогу позже, а я признаю, что мне очень любопытно взглянуть на Ардсли-Кип.

– Даже странно думать о графе, который ничего не знает о своих фамильных владениях.

Сэр Корин защищал эти владения своим мечом, проливал кровь за этот замок.

– О, я хорошо представляю себе это имение. Но вы, быть может, захотите придать ему новый облик по вашему вкусу.

– И вашему. Я знаю, что вам хочется устроить ванную комнату с горячей водой в трубах.

Ардет улыбнулся тому, насколько хорошо она понимает его потребности. Или думает, что понимает.

– Да, нам предстоит многое сделать. Но я не могу допустить, чтобы гнусность одного человека осквернила наши добрые дела. Видите ли, я слышал сплетни, видел сомнение на лицах людей в клубах и кофейнях. И я не хочу, чтобы Джеймсу Винроссу пришлось защищать мое доброе имя.

– Уж не собираетесь ли вы послать Уиллфорду вызов на дуэль?

– На шпагах или пистолетах? Никоим образом. Благодарение небесам, я не кровожаден. Может, приклеить болтливый язык Уиллфорда к нёбу у него во рту? – Джини ахнула, и Ардет рассмеялся. – Нет, у меня важная встреча на следующей неделе. За это время я решу, как мне поступить с этим глупцом. После этого мы можем уехать.

Неделя не прошла и наполовину, когда к ним приехала с визитом сестра Джини. Леди Кормак вручила визитную карточку Рэндольфу, но не стала дожидаться, пока он доложит о ней, и пробежала мимо дворецкого в прихожую, услышав шаги Джини. Однако Лоррейн хотела видеть не только леди Ардет.

– Дома ли твой муж, Джини? Я должна с ним поговорить!

– Что случилось? За ним гонится шайка бандитов?

Слова Джини были шуткой лишь наполовину.

– Теперь не до шуток. Мне необходимо его увидеть. Моему сыну стало хуже, и врачи от него отказались. Они бранили меня за то, что я не позволила им делать кровопускания, но Ардет был прав, пиявки не помогли бедному ангелу. Ему стало лучше всего на несколько дней. Ты сама видела, как он играл с куклой, которую ты ему привезла.

– Мне показалось, что он лучше выглядит и стал бодрее.

– И аппетит у него улучшился. Но прошедшей ночью у мальчика начался новый приступ удушья и наступило ухудшение. Я в полном отчаянии. Что, если он не переживет следующий приступ?

Джини налила сестре чашку горячего чая.

– Но ведь Ардет не врач, – сказала она.

Лоррейн поставила чашку на стол.

– Я слышала удивительные вещи. Леди Винросс и… даже леди Уиллфорд говорят, что он работал в полевом госпитале и спас очень многих. Леди Винросс называет его ангелом, но жена майора уверяет, будто он настоящий дьявол. Так или иначе, но он сохранял людям жизнь! Теперь он должен помочь мне.

– Не знаю, сумеет ли он, – начала было Джини.

– Он может попытаться! Мне больше некого просить.

Джини разослала гонцов по тем клубам и кофейням, которые Ардет имел обыкновение посещать. Налила Лоррейн еще чашку чая, поставила перед ней тарелочку с медовыми кексами и дала пару носовых платков, чтобы утирать слезы, пока они обе ждут Ардета.

Ей показалось, что он вбежал в комнату через минуту. Муж бросился на колени перед Джини прежде, чем она успела встать с места. Схватил ее за руки.

– Лакей сказал, что произошел какой-то кризис и что меня срочно ждут дома. С вами все хорошо?

– Да, все нормально. Но вы нужны не только мне.

Ардет шумно выдохнул воздух, словно всю дорогу домой он его удерживал в легких. Потом заключил Джини в объятия и держал так, слегка покачивая, с чувством явного облегчения. В любой другой момент она была бы от этого в восторге. Он и в самом деле заботится о ней – на свой собственный сумасшедший манер.

– Я в полном порядке, – сказала она. – В вашей помощи нуждается моя сестра.

Ардет только теперь заметил другую женщину и, не отпуская от себя Джини, отодвинул ее немного в сторону; теперь он мог поклониться, что и сделал со словами:

– Леди Кормак.

Вместо того чтобы протянуть ему руку, Лоррейн обеими своими ухватилась за руку Ардета. Без всяких предисловий проговорила:

– Мой мальчик тяжело болен. Кажется, никто не в состоянии ему помочь. Но вы можете его спасти, я это знаю.

Ардет высвободил свою руку из отчаянной хватки Лоррейн.

– Нет, миледи. Я не могу ему помочь. Я не практикующий врач.

– Но я слышала, что вы знаете гораздо больше тех, кто именует себя докторами, хирургами или терапевтами. Я обращалась к знахаркам, которые лечат травами, к повивальным бабкам, священникам и аптекарям. Ничто не помогает очистить его легкие: ни настои, ни припарки, ни отвары. Мой ребенок слабеет на глазах и все медленнее справляется с приступами удушья. Он не может дышать, говорю я вам! Я уверена, что вы сможете что-то сделать. Леди Винросс клянется, что ваши прикосновения целебны. Другие женщины, сыновья и братья которых участвовали в сражении, разделяют ее мнение. Именно ваше врачебное искусство открыло вам и Джини все двери в Лондоне. Ардет покачал головой:

– Моя жена уже просила меня за вашего сына. Сожалею, но не могу предложить свою помощь.

– Потому, что я была жестокой по отношению к Джини? – спросила Лоррейн, комкая в дрожащих пальцах мокрый от слез носовой платок. – Я умоляла ее о прощении. Я чуть не на коленях ползала перед мамой. Я защищала ее от сплетен и неодобрения в обществе, Что еще могу я сделать во имя искупления прошлых грехов?

– Но дело вовсе не в этом.

Лоррейн снова расплакалась.

– Неужели вы можете допустить, чтобы мой сын поплатился жизнью за мои ошибки?

– Клянусь, что ваше поведение в прошлом не имеет никакого отношения к моему решению. Если бы не события прошлого, у меня не было бы моей жены, а у вас не было бы сына. Мы не в силах изменить прошедшее, мы можем лишь забыть о нем и жить дальше.

– В таком случае у вас нет причин отказать в помощи ребенку, который в вас нуждается. Я не могу жить дальше без моего мальчика.

Джини тоже крутила в руках свой носовой платок. Она посмотрела на Ардета блестящими от слез зелеными глазами:

– Прошу вас…

Он повернулся лицом к камину и теперь не смотрел в лицо своей добросердечной, доверчивой жене.

– Но я не знаю, как лечить астму или закупорку легких. Я уже сказал вам, что зашивать раны, очищать их, удалять из тела пули гораздо легче и проще.

– Вы делали больше, – негромка произнесла Джини. – Я наблюдала за вами.

Лоррейн переводила взгляд с Ардета на Джини, лицо у нее было умоляющее.

– Я… – начала она.

Джини подступила к мужу и тронула его за руку. Ардет повернулся к ней лицом.

– Вы приносили людям облегчение, – заговорила она. – Вы говорили с ними, и они успокаивались, получив передышку. Они начинали выздоравливать. Я не понимала, как это происходит, но ваши прикосновения, ваш голос, ваши глаза действовали на них сильнее, чем любые лекарства и снотворное.

– Это ушло в прошлое, – шепотом произнес Ардет, который решил, что Джини имеет в виду его медицинские навыки, но он имел в виду свою силу.

Джини возразила, снова тронув его за руку:

– Нет, я это чувствую по вашим рукам. Я ощущаю себя в безопасности, под вашей защитой и не испытываю страха. Я не сомневаюсь, что вы помогали мне засыпать по ночам.

– Это всего лишь ваше воображение. Я ничего такого не делаю.

Ладно, пусть он ничего не делал, но Джини не собиралась заводить разговор о своей одинокой постели в присутствии сестры, которая теперь казалась озадаченной. Заинтересованной, но озадаченной.

– Джеймс готов поклясться, что вы – настоящий волшебник, – не уступала Джини. – Как бы вы это ни сделали, но у него больше нет ночных кошмаров.

– Это было уже больше месяца назад. Даже если я все еще способен дать мальчику некоторую передышку, это его не излечит. Сон не очистит его грудь, не придаст силы легким и не освободит дыхательные пути. В следующий раз ему станет хуже… ну и так далее. Не может же он все время спать. А я не в силах его вылечить. Не думаете же вы, что я не сделал бы этого, если бы мог?

– Вы можете попытаться, дерзайте же! Вы тратили время и деньги, помогая бедным и несчастным. Вы построили больницы и школы. Неужели вы не попытаетесь помочь одному маленькому мальчику? Ради меня?

Ардет не смог сказать «нет».

– Ну хорошо, я поеду, но не питайте чрезмерных надежд. Джини поцеловала его в щеку.

Лоррейн сказала:

– У меня почти нет надежды.

Глава 17

– Я сейчас. Только надену капор и мантилью, – сказала Джини.

– Нет, вы останетесь здесь.

– Но ведь я помогала раненым в полевом госпитале, вы это помните?

– Да, так было. Теперь иное время, иные обстоятельства. Солдат ранили в бою, а мальчик страдает от болезни. Это большая разница. Кроме того, ваше вполне понятное волнение будет отвлекать меня.

Отвлекать? Она? Итак, ее план сработал, хоть сейчас еще рано праздновать победу.

– Я буду держаться поодаль.

Он посмотрел на нее так, будто хотел превратить в дерево, пригвоздить к полу гостиной. Джини не знала, доступно ли Ардету такое волшебство. Но поникала, что он этого не сделает. Муж, как и всегда, старался защитить ее.

– Я не помешаю вам, – пообещала она. – Питер – мой племянник, и я изведусь вконец, сидя здесь и не зная, что происходит.

Ардет резко мотнул головой, но направился к двери, даже не удостоверившись, следует ли она за ним. Он послал за своей лошадью, предоставив Джини и Лоррейн воспользоваться каретой Кормаков.

Лоррейн окликнула его:

– Разве вы не возьмете ваши инструменты?

– Уж не думаете ли вы, что моя флейта излечит вашего сына? Что слабые легкие можно заставить слушаться тем же способом, каким укрощают кобру звуками дудочки?

Он играет на флейте? Джини понятия об этом не имела, как и о том, что он, вполне вероятно, приручал змей.

Лоррейн, разумеется, имела в виду медицинские инструменты, непременные атрибуты всех врачей. Так она и сказала.

– Зачем мне хирургические инструменты, если я не хирург? – спросил Ардет. – Понимаете ли вы, на какую тонкую материю опираются ваши надежды? Тонкую, как воздух.

– Попытайтесь! – воззвала ему вслед Джини, когда он уже садился верхом на своего вороного жеребца. – Это все, о чем мы просим.

Они не имели представления, о чем просят, но Ардет сразу все понял, едва взглянул на мальчика.

Роджер, лорд Кормак, горячо благодарил его за то, что он согласился приехать, и, выслушав пояснения Ардета по поводу того, что он не врач и не имеет представления о профессиональной медицине, повел его наверх, в комнату сына.

– Это твой дядя, он приехал помочь тебе поскорее выздороветь, если сможет, – сказал мальчику барон.

– Дядя Элгин на небе, – еле слышно прошептал ребенок, которому с усилием давался каждый вдох и выдох. – Вы показывали мне его саблю.

– Ты прав, но это новый муж тети Джини, дядя Ардет.

– Дядя Корин, – поправил Ардет, ему неприятно было услышать из уст ребенка имя, которое он носил на службе у Сатаны как Вестник Смерти.

Губы у Питера были синеватые, бледное лицо почти такого же цвета, как простыни на его огромной кровати с балдахином. Он лежал так же неподвижно, как один из разбросанных вокруг него деревянных солдатиков. Но вот мальчик пошевелился и принял полусидячее положение, кое-как опершись на гору подушек у себя за спиной. Улыбнулся слабой улыбкой. Сиделка поспешила подложить ему еще пару подушек.

Да, у него была ангельская улыбка и глаза такие же зеленые, как у собственного ангела графа, только без весело танцующих золотых и голубых искорок. Глаза у мальчика были застывшие, лишенные живого блеска. Они слегка оживились, когда Олив взмахнул крыльями. Ворон слетел с плеча Ардета и уселся на подушку возле Питера, прижавшись головой к щеке ребенка.

– Привет, Олив, – произнес Питер, с трудом приподнимая руку, чтобы погладить блестящие перья. – Я рад, что ты…

Тут он закашлялся и начал задыхаться. Лорд Кормак был беспомощен. Сиделка беспомощна. Ардет… Ардет утратил надежду.

Он смотрел на крошечного ребенка, хватающего ртом воздух, лежащего без сил на пуховой перине и почти незаметного среди груды пуховых подушек. Треклятая птица прыгала то вверх, то вниз на его груди, словно старалась таким образом вызвать движение воздуха. Ардет понимал, что это невозможно. Пар из чайника, принесенного сиделкой и обернутого мокрыми полотенцами, не помог. Не помогло и то, что Кормак принялся растирать сыну плечи и спину.

Ардет не мог понять, кто напуган больше всех – сиделка, барон или мальчик, глаза у которого стали огромными и блестящими, а по щекам текли потоки слез. Ардет без всяких церемоний отстранил мужчину и прижал хрупкое дитя к собственной груди, начал гладить ему шею и виски свободной рукой, нашептывая ласковые слова на языке, который первым пришел ему в голову. Питер перестал задыхаться, расслабился и задремал.

Сиделка перекрестилась. Барон вытер мокрый от пота лоб и улыбнулся.

– Рано радуетесь, Кормак. Он просто отдыхает между двумя приступами. Ничего не изменилось. Ничего.

Потом, все еще держа ребенка на руках, он начал отдавать приказания.

– Найдите другую комнату, такую, где нет мягкой постели. И никаких пуховых подушек. Нужна комната с камином, чтобы кипятить на огне чайник; несколько одеял, на которые мы уложим мальчика, и простыни вместо подушек.

– Вполне подойдет моя гардеробная, – сказал барон. – Мой камердинер иногда спит там на походной кровати. Есть и маленькая жаровня, чтобы греть воду для купания в ванне.

Лорд Кормак вышел в прихожую и отправил одного из дежурных слуг за простынями и одеялами, а другого за чайником и полотенцами.

– А ты убирайся вон! – скомандовал Ардет ворону.

– Ястреб! – проорал Олив.

– Ладно, тогда отправляйся на кухню.

– Кот!

– Проклятие, у меня нет времени думать о твоих страхах и твоей слабости. Стань в таком случае гремлином, а не птицей с полыми костями!

Перья затрепетали, и на конце одного крыла начали формироваться зеленоватые когти.

– Нет, только не это! – закричал Ардет.

Кормак вбежал в комнату.

– Он… умер?

– Это бы к лучшему, – со злостью проговорил Ардет, глядя на птицу.

Кривые когти исчезли. Олив взлетел на балдахин и клювом пригладил оперение. Кормак застонал.

– Ох, простите, пожалуйста! – спохватился Ардет. – Мальчик в том же состоянии. Но перья оказывают на него нехорошее действие.

Барон покачал головой.

– Вы хотите сказать, что в последние недели нам только стоило убрать из его комнаты все, что содержит перья и гагачий пух?

– Пока что это немного поможет.

Походную кровать подвинули поближе к угольной жаровне. Сняли с кровати матрас и вместо этого постелили мягкие одеяла. В головах постели уложили сложенные стопкой простыни, как и хотел Ардет. Медную ванну задвинули в угол.

Ардет уложил ребенка поудобнее, осторожно прикрыл одеялом, немного понаблюдал за ним.

– Что еще вам было бы нужно? – спросил лорд Кормак.

– Бренди.

– Разве оно ему поможет? Врачи иногда давали ему лауданум, но ведь сейчас он спит.

– Бренди нужно мне, чтобы успокоить нервы.

– Вам? Говорят, что в жилах у вас течет ледяная вода.

Ардет вздрогнул, несмотря на то что от жаровни с углем шло ощутимое тепло.

– Нет. Я испытываю те же страхи, что и все люди.

На мгновение он пожелал быть лишенным эмоций, присущих смертным людям. Он боялся, что не сможет спасти мальчика.

Барон удалился к себе в спальню за графином и стаканом. Когда он вернулся, Ардет сидел на низенькой табуретке возле постели Питера и смотрел на него с таким выражением, словно пытался прочитать его будущее.

– Ну как он?

Ардет выпил бренди, потом положил ладонь на лоб Питера. Потом прижался головой к маленькой костлявой груди ребенка, прислушиваясь к сердцебиению и движению легких.

– Ваша жена должна уже вернуться домой. Пойдите и успокойте ее и помолитесь, если можете. Я буду здесь.

– Я останусь с вами.

– Нет, сейчас именно она нуждается в вашей поддержке. К тому же мальчику совсем не нужны ее причитания. Он спит, но я думаю, что он может услышать.

– Он… я хочу спросить, он проснется?

– Его жизнь сейчас в других руках.

– Но без пуха и перьев?

Кормак отчаянно искал хоть какую-то поддержку для себя, хоть что-то, чем он мог бы утешить жену.

– Возможно.

Ардет не питал особых надежд после того, как услышал хрипы и хлюпанье в легких ребенка.

– Нужно ли… должен ли я послать за викарием?

Ардет не был сторонником пустых усилий.

– Только в том случае, если он умеет лечить от закупорки сосудов.

– Что собираетесь делать вы?

– Я буду ждать. Убедившись, что он спокойно спит, я подожду еще некоторое время. Идите к вашей жене. И к моей. Дайте и ворону немножко бренди.

Барон удалился. Ардет взял чайник, смочил теплой водой кусок фланели и положил мальчику на грудь. Особой пользы он от этого компресса не ожидал, но успокаивал себя тем, что хоть что-нибудь делает. Он откинул со лба ребенка влажные кудряшки и начал думать о том, каким бы мог вырасти этот мальчик. Заносчивым и высокомерным, как первенец и наследник титула? Избалованным, если бы остался единственным чадом? Или воспитанным, благодаря стараниям нянек и учителей, в том же духе, что и большинство отпрысков знатных родителей?

Вошла сиделка и, взглянув на Ардета, решила, что он молится. Она явно собиралась присоединиться к нему и опустилась было на колени, но он махнул рукой, отсылая ее. Заметив, что грудь ребенка равномерно приподнимается и опускается, она согласно кивнула. Молитвы графа, наверное, доходчивее, чем причитания простой служанки.

Вскоре вошел слуга с подносом, на котором были хлеб, сыр и вино.

Ардет оставил поднос у себя и продолжал ждать.

Попозже появился дворецкий.

– Не прикажете ли принести еще свечей, милорд?

– Нет. Мне нужна темнота.

Ардет закрыл за дворецким дверь и продолжал ждать. И ждал долго. И наконец он появился, свет, которого он дожидался. Кто бы ни был его носителем, Ардет безмерно радовался тому, что может видеть световой сигнал на песочных часах. За светом следовала тень, и она нависла над ребенком.

– Не делай этого, – произнес Ардет.

Тень взметнула руку, как бы призывая к молчанию. Никто из живых не смел восставать против Алфавита Вечности. Ардет откашлялся и повторил:

– Не делай этого.

Тем самым он показывал, что бодрствует и что знает о присутствии смерти.

– Кто…

– Это я.

– Ты?

– Вот именно. Я Ар.

Гость в капюшоне тряхнул головой.

– Ты заявляешь о своем существовании?

– Да, я и есть Ар, твой бывший коллега.

– Тот, кто держал пари с дьяволом и выиграл?

– Я выиграл всего лишь возможность, не более.

– О тебе много судачили, Ар, все и каждый. Некоторые были недовольны тем, как ты поступил. Не слишком хорошо с точки зрения морали, comprenez-vous?[5]

– Приношу извинения, месье?..

– Эфф.

Ардет поклонился. Эфф поклонился тоже – с любезностью, достойной салона герцогини. После чего Эфф произнес:

– Очень приятно, разумеется, но что ты здесь делаешь, позволь спросить? Мальчик у меня в списке. – Он посмотрел на песочные часы. – Как раз вовремя.

– Я хочу, чтобы ты вычеркнул его из твоего списка.

Ардет услышал звуки, напоминающие смех.

– Ты же знаешь, что я этого не могу.

– Я знаю, что можешь, если захочешь.

– Я могу дать тебе минуту или две в порядке одолжения. Не больше.

Ардет взглянул на маленькие мерцающие песочные часы, зеркальное отражение тех, какими он сам пользовался в прошлом. Совсем немного песчинок оставалось в их верхней половинке. Одну секунду Ардет гадал, не одолеть ли ему Эффа силой, отобрать у него часы, спасти мальчика и, присвоив часы, спасти заодно и себя самого.

Нет, за такое ему пришлось бы жестоко расплачиваться, это уж точно. И одному дьяволу известно, что произошло бы с Эффом.

– Я мог бы заключить с тобой сделку, – сказал он.

– Хозяин такого не простит.

– Его мракобесие не должен об этом узнать.

– Ха, это ты так думаешь!

Ардет поднял бровь.

– Старина Ник ничего не узнал о том, чем я занимался в последние годы. Неужели ты думаешь, что он следит за каждой смертью?

– Я об этом никогда не задумывался. Я просто выполняю свою работу.

– И я уверен, что ты в этом здорово поднаторел.

– Это правда, – согласился Эфф, и его призрачный плащ взметнулся и затрепетал. – Никаких лишних мучений, никакой боли. Никакой истерик, если я могу с этим справиться. Не люблю, когда они сопротивляются.

Ардет кивнул.

– Ты хороший… работник, – произнес он с запинкой на последнем слове, выбирая наиболее подходящее в данном случае: не «человек», не «друг», нет, именно «работник». – Поэтому я и нуждаюсь в твоей помощи.

– Но чего ради? Мои махинации с песочными часами не прибавят тебе ни месяца, чтобы выиграть пари.

– Я знаю это, но тем не менее мне необходимо, чтобы он остался в живых. Сохранение жизни этого ребенка не имеет отношения к моему случаю, но тебе этого не понять. Я, как и ты, тоже выполнял свою работу до тех пор, пока не возненавидел ее. Теперь у меня иные потребности. Скажи мне, есть ли на земле хоть одно существо, которое ты попросил бы меня спасти? Есть ли несправедливости, которые можно исправить, семья, о которой можно позаботиться? После поражения французов твои потомки могут нуждаться в помощи. Я мог бы их сделать богатыми у них на родине или переселить сюда. При помощи золота я мог бы сделать их членами нового правительства.

Эфф помотал головой и произнес – снова по-французски:

– Non, – то есть «нет», и продолжал далее уже по-английски: – Это было так давно, что я не помню ни семью, ни друзей и не знаю, с чего бы им захотелось служить при дворе. Я не следил за их историей в течение веков. Все «алфавитные агенты» считают, что так оно лучше. Кажется, все, за исключением тебя.

– Ну, в таком случае есть ли что-нибудь, чего ты хочешь для себя? Какая-нибудь безделушка, которую ты жаждешь получить?

– Безделушка, говоришь? – Эфф на минуту задумался. – Пожалуй, я попросил бы счастливые кости дьявола. Говорят, он бесновался из-за их утраты гораздо сильнее, чем от того, что потерял тебя. Ведь они все еще у тебя, верно?

Ардет сунул руку в карман и достал реликвию.

– Не думаю, что она могла бы пригодиться мне теперь, хоть я и не стал бы, пожалуй, испытывать судьбу. Вот она, верни ее хозяину в обмен на какую-нибудь поблажку для тебя самого. Ты мог бы, как это сделал я, заключить с ним еще одно пари.

Фигура в капюшоне вздрогнула и попятилась.

– Я по возможности стараюсь избегать его общества. Кроме того, он больше никогда не совершит подобную сделку, я в этом уверен. После случая с тобой Сатана стал еще злее. Нет, я не стану пытать удачу.

Ардет понял, что этот путь для него закрыт. Некоторые из Вестников Смерти были более гордыми, нежели все остальные.

– Но ведь он еще ребенок, – произнес он фразу, которую сам слышал миллион раз.

– Все люди были некогда детьми, – ответил Эфф так же, как отвечал и сам Ардет.

Он прислонился спиной к стене, почти побежденный.

– Неужели нет никого на земле, о ком бы ты пожалел? Неужели в своих странствиях ты никогда не встретил того, кто тронул бы твое сердце?

Эфф выглядел сейчас настолько печальным, насколько может так выглядеть тот, кто лишен всякого подобия реального обличья, в том числе и лица. Капюшон его обвис.

– Неужели ты не помнишь, Ар? У нас нет сердец. Никто, обладающий чувствами, не мог бы выполнять нашу работу. Возможно, то была твоя беда. Кто-то ошибся, назначая тебя Вестником Смерти.

– Нет, я был таким же холодным и безжалостным, как любой черный ангел.

– Здесь, на земле, гораздо приятнее, чем там, у нас.

– Так помоги же мне. Помоги ребенку.

– Ты в самом деле заботишься о нем?

– Да.

– Но ведь он не твой, верно? Ты не так уж давно покинул нас.

– Да, он не мой сын, но он занимает место вот здесь. – Ардет коснулся своей груди в том месте, где билось его сердце. – И я должен его уберечь.

Эфф с минуту подумал.

– Так, я помню, сегодня был один солдат, здесь, в Лондоне. Бедняга вернулся с войны и поселился вместе со своей овдовевшей сестрой и ее пятью ребятишками. У него нет ни денег, ни работы, ни видов на будущее. Я должен был забрать душу его сестры.

– Я сделаю этому человеку щедрый дар, чтобы он мог нанять нянек и учителей.

– Этого не следует делать. Он мужчина. У него есть своя гордость.

– В таком случае что я должен предложить?

– Работу, жилье, мать для осиротевших детей.

– Решено. Ардсли-Кип нуждается в толковых людях. Я могу научить его вести счетные книги, могу поручить ему поддерживать порядок в конюшнях, в зависимости от того, что ему больше подходит. Дети станут ходить в новую школу, а жена моя любит заниматься сватовством.

– Это вполне подходит, – сказал Эфф и поднял песочные часы повыше. В верхней их части оставалось всего несколько песчинок. – Перед тем как появиться здесь, я побывал в доме у старой скряги.

– И что, ее семья осталась в бедственном положении?

– О нет, они начали пересчитывать золотые монеты еще до того, как я удалился. Все, кроме компаньонки этой леди. Она даже не была упомянута в завещании, и после того, как сердце ее хозяйки перестало биться, осталась без жилья, без положения и без связей. Но самое худшее то, что она сохранила привязанность к злобной скупердяйке.

– Моей жене, быть может, придется нанимать новую компаньонку. Готов держать пари, что мисс Хэдли и Винросс достаточно скоро обзаведутся собственным домом.

Эфф никак не отозвался на эти слова, так как усиленно вспоминал о чем-то еще.

– А перед этим был сапожник, – заговорил он наконец. – Он не оставил жене ни одного сына, который мог бы унаследовать и вести его дело. Вдова нуждается в помощи.

– Будет сделано!

Осталось всего две песчинки. Дыхание ребенка слабело.

– О, а еще я должен был забрать душу викария, семья которого вынуждена будет покинуть дом после приезда нового хозяина. Ты все записываешь?

– Я все запоминаю. Клянусь, что позабочусь о каждом. О жене, о положении компаньонки, о доме, о преемнике сапожника, о похоронах. Что еще?

– Старая леди, которая упала с лестницы, беспокоилась о своей кошке.

– Кошка будет есть рыбу до конца своих дней.

– Отставной учитель из Кенсингтона останется совсем одиноким после смерти жены. Есть еще проститутка с Ковент-Гардена, которая убила своего сутенера. Самозащита, естественно, но ее могут повесить. Однако могу ли я доверять тебе? Ведь ты обманул самого дьявола, что ни говори.

– Клянусь своей мужской честью.

Эфф, казалось, что-то решал для себя, об этом можно было догадаться по его позе, как бы вдумчивой и даже философической.

– А я имел честь, как ты полагаешь? – спросил он. Ардету захотелось как следует встряхнуть этого ублюдка, когда он увидел, что упала предпоследняя песчинка.

– У тебя впереди еще многие века, чтобы поразмышлять об этом. Но у меня хватит чести на нас обоих.

Эфф вздохнул:

– Думаю, что в конечном счете я игрок. Я верю тебе.

И он перевернул песочные часы. Свет погас. Эфф удалился сквозь стену.

Ардет принялся зажигать свечи одну за другой, чтобы лучше разглядеть мальчика. Питер дышал более ровно, без перебоев. Он вдруг открыл глаза и вгляделся в новое окружение и незнакомого высокого мужчину, склонившегося над ним. Питер повернул голову к окну и показал пальцем на ворона, который постукивал клювом в стекло.

– Олив? – спросил он.

– Да, – только и смог произнести Ардет, и это «да» по истинной сути означало одно: мальчик будет жить.

– Живой? – прокаркал ворон.

– Да.

Олив запрыгал на подоконнике, хлопая крыльями. Питер протянул к нему руку.

Ардет взял эту руку в свою, радуясь теплому прикосновению.

– Нет, тебе нельзя играть с птицей, пока ты не станешь совсем здоровым и сильным.

Мальчик взглянул на нового дядю с некоторым недоверием.

– Это будет скоро, я тебе обещаю.

Питер улыбнулся и снова уснул, держась за руку Ардета.

Глава 18

Лоррейн плакала, на этот раз от счастья. Ее муж откупоривал шампанское. Их сын, легко дыша, спал мирным сном после того, как съел мисочку овсянки. Они праздновали в гостиной, расположенной между двумя спальнями хозяина, а сиделка наблюдала за Питером в гардеробной барона.

Ардет отодвинул от себя бокал.

– Нет, теперь еще не время праздновать и строить радужные планы на будущее, – предостерег он. И взял очередной листок бумаги у Джини, которая сидела за секретером, в то время как сам Ардет расхаживал взад-вперед мимо письменного стола.

– Через несколько дней увезите мальчика в деревню, на чистый воздух, которым ему легче будет дышать. Пусть себе играет, но держите его подальше от пуховых подушек, от кошек и не ставьте душистые цветы в его комнату. Посмотрим, что будет дальше. В этой жизни нет гарантий, но есть великий долг.

– Я в долгу перед вами, – сказал лорд Кормак, наливая себе еще один бокал после того, как был выпит первый за здоровье наследника.

– Нет, долг лежит на мне и на вашем сыне, – возразил Ардет и снова принялся диктовать Джини, которая не могла понять, откуда взялись все эти имена и адреса, помещаемые в каждом случае на отдельном листке из стопки почтовой бумаги Лоррейн. Ведь Ардет перед этим никуда не выходил из комнаты, где лежал Питер.

Роджер был немного смущен, но, видимо, слегка опьянев от выпитого и от радости, попробовал пошутить:

– Долг, вы говорите? Но Питер слишком молод, чтобы делать долги.

Ардет подумал, что Кормак был бы весьма удивлен, узнай, во сколько обошлась жизнь его ребенка. Сам он был поражен тем, как много помнил французский ангел смерти. Джини заполнила уже восемь листков, и на одном из них в качестве имени стояло слово «Кошка», адрес – Ньюгейтская тюрьма. О Господи, ее муж при всем своем помешательстве сотворил чудо!

Лоррейн тоже думала о чуде, но в отличие от сестры ей и в голову не приходила мысль о помешательстве Ардета.

– Сколько бы ни стоило то, что вы сделали вашим искусством, мы заплатим за это великое чудо.

Ардет взъерошил рукой волосы так, что несколько темных прядей упали ему на лоб.

– Не преувеличивайте, я не совершил никакого чуда. Я всего лишь воспользовался некоторыми практическими познаниями. – При этих словах Джини откашлялась с деланным усилием, и Ардет добавил: – В том числе старинным способом успокаивать больного, почерпнутым мною во время моих странствий. И Питер уплатит свою часть долга, если вырастет хорошим и добрым человеком.

Роджер снова поднял свой бокал.

– По воле Бога он достигнет зрелости благодаря вам.

Смущенный этой похвалой, Ардет взглянул на последний исписанный листок, переданный ему Джини.

– Мне пора идти, – сказал он. – До завтрашнего утра предстоит сделать немало.

Время было уже далеко за полдень, и Джини спросила:

– Всех этих людей мы должны найти за сегодняшний вечер?

Он пропустил мимо ушей сказанное ею «мы» и сложил бумажки в некотором порядке.

– Да, к началу завтрашнего дня они могут уйти своим путем, и кто знает куда. – Ардет взглянул на верхний листок. – Может, в воды Темзы. Я не хочу, чтобы на руках у меня оказался еще один покойник.

Джини обратила внимание на выражение лица Роджера – он вроде бы прикидывал в уме, сколько бренди Ардет выпил, пока они находились вдвоем у постели спящего Питера. Однако барон был не из тех, кто не платит свои долги. Он готов был сделать все, что потребуется Ардету.

– Я готов помочь.

Ардет взглянул на барона – привлекательного светловолосого джентльмена с румяным лицом, человека не чуждого радостям жизни, который чувствовал себя в Лондоне как дома, но был бы счастлив вернуться в деревню к своим овцам и свиньям и увезти туда своего сына.

– Отлично, – сказал он. – Дел с избытком хватит на нас обоих. – Прошуршал бумажными квадратиками, исписанными аккуратным почерком Джини, и продолжил: – Кошка – ни в коем случае. И пятеро ребятишек не нужны, это будет слишком возбуждать Питера. – Он явно говорил с самим собой, приводя в изумление слушателей. – Но что делать лондонским щеголям с одиноким старым учителем или со вдовой сапожника? – Посмотрел на два последних имени. – Хм, похороны или тюремное заключение?

Лоррейн налила себе еще бокал вина.

– Нет, похороны это не по мне, терпеть их не могу, – бормотал Ардет, вручая Роджеру последний листок. – Вот, возьмите, ведь у вас наверняка есть связи в верхах, думаю, вы найдете подходящего представителя властей предержащих. Или кого-то, кто не прочь получить взятку. Эта молодая женщина сидит в тюрьме за убийство мужчины. Убила в порядке самозащиты. Вытащите ее из узилища.

Лоррейн едва не подавилась вином.

– Мой муж? – Она закашлялась. – Мой… муж будет общаться с убийцей? Рискуя подцепить тюремную лихорадку?

Роджер поспешил пошлепать ее по спине, чтобы унять кашель, но вид у него был не менее испуганный, чем у жены.

– Откуда вам известно, что она невиновна? – спросил он.

– Я не говорил, что она невиновна, я сказал, что у нее был мотив. Мужчина истязал ее. Ваши судьи не имеют представления ни о милосердии, ни о понимании, особенно если убийство совершила женщина, несчастная женщина, проститутка.

– Прос… прос… – Лоррейн не могла даже выговорить это слово. – Вы хотите, чтобы мой муж внес залог за…

– Да, за шлюху, которая совершила убийство. Иначе ее посадят на корабль и отправят в заокеанскую исправительную колонию. Знайте, что женщины редко выживают в таких обстоятельствах, ибо становятся жертвами насилия других осужденных на каторгу, а также судовой команды.

Лоррейн закрыла уши ладонями.

Ардет стоял рядом с ней и смотрел на нее, не отводя глаз. Если бы Лоррейн не зажмурилась, она, чего доброго, хлопнулась бы в обморок от его грозного взгляда.

– Леди Кормак, вы обратились ко мне за помощью, я сказал вам, что я не врач, но вы тем не менее доверили мне здоровье вашего ребенка. Теперь вы снова должны довериться мне. Эта Дейзи убила не ради удовольствия или из мести. Она лишь спасала собственную жизнь.

Лорд Кормак обнял жену за плечи и привлек к себе.

– Наш мальчик спасен. Мы должны сделать все, что можем для этой женщины. Еще до рассвета ее надо освободить из тюрьмы и привезти к нам.

– Но что мы станем с ней делать? – желала узнать Лоррейн.

Всем было ясно, что она молит Бога о том, чтобы женщина не осталась у них в доме.

– Доставьте ее в Ардет-Хаус. Я оставлю указания слугам. Кто-нибудь отвезет ее в порт, и Винросс устроит ее на корабль до Америки, если она захочет уехать туда, где о ее прошлом никто не будет знать. Но поспешите. Она заслуживает лучшего, чем провести еще одну ночь в тюрьме за то, что избавила мир от законченного мерзавца. – Он взял у Джини еще листок, на котором она написала всего два слова: «корабль» и «колонии». – Я позабочусь обо всем остальном, если вам удастся ее вызволить. На это понадобится некая сумма денег.

– У меня они есть, – бросил Роджер, поцеловал жену и ушел.

– Мне тоже надо идти, – сказал Ардет.

– Я с вами, – объявила Джини, забирая у него исписанные бумажки и прихватив с письменного стола пачечку чистых листков и карандаш. – Я вам буду нужна, чтобы делать записи, отправлять с посыльными поручения домой и так далее. И вообще нужна как помощница, ведь за очень короткое время надо очень много сделать. А вы уже сейчас выглядите утомленным после того, как смотрели в лицо ангелу смерти.

– Нет, я ему улыбался.

Джини тоже улыбнулась, услышав этот абсурд.

– Да, я уверена, что вашей улыбки достаточно, чтобы растопить даже каменное сердце. Но ведь Кэмпбелл уже приехал в карете, чтобы отвезти нас домой, так что у вас нет повода не взять меня с собой. Один из грумов Роджера мог бы заглянуть в Ньюгейт, если только вы не пожелаете, чтобы я сама отыскала кошку.

– Нет, это небезопасная часть города. Я пойду туда сам. Бог знает что мне делать с этой кошкой, тем более что Олив наверняка…

Он не договорил, поскольку ворон, который уже сидел у него на плече, весьма наглядно изобразил, что он намерен предпринять.

Они задержались дома, чтобы взять деньги, карты города и пару копченых селедок, а также дать срочные указания Винроссу, мисс Хэдли и Рэндольфам. Им было велено приготовить комнаты, нанять дополнительные экипажи и наготовить побольше еды. Сколько в точности, Ардет сказать не мог. Да и продумать план похорон.

Потом они уехали. Джини и ворон заняли места в карете, Ардет предпочел двигаться верхом впереди экипажа – на случай неожиданной опасности. К счастью, солнце в это время года уходило за горизонт достаточно поздно.

Первую остановку сделали у дома леди Уикершем на Рассел-сквер.

– Однако флаги с гербами подняты, – сказала Ардету Джини, когда он помогал ей выйти из кареты. – Они соблюдают траур.

– Траур они соблюдают, но не горюют о покойнице. К тому же мы приехали с визитом не к этому семейству.

Он спросил разрешения повидаться с компаньонкой, и она приняла их в гостиной. Женщина дрожала, глаза у нее покраснели от слез.

– Мисс Калвертон?

Эфф оказался прав. Пятидесятилетняя женщина была охвачена неподдельным отчаянием.

– Мое имя Ардет. Это моя жена.

– Вот как? Если вы приехали выразить соболезнование, то вся семья сейчас в передней гостиной.

Делят ценности леди Уикершем.

– Нет, мы приехали повидаться с вами. Разумеется, мы сочувствуем вашей потере. Но у нас есть для вас утешительные известия. Незадолго до смерти леди Уикершем принимала участие в лотерее, которую мы устраивали в пользу фонда вдов и сирот.

– Мы устраивали? – сорвалось с языка у изумленной Джини.

Ардет наступил ей на ногу.

– Да, верно, мы устраивали, – спохватилась Джини.

– И она принимала участие? – в свою очередь, удивилась компаньонка. – Это не в духе леди У.

– О, мой муж может быть очень убедительным, – сказала Джини, потирая под прикрытием длинной юбки пальцы пострадавшей ноги пальцами другой.

– Да, и вы, возможно, слышали, что мы таким образом пополняем средства фонда. Во всяком случае, леди Уикершем приобрела билет на ваше имя, вероятно, в знак благодарности за те годы, что вы служили ей, за то, что вы о ней заботились.

Женщина прижала руки к своей костлявой груди.

– Так она и в самом деле подумала обо мне?

– Да, и на ваш билет выпал выигрыш.

– Выигрыш?

Граф вручил ей тяжелый кожаный кошелек. Однако деньги не всегда излечивают сердечную боль, и потому он добавил:

– Другая часть выигрыша – коттедж по соседству с нашим имением на севере Англии. Мы уезжаем туда примерно через неделю, но приглашаем вас провести эти дни в нашем городском доме.

Увядшая старая дева, кажется, не поверила словам высокого, строго одетого джентльмена, однако его рыжеволосая супруга с улыбкой подтвердила приглашение и сообщила, что они нуждаются в помощи мисс Калвертон, ведь предстоит отыскать и посетить других обладателей счастливых билетов.

– Пожалуйста, примите приглашение.

– А как же похороны леди У.? – спросила мисс Калвертон, хоть и ожидала, что ей придется покинуть дом, в котором она провела тридцать лет, едва ли не через час после похорон.

– Завтра утром нам тоже надо присутствовать на похоронах, – сказал ей Ардет. – Не обязательно, чтобы это были похороны вашей хозяйки, вы можете и там помолиться за ее душу. Она вас поймет.

Но старая скряга понятия не имела о пенсиях или бонусах. Мисс Калвертон поспешила наверх к себе в комнату собирать вещи. Их у нее было так мало, что она вернулась буквально через несколько минут. Джини и Ардет в это время обсуждали вопрос о посещении дома бывшего солдата и осиротевших детей.

– Вы любите детей? – спросил компаньонку Ардет, помогая ей сесть в карету.

– О нет! Терпеть не могу этих противных грязных дьяволят!

– Так, выходит, Эфф намеревался подбить двух пташек одним камнем, – пробормотал Ардет себе под нос.

Олив возмущенно опротестовал своим карканьем эти слова, а потом и заявление графа о том, что первым делом надо отыскать кошку.

– Не ори, это бесполезно, – сказал граф, наклонился и поднял крышку корзинки, которая стояла в ногах у Джини. Оттуда ударил такой запах, что желудок Джини едва не взбунтовался. – На вот, подержи рыбу.

Мисс Калвертон изящным движением протянула руку к рыбе. Но Ардет имел в виду вовсе не ее, а ворона.

Граф, как и раньше, двинулся верхом впереди кареты. Они миновали Мейфэр и скоро оказались на узких улицах, где дома теснились один к другому, а мостовая была усеяна всяческим мусором. Ардет велел Кэмпбеллу остановиться возле углового покосившегося дома, в котором не видно было ни света, ни признаков жизни.

– Оставайтесь в карете, – сказал Ардет женщинам, но ни та ни другая его не послушались.

Ардет подобрал бродячую кошку, тощую и громко мяукающую от голода. Еще одну подобрала Джини, а третью мисс Калвертон. На всякий случай они взяли с собой всех трех. Олив спрятался в складках плаща у Ардета.

Отставной школьный учитель решил, что сам дьявол в черном плаще с капюшоном и вороном на плече явился в его однокомнатную квартиру. Понадобилось некоторое время, чтобы он поверил, что перед ним не кто иной, как знатная особа, граф, который намерен вручить ему выигрышный лотерейный билет.

Джини показала учителю листок с написанным на нем его собственным именем.

Ардет показал ему деньги.

– Ваша супруга, видимо, сама приобрела билет, но обозначила на нем ваше имя и адрес.

– Проклятая баба вечно охотилась за удачей. Если бы она до чертиков не пристрастилась к игре, я сохранил бы свои сбережения. Из-за ее порока я даже не могу оплатить пристойные похороны.

Стало быть, Эфф и на этот раз был прав, когда говорил, что учитель останется в полном одиночестве.

– Пожалуйста, не тревожьтесь об этом. Завтра утром мы обо всем позаботимся. Вторую половину выигрыша представляет коттедж в Ардсли-Кип, если вы пожелаете там поселиться. Мы собираемся открыть там новую школу, и нам понадобится помощь при найме преподавателей.

Мужчина собрал свои книжки прежде, чем его кот, полосатый и, видно, потому носивший имя Тигр, успел лизнуть хозяина в ухо. Учитель и кот заняли в карете место рядом с мисс Калвертон.

Олив весь дрожал от страха.

Вдова сапожника расплакалась, узнав о выигрыше. Она не помнила, чтобы муж приобретал лотерейный билет, однако воздела взгляд свой к небесам, ибо, как она утверждала, ее дорогой супруг пребывает в раю и скорее всего чинит обувь херувимам. Теперь ей уже не надо было заботиться о содержании мастерской и зарабатывать себе на пропитание. Она неустанно благословляла Ардета, Джини и Кэмпбелла, который помог перенести ее скарб во вторую карету, нанятую Ардетом.

Они остановились теперь у собственного дома и передали новых гостей с рук на руки Рэндольфам, а сами отправились в Челси к дому викария.

– Игра на деньги? – воскликнула вдова священника, возвращая кожаный кошелек. – О нет, мой муж ни за что не стал бы покупать лотерейный билет.

– О да, мама! – с жаром возразила старшая из дочерей викария. – Он приобрел бы его.

– Ради доброго дела! – подхватила средняя дочь, а младшая даже вспомнила, что отец купил билет.

Мать поглядела на дочерей, достигших брачного возраста, не имеющих приданого, одетых на средства прихода. Завтра все они останутся без крыши над головой. Женщина перевела взгляд на Ардета.

– Руфус всегда говорил, что следует положиться на волю Божью.

Были наняты еще один экипаж, повозка для вещей и люди, которые должны были погрузить багаж, а потом перенести его в Ардет-Хаус. Граф попросил двух старших девушек присоединиться к Джини и помочь их следующему и последнему из выигравших приз – солдату, на которого оставила пятерых сирот его умершая сестра.

У мужчины был такой вид, словно он предпочел бы снова встретиться лицом к лицу с французами, а не с теми, кто теперь к нему явился. Крохотная квартирка выглядела так, словно военный отряд французов уже промаршировал по ней. Дети, грязные и голодные, смотрели на пришедших бессмысленными глазами все те десять минут, в течение которых Ардет объяснял мужчине, что его сестра выиграла по лотерейному билету, что теперь он может нанять для детей нянек (кстати, он мог бы сделать предложение одной из дочерей викария, подумал во время этого разговора граф) и получить работу в Ардсли-Кип. Дети станут ходить в бесплатную школу.

Каждый из них нес на руках по ребенку к ожидающей у дома наемной карете, даже сам Ардет. Ему в качестве нагрузки, естественно, досталось то единственное чадо, которое не плакало в голос. Джини считала, что Ардет выглядит чудесно с малышом на руках, однако умилительную картину портил ворон, который, в этом она готова была поклясться, мерзко хихикал, сидя у хозяина на плече.

Наконец все собрались в Ардет-Хаусе, включая и Дейзи, убийцу, которой сторонились все остальные женщины. Мужчины этого не делали. Все они, исключая детей, которых накормили, искупали и уложили спать миссис Рэндольф и служанки, выслушали то, что предложил им на выбор граф. Он сказал, что вернется, как только покончит с еще двумя поручениями, и выслушает их решения.

На сей раз Джини за ним не последовала. Все эти люди были ее гостями, это одно, а другое заключалось в том, что ей не хотелось ехать в морг и общаться с владельцами похоронных бюро. Ардет уехал, взяв с собой Джеймса Винросса в качестве помощника.

Когда Ардет через несколько часов вернулся, все уже были наверху и либо спали, либо пересчитывали свои монеты. Жена его бодрствовала. Он рассказал ей о своих успехах, она ему о своих.

Дейзи хотела уехать в Канаду.

Молодой солдат хотел Дейзи.

Вдова сапожника желала детей и внуков, которых у нее никогда не было, чтобы все они вместе могли уехать в колонии и открыть обувной магазин.

Отставной школьный учитель подумал, что тоже хочет Дейзи, однако вскоре понял, что сердце его к ней не лежит, и потому выбрал коттедж, место учителя в новой школе и кошек. Мисс Калвертон опасаясь плыть по морю на корабле, еще больше боялась краснокожих индейцев и одиночества, а потому предпочла ухаживать за кошками и поддерживать общение с джентльменом.

Вдова викария и ее дочери решили, что будут учительствовать в деревне весь год траура. Поскольку у них теперь имеется приданое, они с течением времени найдут себе мужей.

Каждого надо было устраивать утром после похорон. Ардет и Джини просидели еще два часа, составляя списки и планы, отправляя извещения и приглашения. Приложив немало усилий и потратив целое состояние на взятки, Ардет сумел организовать всем усопшим достойные проводы: викарию, сапожному мастеру, сестре солдата, расточительной жене школьного учителя и цветочнице, о родственниках которой никто ничего не знал. Только двое из тех, чьи души забрал Эфф, не были приняты во внимание: леди Уикершем, чьи родственники были чересчур надменны, и сутенер Предлоу, чья гибель была вполне заслуженной.

– Я не мог бы уладить все это без вас, дорогая, – сказал Джини муж, целуя жену на сон грядущий у двери в ее спальню. Мари все еще возилась в комнате у Джини – нарезала черные ленточки, подрубала края черной шали, прикрепляла густую черную вуаль на один из капоров Джини, который должна была надеть Дейзи: под вуалью ее никто не узнает. Она помогла Джини переодеться в ночную рубашку, потом ушла, захватив свою рабочую корзинку и получив обещание повысить ей жалованье.

Джини расчесала волосы, думая, как обычно, о муже. Целуя, он коснулся губами ее губ. Джини потрогала губы пальцем. Ардет впервые поступил так, а не просто чмокнул ее в щеку. Она хотела большего.

Этот день показал ей, какой удивительный человек ее Ардет. Ее? Она хотела, чтобы это стало правдой… Джини не имела представления, каким образом он выбрал людей, которым требуется помощь. Быть может, он нашел их имена в газете, пока сидел возле Питера, как знать? Но все его поступки показывали его доброту и силу, благородство его души. Одарять немедленно и видеть результаты – это удовлетворяет гораздо больше, чем размещение фондов и выбор подходящих зданий, хотя школы и больницы приносят пользу куда более значительному числу людей.

Джини хотела помочь ему сделать больше. Он убедился, какой она способный помощник. Она сохранила полное спокойствие, когда белокурая проститутка Дейзи обосновалась у нее в гостиной. И это была ее идея – нанять оркестр, который сопровождал бы похоронную процессию… Тут Джини спохватилась, что не напомнила Ардету о музыке. Это привело к другой блестящей идее: она может провести несколько минут в его обществе.

Ни минуты не задумываясь, она постучалась в дверь, соединяющую их спальни, и вошла прежде, чем он успел бы ответить отказом.

– Я вот подумала о… – начала она.

Полуодетый Ардет стоял к ней спиной, расстегивая брюки. При свете огня в камине Джини отлично разглядела широкие обнаженные плечи Ардета и тонкую талию.

Не поворачиваясь к ней лицом, он быстро протянул руку за своим халатом, сунул руки в рукава и запахнул халат на груди.

Джини вздохнула.

– О чем? – спросил он.

– О гимне.

– О чем? – повторил Ардет. – Или о ком? Обмен репликами выглядел так, словно в разговоре принимал участие Олив, который устроился спать возле Шона Рэндольфа и его собачки Хелен, – до того времени, как увезут кошек.

Джини заставила себя отвести взгляд от треугольника курчавых темных волос, который начинался на уровне ключиц Ардета.

– Я говорю не о человеке, а о церковном гимне, который надо исполнить в церкви. Какой вы предпочитаете?

Ардет смотрел на нее, одетую в полупрозрачную ночную рубашку. Вот оно – все его эмоции разбушевались. Он видел сквозь тонкую ткань темно-розовые кончики грудей и темный треугольник между бедрами, внизу живота. Это не могло не волновать. И рассыпавшиеся по плечам волосы цвета солнечного заката. Помогите ему, небеса!

– Гимн? – только и мог он произнести.

– Может, вы хотите, чтобы я сама сделала выбор?

Она уже сделала выбор, явившись к нему в спальню. Оба понимали, что этот выбор не имеет ничего общего с похоронной музыкой.

– Джини, вам лучше уйти.

– Но ведь еще так много надо сделать! К тому же я успела вздремнуть до приезда моей сестры сегодня во второй половине дня. – Неужели это было сегодня? Господи, кажется, что прошло уже несколько дней, ведь так много удалось уладить.

Десятилетия, века, эры прошли с тех пор, как он испытывал подобные ощущения. Ардет потер шею, чтобы не потереть там, где у него болело.

– Вам пора уходить, – повторил он, притворно зевнув.

– О, вы наверняка неимоверно устали. Позвольте мне помассировать вам шею.

Прежде чем он успел возразить, она слегка подтолкнула его к постели, а сама забралась на нее и ждала, когда он к ней присоединится. Джини в его постели. Джини пренебрегла всеми запретами. Джини.

Сам Юпитер не мог бы спасти его сейчас! Ардет вздохнул и подошел к кровати. Чтобы защитить ее чувства и самому сохранить благопристойность, он лег на постель лицом вниз. Джини опустилась рядом с ним на колени, сдвинула вниз ворот его халата и начала растирать ему шею и плечи. О боги!

Потом она наклонилась и стала целовать те места, которые гладили ее руки. Дыхание Джини участилось, правда, не так сильно, как его собственное, однако оно обжигало ему кожу. Прикосновения кончиков ее волос к его шее казались ударами молний. Движения ее рук участились, вздохи были полны желания. И невозможно угадать, кто издает стоны наслаждения, боли и страсти, он или она.

Ардет вцепился в подушку, как утопающий в спасительное бревно. Его надежда на добрые намерения унесена была вздымающейся волной желания. И тут он сделал то, чего и в мыслях не держал и никогда не считал возможным, – ради того, чтобы спасти их обоих.

Джини услышала его вздох, поняла, что он подчинился жару вспыхнувшей между ними страсти, поняла, что он сейчас перевернется и заключит ее в объятия, унесет ее к звездам, овладеет ею. Слегка куснув мочку его уха, Джини ждала. Ардет снова вздохнул. Джини подула ему в ухо. Новый вздох.

И вдруг она сообразила, что он вовсе не вздыхает. Ее герой умудрился уснуть и к тому же захрапел. Каков негодяй!

Глава 19

– Кого это собираются венчать, особу королевской крови?

– Это не свадьба, ты, тупая башка! – прикрикнул кучер с облучка тележки, на которой громоздилась бочка с пивом, на ломового извозчика, застрявшего позади него в длинной очереди повозок и телег. – Ты что, гробов не видишь?

Теперь уже и ломовик разглядел деревянные ящики под грудами цветов на крышках.

– А кто умер? Какой-нибудь набоб и весь его гарем?

– Не знаю. Может, и правда кто-нибудь из королевской семьи.

Сказать по правде, похоронный кортеж был самым торжественным из всех, какие когда-либо видели лондонцы, и самым нарядным. Единственным, кто имел по-настоящему похоронный вид на фоне мужчин с черными повязками на рукаве и женщин, в большинстве своем надевших черные платья, был возглавлявший процессию высокий черноволосый мужчина на вороном коне. Наблюдавшие за шествием горожане почтительно склоняли головы и умолкали, когда он проезжал мимо.

За лордом Ардетом и похоронными дрогами следовал оркестр, исполнявший гимны, а за музыкантами бодро вышагивали родственники и знакомые усопших, оживленно болтая между собой, дети бросали цветы и монеты в толпу зевак на тротуарах, а элегантные экипажи, запряженные прекрасными лошадьми, двигались за траурным кортежем по направлению к церкви Святой Цецилии.

Гробы, лошади и ребятишки были украшены цветами в честь цветочницы, которой ее приятели из числа тех, кто развозил по рынку товары на тележках, дали прозвище Клевер. Да, так вот просто – Клевер. У нее были такие грандиозные похороны, о каких никогда не смела бы и мечтать простая цветочница, – чуть ли не весь рынок Ковент-Гарден шел за гробом. А почему бы и нет? Их товары были раскуплены людьми Ардета ранним утром, к тому же им была обещана поездка в Ричмонд на погребение, а после этого добрая трапеза в гостинице.

Клиенты и соседи сапожного мастера шли за гробом в начищенных до блеска башмаках. Бывшие ученики отставного школьного учителя явились выразить соболезнование его утрате, так же поступили и прихожане усопшего викария. Никто не знал, кого лишилась женщина под густой вуалью, но было ясно, что она не слишком скорбит о своей потере, бросая цветы в толпу и посылая воздушные поцелуи привлекательным молодым людям.

В экипажах разместились люди разных сословий – и разодетая знать, и люди попроще; некоторые утирали слезы, некоторые казались ошеломленными внезапной переменой своего материального положения к лучшему, а очень приметная из-за своих золотисто-рыжих волос женщина в дорогом траурном платье с черными кружевами то и дело хмурила брови… особенно в те минуты, когда одинокий неулыбчивый всадник оказывался поблизости от нее.

Служба в церкви была достойной, торжественной и недолгой. Службу совершал епископ, он неоднократно справлялся со списком, который держал в руке, и несколько раз обращался к лорду Ардету по поводу данного последим обещания оплатить новую крышу для церкви.

Похороны заняли гораздо больше времени. Не хватало могильщиков, да и откуда их было взять в такой короткий срок? На помощь в буквальном смысле слова пришли некоторые из участников похоронной процессии: они копали землю в то время, как в церкви звучали гимн за гимном. Погребение цветочницы совершалось с тем же благоговением, как и погребение викария, сапожного мастера и сестры солдата – к вящему удивлению и восторгу ее друзей, которые проливали столь же обильные слезы, как и родственники прочих усопших.

Ардет был доволен. Джини не могла сказать того же о себе. Она, разумеется, была рада, что спешно подготовленные планы осуществились без особых помех и вроде бы никто не чувствовал себя лишним, что люди знатного происхождения и уличные торговцы с одинаковым воодушевлением пели псалмы. Радовалась, она и тому, что люди эти облегчили тяжесть потери тем, кто переживал истинное горе.

Джини была довольна, что на похороны приехали ее сестра с мужем. Главным образом потому, что их присутствие означало: Питер чувствует себя хорошо, его можно оставлять дома на попечении няни. А Лоррейн явно изменилась к лучшему: стала менее эгоистичной и, кажется, обрела чувство долга по отношению к окружающим. Джини заметила и то, что Лоррейн прилагает все усилия, чтобы удерживать Роджера подальше от Дейзи.

Трапеза после похорон скорее походила на деревенскую ярмарку, нежели поминки. Ардет отправил в ближайшую маленькую гостиницу, которая не могла самостоятельно справиться с таким наплывом гостей, многочисленные корзины с готовой едой и поставщиков провизии. Все были обслужены – и те, кто оказался в помещении, и те, кто остался на свежем воздухе, местные жители и лондонцы, оплакивающие умерших, и любители угоститься за чужой счет по любому поводу.

Ардет был хозяином стола, владетельным лордом и Санта-Клаусом в одном лице. Он выражал соболезнования; он давал советы; он раздавал монеты. Подолгу беседовал почти с каждым мужчиной и с каждой женщиной, избегая Джини, как ей самой показалось. Даже детям уделил частицу своего внимания – показал им несколько фокусов при участии Олива.

Мисс Хэдли и Джеймс Винросс, в свою очередь, заботились о том, чтобы каждый был ублаготворен, а также о том, чтобы все экипажи, повозки и тележки были освобождены от продовольствия и чтобы в них поместились утомленные участники поминок. Все они разъехались еще до наступления темноты. Несколько экипажей направилось в лондонские доки, а две кареты – в Ардсли-Кип, не дожидаясь того дня, когда туда соберутся уехать из города лорд и леди Ардет. Джини показалось, что при расставании было пролито больше слез, чем на похоронах. Ее чувства были разнородными: она и радовалась тому, что ее новые друзья начнут новую жизнь, и печалилась от того, что столько людей умерло.

Джини, разумеется, знала и до этого, но сегодня увидела с особенной ясностью, насколько богат ее муж – и насколько ненормален, чтобы не сказать больше. Однако, будучи настоящей леди, она не могла себе позволить устраивать сцены, особенно на глазах у столь пестрой толпы. Она видела, что Лоррейн, которая чувствовала себя не слишком уютно в среде городской черни, тем не менее держалась с полным самообладанием и была вежлива со всеми. Мисс Хэдли не проявляла признаков нервозности ни при каких обстоятельствах, хотя здесь ей пришлось немало потрудиться, чтобы удерживать дочерей викария подальше от местных фермеров. Джини заметила, с какой ласковой заботливостью относилась вдова сапожного мастера к осиротевшим детям, хоть и сама потеряла спутника жизни. Даже мисс Калвертон, не без труда заталкивая кошек в их клетки, сохраняла полную выдержку.

Джини считала себя обязанной вести себя соответственно. Она покажет своему супругу, что при всей поспешности их необычного брака он женился на достойной его особе, преданной ему и стойкой.

Она улыбалась, когда это было возможно, или сохраняла серьезное выражение лица при иных обстоятельствах, утешала и поддерживала тех, кто в этом нуждался, раздала несколько монет из собственного кошелька. Она была графиней, по ней равнялись, на нее смотрели с любопытством. Джини держалась уверенно, несмотря на сумбур в голове, спазмы в желудке и раздражение в глубине души. Если она в состоянии устраивать жизнь других людей, значит, в состоянии устроить и свою собственную. И жизнь своего мужа.

Она с нетерпением ждала, когда они вернутся домой.

Мисс Хэдли, невероятно усталая, рано удалилась на покой. Джеймс остался в гостинице на пристани с теми, кто должен был отплыть на корабле рано утром. Джини разрешила Мари удалиться к ней в комнату – или в обиталище Кэмпбелла над конюшней, – в награду за ее сегодняшние труды.

Джини постучалась в дверь библиотеки и вошла. Она не хотела дожидаться, пока он придумает какую-нибудь отговорку, чтобы отделаться от нее. Если кого-то надо спасать, кто-то получил увечье и тому подобное, это подождет до завтра. Сейчас ее, Джини, черед.

Она не распустила волосы. Не надела на себя прозрачную ночную сорочку с низким вырезом. Она пришла не за тем, чтобы соблазнить мужчину. Одному Богу известно, возможно ли это вообще. А дьяволу ведомо, что она безуспешно пыталась это сделать. Она пришла, чтобы высказать несколько, по ее мнению, разумных замечаний.

– Не надо, – заговорила Джини, направляясь через всю комнату к кожаному креслу, в котором до ее появления, потягивая бренди, сидел Ардет.

Он встал, когда она вошла, и поставил стакан прямо на пол. Олив тотчас принялся пить из этого стакана, похоже, празднуя отбытие кошек.

– Не надо, – повторила Джини четким, холодным голосом. – Больше так никогда не делайте.

Олив вылетел из комнаты.

Ардет прикинулся непонимающим.

– Хочу надеяться, что больше нам не придется принимать в доме проститутку и целую стайку цветочниц.

Джини скрестила руки на груди и уперлась в Ардета пылающим взглядом.

– Хотите выпить? – предложил он. – Тут где-то есть чистый стакан.

– Я говорю о прошлой ночи. О вашем равнодушии ко мне.

На секунду Ардет утратил вид полной уверенности в себе, убежденности, что ему все наилучшим образом известно, что он хозяин положения.

– Я… м-м… я был очень утомлен.

– Ни один мужчина не бывает настолько утомленным, пока он жив.

Эти слова настолько ошеломили Ардета, что он утратил дар речи.

Он, но не Джини. Она продолжала:

– Это все ваши фокусы, одна из штучек, придуманных герром Месмером, или ваша собственная.

Он поднял руки, признавая свою вину.

– Но ведь я не усыпил вас. Не посягнул на ваш рассудок.

Он не посягнул и на ее тело.

– Нет, вы просто сбежали. Как трус.

Никто еще не называл его трусом. Ни в ту пору, когда он размахивал средневековым боевым топором, ни в те века, когда он орудовал метафорической косой.

– Да. Возможно, вы правы.

Ему нечего было сказать в свою защиту.

– Как вы считаете, что я чувствовала после этого?

Насколько он понял, когда пробудился, она была в ярости. Но на ее вопрос не ответил.

Джини подступила на шаг ближе и ткнула его пальцем в грудь:

– Вы сплутовали в игре!

– Сплутовал? Но ведь я не знал правил.

– Лжец!

– Я не лгу, – заявил он.

– Ладно, тогда скажите, я вам нравлюсь?

Молчание.

– Я знаю, что нравлюсь. Вы хотите меня?

Молчание.

– Ваше молчание я принимаю за утвердительный ответ. Вы убедились, что мы подходим друг другу, мы почти супруги. А с супругой не следует обращаться так, как вы обращаетесь со мной.

– Но у меня не было супружеского опыта.

– И нет сейчас. Я ваша жена. – Джини снова ткнула Ардета пальцем в грудь. – Я не просто одна из тех, кто созерцает ваши фокусы. Мы находились в супружеской постели, черт возьми, а не в балагане бродячего цирка! Я не хочу играть в эти игры, слышите?

Уголок его рта чуть приподнялся при виде того, как его маленькая прелестная женушка превратилась в настоящую бой-бабу.

– Мне кажется, соседи слышат вас.

Джини понизила голос:

– Если вы не хотите быть моим мужем, скажите об этом прямо, и я уеду.

– Нет.

– «Нет» в том смысле, что вы не хотите быть моим мужем, или в том смысле, что не желаете отвечать?

– «Нет» в том смысле, что не хочу, чтобы вы покинули меня.

– М-м… Ну хорошо хоть, что не солгали.

– Я вообще не лгу, – повторил он.

– Вот как? Тогда скажите, что это у вас в брюках? Еще одна пачка выигравших лотерейных билетов?

На этот раз Ардет не удержался от улыбки.

– Я хочу, чтобы вы остались. Я хочу вас.

– Но?

– Но я не хочу причинить вам боль.

Джини снова повысила голос чуть не до крика:

– Я видела, как вы держали на руках перепуганную кошку! Во имя спасения души, я видела, как вы держали на руках ребенка. Вы не могли бы, никогда не могли бы причинить мне боль!

Он пожал плечами:

– Кто скажет, что может случиться в неистовом порыве страсти?

Джини сжала кулак, выпрямилась и с размаху ударила его кулаком в живот.

– Уф! – Ардет отшатнулся скорее от удивления, чем от боли. – Миледи, что это значит?!

– Это вам за то, что вы считаете меня хрупким цветочком. У меня есть шипы. Я вынуждена была научиться защищать себя, когда рядом не было ни одного человека, который позаботился бы о моей безопасности. Вы больше меня и сильнее, у вас есть… загадочные способности, но и я не безоружна.

Он потер ладонью живот.

– Я это вижу.

– Не надо больше отговорок, – сказала Джини и подошла к нему ближе. – И никакой чепухи насчет обета. Вы дали клятву стать более человечным, и вы ее исполнили с избытком сотню раз. Взгляните на тех людей, которым вы, и только вы один, помогли сегодня. Но вы дали и клятву быть моим мужем. Не моим другом, не моим банкиром, не моим заступником, но моим мужем, Ардет.

Она была права. Ардет женился на Имоджин Хоупвелл Маклин, чтобы оберегать и защищать ее, но ее счастье тоже в его руках. Если женщине для счастья необходима любовная близость, он обязан пожертвовать своими принципами и быть в достаточной степени джентльменом, чтобы подчиниться. Таким образом, долг и наслаждение объединялись, разум и чувство приходили к согласию, философия, филантропия и страсть делили одну постель. Как это славно! Он будет осторожным и деликатным, но как скоро можно увести Джини в свою спальню? Четыре месяца он не думал об этом самоограничении, а сейчас не решается преодолеть всего один пролет лестницы.

– Корин, – только и произнес он.

– Что?

– Сегодня ночью я Корин, не граф и не игрушка дьявола.

Джини пропустила мимо ушей упоминание о дьяволе.

– Сегодня ночью? – спросила она.

Корин взглянул на окно.

– Почти совсем стемнело. Скоро подадут обед.

– Но что, если вдруг понадобится сделать что-то еще, если еще кому-то нужно будет…

Он не дал ей договорить:

– Вы снова правы. Я хочу вас, Джини! Сейчас.

Ухватившись за тонкую ткань ее платья, он привлек Джини к себе и поцеловал тем поцелуем, о каком мечтал всю жизнь. Два тела слились в одно, больше ничто не разделяло их, Корина и Джини, кроме одежды, которую он сбрасывал с себя и с нее лихорадочными движениями, не прерывая поцелуя, наслаждаясь вкусом ее губ, трогая своим языком ее язык. Джини отвечала ему, спрашивая, ища, узнавая, изнемогая в упоении страсти.

Он вынул шпильки из ее волос и пропускал между пальцами шелковистые пряди – как долго грезил он об этом во сне и наяву! И был убежден, что в нем никогда не угаснет желание трогать эти сияющие золотом кудри – никогда, даже в самом глубоком забытьи.

Джини помогала ему раздевать ее, пальцы ее дрожали в спешке и от того, что их поцелуй превратился во множество поцелуев без начала и конца. Сюртук Ардета валялся на полу, так же как его шейный платок и жилет. Платье Джини было расстегнуто, корсет распущен, и Корин нежно ласкал ее белоснежные груди. Джини запустила обе руки ему под рубашку и гладила твердые подвижные мышцы, напрягшиеся в стремлении прижать ее тело к его телу как можно сильнее.

Ардет вдруг задрожал неудержимой дрожью.

– Тебе холодно? – спросила она.

– Не думаю, чтобы мне хоть когда-нибудь еще стало холодно.

– Если холодно, я согрею тебя. Я вся в огне.

– Нет, это всего лишь искра по сравнению с тем, что будет дальше.

Он разжигал огонь своими поцелуями, быстрыми, словно искры. Нагнулся и поцеловал то место между ног Джини, которого касался рукой. Джини вскрикнула от наслаждения и муки, потому что наслаждение было еще неполным.

Она потянулась к застежке его панталон, однако Ардет удержал ее руку.

– Не теперь.

– А когда? – выдохнула она.

– Когда я преклонюсь перед каждым уголком твоего тела, моя волшебная, желанная Джини. Когда уже больше не смогу отдалить миг прекраснейшей муки, когда я должен буду соединиться с тобой, иначе взорвусь.

Она продолжала его ласкать.

– Ну хорошо. Сейчас. Но не здесь. Я не могу заниматься любовью со своей женой на столе. – Он с вожделением посмотрел на ковер на полу у камина. – Или на полу.

Все еще у него в объятиях, Джини хихикнула.

– А я подумала, что на сегодня ты забыл о графском величии.

– Но и не стал варваром. Я обыкновенный мужчина, который любит комфорт и хочет, чтобы жена его была счастлива. К тому же в библиотеке пол ничем не покрыт.

– Но я не уверена, что смогу подняться по лестнице. У меня все косточки расслабились.

Тогда он подхватил ее на руки и понес к двери. Джини кое-как натянула платье на тот случай, если они наткнутся на кого-нибудь из слуг. Она ничего не могла поделать с растрепавшимися волосами, покрасневшими от поцелуев губами и прерывистым дыханием. Оставалось только поторапливать Корина.

А тот уже собирался снова поцеловать Джини, его страсть разбушевалась еще сильнее, если это вообще было возможно, от того, что он держал Джини на руках. Он поставил ногу на первую ступеньку лестницы – и вдруг услышал в прихожей чьи-то голоса.

– Я родственница. Обо мне не нужно докладывать! – закричала на Рэндольфа не кто иная, как Лоррейн, после чего ринулась в библиотеку.

Но тут она увидела Джини у Ардета на руках и выкрикнула:

– Ох, вы уже слышали ужасные новости?

– Какие новости? – спросила Джини просто из вежливости.

Чем скорее Лоррейн сообщит свои ничтожные сплетни, тем скорее они с Корином вернутся в рай.

– Ты хочешь сказать, что не упала в обморок, узнав о несчастье?

Мысли у Джини были туманными, сердце билось неровно, колени ослабели, но обморок?!

– Нет, я совершенно здорова.

– Тогда что ты делаешь у Ардета на руках? Да еще перед обедом?

Пожалуй, можно объяснить, почему у Лоррейн и Роджера всего один ребенок, подумала Джини, перед глазами у которой поплыл– от ярости красноватый туман. Джини снова хихикнула без всякой видимой причины, но Ардет поставил ее на ноги. Он приобнял ее одной рукой, придерживая таким образом сползающее платье, и спросил:

– Какие новости? Что за несчастье? Мы ни с кем не разговаривали после возвращения из Ричмонда.

Высвободившись из объятий Ардета… нет, Корина, Джини заметила, что Лоррейн сама не своя.

– Питер здоров? – пожелала узнать Джини, позабыв о беспорядке в своем туалете при мысли о том, что у ребенка начался рецидив, пока они с Кориной раздевали друг друга.

– Он чувствует себя отлично. Беда с моим мужем.

– Неужели у лорда Кормака развивается застой в легких? Он выглядел вполне здоровым сегодня утром, да и погода была хорошая.

Лоррейн расправила смятый платок, который сжимала в руке, и вытерла губы.

– Мой муж… – начала она и, всхлипывая, стала бормотать что-то совершенно невнятное, прихватив платок зубами.

– Боже милостивый, уж не умер ли Роджер? – вспыхнула Джини, отбирая у сестры платок.

– Н-нет, но это случится завтра утром.

– Объясните, – потребовал Ардет.

– Сразу после нашего возвращения из Ричмонда он уехал в свой клуб. Этот ужасный Уиллфорд был там. И он твердил всем и каждому, что вы перешли все допустимые границы, превратив похороны в праздник, устроили гулянье по случаю смерти несчастных нищих. Он даже узнал об этой женщине, которая совершила убийство. Он говорил, что если вы и не помешанный, то все равно опасная для общества личность и что вас следует посадить в тюрьму, пока вы не причинили людям зла.

– Он говорил вещи и похуже.

– Да, это было еще до того, как вы спасли нашего сына и устроили все эти похороны. Теперь он заявляет, что излечение Питера противоестественно, ведь все врачи от него отказались. Он намекает, что вы занимаетесь черной магией, исповедуете язычество, и действия ваши нечестивые, языческие. Говорит, что видел, как вы зажигали сигару без огнива или спичек.

Для Джини все это было как ночной кошмар. Ей захотелось, чтобы у нее в руке оказался носовой платок и чтобы она тоже могла сунуть его себе в рот до того, как выскажет собственные сомнения и страхи.

Лоррейн тем временем продолжала объяснять Ардету, что Роджер не мог слышать, как порочат его шурина.

– Ведь мы у вас в неоплатном долгу, – завершила она свою взволнованную речь.

– Долг уплачен, – возразил граф. – Кормак сумел освободить Дейзи.

– Это ничего не значит. Вы член семьи.

Джини не стала напоминать, что всего несколько месяцев назад даже ее не считали родственницей. Что ж, времена меняются.

– Надеюсь, Роджер выплеснул свой кларет ему в физиономию? – поинтересовалась Джини.

Ардет и Лоррейн молча уставились на нее.

– Разбил ему нос до крови. Поставил фонарь под глазом. Дал по мозгам так, что он света невзвидел. Как там еще? У армейских полно таких словечек, – продолжила она.

У Лоррейн отвисла челюсть – и не только потому, что ее сестра заговорила на солдатском жаргоне.

– Так ты считаешь, что Роджер мог учинить драку в клубе? Да его за это исключили бы из числа членов навсегда!

– О, вот как! Тогда в чем все-таки дело?

У Лоррейн задрожали губы.

– Он… он вызвал Уиллфорда на дуэль.

– Дуэли запрещены законом.

Лоррейн проигнорировала это замечание.

– Уиллфорд выбрал пистолеты! Он солдат. Офицер. Его жизнь зависит от умения обращаться с оружием. Какие шансы могут быть у Роджера? Он и стрелял-то лишь тогда, когда охотился на куропаток и кроликов!

– Когда? – спросил Ардет.

– Когда мы жили в деревне.

– Я спрашиваю, когда состоится дуэль?

– Завтра утром. Я добилась, чтобы он мне сказал. – Лоррейн схватила Ардета за руку. – Вы должны что-то предпринять. Ссора произошла из-за вас.

Джини встала между ними.

– Ты все такая же себялюбивая девчонка, Лоррейн, какой была всегда. Ты полагаешь, что мой муж обязан умереть вместо твоего? Но это не он вызвал Уиллфорда. Его вызвал твой не в меру горячий барон.

– Но ведь Ардет настоящий воин. Он сам так говорил, верно? Ты только посмотри на него! Или я чего-то не понимаю?

Джини посмотрела. Ее муж был бледнее обычного, любовный жар его угас. И ему стало холодно, Джини поняла это, едва взглянув на него. Она подняла с пола сюртук и подала ему. Ардет надел и сказал:

– Я не стану стреляться с Уиллфордом. Я никого не хочу убивать.

– Но вы можете его усыпить. Я знаю, что это вам доступно, – настаивала Лоррейн.

У Джини появилась надежда. Кажется, Лоррейн не так проста, какой она ее считала. Ардет покачал головой.

– Уиллфорд проснется. А когда это произойдет, он будет еще более уверен в том, что я либо состою на службе у самого дьявола, либо хочу обвести своего противника вокруг пальца. Такие люди, как Уиллфорд, путают гордость и честь и никогда не отказываются от поединка.

– Значит, мой сын лишится отца. – Лоррейн снова расплакалась, потом закричала: – И это из-за вас, Ардет! Кровь Роджера останется на ваших руках, не важно, кто будет держать пистолет! Вы станете его смертью!

– Нет!

Глава 20

Он ушел.

Джини была в такой ярости, что оставила сестру одну в гостиной и бурей ворвалась в комнату для песочных часов, а затем – в свой маленький кабинетик при этой комнате.

Лоррейн последовала за ней частью из-за любопытства, частью из-за того, что не знала, как быть дальше.

– Он поможет, как ты считаешь?

– Это зависит от того, что называть помощью. Я полагаю, Ардет непременно что-то предпримет.

Лоррейн ахнула, увидев то, что достала Джини из нижнего ящика письменного стола.

– Что ты делаешь с этой вещью?

Этой «вещью» был маленький пистолет, и ответ на вопрос мог бы дать любой человек, даже с таким ограниченным кругозором, как у Лоррейн, сосредоточенной лишь на собственных делах и проблемах.

– Как видишь, я чищу и заряжаю этот пистолет, – сказала Джини.

– Зачем?

– Право, Лоррейн, неужели ты думаешь, что я собираюсь останавливать кареты, угрожая оружием? Я намерена предотвратить дуэль, вот и все.

– Но… разве ты умеешь пользоваться такой штукой?

Ответ на этот вопрос был так же ясен, как и на предыдущий: Джини уверенно и ловко управлялась с пистолетом.

– Само собой разумеется, и Ардет… Корин знает, что у меня есть собственное оружие.

– Он придет в бешенство, если ты вмешаешься.

– Так что, прикажешь мне сидеть за моим вязаньем и дожидаться, пока Уиллфорд застрелит моего мужа? Мы обе понимаем, что Ардет не допустит, чтобы твой муж подставил себя под пулю, даже при том, что Роджер оказался совершенным глупцом и сделал вызов.

– Роджер очень умный человек.

– Умный человек даже на двадцать шагов не подпустит к себе труса и шута горохового.

Джини убедилась, что предохранитель установлен, и убрала пистолет в кожаную кобуру.

– Ты… ты собираешься стрелять в Уиллфорда?

– Или в Ардета, если понадобится. Я сделаю все, чтобы предотвратить эту нелепую дуэль, но я сомневаюсь, что дело дойдет до такой крайности. Ардет желает стреляться не больше, чем я, а может, и того меньше. Но я до того зла, что готова сама вызвать Уиллфорда к барьеру.

– Но женщинам не дозволено участвовать в дуэлях и даже вмешиваться в них.

– Все эти правила так же бессмысленны, как требование дуэли на шпагах по поводу публично нанесенного словесного оскорбления. Какое мне дело до того, что я нарушаю сотню дурацких табу ради спасения жизни собственного мужа? Ведь и ты хочешь, чтобы твой Роджер остался в живых завтра утром? Поэтому ты и явилась сюда, поэтому и уехал Ардет. Разница между мной и тобой заключается в том, что я намерена сделать то, что необходимо. Сама, а не ждать, пока кто-то сделает это за меня. Ну а теперь скажи, где они должны встретиться и в какое время. Я могу отправить нашего дворецкого в пабы с полным кошельком в кармане, и он раздобудет эти сведения, так что не бойся, говори. Это и проще, дешевле.

– Я слышала, как Роджер говорил своему камердинеру, что дуэль состоится на Хэмпстед-Хит на рассвете, возле дерева, расколотого молнией.

– Как драматично, – произнесла Джини с нескрываемым сарказмом, – но, увы, не оригинально. Не хватает только завесы тумана для полного сходства со сценой из дешевого бульварного романа ужасов.

Лоррейн прочитала множество таких романов.

– Или тонкой утренней дымки, – заметила она. – Это гораздо романтичнее.

– Нет ничего романтичного в том, что два осла начнут палить друг в друга!

– Подумай только, какое это будет впечатляющее зрелище, когда ты примчишься верхом на коне спасать своего мужа!

– Спасибо, но я воспользуюсь каретой, пусть даже к твоему глубокому разочарованию. Почему ты не едешь домой?

– О, так ты не требуешь, чтобы я поехала с тобой?

Вздох облегчения Лоррейн прозвучал громче тиканья настольных часов.

Джини молча покачала головой. Присутствие Лоррейн не принесло бы никакой пользы, скорее наоборот, привело бы к непредсказуемым и, возможно, трагическим последствиям.

– Уезжай, побудь со своим сыном. Подожди возвращения мужа.

Лоррейн, видимо, чувствовала себя виноватой от того, что оставляет Джини в одиночестве.

– А что ты будешь делать до утра? – спросила она.

– Я уеду к месту дуэли еще до рассвета. А до тех пор буду ожидать мужа, как и ты.

– Может, ему удастся все уладить мирно? – произнесла Лоррейн, но в голосе у нее не было ни малейшего намека на уверенность.

– С Уиллфордом? Скорее свиньи научатся летать.

Лоррейн уехала, а Джини поднялась в комнату Ардета.

Если он вообще вернется домой, то непременно захочет переодеться. Перед этим она попросила Рэндольфа, чтобы тот послал за ней, если его милость первым долгом заглянет в библиотеку. И велела разбудить ее задолго до рассвета, если он вообще не вернется в эту ночь домой.

Она легла на его кровать и положила пистолет рядом с собой. Ее муж не был безумным, во всяком случае не более безумным, чем самый обыкновенный граф, который задумал спасти мир. Не был он и в союзе с дьяволом и не плясал обнаженным вокруг костра при полной луне. Он знает несколько магических фокусов, вот и все, да еще владеет некоторыми почерпнутыми на Востоке способами благотворно влиять на мозг человека. Он хороший, добрый человек. Она его любит. Но сейчас лишена возможности доказать ему свою любовь.


Ардет в точности знал, где он может найти свою добычу. За время, проведенное в среде обитателей лондонского дна, он обзавелся глазами и ушами, которые готовы были служить ему и добывать любые сведения. За свои деньги он мог при помощи этих шпионов привлечь для своих целей наемных убийц даже из числа преступного клана душителей-ассасинов, обзавестись целым арсеналом оружия и так далее ради собственного удовольствия.

В данный момент «собственное удовольствие» стало неким отдаленным воспоминанием. Он жаждал крови Уиллфорда с яростью, которой не знал с тех времен.

когда был отважным воином, одним из тех, кого за их неистовство в битве называли берсеркерами, то есть теряющими разум в бою. Этот человек угрожал всему, что делал Ардет, он мог лишить его возможности продолжать достойную человека жизнь по истечении отпущенного Сатаной срока. Кроме того, Уиллфорд лишил его возможности провести ночь в объятиях Джини.

Ардет предвидел, что ему придется иметь дело с Уиллфордом еще до отъезда из Лондона, и приготовился к этому заранее. Подобные майору ничтожества произрастали в обществе нормальных людей на гнилой почве, как грибы-поганки в сыром лесу. Их одолевали зависть, злоба и страх разоблачения. Их следовало выбрасывать прочь или давить, а не просто игнорировать. Ардет примерно знал, где можно найти Уиллфорда, но не хотел торопить события.

По сведениям Ардета, в этот вечер Уиллфорд обосновался в одном из не слишком фешенебельных клубов, которые по большей части посещали джентльмены из числа военных, а не аристократы высокого полета и с более тугим кошельком. Он провел там несколько часов, начиная с того времени, как получил вызов лорда Кормака.

Ардет уселся без приглашения за карточный стол, за которым Уиллфорд играл с двумя другими офицерами. Оба они по молчаливому согласию встали со своих мест, оставив на столе карты и монеты.

Ардет знаком подозвал официанта, велел принести ему бокал вина, а затем спросил Уиллфорда:

– Вам не кажется, что спиртное может худо повлиять на вашу меткость?

– Для Кормака она будет вполне достаточной. Ардет приподнял бровь, удивляясь такой самоуверенности.

– Ему может повезти.

– Да, я могу попасть ему в плечо, а не в сердце.

Ардет подумал, что это ничтожество, видимо, стреляет прилично, иначе кто-нибудь уже избавил бы мир от него. Он пригубил вино и сказал:

– Дело не в Кормаке, и мы оба это понимаем.

– О, так вы не прочь занять его место? Я могу попросить своих секундантов, чтобы они известили его о замене. – Он указал на двух мужчин за соседним столом. – Если Кормак не возражает, я готов согласиться.

Ардет не счел нужным отвечать на эту дерзость.

– Я полагал, что мы договорились, что вы не станете болтать лишнее обо мне и о моей семье.

Уиллфорд изобразил пренебрежительную усмешку.

– Вы дали согласие не распространять нежелательные слухи обо мне, но не сдержали слово. Должно быть, вы что-то сообщили, намеки на это я услышал в военном министерстве. И я не получил положенного повышения по службе.

Ардет поставил на стол все еще полный бокал с вином.

– Слухи пошли не от меня, а от ваших людей, из того же источника, что и мои сведения о вас.

– Вся эта история – ложь от первого до последнего слова.

– Выходит, мы оба стали жертвами необоснованных сплетен?

Уиллфорд не посмел посмотреть Ардету в глаза. Сидел и смешивал карты, чтобы чем-то заняться для виду.

– Почему вы молчите? Либо вы виновны в том, о чем говорят, либо я сущий бес. Итак, позвольте мне спросить вас: вы верите в колдовство?

Карты выскользнули из рук Уиллфорда и рассыпались по столу.

– Разумеется, нет. Вся эта чепуха сгинула вместе со Средневековьем.

– А как насчет проклятий в таком случае? Считаете ли вы, что кто-то может наслать злые чары на другого человека, скажем, лишить его мужской силы или превратить в жабу?

Уиллфорд произнес «нет», однако без особой уверенности.

– И тем не менее вы заявили, будто я занимаюсь черной магией. Мой шурин возразил вам. Я обнаружил, что родственники всегда ведут себя так, они блюдут семейную честь.

– Никто даже на минуту не поверил тому, что я сболтнул. Мы все были порядком пьяны, вот и все.

Ардет достал «счастливую косточку» Сатаны и положил ее на стол. Уиллфорд откинулся на спинку стула – подальше от маленького, похожего на берцовую кость предмета.

– Возможно, что проклятия имеют силу, – заговорил Ардет, коснувшись кончиками пальцев амулета дьявола. – Кто говорит, что это частица мощей святого, кто считает косточку игрушкой падшего ангела. В точности не знает никто, но этот амулет высоко ценят те, кто верит во Властелина Зла.

Уиллфорд резко выпрямился на стуле.

– Значит, вы признаете, что вам известны языческие обряды?

– Я изучал очень многое и никогда не считал, что познание – грех. В данном случае я не знаю, что это такое – фабричное изделие или просто корешок растения – и как оно действует. И кто вообще знает? Не имеет значения. Готовы ли вы поставить на кон свою жизнь против его силы?

Уиллфорд посмотрел на иссохший обломок.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что, если завтра утром вы явитесь на условленное место, я наложу на вас проклятие этого амулета. Вы будете страдать всю вашу долгую, полную боли жизнь. Думаю, смерть вам покажется милосердием. – Он снова взял косточку в руку. – Да, и еще. Небольшие частицы вашего тела начнут отваливаться. Ухо, нос, пальцы на ногах… член и так далее.

– Вы не сможете это сделать!

– Смогу. А может, и нет.

Уиллфорд вскочил, готовый убежать из комнаты. Ардет дотронулся ладонью до его рукава – совсем легко, без нажима, но Уиллфорд плюхнулся на свой стул.

– Я вам не верю, – заявил он, однако тон его слов был куда менее уверенным, нежели их смысл. – Это вздор.

– А что вы скажете вот об этом?

Из другого своего кармана Ардет вынул пачку расписок на карточные долги, и на каждой из них стояли инициалы Уиллфорда.

Если до сих пор лицо Уиллфорда было багровым от злости, то теперь оно сделалось смертельно бледным.

– Откуда вы это взяли?

– Я взял это у ваших кредиторов. Сам я не играю, как вы знаете. Я, случается, заключаю сделки, но редко держу пари. Большинство из тех, кому вы должны, были счастливы принять предложенные мною условия оплаты. Видимо, они опасались, что иначе им никогда не увидеть своих денег. Вы провели бы годы за решеткой в долговой тюрьме. – Ардет развернул долговые поручительства веером, словно игральные карты. – Хм, я вижу, что вы такой же плохой игрок, как и офицер.

Общая сумма долгов была значительной, гораздо большей, чем Уиллфорд мог уплатить, и оба это знали. Уиллфорд надеялся, что Ардет не знает о других его долгах и о долгах семьи его супруги.

– Я могу получить помощь от своих родственников. Вы же сами сказали, что члены одной семьи заботятся друг о друге.

– Вашим родным надоело платить за вас. Родственники вашей жены закрыли свои кошельки. Более того, один из тех, кому вы задолжали, брат вашей жены. Он без малейших угрызений совести продал ваши векселя мне, то бишь дьяволу. Нет, у вас не осталось никаких ресурсов, и я подаю векселя ко взысканию. Прямо сейчас.

– Помилуйте, отсрочка на месяц – это обычная между джентльме… – Уиллфорд умолк, прервав себя на полуслове.

Ардет кивнул:

– Вот это правильно. Я не джентльмен. Как, впрочем, и вы, поскольку все векселя просрочены больше чем на месяц.

Уиллфорд облизнул сухие губы. Посмотрел на дверь, поискал глазами своих друзей, потом снова перевел взгляд на кучу долговых расписок на столе и на зловещую белую частицу черт знает чего. Лиса, угодившая лапой в капкан, не чувствовала бы себя в большем отчаянии.

– Чего вы хотите?

– Очень простой вещи. Я хочу, чтобы вы отказались от дуэли.

– Но люди подумают, что я трус.

– А вы и есть трус.

Эти слова всколыхнули в жалкой душонке Уиллфорда остатки гордости. Оглядевшись и решив, что их с Ардетом разговор вроде бы никто не слушает, он начал было:

– Позвольте, вы не можете…

– Вы послали своих солдат под огонь пушек одних, без командира. Командир счел за благо улизнуть. Офицеру положено находиться позади линии огня, чтобы командовать боем, отдавать распоряжения, командовать атаку или отступление. Но когда он бежит с поля боя – это трусость. А как насчет того, что вы позволяли себе осуждать меня за моей спиной? Что это, если опять же не трусость?

– Всем и каждому известно, что вы не боксируете, не фехтуете и так далее.

– Вы провоцировали Кормака, совершенно миролюбивого человека, который лишь недавно обзавелся семьей. Вы так уверены, что легко разделаетесь с ним, что даже не отдохнули перед дуэлью, не освежили голову. Я и это назвал бы трусостью.

– Все было совсем не так. Я уже говорил вам, что, должно быть, слишком много выпил. – Голос его прозвучал жалобно, когда он добавил: – Вы же знаете, как это бывает.

– Нет, я этого не знаю. И не понимаю, как тот, кто считает себя офицером и джентльменом, может пасть так низко.

– Ладно, я не святой вроде вас, не умею лечить болезни и не общаюсь со всяким отребьем. – Уиллфорд бросил взгляд на кучку долговых расписок. – У меня нет денег на милостыню, даже если бы я хотел ее подавать, но я не хочу. Пусть нищие бездельники ищут работу и трудятся, как это делаем мы. Они могут пойти в солдаты вместо того, чтобы просить подаяние на улицах.

Ардет не счел нужным упомянуть, что офицерский чин Уиллфорда куплен, а не является результатом боевых заслуг.

– Возможно, я ошибся и вы человек смелый. Кажется, вы не боитесь смерти…

– Почему же? Боюсь, как и любой человек. Я не хотел бы, чтобы меня изрубили саблями в сражении. – Он взглянул на амулет дьявола. – И не хочу умирать по частям.

– Тогда уезжайте.

Уиллфорд встал.

– Я хочу сказать – уезжайте из Лондона.

– Хорошо, я мог бы кое-куда проехаться. Уже несколько лет не навещал свою сестру в Корнуолле.

– Не то. Уезжайте из Англии. Мне известно, что завтра с утренним приливом отплывает корабль на Ямайку. Поднимитесь на него, и тогда получите вот это. – Ардет аккуратно сложил долговые обязательства.

Уиллфорд рассмеялся:

– На Ямайку? Чего ради мне туда ехать? Там такая жара и вообще климат ужасный.

«Если тебе на Ямайке будет жарко, – подумал Ардет, – то погоди, пока попадешь в геенну огненную». Вслух он сказал:

– Вам стоит туда поехать, потому что у нашей армии там аванпост, а неподалеку от него расположены мои сахарные плантации. – На всякий случай Ардет обзавелся собственностью на всех континентах. – Меняю свое имение на Ямайке на ваш дом в Лондоне. Моя собственность приносит хороший ежегодный доход. Местное британское общество, насколько я понимаю, такое же консервативное, как и в Лондоне. Вы сможете занять в этом обществе главенствующее положение, если я отправлю соответствующее письмо с командиром корабля.

Уиллфорд подумал над предложением, потом покачал головой:

– Моя жена ни за что не согласится уехать из Лондона. Ей нравится вращаться в гуще светского общества, целыми днями разъезжать по магазинам и сплетничать по вечерам.

– Сомневаюсь, что ей придется по вкусу долговая тюрьма. Не думайте ни секунды, что я просто пугаю вас. Я могу отправить к вашему дому судебных исполнителей через час.

Он положил приказ о наложении ареста на имущество поверх стопки векселей.

– О Боже!

– Сомневаюсь, что Господь проявит снисхождение к такому грешнику, как вы, но молитесь, если считаете, что это вам поможет. Я не изменю своего решения.

– А если я поеду, проклятие не подействует?

Ардет усмехнулся и подбросил амулет дьявола вверх, прежде чем положить его обратно в карман.

– Как знать! – Он положил ладонь на плечо Уиллфорду, направляя его к выходу из клуба. – Ох, забыл вам сказать, что на плантациях работают только свободные люди, так что вам не угрожает сомнительная слава рабовладельца. А какие там красивые цветы!

Ардет не мог вернуться домой, пока все не было улажено окончательно. Еще предстояло посетить владельца банка и получить деньги, необходимые Уиллфорду и его жене на проезд. Он поднял с постели своего поверенного, чтобы тот нотариально оформил сделку. И юрист, видимо, пришел к выводу, что его клиент либо невероятно высокомерен, либо малость спятил, если меняет доходную плантацию на небольшой дом в Лондоне. Но Ардету это было безразлично: граф полагал, что вскоре либо Джеймс Винросс и мисс Хэдли обоснуются в этом доме, либо он будет превращен в приют для незамужних матерей.

Он нанял повозки и носильщиков, чтобы упаковать и погрузить пожитки Уиллфордов, нанял также и пару телохранителей, в задачи которых входило и то, чтобы в общей суете ничего не пропало и никто не пострадал. Потом Ардет отправился в порт передать капитану корабля значительную сумму денег и сообщить Винроссу инструкции насчет новых пассажиров.

Еще позже он заехал к Роджеру Маклину, лорду Кормаку, и нагнал на того достаточно страху, чтобы Роджер впредь не брал на себя обязанность драться на дуэли вместо другого человека, а особенно вместо такого, как Ардет. Он поездил с Роджером по различным клубам, сообщая, что Уиллфорд отказался от дуэли, выплатил карточные долги и отправился служить в частях британской армии за ее рубежами.

Потом Ардет поехал домой, к Джини.

– Как это вы говорите, что она уехала на место дуэли? – спросил он дворецкого. – Почему вы ее отпустили?

– А как я мог ее удержать? – ответил Рэндольф вопросом на вопрос.

Ардет поскакал верхом на коне по направлению к Хэмпстед-Хит с такой скоростью, словно за ним гнались все псы ада. Олив летел над ним. В конце концов, женщина ехала в карете, а каретой правил Кэмпбелл. Он не мог себе представить, каким образом, какими доводами Джини убедила бывшего сержанта отвезти ее на место дуэли. Но с другой стороны, Кэмпбелл мог в случае необходимости защитить ее.

Если только… стоп, не его ли это собственная карета сползла боком в придорожную канаву? Колесо разбито, лошади отсутствуют…

Олив усвоил несколько новых ругательств, которые гремлину были вовсе ни к чему.

Ардет обнаружил в ближайшей гостинице Кэмпбелла и лошадей, но его жены там не оказалось.

– Будь я проклят, если она не уговорила сына хозяина гостиницы довезти ее до места, – доложил солдат. – И будь я проклят, если она чуть не прострелила мне голову, когда я попробовал с ней спорить. Ее милость, даю слово, знает, за какой конец держать пистолет.

Солнце еще только протирало глаза, когда Ардет обнаружил разбитое молнией дерево, возле которого приютилась бричка. Мальчуган крепко спал на заднем сиденье, лошадь дремала, низко опустив голову. Ардет привязал Блэк-Бутча к задку брички и пошел по хорошо утоптанной тропинке между деревьями.


Джини опасалась, что пришла не на то место. Ей казалось, что Лоррейн неправильно описала важные подробности. Полянка была прямо-таки предназначена для поединка и укрыта от любопытных глаз стеной густых деревьев, но сама она была совершенно плоской и открытой. Никто еще не пришел, а она, Джини, уже здесь на рассвете.

Однако секунданты и врач должны были бы уже приехать к этому времени. Выходит, Ардет нашел способ предотвратить дуэль. Она надеялась, что это способ достойный и приемлемый для всех. Иначе Уиллфорд не уступил бы и в лучшем случае только отложил бы неизбежное. Она молилась о том, чтобы решение Ардета было честным, без фокусов, в противном случае слухи о его колдовских способностях разошлись бы еще шире. Господи, а что, если он наткнулся на него неожиданно и заставил его закрякать уткой?

Она решила уйти минут через десять, но тут ей почудились чьи-то шаги. Джини не хотела выдавать свое присутствие, если дуэлянты все же приехали. С другой стороны, она не хотела удивить своим присутствием кого-то еще, к примеру, постороннего человека, который шел через лес по каким-нибудь бесчестным делам. Она направила дуло пистолета в ту сторону, откуда доносились шаги.

– Кто идет? – Джини услышала шорох в кустах и хлопанье крыльев.

– Олив! Корин!

Его высокая фигура появилась на поляне. Над головой Ардета кружил ворон. Ардет выглядел таким разъяренным, что Джини подивилась, как это сухие листья не вспыхнут огнем у него под ногами. Она испугалась бы, если бы не почувствовала такое облегчение от того, что видит его живым и здоровым. Джини опустила пистолет и побежала к Ардету, но споткнулась о какой-то корень.

Бах!

Ардет упал на землю.

– Ар упал! Ар упал! – заорал во всю мочь Олив. Упал? Случилось самое ужасное! Джини застрелила мужа.

Глава 21

Джини бросилась к мужу. Она отшвырнула пистолет. Раздался еще один выстрел, и на этот раз пуля угодила в дерево.

На этот раз? Но пистолет мог быть заряжен только одной пулей! Значит, она не застрелила Корина. Слава Богу!

Но если это сделала не она, выходит, в него стрелял кто-то другой. Сын хозяина гостиницы бегал из стороны в сторону и орал во все горло, и Джини могла хотя бы не бояться, что неизвестный выстрелит еще раз, в присутствии свидетелей, которые могут погнаться за ним и схватить. Но все-таки она легла на Ардета, защищая его своим телом.

Если он жив… Ардет застонал.

Ворон тоже испустил нечто похожее на стон.

– Замолчи, глупец!

– Прости, но мне больно.

– Это я не тебе! – выкрикнула Джини и, повернув Ардета на спину, расстегнула на нем плащ, а потом жилет. Нет, что это? Ардет никогда не носил яркую одежду! Господи, это же кровь, так много крови, что рубашка стала красной!

Джини стянула с себя накидку и прижала к ране. Помогая Ардету в лазарете, она повидала немало пулевых ранений и понимала, что кровотечение необходимо остановить. Лучше бы при помощи чистой ткани, однако ее нижние юбки намокли и перепачкались в грязи, пока она пробиралась по сырой от росы траве. Впрочем, тут уж не до аккуратности, когда жизнь вытекает из Корина вместе с кровью. Она обняла его и прижала к своей груди – так легче было его удерживать. Он поднял на нее глаза.

– Не так я хотел бы провести ночь в твоих объятиях.

– Ты бы еще сказал, что подставил себя под пулю, только бы не заниматься со мной любовью.

Ей показалось, что он улыбается, чего она и добивалась своей немудрой шуткой, однако веки у Ардета вдруг опустились, и Джини вскрикнула:

– Не смей умирать у меня на руках!

Он открыл глаза.

– Я не могу умереть. Мои шесть месяцев еще не истекли…

– Если ты воображаешь, что такое приятно слышать, значит, ты еще безумнее, чем я думала. – Она чувствовала, что несет какую-то невнятицу, но не могла справиться с собой. Услыхав, как парнишка пробирается сквозь кусты, крикнула ему, чтобы он поспешил. Потом, чтобы поддержать Ардета и успокоить себя, сказала: – Это не я сделала, поверь. Сначала подумала, что я, но в тебя попала пуля не из моего пистолета.

– Мне и в голову не приходило, что это ты. Мне стреляли в спину.

– Правда? – Она с трудом приподняла его, чтобы посмотреть. Жилет на спине у Ардета весь пропитался кровью. – О Боже милостивый!

– Не вздумай упасть в обморок, моя Джини!

Она почти теряла сознание, она плакала, ее мучила тошнота, ей хотелось убежать куда-то, где нет всего этого ужаса… но она знала, что не может себе это позволить. Она нужна Ардету.

– Нет-нет, в обморок я не упаду, не бойся.

– Ах ты моя славная, смелая женушка!

– Помнится, ты как-то говорил, что хорошо, если пуля пройдет навылет.

– Да, это к лучшему, если только она по пути не пробьет сердце, легкие или артерии.

– А как это узнать?

– Полагаю, я тогда перестал бы дышать.

– Не умирать, – ныл Олив, умостившись на плаще Ардета и в отчаянии теребя клювом ткань. – Не умирать.

– Сейчас не время отыскивать леденцы, ненасытная ты птица! – прикрикнула на ворона Джини, обеспокоенная тем, достаточно ли силен сын хозяина гостиницы, чтобы помочь ей дотащить Ардета до повозки.

– Да нет, дуралей пытается найти счастливый амулет. Он во внутреннем кармане.

Джини сумела дотянуться до плаща, не отпуская Ардета и прижимая ладонь одной руки к ране на груди. Свободной рукой она извлекла из кармана плаща нечто маленькое, белое, твердое, похожее на корешок.

– Выглядит это как сухой корешок репы, – сказала она. – Ты говоришь, он приносит удачу?

– Одному дьяволу это известно.

– Ты должен его потереть, просто потрогать или попробовать на вкус? – Джини вложила амулет в руку Ардета, вялую и безвольную. – Что мне делать?

– Молиться. Это и называется исполнением обетов.

Джини и сын хозяина гостиницы все же справились с нелегкой задачей и, поддерживая Ардета с обеих сторон, довели его до брички. Уже на полдороге до гостиницы их встретил Кэмпбелл в отремонтированной карете графа. Следуя указаниям юноши, он отправился за местным врачом-хирургом. Тот прибыл скоро и прямо в гостинице объявил, что да, действительно, пуля прошла навылет. Для полной уверенности он провел обследование, мучительное для Ардета, который облегчал свои страдания при помощи множества ругательств.

– Большинство мужчин к этому времени было бы уже на том свете, – бормотал хирург, накладывая швы на раны. – Хватит вам ругаться, ведите себя пристойно, здесь ваша супруга и другие порядочные люди.

Джини настояла на своем присутствии вместе с Кэмпбеллом и хозяином гостиницы. Попросила, чтобы они не обращали внимания на высказывания его милости. Она не понимала по меньшей мере половину этих слов и сомневалась, что Ардет сознает, что произносит. Она и сама начала бы ругаться почем зря, если бы это уменьшило боль, которую приходилось терпеть Ардету.

Хирург накладывал швы, Ардет ругался, Джини боролась со слезами и со страхом, а хозяин гостиницы потел.

– Как вы считаете, он будет жить? – спросил он наконец, ибо мертвые графы нежелательны для репутации гостиницы, да и вообще они ни к чему.

– Я считаю, что если он оказался достаточно сильным для того, чтобы остаться в живых после другой его раны, то одолеет и это, – отвечал хирург. – Только бы не было лихорадки и заражения крови.

– Он будет жить, – упрямо заявила Джини. – Он обещал. А что это за другая рана?

Хирург отогнул край простыни, которой до этого был накрыт раненый до самой груди, и Джини увидела на верхней части живота Ардета широкую полосу страшной на вид, как бы измятой, сморщенной багрово-красной плоти. Она едва удержала приступ рвоты.

– Слишком рваные края для сабельной раны, – определил Кэмпбелл, бывалый солдат. – Никак не похоже на пулевое ранение. Скорее – осколок шрапнели. Или удар копьем. Его милость рассказывал, как ему довелось воевать в чужих странах.

– Судя по всему, рану не зашивали, – пояснил врач. – Видите, какие неровные рубцы? Рана заживала сама по себе, не было никакого хирургического вмешательства, полный беспорядок.

Хозяин гостиницы предположил, что на графе во время боя была надета броня, она и ослабила удар, который в ином случае поразил бы сердце.

Хирург велел Кэмпбеллу приподнять и повернуть раненого, и тогда они все увидели на спине у него рубец, соответствующий по расположению шрамам спереди.

– Каким образом удар мог пробить броню? Но тут вопрос посерьезнее – как он умудрился выжить? Я никогда не видел ничего подобного.

Тут уже Кэмпбелл начал зверски ругаться. Хозяин гостиницы выпил бренди, предназначенное для Ардета, для облегчения его страданий. А Джини наконец упала в обморок.


На следующий день Ардет ужасно мучился от боли, несмотря на то что Джини с его позволения дала ему обезболивающее. Он оставался неспокоен и так ворочался в полудреме, что три шва разошлись. Жара у него не было, слава Богу, но он очень ослабел и часто вздрагивал от боли.

– Да усни же ты наконец! – повысила голос Джини, надеясь, что он ее услышит и поймет, что избавился от самого худшего. – Сон исцелит тебя! Ведь именно это ты твердил раненым солдатам.

Глядя на нее остекленелыми глазами, Ардет прошептал бесцветными пересохшими губами:

– Надо отыскать убийцу.

Джини вытерла ему лоб влажным полотенцем.

– Ты можешь быть спокоен. Убийца и так известен, никакой загадки здесь нет. Это Уиллфорд.

Он очень хотел поговорить с ней об этом, предостеречь ее. Преодолевая боль, с трудом поднял голову и сказал:

– Это… невозможно. Я сам видел, как он отплывает на корабле.

Джини поспешила подложить ему под голову подушку, затем поднесла к его губам чашку с лимонадом, чтобы он сделал несколько глотков и освежил пересохшее горло.

– Ладно, в таком случае он нанял кого-то, кто выполнил за него это грязное дело. Именно так должен был поступить этот ничтожный негодяй.

Ардет сделал глоток, потом сказал:

– Я оплатил его карточные долги, но кроме этого обещал выплачивать ему ежегодно компенсацию за то, чтобы он сюда не возвращался. До конца моих дней. Неплохой розыгрыш, а? Он воображает, что будет получать чеки лет сорок.

О шести месяцах, от которых оставалось теперь четыре, если Ардет переживет ближайшую неделю, упомянуто не было.

Джини не видела в этом ничего смешного.

– Ты выплатил ему содержание?

– Это показалось мне самым простым способом избавиться от подонка. Впоследствии ты сможешь продать его дом, если тебе понадобятся наличные. По завещанию я оставляю этот дом тебе.

Вопрос о его завещании был одним из тех, которые Джини не намеревалась обсуждать, тем более сейчас.

– Значит, ты не считаешь, что он отомстил за свое изгнание?

– Нет. Я за ним проследил. У него не оставалось ни единого шанса. Кроме того, ему при всех обстоятельствах пришлось бы очень скоро покинуть Лондон из-за долгов ростовщикам. Он думал, что я не знаю о его долгах. А я не видел причины платить этим кровопийцам.

Джини видела, что он теряет силы, и потому сказала:

– Если это не был Уиллфорд, значит, стрелял какой-нибудь браконьер. Стало быть, беспокоиться не о чем.

– Нет! Колесо.

– Колесо кареты, которое соскочило и сломалось?

– Это не случайная поломка. За нее кому-то хорошо заплатили.

Джини едва не пролила лимонад.

– Ты хочешь сказать, что стрелял не Уиллфорд, но выстрел был не случайным?

В глубине души она сама считала, что выстрел скорее всего был не случайным, тем более что стреляли в спину. Но мысль о том, что кто-то еще хотел причинить зло ее мужу, была ужаснее, чем мысль о низком и презренном поступке Уиллфорда. Кто настолько ненавидит его? Откуда следует ожидать нападения в следующий раз?

– Господи милостивый, кого еще ты настроил против себя, Корин?

Он снова попытался улыбнуться и ответил:

– Кого только мог. Есть люди, которые не хотят, чтобы бедняки получали образование. Не хотят, чтобы правительство отпускало средства на нужды угнетенных. Например, владельцы некоторых фабрик и угольных шахт считают, что их доходы уменьшатся, если пройдут в парламенте законы о защите прав рабочих. Эти господа ненавидят меня.

– Настолько, что готовы на убийство?

– Держи свой пистолет под рукой, Джини. Кто знает, на что они способны, чтобы заставить меня замолчать? Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности.

– Я? – вскрикнула Джини почти тем же каркающим голосом, как у Олива.

– Но ведь ты моя жена, мы с тобой – одно целое.

– Я это знаю, глупенький. Но я никогда не думала, что представляю интерес для кого бы то ни было.

– Ты… очень много значишь для меня.

Джини чмокнула его в щеку, но Ардет поморщился, видимо, от боли, и она, спохватившись, снова заговорила серьезно:

– В ближайшее время тебе ни с кем не придется вступать в объяснения или деловые переговоры. Во всяком случае, до тех пор, пока ты не поправишься окончательно. И лучше бы тебе с этим поторопиться, потому что я не могу в одиночку защищать всех нас от целого мира. Если ты уснешь вместо того, чтобы волноваться и спорить со мной, тебе станет лучше, поверь. Но крайней мере хирургу не придется снова приезжать сюда и восстанавливать швы.

– Ты примешь меры предосторожности? Не станешь выходить из дома? Мне нужно знать, что ты в безопасности.

– Я постараюсь вести себя разумно. Кстати, мне ничто не угрожает. Кэмпбелл сидит с заряженным ружьем возле двери. Сын хозяина гостиницы объявил себя твоим телохранителем, обещал следить за всеми незнакомцами, а Олив своим криком может предупредить о любой попытке нежелательного вторжения. Ну, все в порядке? Теперь ты можешь уснуть?

– Поцелуй меня на сон грядущий.

Он крепко уснул, едва Джини прикоснулась губами к его щеке.

Врач опасался, что Ардет впал в смертельно опасную кому. Хозяин гостиницы был близок к панике: убийца на свободе, а обреченный ему в жертву граф лежит на лучшей в гостинице кровати. Джини разубедила обоих. Ардет просто отдыхает, сказала она, он выздоравливает.

Она воспользовалась его глубоким сном, чтобы перевезти Ардета в Лондон. Кэмпбелл правил каретой с величайшей осторожностью, но если бы Ардет пробудился в дороге, его бы все равно немилосердно растрясло. А так он перенес весь путь без каких бы то ни было страданий. Несколько слуг-мужчин ожидало его приезда возле дома, чтобы перенести раненого в постель. Еще одна команда, вооруженная ружьями, саблями и палками, оставалась сторожить дом снаружи. Ардет, как было известно Джини, старался нанимать к себе на службу бывших солдат.

Ей предстояло доверительно поговорить с Лоррейн и ее мужем, придумав для них историю о том, каким образом Ардет получил ранение, причем историю такую, которой они поверили бы без малейших подозрений относительно ее правдивости. По городу ходили слухи о том, что дуэль состоялась, но никто не знал, кто был ее вторым участником. Говорили, что Уиллфорд ранил Ардета до того, как сбежал из Англии, где ему грозило банкротство, и так далее, вплоть до самых больших нелепостей.

К счастью, Ардет все еще спал и его не могли встревожить сплетни о ревнивых мужьях, неверных женах, колдовстве и прочем.

Джини решила, что они уедут в имение, как только Ардету можно будет совершить такой переезд. Там они будут в большей безопасности и вдали от любителей скандалов. Температура у Ардета не повышалась, ознобов не было, раны зарубцевались, и кожа вокруг ран приобрела обычный, нормальный вид. Они могли нанять еще слуг, чтобы ухаживать за выздоравливающим, и нескольких телохранителей, которые сопровождали бы карету.

Джини подумывала о том, не стоит ли всю дорогу удерживать Ардета в сонном состоянии, чтобы избавить от боли, хотя путешествие было все-таки достаточно долгим. К тому же во время сна трудно наладить достаточное питание. Больше всего Джини боялась, что он вообще забудет проснуться. Разве, если верить легенде, не спит долгие века волшебник Мерлин в глубокой темной пещере? Кто может знать, как работает мозг Ардета? Уж конечно, не его жена.

Она начала ему что-то нашептывать. Закатала рукав его рубашки и сжала его руку. Заговорила погромче:

– Пора просыпаться, Корин. Раны почти совсем зажили. – Потом она откашлялась, громко похлопала в ладоши и со стуком поставила чашку на блюдце. – Пробудитесь, милорд. Пора выполнять наши планы.

Если бы его грудь не поднималась и не опускалась постоянно и равномерно, Джини испугалась бы, что муж ее умер. Он даже не храпел. Джини велела Оливу покричать по-кошачьи.

– Мя-а-а-у! – проорал он, и этот звук в мгновение ока разбудил бы любого ворона.

– Где ты слышал, чтобы кошки так орали?

Олив попробовал еще раз:

– Ку-ка-ре-ку!

– Вот это уже лучше. Почти как петух. Но давай что-нибудь погромче, чтобы он проснулся.

– Голая красотка! Голая красотка!

– Ах ты, скверная птица! – выбранила ворона Джини, радуясь тому, что Ардет не видит, как она поспешно завязывает пояс распахнувшегося халата, и тому, что дверь спальни закрыта.

Ардет продолжал спать.

Джини провела пальцами по его щеке, потрогала колючий от черной щетины подбородок. Ардету такая щетина ужасно бы не понравилась, а Джини решила, что она делает его похожим на пирата или на разбойника с большой дороги. Ее сестра Лоррейн пришла бы в восторг от такого диковатого цыганского облика – в книжке, разумеется, но не у себя в постели.

– Уж не побрить ли мне тебя? – пригрозила она, подумав, что уже само упоминание о женщине с бритвой в руке способно его пробудить. – Заменить утром твоего камердинера. Я в жизни не брила ни одного мужчину, но так как ты очень крепко спишь, то порезов не почувствуешь.

Она немного подождала, но Ардет не пошевелился. Ей показалось, что у него затрепетали ресницы, но он не открыл глаза даже после того, как она подергала отросшие волоски у него на подбородке и сказала, что он теперь похож на дикого зверя.

Потом его губы дрогнули.

Ага! Джини наклонилась над постелью и поцеловала Корина в губы. Это подействовало даже на Спящую красавицу, так почему бы не подействовать на спящего зверя?

Он ответил на поцелуй и попытался притянуть ее к себе одной рукой.

– М-м, какое приятное пожелание доброго утра, жена моя.

В этот момент Джини ужас как захотелось забраться в постель и лечь рядом с Ардетом, раз уж он проснулся, но он был еще очень слаб.

– Да, это и мне приятно, муж мой, только утро давно кончилось. Ты проспал несколько дней.

Он отпустил ее и потрогал свое плечо, ощутив некоторую болезненность и напряженность, однако не острую боль, как было раньше. Чувствовал он себя не слишком хорошо, но далеко не так, как совсем еще недавно. Он даже был голоден, ничуть не насытившись овсянкой, которой накормила его Джини.

– Ты считаешь, что мужчина может восстановить свои силы, питаясь жидкой кашицей?

– Я считаю, что ты должен делать то, что велит доктор, а кроме того, прошу выслушать меня. Нам нужно обсудить то, что я надумала.

Однако она не стала расспрашивать Ардета о его мнениях и намерениях, а просто сообщила о своих решениях, о том, как она собирается их выполнять и какие меры предосторожности предпримет. Поскольку даже такое элементарное действие, как глотание жидкой овсянки, пропади она пропадом, совершенно измотало Ардета, он понял, что далеко еще не готов снова взять в руки бразды правления. Он, правда, не смог удержаться от желания поддразнить Джини.

– Бог мой, да ты превратилась в настоящую командиршу, моя дорогая. Куда только девалась маленькая мышка, на которой я женился?

– А ты хотел получить в жены мышку? – спросила она, не совсем случайно мазнув его кашей по подбородку.

Ардет попытался схватить ее за волосы, но рука его бессильно упала на постель.

– Я сам не знал, чего хотел. А ты до сих пор не проявляла свой характер. Так что поздравляю!


Они покинули Лондон через два дня, направляясь на север. И оповестили всех о том, что по пути в Ардсли-Кип посетят Ноттингем вместе с лордом и леди Кормак. Лоррейн и Роджер были готовы уехать из города, а Питер чувствовал себя настолько хорошо, что вполне мог вынести поездку, и радовался возможности ближе познакомиться со своим замечательным дядюшкой.

Лоррейн поначалу протестовала. Если кто-то снова попытается стрелять в графа, она вовсе не желает, чтобы ее сын попал под перекрестный огонь. Роджер напомнил ей, сколь многим они обязаны графу, и заявил, что они поедут непременно и примут все меры к тому, чтобы путешествие прошло благополучно. Роджер ехал верхом рядом с каретой, и заряженный пистолет был у него под рукой.

У мисс Хэдли, как выяснилось, нашлось немало общего с леди Кормак, включая знакомых и пристрастие к романам ужасов. Они много времени проводили в беседах на интересующие обеих темы, предоставляя Джини развлекать Питера, когда его няня и сиделка нуждались в отдыхе, что случалось нередко. Теперь, когда Питер чувствовал себя лучше, энергия била в нем ключом и за мальчиком нужен был глаз да глаз. Тут иногда приходил на помощь Ардет, который рассказывал Питеру истории о рыцарях и драконах, но дядя тоже спал достаточно много, набираясь сил.

Джеймс Винросс должен был приехать через несколько недель, получив как можно больше информации от агентов с Боу-стрит, нанятых Джини, и дождавшись завершения большей части строительных планов Ардета. Джини полагала, что недолгая разлука с мисс Хэдли полезна им обоим, ибо теперь, когда они достаточно хорошо узнали друг друга, каждому из них следует определиться в своих решениях.

Рэндольфы остались в Лондоне, чтобы заботиться о доме и присматривать за тем, как движется ремонт и перестройка дома Уиллфорда. Они должны были возвращать ненужные песочные часы их отправителям, а также отсылать более или менее подходящие по описанию в Кип.

Мари и все другие слуги двигались целым караваном, который постоянно сопровождали вооруженные всадники, так что лорд Кормак был не один. Охранники и грумы были в большинстве своем из числа ветеранов, отобранных Кэмпбеллом и Винроссом; они поклялись преданно защищать человека, который спасал жизни их товарищей-солдат. Экипажи осматривали на предмет их исправности на каждой остановке, а разведчиков неизменно высылали вперед для ознакомления с местностью. Джини достаточно долго путешествовала вместе с армией, чтобы освоить меры предосторожности на марше. Она ничего не упускала из виду.

Ехали они медленно – ради удобства раненого хозяина, ребенка и беременной Джини. Ардет много дремал, восстанавливая силы, но настаивал на том, чтобы входить в гостиницу на ночлег самостоятельно. Джини знала, что он испытывает боль, но тут ни разу не пожаловался, даже когда в комнатах было холодно. Сама она по возможности спала в соседней комнате, кладя пистолет под подушку, а камердинеру ставили кровать рядом с ложем Ардета.

Через пять дней все они чувствовали себя неимоверно уставшими от экипажей, дорог, гостиниц и друг от друга.

– Мы покинем вас на следующем перегоне, – объявила Джини сестре и зятю достаточно громко для всех заинтересованных ушей. – Двинемся в Ардсли.

Когда они доехали до поворота на Кормак-Вудс, карета графа продолжила путь к северу, как и планировалось.

А так же, как и планировалось, графа не было в карете с гербом. Он находился в менее роскошной карете, в которой до сих пор помещались Питер и его няня. Они же ехали вместе с Лоррейн. Элегантный экипаж Ардета был теперь битком набит вооруженными ветеранами, наблюдавшими за тем, чтобы не попасть в засаду. Джини по-прежнему ничего не упускала из виду, выбирая маршрут движения с предусмотрительностью бдительного офицера разведки.

А как иначе могла поступать женщина, муж которой был настолько слаб, что не мог защитить себя? Если сама она находилась на пятом месяце беременности и чувствовала себя плохо? Если ей было неизвестно, где таится злоумышленник и кто он? Если она даже не знала, безопасно ли то место, куда они направляются, и не появятся ли там враги? Джини не представляла, как повел бы себя на ее месте его светлость герцог Веллингтон. Но она интуитивно чувствовала, что главнокомандующий союзниками одобрил бы ее решения.

Глава 22

Графиня могла рассчитывать на благосклонный прием почти везде. А граф тем более был завидный гость. Как же иначе?

Однако приглашение Хоупвеллов, в имение которых они направились, кажется, имело в виду отнюдь не аристократа, пользующегося заслуженной известностью в светских кругах, и не его беременную супругу. Сплетни несутся быстрее, чем ливень с ураганом, они очень скоро достигают даже таких далеких от Лондона мест, а столичные скандальные листки по-прежнему остаются излюбленным чтением, попадая в эти края с опозданием всего на один или два дня.

Джини заранее известила письмом об их с мужем скором приезде, но вопреки этому обнаружила, что дом ее родителей готов к их приему не больше, чем к повседневному чаепитию в привычном для ее матери обществе местных дам с их шитьем и вязаньем. Она не ожидала, что по случаю возвращения «блудной дочери» будет зарезан упитанный баран, но черствые тосты и чуть теплый жиденький чай в компании брюзгливых старух не показался ей такой встречей, какой она ожидала.

Гостьи ее матери были все те же лицемерные ханжи, которые подливали масла в огонь, когда с ней случилась беда, и торопили события, понуждая ее как можно скорее выйти замуж за Элгина, а его – как можно скорее поступить в армию. В те дни, которые предшествовали ее первому замужеству, жены местной знати демонстрировали ей свое неодобрение, спешно покидая комнату, в которую она входила, словно боялись испачкаться в грязи.

Старая дева, сестра викария, тетушки виконта, которым он выплачивал ежегодное содержание, кузина банкира, еще две особы женского пола – жены крупных местных землевладельцев – спешили допить чай и уложить в рабочие корзинки свое вязанье, что, как известно, требует определенного времени и большой аккуратности – ведь нитки того и гляди перепутаются. Каждой из дам хотелось получше разглядеть загадочного графа и рассказать о своих наблюдениях всем соседям, Джини это понимала. По пути домой им еще надо сообщить торговцу льняным товаром, мяснику и их кухаркам, что лорд Ардет ужасна худой, ужасно бледный и ужасно неразговорчивый. И манеры у него неважные, потому что он позволил себе сесть, не обменявшись рукопожатием с каждой женщиной, которой был представлен. Видимо, слухи о том, что в него кто-то стрелял, справедливы.

Собирались они доложить всем и каждому также о том, что малышка Имоджин Хоупвелл подозрительно располнела, так что молва о ней, видимо, тоже верна. О Боже, Боже!

Ну что ж, решила Джини, снимая шаль. Им хочется на что-то поглазеть, так пусть увидят кольцо с огромным бриллиантом, которое подарил ей Ардет, ожерелье из редких черных жемчужин у нее на шее и платье из дорогого черного шелка от лучшей модистки в Лондоне. Пусть увидят, что она носит траур по Элгину, но при этом боготворит своего нового супруга. Она со всей любезностью подала ему чашку чая и придвинула блюдо с оставшимися бисквитами. Потом встала позади кресла, на котором он сидел, и опустила руку ему на плечо. На другом восседал Олив. Об этой птице дамы тоже теперь будут болтать не один день.

Единственной в комнате женщиной, близкой Джини по возрасту, была Мэри, жена ее брата Брайса, простенькая и непритязательная, полностью подчинившаяся воле свекрови. Она и Брайс, наследник, жили в доме, который сильно отличался в лучшую сторону от тех комнат при магазине ее отца-галантерейщика, в которых обитала Мэри в девичестве, так что особенно жаловаться ей было не на что. Она была одной из первых подруг Джини, которые повернулись к ней спиной. Теперь Джини сама повернулась к ней спиной, предоставив матери совершать обряд представления присутствующих графу, после того как сама она представила миссис Хоупвелл графа и мисс Хэдли.

После того как дамы с вязанием наконец-то – с явной неохотой – удалились, мать Джини тоже с неохотой велела Мэри послать служанку за чайником свежего чая. Затем она сообщила Джини, что ее отец, как обычно, объезжает верхом на коне свои владения. Джини считала, что первый визит дочери после трех лет разлуки – вещь не слишком обычная, чтобы вместо встречи скакать где-то по полям, и с новой силой ощутила жесткость его неприязни.

Брайс охотился, тоже как обычно.

– На ворон, – добавила Мэри.

Джини прикрыла Олива концом шали, которую она перед этим накинула на плечи Ардету. Теперь птице стало тепло и никто не услышит, как она ругается. Джини успела забыть, какой злобной может быть Мэри, и о том, что отец из экономии не разрешал топить печи в доме даже при наступлении первых заморозков.

Другой ее брат, как сообщила мать, изучает юриспруденцию в Лидсе. Он ухаживает за дочерью одного набоба, разбогатевшего в Индии и поселившегося недавно в этом городе. Мать Джини выразила надежду, что это ухаживание закончится выгодным браком. Что касается Джини, то она питала надежду, что их скоро проводят в отведенные им спальни, так как черты лица у Ардета выглядели более заостренными, чем обычно, а мисс Хэдли явно чувствовала себя неуютно. Холод в комнате объяснялся не только отсутствием огня в камине.

Ардету было зябко, он устал от поездки, но то был дом его жены, ее семьи, с которой она хотела бы сохранить добрые отношения. К тому же она считала, что здесь он быстрее окрепнет. А пока Ардет постарался как можно глубже втянуться в обтянутое вощеным ситцем уродливое кресло и найти наиболее удобное положение. Видит Бог, он сейчас не способен вступать ни в какие распри. Пулевое ранение заживало гораздо быстрее, чем у обычного человека, однако это происходило ценой больших затрат умственной энергии. Даже обычный сон приносил в этом отношении значительные потери. Он должен уберечь хотя бы остатки сил, чтобы защищать Джини. Во всяком случае, у него хватит энергии, чтобы разжечь огонь в камине, если это потребуется. Если бы не рука Джини у него на плече, он и здесь разжег бы хороший костер, начав с сожжения дурацкого неудобного кресла, в котором сидит. А пока он только полуприкрыл глаза и слушал. В конце концов, это ее компания, ее домочадцы.

Когда ее мать пересказала Джини все новости о соседях и о дальних родственниках, Джини в свою очередь поведала о Питере и его смертельно опасной болезни, а потом и о выздоровлении. Затем последовало повествование о родословной мисс Хэдли, и было установлено, что она гораздо древнее, чем родословная миссис Хоупвелл. Наступило неловкое молчание.

– Итак, Имоджин, ты снова дома, – нарушила это молчание миссис Хоупвелл. – Графиня. Кто бы мог подумать, что ты получишь более высокий титул, чем Лоррейн?

«В самом деле, кто? – подумала Джини. – Уж конечно, не Лоррейн».

Мать Джини взглянула на Ардета, потом на мисс Хэдли и, понимая, что громко спрашивать при людях о том, о чем она собиралась спросить, не следует, прошептала:

– И ты беременна?

– Да, – тоже шепотом ответила Джини.

– О, дорогая моя девочка, ты, кажется, немало страдала, не так ли?

Джини кивнула в сторону своего мужа.

– Особенно когда едва не произошло самое худшее.

– Так это не ребенок Элгина?

Ардет весь напрягся, а мисс Хэдли ахнула от такой бестактности.

Джини не собиралась отвечать на вопрос матери.

– Я имела в виду последнее несчастье. В лорда Ардета стреляли.

– Да, ты мне писала об этом. Ты считаешь разумным увозить так далеко из города тяжело раненного человека? У нас по соседству нет ни одного хорошего врача. Именно из-за этого Роджер и Лоррейн переехали с ребенком в Лондон.

– Ардет больше не нуждается в помощи врача. Ему нужен только покой.

– А долгое путешествие в карете? Какой уж тут покой! Ты никогда не была сообразительной, право! К тому же выйти замуж так скоро после смерти Элгина… Но мы не собираемся обсуждать это, не так ли?

Мэри подалась вперед, явно намереваясь поговорить о возмутительном поведении Джини. Огненный взгляд свекрови принудил ее к молчанию.

– Я не понимаю, чего ради ты так рано подняла его милость с одра болезни. Он вполне мог отдохнуть в собственном доме в Лондоне перед отъездом.

– Ему было небезопасно оставаться в Лондоне.

Миссис Хоупвелл стряхнула крошки с платья.

– О Боже, значит, все эти разговоры правда. И ты привезла сюда все твои несчастья! Я не знаю, что скажет на это твой отец. Я так хотела, чтобы вы приехали погостить, но это…

– Это я. А это мой муж. Папа должен принять это как данность.

А может, он и не собирался принимать, потому и не последовало приглашение занять спальни на втором этаже.

Им не пришлось долго ждать, пока они уяснят себе чувства сквайра Хоупвелла.

Отец Джини влетел в гостиную своей жены в грязных сапогах, не обратив никакого внимания на то, что она прищелкнула языком, призывая его к порядку. Толстобрюхий мужчина с обветренным лицом посмотрел на то, как Ардет пытается встать с кресла, и махнул рукой в знак того, чтобы тот не беспокоился и оставался сидеть. Он кивнул женщине средних лет, которая сидела в уголке, вытянувшись в струнку. Грозно осклабился на свою невестку и только потом посмотрел на дочь.

Джини не ожидала, что отец примет ее с распростертыми объятиями: он никогда не был ни сентиментальным, ни слишком импульсивным, но не ждала и того, что его первыми словами будут такие:

– Они говорят, что ты беременна.

Он произнес это отнюдь не шепотом.

– Да.

– Они говорят, что неизвестно, чей это ребенок.

– Они лгут.

– Они говорят, что ты застрелила собственного мужа.

– Кто-то другой прикончил Элгина до того, как я могла бы это сделать.

– Но это был твой муж. Не задирай нос, девчонка. Это пока еще мой собственный дом.

Джини кивнула в знак согласия, но гордо вскинула голову.

– И что ты этим хочешь сказать? Я – твоя дочь, и я привезла сюда моего мужа лорда Ардета. Он ранен.

– Какие-то чужие люди окружили мой дом. Я вынужден был сообщить им, кто я такой, прежде чем они позволили мне войти в мою собственную парадную дверь.

– Прошу прощения. Эти люди наняты для охраны.

Ардет хотел было заговорить, но Хоупвелл заговорил первым:

– Я не знаю, кто вы такой, сэр. Я хочу послушать, что скажет моя дочь.

– Вы никогда не прислушивались к ее словам прежде.

Все понимали, о чем упоминает Ардет, но никто не желал ворошить прошлое, касаться непонятного пока что будущего или полного загадок настоящего. Однако если бы Ардет бросил перчатку, Хоупвелл не отказался бы принять вызов. В самом деле, жена его в слезах. У парадной двери толкутся вооруженные люди, да и у черного хода они явно есть, а весь приход опять начнет перемывать косточки членам его семьи. Все это ему очень не нравилось.

– Полагаю, моя дочь не виновата в вашем ранении. Тем более что и вы в этом уверены и защищаете ее.

– Она моя жена!

В нескольких коротких словах прозвучали одновременно и намерение защитить и ее и себя, и стремление дать отпор в случае нападения. Ардет защищал бы Джини из последних сил и отплатил бы любому, кто попытался бы обидеть ее. Любой человек, даже этот не в меру разбушевавшийся сквайр, безошибочно угадал бы угрозу в его голосе и опасность в его пылающем взгляде. Все они, многочисленные и безымянные собиратели сплетен, были правы по крайней мере в одном: взгляд графа мог любого из них лишить мужской силы.

Хоупвеллу пришлось не по нраву, что его осадил, пусть и молча, человек более молодого возраста и к тому же больной.

– В этом доме Имоджин – моя дочь, – заявил он, а затем обратился уже к ним обоим: – Мне не нравится создавшееся положение и не нужен еще один скандал.

Прежде чем Ардет успел ответить, заговорила Джини, которая вовсе не хотела, чтобы эти два быка бодались до тех пор, пока не пустят друг другу кровь.

– Это положение не нравится нам еще больше, чем вам. Оттого мы и уехали из Лондона.

– Сплетни летят на крыльях, ты сама это знаешь. Мы с твоей матерью живем здесь, а не в Лондоне. И нам не безразлично, что судачат о нашей семье. У женщин, как известно, язык что помело. Говорят даже, что твой граф должен был к этому времени лежать в могиле.

Ардет впервые за все последнее время растерялся: кто должен лежать в его могиле, где она и существует ли она вообще?

Он молчал, и тогда Джини сказала:

– Мой муж силен и здоров. Сейчас он поправляется, спасибо за внимание.

– Мы слышали, что у него была и другая рана.

Джини про себя ругнула лондонского врача, которого их буквально заставила вызвать Лоррейн, чтобы тот проверил работу деревенского хирурга. Пользы от этого шарлатана не было никакой, но он явно наговорил чепухи каждому пациенту, у которого побывал после этого. Ардет впал в самое мрачное настроение, и Джини поспешила сказать:

– Он участвовал в сражениях. Хоупвелл покачал головой:

– Говорят, это выглядит так, словно ему хотели вбить кол в сердце.

Эти слова мгновенно вывели Ардета из мрачной задумчивости. Джини почувствовала, что он пришел в негодование, поняла это с той же уверенностью, как и свое собственное возмущение. Однако первый взгляд на тот ужасный рубец вызвал у нее примерно такую же мысль – правда, всего на мгновение, пока она не упала тогда в обморок. Чье бы то ни было подозрение, будто Ардет относится к разряду упырей, было омерзительным. Да, он человек со странностями, но это его собственные, личные странности. И он хороший человек. Она не раз в этом убеждалась.

– Я уверена, что такой образованный человек, как ты, папа, не может верить в невежественную чушь вроде вурдалаков и чудовищ-людоедов из старых сказок. Предрассудки и суеверия в наше время просто смешны. Ардет много времени провел в чужих странах, где не умеют правильно лечить, вот и все.

– Выходит, он потому и говорит на каких-то чудных языках.

Джини топнула ногой.

– Он говорит на иностранных языках, а вовсе не на каких-то тарабарских наречиях религиозных фанатиков. Он знает французский, немецкий, русский, итальянский, испанский…

Джини были известны и другие, но она не думала, что на ее отца произведет хорошее впечатление о хинди или китайском.

Она была права.

– Да-да, но какое отношение это может иметь к достоянию человека?

Сквайр Хоупвелл вполне обходился английским языком, ему этого было достаточно.

– Если вы желаете поговорить о моем денежном достоянии, сквайр, – вмешался Ардет, пока отец и дочь вообще не забыли о его присутствии, – то я готов показать вам свои чековые книжки и договор о средствах, причитающихся Джини как моей законной жене. Это право отца – убедиться в состоятельности претендента на руку его дочери. Я не могу называть себя «претендентом», поскольку мы yжe вступили в брак, но, к вашему сведению, леди Ардет уже имеет собственное состояние и различную недвижимость.

Сквайр немедленно изменился в лице и даже не дослушал эту часть информации. Он бросил на жену выразительный взгляд.

– Ну, как я полагаю, графиня всегда наша желанная гостья. Твоя матушка спустит с меня шкуру, если я не предложу вам лучшие комнаты.

– Ну а как насчет просто дочери? Разве дочь не всегда желанная гостья? – не удержалась от вопроса Джини.

Ардет не стал дожидаться ответа сквайра. Он встал и, опираясь на спинку кресла, передал Джини ее шаль, предварительно выпутав из нее спящего ворона. Взял Джини под руку и сказал:

– Я забыл сказать вам, дорогая, что получил приглашение леди Кормак погостить у них недельку и не обременять ваших родителей. Нам следует выехать вовремя, чтобы успеть переодеться к обеду.

Джини с радостью приняла эту спасительную ложь.

– О, дорогой, а я даже не посмотрела на часы. – Она сделала легкий реверанс родителям скорее из вежливости, нежели из почтения. – Так приятно было увидеть вас в добром здравии. Передайте Брайсу мой привет, а Джорджу мое пожелание поскорее найти богатую невесту.

Теперь уже миссис Хоупвелл бросила выразительный взгляд на мужа. Тот откашлялся и сказал:

– Но ведь я упомянул, что вы желанные гости.

– Отлично, мы заедем к вам на обратном пути в Лондон. Я заранее предупрежу письмом о приезде.

Хоупвелл поглядел на жену и кивнул со словами:

– Так будет лучше. Семья есть семья. Джини приняла это как признание.

– Да, семья. Разумеется, вы всегда желанные гости в Ардсли-Кип, как только мы там обоснуемся. Не так ли, милорд?

Ардет тоже протянул оливковую ветвь.

– Разумеется. К тому же мне очень и очень будут нужны и полезны советы по управлению имением. Я не научился занятию сельским хозяйством, пока изучал чужие языки.

– Мы можем заняться этим после того, как родится ребенок. Мой внук.

То был факт, которого никто не мог оспаривать.

Лоррейн ничуть не удивилась, обнаружив Ардета, Джини и мисс Хэдли у себя в гостиной.

– Я знала, что так оно и будет, – сказала она и велела пожарче растопить камины, приготовить более обильный обед, а также комнаты к приему гостей. – А как быть с вороном?

Ей сказали, что ворон будет находиться в спальне у Ардета, достаточно далеко от Питера, но его надо будет снабдить кормом и водой.

– Вином, – жалобно добавил Олив.

Олив и наполовину так не беспокоил Джини, как вдовствующая леди Кормак. Матушка Роджера и Элгина, к немалому сожалению Лоррейн, занимала в доме самые лучшие покои. Старшая баронесса до сих пор считала, что дочери Хоупвеллов заманили в ловушку обоих ее сыновей. Что касается Джини, то она от души надеялась, что ей больше никогда не придется общаться со старой ведьмой.

Но положение изменилось. Благодаря лорду Ардету внук старшей баронессы начал выздоравливать и одним веселым прыжком забирался на колени к бабушке. Вопрос о наследнике поместья Кормак-Вудс и титула барона был решен самым благоприятным образом тоже благодаря лорду Ардету. Леди Кормак-старшая более не нуждалась в ребенке Джини, чтобы удовлетворить стремления своего супруга к преемственности рода. Она могла позволить себе проявить великодушие, если не доброту.

Кроме того, принимая графа и его жену у себя в доме, который она по-прежнему считала своим – опять-таки к великому неудовольствию Лоррейн, – она тем самым наносила прямой удар миссис Хоупвелл, своему заклятому врагу в борьбе за верховенство во всей округе. Эта выскочка Хоупвелл, можно сказать, чувствовала себя королевой в их приходе, несмотря на то что у нее не было титула, равного титулу леди Кормак.

Жена обыкновенного сквайра возглавляла алтарный комитет при церкви, у нее в доме собирался кружок рукоделия, она главенствовала на благотворительном базаре во время майского праздника и руководила сбором пожертвований для богадельни. Кроме того, ее муж был членом местного магистрата, и торговцы отдавали ему лучшие товары за бесценок, чтобы заслужить его благоволение.

Но эта Хоупвелл не заполучила к себе в дом графа и графиню, они у нее не остались! А леди Кормак этого удостоилась.

К сожалению, после такого теплого приема Джини и Ардет обнаружили, что их поместили в крыле для гостей в разных комнатах через холл одна от другой. Несмотря на то что на помощь были вызваны еще несколько слуг, Лоррейн прямо-таки сбилась с ног в хлопотах: Питера нельзя было уложить спать в детской, пока ее как следует не проветрили и не освободили от всего, что имело отношение к перьям и пуху. Джини пришлось разделить спальню с мисс Хэдли и Мари, а камердинеру Ардета поставили кровать в комнате его хозяина.

Джини была расстроена. Если Ардет чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы переодеться к обеду, то он, вероятно, мог бы… Ладно, теперь уже время упущено.

– Все в порядке, моя дорогая, – обратился он к Джини, заметив ее огорчение. – Я еще не готов разделить с вами постель. – Оба понимали, что не уснут в эту ночь. – Кроме того, чем основательнее я отдохну, тем скорее мы отсюда уедем и тем быстрее сможем двигаться.

Джини молча приняла это как неизбежное.

Глава 23

Если Джини была разочарована, то Ардет и вовсе пал духом. Не потому, что слуга спал с ним в одной комнате, не потому, что они находились в сфере все еще возможной опасности, и не потому, что таким нелепым оказался визит в дом сквайра и миссис Хоупвелл. Нет, он был очень огорчен, что не мог заниматься любовью со своей женой.

Не потому, что не хотел этого, не потому что не должен был, а потому что физически не мог. Великие боги, неужели он ждал слишком долго? Ведь у него тело сильного молодого мужчины. А вдруг его мужская потенция как у старца? Чем дьявол не шутит!

Он выругался на гораздо большем количестве языков, чем те, о которых Джини упомянула своему отцу. Он всячески ругал дьявола, чьими проделками все это могло быть. Сей негодяй, действующий исподтишка, никогда не играл честно. Дать человеку полгода – и устроить ему ад на земле, превратив в евнуха. Этот сукин сын способен на все!

Но быть может, он просто ослабел после огнестрельного ранения? Да, скорее всего так и есть. Силы его на исходе, оттого и все тело стало таким вялым. Это логично, но такое правдоподобное объяснение уж точно не может сделать его счастливым. Необходимо излечиться, сказал себе Ардет. Пока еще не совсем поздно.

Или же… Нет, даже не смей думать об альтернативе. Ни о какой.

Проклятие, вот же он здесь, живой, каким никогда и не мечтал стать снова. Женатый человек. И на этот раз он любит свою жену, очень любит. Он даже совместил желание с догмой. Вожделение греховно, если оно удовлетворяет только одного из супругов. Доставить ей наслаждение – вот его долг. Ардет подумал, что это было бы восхитительно. Он подумал и о том, что такой слабый, как сейчас, не причинил бы ей боль.

Не причинил бы, разве что она сломала бы себе ребро, смеясь над ним.

Очаровательная Джини, такая милая, такая порывистая и по-своему такая наивная! Она заслуживала гораздо лучшей участи. Он думал о ней, лежа в темноте. О ее распущенных волосах и сбившихся юбках, о расстегнутом платье, о том, как он гладил бы и целовал ее тело. Потом он представил ее себе совершенно обнаженной…

Как жарко, как душно в этой комнате…

Ардет подумал о том, что вроде бы он близок к тому, чтобы отыскать свою подлинную суть. Он был настолько честен, насколько это доступно его пониманию, никому не делал зла, помогал людям чем и как мог. Старания улучшить жизнь людей приносили ему искреннюю радость. Он творил добрые дела не только ради собственного спасения. Он открыл для себя прелесть дружбы, семейной жизни, общения с детьми. Он не приблизился к тому, чтобы найти песочные часы, но, кажется, постиг чувства людей и проникся ими.

Он нуждался во времени, в том единственном, чего ему не хватало. Нет, время все-таки было второй вещью, которой ему не хватало.


Они провели в Кормак-Вудсе три дня. Ардет отдыхал, набирался сил. Джини играла со своим племянником и дважды повидалась со своими родителями и старшим братом. Лоррейн устроила званый обед, чтобы познакомить сестру и ее мужа с соседями, и никто не отказался от приглашения. Предполагалось, что семья соблюдает траур по Элгину, так что танцев после обеда не было. Мисс Хэдли играла на фортепиано, гости и хозяева пели хором. Джини расслабилась. Никто не задавал неприятных вопросов, не бросал на нее косых взглядов, дамы не перешептывались, прикрываясь веерами. Ардет стоял рядом с ней как преданный новобрачный; он был невероятно красив в вечернем костюме, а Джини думалось, что половина женщин в зале с удовольствием представляют его себе и без костюма.

Он был очень внимателен к ней и готов защитить ее от любого разговора, принявшего слишком личный или даже, не дай Бог, грубый характер.

Рядом с Ардетом и Джини стояли ее мать и сестра, мисс Хэдли, вдовствующая баронесса и даже сквайр Хоупвелл.

– Она ухаживала за ранеными солдатами, моя дочь, – говорил он каждому, кто соглашался слушать. – Она проявила настоящее мужество, моя девочка. И это она спасла жизнь своему мужу, без ее помощи он истек бы кровью, как говорит Кормак… Вы только посмотрите на моих дочерей, это две самые красивые девушки в графстве. – О своей невестке Хоупвелл даже не упомянул. – Они вышли замуж за настоящих мужчин. – Он не упомянул о злосчастном Элгине. – Женщины о таких могут только мечтать! Не говоря уже о древнем происхождении и титулах. Общее уважение. Земельные владения. Богатство. – Он не упомянул об экстравагантных привычках, необычных развлечениях и о тенденции как бы притягивать к себе опасности, скандалы и убийц. – Что еще может пожелать отец для своих дочерей?

В конечном счете прием принес добрые плоды. Все остались довольны.

Итак, они уехали на север. Экипажей стало меньше, при том, что сопровождающих кареты всадников было столько же, как и прежде. Продвигались они теперь куда быстрее, но, к сожалению, обычная утренняя тошнота повторялась у Джини по несколько раз в день, чему способствовали неровности дороги и не слишком хорошие рессоры экипажа. Приходилось делать остановки, во время которых, Джини справлялась с недомоганием, они любовались то старинной церковью, то живописными руинами времен римского владычества, то цветущими лугами. Сопровождающие кортеж всадники были уже менее настороженными после того, как миновали множество поворотов дороги. Никто не мог знать конечную цель их поездки, а дозорные из арьергарда неизменно сообщали, что никто их не преследует. Ехавший впереди всех на довольно далеком расстоянии Кэмпбелл тоже присылал известия о том, что путь свободен и безопасен.

Ардет не чувствовал себя таким слабым, как раньше, и меньше спал в карете. Он подумывал о том, что надо бы ему проехать перегон или два верхом, но Джини с этим не соглашалась. В результате случайного падения с лошади могли открыться раны. Более того, ни один конь не мог сравняться в скорости бега с его вороным жеребцом, и Ардет оказался бы беззащитным при нападении разбойника с большой дороги или, не дай Бог, притаившегося в придорожном рву наемного убийцы.

Помогая Джини подняться в карету, Ардет заметил с усмешкой:

– Ты ворчишь, как самая настоящая жена.

Она обернулась и ответила:

– А я и есть самая настоящая жена. – Затем добавила шепотом, чтобы ее не услышала мисс Хэдли: – Почти.

Взгляд, который она на него устремила, стоил многих томов. Первую главу можно было бы озаглавить примерно так: «Кто достаточно здоров, чтобы думать о верховой езде, тот выдержит и скачки иного рода». Заголовок, конечно, слишком длинный, но точный.

Ардет быстро поднялся следом за ней в карету.

– Ты права. Я еще не готов к столь энергичным упражнениям.

Они играли в карты, читали вслух, пели народные песни на разных языках, обсуждали планы постройки школы, в которой могли бы обучаться не только мальчики, но и девочки. Мисс Хэдли делала вид, что дремлет, и они могли разговаривать более свободно. Олив заскучал и перебрался на козлы к кучеру. Ветерок продувал его перья, и для ворона это было все равно что летать на свободе, не боясь ни стрелков, ни ястребов.

Одну из ночей этого путешествия они провели в гостинице, где оказалось много свободных комнат, в том числе для мисс Хэдли и слуг. Джини сняла дорожный костюм, переоделась в утренний туалет и расчесала волосы. Прочитала несколько страниц из книжки и напомнила себе слова отца о том, что она мужественная девочка. Собрав воедино все свое мужество, она глубоко вздохнула и постучалась в дверь комнаты Ардета после того, как услышала, что слуга пожелал ему доброй ночи.

– Тебе не понравилась твоя комната? – спросил он, отворив дверь и увидев, что Джини стоит в холле. – Ты голодна? Тебе нездоровится?

– Я чувствую себя хорошо. Пришла узнать, как ты.

Он поднял руку, чтобы продемонстрировать, что ему уже легче поворачивать плечо.

– Спасибо за внимание. Все приемлемо. Чувствую небольшую боль и некоторую неловкость.

Все ее мужество удалилось куда-то в шлепанцы и там осталось.

– Но может быть, ты нуждаешься в доброй компании? – осведомилась Джини.

– После всех этих дней, проведенных в карете, и ночей, когда тебе пришлось делить комнату с другими, я полагал, что тебе будет приятно одиночество.

– Я, по правде говоря, беспокоилась, не нужен ли тебе кто-нибудь здесь в комнате – на тот случай, если что-то потребуется.

– Я уже неделю не принимаю лекарств, могу зажечь свечи, управиться с одеялом и налить себе воды. Не беспокойся по пустякам, Джини. В няньках я не нуждаюсь.

– Разумеется. Извини, пожалуйста. Я не хотела быть ворчливой, а тем более назойливой. Ты ничего от меня не хочешь?

Он хотел, да еще как хотел!

– Нет, благодарю тебя.

– Твоя комната теплее моей.

– Вот как? Не хочешь ли, чтобы я растопил пожарче камин у тебя в спальне?

– Ты такой заботливый. – Джини едва не рявкнула на него. Право, он тупой, как спинка кровати. На ней полупрозрачный пеньюар, волосы распущены – ведь это ему нравится. Неужели он думает, что она пришла к нему попросить книжку или еще одно одеяло? Джини повернулась, чтобы уйти к себе в холодную одинокую комнату. – Думаю, мне пора. Ведь тебе нужен отдых.

Он не стал ее удерживать, и сердце у Джини упало вместе с остатком недавней ее храбрости. Ардет в очередной раз отверг ее.

Ардет тронул ее за плечо. Джини обернулась, обнадеженная. Он поцеловал ее – в лоб, а не в губы, потом осторожно и ласково коснулся ее живота.

– Прости меня, Джини. Я пока не готов разделить с тобой ложе, как бы сильно этого ни хотел. Поверь, я хочу. Не смей думать иначе. Я просто еще недостаточно окреп.

– Я могла бы… Элгин иногда хотел, чтобы я…

Он прижал палец к ее губам.

– Прошу тебя, не говори об Элгине в нашей спальне. Даже если это не наша собственная комната. Я не хочу видеть даже его призрак.

Джини резко повернулась.

– Ты полагаешь, последнее возможно?

– Я имел в виду метафорическое появление.

Джини с облегчением подумала о том, что ее муж не видит призраков. Никто бы не удивился, если бы дело обстояло иначе. Очень многие верят в привидения… Она принялась извиняться за свою настойчивость. Ардет – сильный мужчина, таким, как он, не нравится, если женщина проявляет инициативу.

– Тебе не за что извиняться, дорогая. Ты пришла ко мне в комнату, и это для меня большая честь. Милая, полная желания жена – это воплощенная мечта каждого мужчины. Но я хочу, чтобы наша первая брачная ночь, ознаменование нашего союза, стала бы настоящим чудом для нас обоих, когда это наконец произойдет. И пусть это произойдет в Ардсли-Кип. Там никто нас не потревожит, и нам не надо будет никуда уезжать с утра.

Он поцеловал ее долгим и нежным поцелуем. Он почувствовал, как она прильнула к нему. Он почувствовал ее мягкость и свою… мягкость. Он поскорее отодвинулся, чтобы она не заметила этого.

– Я уверен, что все так и будет. А теперь иди и ложись спать. Завтра ты и оглянуться не успеешь, как мы уже будем в Ардсли-Кипе.

– Надеюсь, – произнесла она и поднялась на цыпочки, чтобы коснуться его губ легким поцелуем. – Надеюсь, – повторила с мольбой и обещанием в голосе.

Теперь Ардету тоже оставалось надеяться, что его несостоятельность исчезнет еще до того, как кончится это долгое путешествие.

Ардет рассчитал время последнего отрезка их пути, чтобы, проведя ночь в гостинице и йыехав с утра, они уже через несколько часов добрались до имения. Добрались при дневном свете, отдохнувшие и в чистой одежде, предупредив о своем появлении запиской, которую граф отправил из гостиницы с одним из своих грумов.

– Тебя не беспокоит, что таким образом ты можешь известить врага о точном времени твоего приезда? – поинтересовалась Джини, когда они сели за стол позавтракать перед отъездом.

Мисс Хэдли завтракала у себя в комнате наверху, тактично предоставив им остаться наедине в приватной гостиной.

Джини ограничилась единственным хорошо прожаренным тостом, чтобы появиться в своем новом доме в достойном и приличном виде, а не с позеленевшим и одутловатым после рвоты лицом.

– Враг в Ардсли-Кип? Что-то сомнительно, – возразил Ардет, поглощая бифштекс и пирог с почками – фирменные блюда гостиницы.

– Расскажи мне, кто там будет, чтобы я как-то подготовилась.

Ардет и сам хотел это узнать и потому велел своему посланцу потолковать с дворецким после того, как вручит ему письмо. Грум, возвратившись, сообщил, что мисс Калвертон и школьный учитель уже на месте, так же как и вдова викария с дочерьми. Все они дожидаются приезда графа и размещения в коттеджах сразу после этого.

– Я полагаю, что они быстро сообразят, что Кип гораздо удобнее, чем любой пустой дом на свете, – сказал Ардет во время завтрака. – А там посмотрим.

Помимо отправленных Ардетом в имение новых обитателей на месте были и те, кто поддерживал порядок в доме и в имении в целом со всеми его угодьями. В течение многих поколений члены семейства Спотфорд были неотъемлемой частью Кипа, управляя собственностью. Первым из них был младший брат первой жены Ардета, оставленный охранять и защищать замок, когда сам Ардет ушел воевать.

– Они мои дальние родственники, – пояснил Ардет, – и всегда жили в Ардсли.

– Но они не из той ветви, которая могла бы претендовать на наследство? – поинтересовалась Джини, которая не переставала думать о мотивах покушения на ее мужа, изыскивая их в любой мелочи.

– Нет, они не являются родней по прямой линии и не могут наследовать ни титул, ни земельные владения. Но даже если бы и могли, то ни Кип, ни земельные владения не являются частично отчуждаемыми. Титул был, как выражаются юристы, временно приостановлен в действии, когда некий стародавний его обладатель скончался, не оставив прямого наследника, – Ардет не счел нужным добавить, что это был Корин из Ардсли. – Все относящиеся к этому делу документы сгорели во время пожара, также как и приходские записи. Когда наследник был обнаружен, как я полагаю, – мой прадед, он не проживал в Англии. Намереваясь вернуться на родину, он подал прошение королю о восстановлении титула и патентных документов о преемственности его и прав наследования. Прадед так никогда и не увидел Англии. Не жил в ней и мой отец, но условия остаются четко оговоренными: если у последнего графа нет сына, он может распорядиться благоприобретенными землями по своему усмотрению, но замок и титул возвращаются Короне. Наибольшая часть владений в течение долгих лет приобреталась заграничными агентами на деньги из других источников. Владения принадлежат мне, я вправе завещать их кому пожелаю. Денежные средства также мои, они не имеют отношения к титулу.

Джини знала, что правила преемственности различны для разных титулов. Некоторые могут переходить по женской линии даже при наличии прямых наследников мужского пола.

– Значит, Спотфорды не могут извлечь выгоду из твоей смерти?

– О, я оставлю им по завещанию значительную сумму за их службу, но они в этом не нуждаются. Они уже сейчас получают достаточное, вознаграждение да еще проценты с доходов от имения. И все это они могут потерять, если я умру. Кстати, у них есть и собственное земельное владение, однако жить в Ардсли-Кип для них предпочтительнее. Думаю, они привыкли считать имение своим собственным, но я отправил достаточное количество поручений и денег для того, чтобы напомнить им о моем существовании. Так что наш приезд не будет для них неожиданностью.

Джини отодвинула от себя тарелку тостов и постаралась не вдыхать запах копченой лососины, которой с явным удовольствием угощался Ардет.

– Расскажи мне о них, пожалуйста. Ведь, насколько я понимаю, нам придется жить с ними под одной крышей.

Он улыбнулся при мысли о том, что Джини, видимо, представляет себе полную народа резиденцию, такую, как у ее сестры в Кормак-Вудсе. И решил, что она должна увидеть все собственными глазами.

– Я могу рассказать тебе очень немногое, потому что сам никого из них не видел. Мои агенты говорят, что Спотфорд – типичная деревенщина. Он привязан к земле так же сильно, как твой отец. У него два взрослых сына, оба холосты.

– А его жена? Не будет ли она недовольна тем, что ей придется отдать ключи от дома?

– Она умерла от ро… – Ардет прикусил язык, вспомнив, что его жена беременна. – Когда ей было около тридцати лет. Она мать второго сына Спотфорда. Его первая жена, мать старшего сына, скончалась во время эпидемии черной оспы. Младший парень управляет фермой при доме, а также их небольшим семейным хозяйством. Он изучал агрономию и, как мне кажется, толково помогает отцу. Видимо, Ричард заменит отца, когда тот уйдет на отдых.

Джини посмотрела на тарелочку со сладкими рулетиками, но не без сожаления отказалась от соблазна.

– А что ты скажешь о втором сыне?

– Боюсь, что Фернелл не более чем симпатичный бездельник. Насколько я слышал, он пользуется популярностью во всей округе. Во всяком случае, мамаши, которые ищут женихов для своих дочерей, просто преследуют его. Думаю, они считают, что он унаследует Спотфорд-Оукс. Мистер Спотфорд оплачивает его расходы, так что малый живет, как лорд. Желанный гость на домашних вечеринках и в охотничьих домиках. Сейчас он, кажется, гостит у друзей в Бате. Дворецкий сказал моему посланцу, что мистер Спотфорд вызывает Фернелла домой по случаю нашего приезда.

– Вряд ли ему понравится, что за ним посылают, как за школьником.

Джини вдруг переменила намерение. Кусочек-другой пирожного ей вряд ли повредит, во всяком случае, не больше, чем езда в карете.

Ардет пододвинул ей джем – намазать рулетик.

– Поскольку все эти годы он, по существу, жил и распутничал на мои деньги, думаю, он постарается скрыть свое неудовольствие. Тем более что в настоящее время я могу принудить его затянуть потуже завязки его кошелька. Да, так вот, есть еще тетушка, сестра Спотфорда, но ты можешь не беспокоиться, она никогда не вела и не поведет себя как хозяйка в доме. Из-за какого-то несчастного случая, пережитого в молодости, или по какой-то другой причине она не выходит из своих комнат.

– Как это печально. Ты считаешь, они останутся при нас?

– Это зависит от них и от тебя.

– От меня?

– Если они тебе не понравятся, то будут уволены. Ведь это тебе придется иметь с ними дело, когда я буду недоступен.

Джини потеряла аппетит. «Недоступен». На его языке это вовсе не означало, что он будет занят какими-то делами вне дома. Это означало, что он уйдет навсегда. Она отказывалась думать об этом. У нее и без того хватает забот.

Ардет, видимо, тоже покончил с завтраком и спешил тронуться в путь.

– Надеюсь, что по крайней мере на ближайшее время они останутся и посоветуют мне, как управляться с повседневными делами. Ведь я ничего в этом не смыслю, как уже говорил твоему отцу.

Итак, они поехали дальше. Мисс Хэдли занялась каким-то своим шитьем. Ардет молча смотрел в окно кареты.

– Далеко ли еще до Ардсли-Кипа? – спросила Джини.

– Насколько я представляю, едва покинув гостиницу, мы оказались уже в пределах собственных владений. Скоро поднимемся на холм, с которого увидим дом.

Он велел кучеру остановиться на вершине холма, в стороне от дороги, чтобы пропустить другие экипажи. Повозки с багажом, карета, в которой ехали слуги и большинство грумов, были отправлены вперед, чтобы подготовить дом к приему гостей и приступить к выгрузке вещей. Джини тем временем чувствовал себя прескверно и думала лишь о том, чтобы подавить спазмы в желудке.

Ардет помог ей выйти из кареты и остановился, показав, в каком направлении находится дом.

– Так это и есть твой дом? Этот… замок?

Джини уцепилась за его руку, не думая о том, что может измять рукав.

Великолепное здание со множеством окон на всех четырех этажах, множеством труб на крыше и по меньшей мере двумя дюжинами башенок выглядело словно королевский дворец, нет, скорее дворец императора. Величественное строение со сверкающими стеклами окон было со всех сторон окружено прекрасным парком, обширные лужайки и красивые купы деревьев радовали глаз. Сложенные из камня цвета меда стены тепло светились в солнечных лучах, а темно-зеленые завесы плюща смягчали остроту углов.

Джини едва не бросилась бегом назад в карету. Что делать дочери простого сквайра, вдове солдата в таком жилище? Королям и королевам пристало жить здесь или приезжать сюда с визитами. Уж не ожидают ли от нее, что она пошлет приглашение принцу? И может ли кто-то в одиночку содержать такую громадину в порядке и чистоте?

– Пожалуйста, скажи мне, что это не Ардсли-Кип.

– Что ж, так оно и есть. Вон там заметила груду бутового камня позади дома? Это был Кип. А большое здание возвели позже из старого камня. Видишь расположенный террасами парк? Когда-то на его месте был ров, А там, подальше, где теперь стоят коттеджи, прежде находилась целая деревня, она обслуживала крепость. – Ардет указал пальцем на восток. – После пожара деревню заново отстроили вон там, за деревьями. Но владельцы лавчонок и прочие до сих пор опираются в своих торговых делах на поддержку Кипа. Мало кто из жителей многолюдных городов приезжает так далеко на север.

– Вот и хорошо, – заметила Джини. И она была права.

Это было не то место, где родился Ардет. И не то, где он умер. Сам он видел новые постройки только на рисунках своих посыльных и не мог угадать что-то знакомое в нагромождении каменных строений, да еще на таком расстоянии. Но все эти земли, насколько он мог их отсюда увидеть, принадлежали ему. В свое время он женился на незнакомке, чтобы получить их во владение, потом воевал, защищая их. Теперь Ардет смотрел с холма на свой замок, на огромную резиденцию, на хлебные поля, на зеленые холмы, усеянные пасущимися овцами, и чувствовал, что сердце его преисполнено гордости и радости от увиденного. Ради этого работал, воевал, мечтал о счастливой жизни. Здесь он может наконец видеть, как развивается жизнь, а не ждать, пока она угаснет.

Он дома, и с ним рядом она, Джини. Законная жена.

Глава 24

– Ну вот, жена моя, – заговорил Ардет, помогая Джини подняться в карету. – Давай начинать вместе нашу новую жизнь.

Джини повернула голову и посмотрела назад.

– А ты уверен, что, как только мы приблизимся, все это не исчезнет, как некий мираж?

– Но ведь мы не в пустыне.

– И ты готов поклясться, что не сотворил все это к нашему приезду из лунного света при помощи волшебства?

– Твоя преувеличенная оценка моих способностей никогда не перестанет меня забавлять. Даже не знаю, чувствовать мне себя польщенным или оскорбленным. – Ардет взмахнул воображаемой волшебной палочкой. – Ничего не произошло. – Нет, я разве что мог бы при случае извлечь монетку из уха или голубя из шляпы, но построить замок в одно мгновение? Вряд ли. Это невозможно.

Невозможно, да, но только наполовину. Построить это здание, восстановить графский титул и все, что с этим связано… на это ушли столетия. Документ за документом в конторах умирающих юристов, кирпичик за кирпичиком от хворых архитекторов, погибающих от сердечных приступов, фунт за фунтом от лежащих на смертном одре банкиров, не говоря уже о содержании завещаний и писем – все это было дьявольски трудно для того, кто не был реальным существом в этом мире. Он это сделал. И снова ожил, чтобы увидеть плоды им совершенного.

Он снова оглянулся, закрывая за собой дверцу кареты.

– Ардсли-Кип незыблем, и он твой.

– Мой? – скорее выдохнула, чем произнесла Джини.

– Я же говорил тебе. Он мой, пока я в нем живу. Ты и твой ребенок будете решать его судьбу. Оставайся в нем и будь графиней или преврати его в университет, а если хочешь – в больницу для безумных. Он будет твоим.

Остаться без Корина? Она сама в этом случае станет безумной, сойдет с ума.

– Нашим, – сказала она, – твоим и моим.

Когда они подъехали совсем близко к замку, Джини вспомнила рисунки из книг о феодальных временах. Изображения крепостных и вассалов, которые встречают рыцарственного лорда, вернувшегося домой после ратных подвигов и безрассудных приключений. Но все это происходило наяву. Мужчины и женщины выстроились вдоль дороги, они махали руками и выкрикивали приветствия. Ребятишки с дочиста умытыми рожицами бежали по обочинам и бросали перед каретой цветы. Джини почти Ожидала, что вот-вот затрубят трубы, затрепещут от ветра знамена, а рослые и тяжелые боевые кони, оглушительно топая копытами, поскачут впереди кареты.

Люди вели себя так, словно приветствовали сказочную принцессу. Увы, перед ними была всего лишь Джини.

Она улыбалась и махала рукой из окна, но гораздо охотнее спряталась бы за спиной у Ардета.

Неужели все эти люди считают ее своей госпожой?

– Я чувствую себя так, словно должна была облачиться в горностаевую мантию и надеть на голову корону, – прошептала Джини на ухо мисс Хэдли.

Ардет потянулся через спинку сиденья и дотронулся до ее волос, до волнистых прядей, прикрытых черным кружевным чепчиком.

– Все это славно. Ты просто совершенство.

Ободренная верой Корина в ее силы, Джини, высоко подняв голову, приветствовала целую армию слуг, выстроившихся в линию у входа в замок. Она поблагодарила каждого за добрую встречу, постаралась запомнить имена даже младших горничных и завоевала сердце экономки, попросив показать ей дом.

Когда они поднялись по лестнице ко входной двери, Ардет сказал:

– Я бы предпочел перенести тебя через порог на руках, дорогая, но решил, что это неразумно. Что, если бы я уронил тебя на глазах у всей прислуги? Они были бы настолько разочарованы, что нам пришлось бы сбежать куда-нибудь в Китай.

Джини улыбнулась, оперлась на его руку и вошла в дверь своего нового дома.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – провозгласил джентльмен средних лет, почти совсем лысый, если не считать узкой бахромки совершенно белых волос за ушами; брови у него тоже были белыми, на лице сияла широкая улыбка. – Позвольте представиться. Ангус Спотфорд к вашим услугам. Счастлив видеть вас, миледи и милорд! Граф и графиня Ардсли, наконец-то вы здесь!

Джини оказалась заключенной в тесные объятия и получила звонкий поцелуй в щеку. Ардет был удостоен крепкого рукопожатия, после чего Спотфорд смахнул слезу.

– Простите меня, я уж не думал, что доживу до этого дня.

Ардет ошибся, подумала Джини. Мистер Спотфорд ничуть не похож на ее отца, он скорее напоминает такого отца, которого ей хотелось бы иметь. Он человек открытый и трогательный, она полюбила его с первого взгляда и уже раскаивалась в своих подозрениях насчет того, что он якобы питает к Ардету недобрые чувства. Управляющий весь сиял, то и дело кланялся и шумно сопел. Никто бы не мог так вот притворяться.

Вдове викария он вроде бы тоже пришелся по вкусу. Миссис Ньюберри повисла на правом локте Спотфорда, лепеча какие-то приветствия, а ее дочери явно заинтересовались Ричардом Спотфордом, так как кружили возле него, как пчелки над цветком.

Мисс Калвертон, в прошлом компаньонка прижимистой старухи, весьма экспансивно выражала свою радость и готовность оказать любые услуги, какие потребуются леди Ардет. Но при этом не преминула сделать легкий реверанс в сторону мисс Хэдли со словами, что она отнюдь не мечтает заменить мисс Хэдли.

Отставной учитель мистер Джордан поблагодарил Ардета за предоставленное разрешение пользоваться великолепной библиотекой. Это уникальная возможность для ученого и любителя редких книг. В знак благодарности за это он позволил себе смелость заняться составлением каталога и готов продолжать эту работу с позволения его милости, разумеется. Теперь, когда он выиграл солидные деньги в лотерею, ему нет нужды работать, но это будет труд во имя любви. Он также занимался выбором подходящего места для постройки школы вместе со Спотти.

Джини оглянулась, ища глазами собаку. Но оказалось, так звали вовсе не собаку.

– Леди Ардет, именно так, Спотти, все меня и называют. Или кузен Спотфорд, если это вам предпочтительнее.

– А вы должны называть меня кузиной Джини. Титул мой совсем новенький, я еще не свыклась с ним, к тому же он слишком пышный для употребления в семейном кругу и особенно дома.

Услышав последнее слово, Спотфорд снова смахнул слезы.

– Так вы намерены поселиться здесь? Как же я рад этому! Как бы я ни любил старый дом, я все же не способен навести полный блеск. Я думаю о Кипе как о гигантском живописном полотне, о деле всей моей жизни, если позволительно так сказать. Так относился к замку и мой отец. Но только прикосновение женщины может превратить его в шедевр. Видите ли, у нас, насколько помню я и помнили другие, среди хозяев никогда еще не было графини. Моя сестра больна и уже много лет не встает с постели. Мои жены делали все, что могли, но, увы, не от души.

Вероятно, потому, что дом не принадлежал им, подумалось Джини.

– Я уверена, что вы делали все просто замечательно. То, что мне довелось увидеть, выглядит прекрасно.

– Это благодаря помощи миссис Ньюберри и мисс Калвертон. Я просто не знаю, как бы мы успели подготовиться к вашему с лордом Ардетом приезду без них. Но Ардсли-Кип нуждается в хозяйке-графине, в детях и обществе гостей. Нельзя сказать, что мы не веселимся, словно кузнечики, после приезда удачливых леди и нашего мистера Джордана. Ох, наверное, мне бы не стоило называть их удачливыми, несмотря на выигрыш в лотерее, ведь они соблюдают траур, вы знаете об этом? Да, конечно, знаете, моя дорогая. – Он похлопал Джини по руке и немного помолчал, но не больше нескольких секунд. – В деревне надеются, что вы возглавите и приходский совет, и дамский комитет, женщинам очень нравится заниматься подобной чепухой. – Он обратился к Ардету: – А кузен Корин… простите, я могу вас так называть?

– Буду рад. Это так по-родственному.

Спотфорд рассмеялся:

– Думаю, вам очень скоро захочется иметь поменьше родственников. Хочу вас предупредить, что церковь нуждается в новой крыше, что в богадельне нет нужного запаса дров на зиму, а в деревне отсутствуют пожарный колокол, врач и почтовая станция. Должен сказать, что все, кроме ребятишек, радуются тому, что скоро у нас будет хорошая школа, и все, включая тех же ребятишек, имеют свое мнение насчет того, как надо вести дело в этой школе и где следует ее построить. Я сказал им, чтобы они не беспокоили вас в первый день вашего пребывания здесь, но я не удивлюсь, если завтра мы обнаружим, что приемная битком набита просителями, и у каждого из них, само собой, просьба очень важная. Я уже спровадил их с месяц назад, полагая, что решения надлежит принимать вам. В конце концов, это ваши денежки. О, кстати, как только вы пожелаете просмотреть счетные книги, я к вашим услугам.

– Нет никакой спешки. Я знаю, что вы работали хорошо.

Спотфорд улыбнулся, и в улыбке его была гордость.

– Для этого я и рожден. Разве вы этого не знаете? И мой сын похож на меня.

– Ваш старший сын?

Улыбка Спотфорда немного увяла.

– Нет, Ричард, мой первенец, идет своей собственной веселой дорожкой. Но сегодня он опоздал вовсе не из неуважения к вам. А моя сестра очень редко покидает свои комнаты.

– Ничего страшного. Ведь мы даже не знали, когда в точности приедем.

– Мы ожидаем Фернелла с минуты на минуту. Насколько я знаю своего сына, он скакал сюда со всей скоростью, доступной его коню, но, должно быть, задержался, чтобы посмотреть на кулачный бой или на петушиные бои, если только его не задержало какое-нибудь происшествие. Вчера он выслал вперед своего слугу с вещами.

Ричард Спотфорд оставил приятную компанию девушек, видимо, ради того, чтобы прекратить раздраженные излияния отца по случаю отсутствия Фернелла.

– Я готов показать вам угодья и фермы, сэр, как только вы пожелаете, – предложил он.

– Не стоит сейчас переутомлять его милость, – возразил Спотфорд-старший. – Ему, вероятно, хочется отдохнуть, прежде чем предпринимать далекие прогулки.

– Я мечтал увидеть каждый дюйм своих владений с того самого дня, как вернулся в Англию, – вмешался в разговор Ардет. – И много-много лет думал об этом, когда прилагал все усилия, чтобы вернуться домой. Я приехал бы сюда раньше, но мне пришлось вначале решить финансовые и дипломатические вопросы, только тогда я смог выехать из Лондона. И вот попал в беду.

Он потер плечо в том месте, на которое нажал Спотфорд, обнимая его давеча.

– Мы слышали об этом, – подхватил Спотфорд. – Деревенский воздух укрепит ваше здоровье, я в этом уверен. И все же поначалу следует поберечь себя от лишней нагрузки. Земля никуда не денется. – Тут он постучал костяшками пальцев по обшитой деревом стене. – Так же как и вот это.

– Будем надеяться.

Спотфорд улыбнулся:

– Ладно, вы, благодарение Богу, уже здесь. Кухарка приготовила праздничный ужин, но я предупредил, чтобы она подала еду на стол, если вам не удалось позавтракать. Это не так? Тогда, может, вы хотите взглянуть на ваши комнаты? Я жил в хозяйских покоях, как это делали мой отец и его отец. Почему бы и нет, а? Но я перебрался оттуда, как только стало известно, что вы нашлись. Приказал повесить новый полог над кроватью, ну и все прочее. – Он обратился к Джини: – Я не обновлял ничего в покоях хозяйки дома, потому что не знал ваших вкусов, дорогая, но там все чисто и хорошо проветрено. Девочки, я имею в виду дочерей миссис Ньюберри, отправились рвать цветы с самого утра.

Джини видела букеты повсюду, они словно принесли с собой всю свежесть деревенской природы. Не имело значения, что говорил кузен Спотфорд, – на ее взгляд, дом – или замок – был теплым и привлекательным.

– Я тронута вашими заботами, – сказала она. – Признательна всем вам.

Она говорила правду. Впервые в жизни Джини чувствовала себя желанной гостьей. Она уже не была нелюбимой дочерью своих родителей, навязанной Элгину в силу обстоятельств женой. Она была леди Ардет и приехала к себе домой. Ее муж выглядел довольным и гордым, и это была еще одна радость.

– Кип! Кип! – донеслись выкрики из холла, где Олив устроился на каком-то выступе под самым потолком, приглядываясь, нет ли поблизости какой опасности в виде котов, собак или горничных с метелками.

Крик ворона вызвал удивленные восклицания, особенно у тех, кто не видел его в городе, но никто не возмущался тем, что в доме находится грязная птица. Не слыша ничьих угроз или приказаний убираться спать в конюшню, Олив принялся обследовать дом, то взлетая к потолку, то опускаясь ближе к полу в полном птичьем восторге. Он широко простирал крылья, не боясь ни хищников, ни ветра, ни каких-либо препятствий в таком просторном доме.

Люди последовали за ним в путь по общим комнатам, которые Джини нашла старомодными, но вполне соответствующими характеру дома. Кузен Спотфорд был прав, когда говорил о прикосновении женской руки, потому что мебель здесь была тяжелая, ткани темные – и почти никаких безделушек. То было типично мужское жилище, если не считать расставленных повсюду ваз с цветами. Как заметил кузен Спотфорд, стоило бы заменить некоторые шторы и занавесы, но он не любил тратить доходы от имения на те комнаты, которые почти всегда пустовали. Теперь все зависело от того, что предпочтет она. Она!

– О, я не собираюсь торопиться с переменами, – сказала Джини, – пока не осмотрю весь дом. Мне нравится, когда в убранстве комнат есть привкус истории.

Эти ее слова были одобрены кивком Ардета и еще одной улыбкой кузена Спотфорда.

– Должен признаться, меня беспокоило, не захотите ли вы декорировать комнаты в новомодном китайском стиле, совершенно убийственном, или, что еще хуже, в совершенно безумном египетском, при котором ножки кресел имеют форму лап крокодила.

Джини рассмеялась:

– Сомневаюсь, что мужу было бы приятно увидеть саркофаг в гостиной.

Нет уж, он достаточно насмотрелся на эти проклятые саркофаги!

Спотфорд продолжал:

– Вы, наверное, хотите заглянуть в детскую. Мои мальчики давно ее покинули, и с тех пор она пустует. Я решил, что и тут нам следует подождать с переделками. Как вы знаете, женщины, очень ревностно относятся к своим гнездышкам. – Он весело подмигнул ей, не сделав никаких замечаний по поводу отца ребенка, просто радуясь от души, что в доме снова появится малыш.

Джини почувствовала, как на глазах у нее выступили слезы.

Когда они наконец обошли почти весь дом, за исключением чердаков и кладовых, которые, как сообщил Спотфорд, были весьма вместительными, Джини и Ардет остались наедине. Обход закончился в их комнатах, соединенных особым, отдельным от прочих коридором, в который выходили двери гостиных, гардеробных, спален и ванных комнат; была здесь даже маленькая, залитая солнцем комнатка для шитья и другого рукоделия, а также еще одна уютная гостиная с книжными полками по стенам.

– Тебе это нравится? – спросил Ардет. Казалось, он с волнением ожидал ее ответа.

Джини не поняла, имеет ли он в виду ее апартаменты или весь дом в целом. Но не важно, ей полюбилось все. И более всего был ей мил сам Ардет – за то, что привез ее сюда, хоть она и не могла ему это сказать. Джини почувствовала себя такой счастливой, что бросилась к нему и крепко обняла, стараясь, разумеется, не причинить боль.

– Ардет, дело не только в том, что Кип удивителен и прекрасен, каждый его акр. Главное, что я еще нигде не чувствовала себя до такой степени дома.

– Я тоже, – отозвался он и, приподняв, закружил ее так, будто и не был ранен. – Это и есть самое дорогое.

Его комната, его дом, и она в его объятиях! Джини не поняла, что омрачило ее радужное настроение, когда Ардет поставил ее на пол. Пожалуй, две вещи не соответствовали ее представлению о рае: милый сердцу, но нелюбящий муж и то, что он не занимается с ней любовью. Она была уверена, что второе породит первое.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она как можно ласковее.

– Я чувствую себя ничуть не обремененным твоим легким, как перышко, весом.

Пожалуй, она была чересчур ласковой.

– Ты не слишком устал?

– Сегодня утром мы были в дороге всего несколько часов.

– Но мы исходили пешком несколько миль, как мне кажется. Прибавь к этому возбуждение от встречи. Ты не слишком измотан?

Он улыбнулся ей долгой медленной улыбкой.

– Слишком измотан для чего? – Он не удержался от смеха, увидев, как она вспыхнула от смущения. – Я испытываю нечто вроде приступа одержимости.

– Ты имеешь в виду приступ неудержимого веселья?

– Ты когда-нибудь видела одержимого?

– Теперь ты становишься глупым.

Так оно и было, и Ардет этому радовался. Кто хоть когда-нибудь слышал о глупом фантоме?

– Так ты предпочитаешь видеть в своей постели весельчака, а не одержимого? – Ардет вдруг стал серьезным и спросил: – Быть может, день для тебя был очень трудным? Новые люди, новая ответственность, новые, далеко не простые обязанности? Быть графиней вовсе не значит только и делать, что увешивать себя драгоценностями.

– Ты считаешь, что я справлюсь?

– Конечно. Иначе не привез бы тебя сюда.

– Я тоже так думаю. И верю, что мне будут по сердцу мои обязанности. А что касается того, кого я хочу видеть у себя в постели, я думаю, ты догадываешься.

– Скажи это, моя Джини.

– Тебя.

После поцелуя, который, как показалось Джини, потряс весь Ардсли-Кип до самого основания, Корин сказал:

– Я буду там. Попозже.

Это попозже оказалось далеко не скорым. Кузен Спотфорд был полон энтузиазма и выкладывал на стол один план местности за другим, чертеж за чертежом, список за списком и так далее, совершенно забыв о собственных строжайших указаниях сыновьям не переутомлять графа. Другие хотели услышать от самого Ардета сообщение о его планах устройства школы, а от Джини – сведения о том, как она себе представляет создание гончарной мастерской. После чего последовал праздничный обед, достойный короля и столь изобильный, что, казалось, его хватило бы, чтобы накормить половину королевских подданных.

В амбаре должны были накрыть столы для наемных работников имения. Спотфорд заверял графа и графиню, что ничего не должно быть упущено, праздник в честь их приезда пройдет на высоте.

– С вашей стороны было бы поистине добрым делом, если бы вы заглянули туда на несколько минут, – говорил он. – Никаких излишеств, никакого беспорядка, только мирное веселье, немного музыки и танцев для молодежи. Там будут дочери миссис Ньюберри, половина танцев уже обещана ими кавалерам. – Он бросил взгляд на маменьку барышень и добавил: – Я и сам не прочь сплясать джигу.

– А как это совместить с нашим трауром? – спросила Джини.

– Да, я понимаю, пережито много бед и горя, это печально, согласен. Но мы отмечаем начало новой жизни, и девушки вправе оставаться юными и беззаботными. Мы никогда не задирали носы перед простыми людьми, но если вы считаете, что танцевать в амбаре для вас невозможно, то я уверен, арендаторы и работники вас поймут. Ни моя сестра, ни ее горничная ни разу не присутствовали на подобных сборищах.

– Я никогда не участвовала в такого рода празднествах. У меня просто не было повода.

– В таком случае тем более, если вы устали, люди не будут в претензии.

Джини взглянула на мисс Хэдли, которая одобрительно кивнула, что соответствовало желанию самой Джини. Ардет пожал плечами. Если она хочет, он туда пойдет, сказал ей его спокойный взгляд, хотя у него другие, гораздо лучшие планы. Попозже.

– Мы можем зайти в амбар, но только ненадолго.

Так и вышло, что после долгого обеда Джини и Ардет пошли в амбар посмотреть, как веселятся те, кто на них работает.

Молодой Ричард танцевал по очереди со всеми тремя мисс Ньюберри, которые тем не менее строили глазки овчарам, кузнецу и красивому белокурому пастору деревенской церкви. Мари танцевала с Кэмпбеллом, который ворчал, что он слишком стар для такой чепухи. Однако по секрету признался Ардету, что готов строить из себя дурака, только бы не видеть Мари в объятиях помощника дворецкого.

Джини не танцевала, но время проводила приятно. Она беседовала с женами фермеров, доярками, гусятницами, в то время как Ардет вел разговоры с хозяевами коттеджей, обещая посетить каждого, чтобы познакомиться с условиями их существования и выслушать их пожелания и жалобы. Заверил их, что не станет ничего менять, не посоветовавшись с ними, что заработки их в полной безопасности, если они усердно делают свое дело, ведут себя честно и лояльно и не сплетничают о лорде и леди. Мало того, он окончательно покорил их, когда взял у одного из музыкантов флейту и сыграл на ней необыкновенно красивую мелодию, которую ни один из них в жизни не слышал и никогда не забудет.

Возможно, то была одна из русских песен, подумала Джини. Или он сам ее сочинил. Джини она навеяла мечты о дымных кострах и цыганских таборах, о лесном боге Пане, играющем на своей свирели нимфам, о факирах, укрощающих кобр своей музыкой, – и о любви. Но потом все стало напоминать ей только о любви: и то, как ловко облекает сюртук фигуру Ардета теперь, когда он снял повязки, и то, как ложится ему на лоб прядь черных волос в то время, как он играет, и то, как он в самозабвении прикрывает глаза, проникаясь собственной музыкой, и особенно то, что она услышит, непременно услышит, как рядом с ее сердцем бьется его сердце. Позже.

Кончив играть, Ардет поклонился слушателям и поблагодарил их за то, что они так дружелюбно встречают его самого и его жену. Он сказал, что теперь прощается с ними, и просит продолжать веселье, и желает всем доброй ночи. С женой под руку и с вороном на плече граф Ардет вернулся в свой дом.

Он сказал, что ненавидит сплетни, но разве это сплетни, если кто-то скажет, что их новый хозяин – настоящий джентльмен, а графиня просто чудо как хороша собой. Слухи из Лондона – просто помои для свиней, и незачем их повторять – с этим согласились все. Он граф и может забавлять себя любыми чудачествами, какими только хочет. У него щедрая рука и доброе сердце, хоть он и не слишком часто улыбается.

Он сказал, что ценит честность и хорошую работу. В таком случае он будет доволен своими людьми, они в этом клянутся, потому что любой из них готов исполнять каждый день добрую работу за справедливую плату. Но тут все вдруг расхохотались. Хорошо, что мистера Фернелла Спотфорда нет здесь. Уж он-то никогда не работал и редко платил по счетам. А хорошеньким девушкам тоже пора уходить, решили все и мигом спровадили дочерей по домам. А сами продолжали веселиться.

Глава 25

Словно рыцарь давно прошедших веков – а ведь он сам был таким рыцарем когда-то – так вот, словно рыцарь к сражению, готовился Ардет к удовлетворению своего давнего и страстного желания. Благодарение семи святым, оружие его было наготове. Даже чересчур, чего он, признаться, опасался, ибо ему хотелось продлить наслаждение для себя и доставить его Джини.

Настало время позаботиться о том, чтобы все было обставлено наилучшим образом. Ардет велел подать вино и фрукты. Еще раз принял ванну. Как ему показалось, целый час думал о том, что надеть: брюки, рубашку, носки и туфли, чтобы сбросить все это с себя в считанные секунды, или парчовый халат. Он отослал глупо ухмыляющегося слугу и облачился в халат. Потом осторожно опустил в карман кольцо. Подумал – и переложил в другой карман, откуда кольцо было легче достать. Снова вынул его и принялся полировать о собственный рукав. Проклятие, надо было своевременно отдать его почистить ювелиру! А что, если, не дай Бог, конечно, кольцо не подойдет по размеру?

Джини носила простенькое золотое колечко, которое Олив нашел в Брюсселе, и перстень с большим бриллиантом – его Ардет поспешил подарить ей в Лондоне на зависть другим леди. А кольцо из филигранного серебра с огромным рубином, окруженным маленькими брильянтиками, которое он сейчас держал в пальцах, принадлежало ему самому, оно не было кольцом его первой жены или частью военной добычи. Сэру Корину его пожаловал некий военачальник за победу в рыцарском турнире. Ардет не мог вспомнить, остался в живых или умер от полученных ран его противник.

Фамильные драгоценности в отсутствие наследников хранились в старой крепости, в особом тайнике, и перенесены в новое здание, когда старое было разрушено до основания.

Спотфорд давеча был немало удивлен тем, что графу известен шифр хранилища в офисе Ардсли-Кипа.

– Оно было сообщено мне, – пояснил Ардет, намекая на то, что тайна передавалась из поколения в поколение, от отца к сыну. – Я сам не мог жить в Англии, но мое наследие всегда было как бы со мной.

Все награды давно ушедших лет были здесь, некоторые из них он не помнил. Но зато узнавал ценности, которые умудрился получить в более позднее время, то были выигрыши в иных турнирах между жизнью и смертью.

Спотфорд хотел показать ему упорядоченные списки всего, что находилось в хранилище, чтобы доказать, что не взял ничего, кроме тех драгоценностей, которые были проданы по письменным приказам агентов его милости, а деньги потрачены на приобретение новых земельных участков и необходимого оборудования, а также на увеличение платы за работу.

Ардет не хотел перелистывать все эти страницы, тем более сегодня. Если бы этот человек оказался вором, то документы скорее всего изменены или фальсифицированы. Но Ардет такого не думал. Спотфорд смотрел на него спокойными глазами, в них не было даже намека на чувство вины. Ардет и завидовал этому человеку, и восхищался им.

– Я доверяю вам, кузен. Право, если бы не вы…

Пожилой мужчина, видимо, был просто одержим своими деловыми бумагами.

– Так вы не собираетесь избавляться от меня? Мне принадлежит Спотфорд-Оукс – вы это знаете. Сейчас он сдан внаем, но мы вполне можем перебраться туда, я и мои мальчики, если вы предпочтете сами управлять Кипом. Я не хотел заговаривать об этом с вами при других, но теперь, когда вы вернулись, у вас могут быть свои планы управления собственностью.

– Господи, дружище, скажите, сколько поколений Спотфордов жили здесь, в Кипе?

– С того времени, как пожар уничтожил старую крепость и все записи? Да не перечтешь всех, они тут жили семьями, со своими родственниками и свойственниками. А у меня только и есть, что два сына, иначе пришлось бы приносить официальные извинения за еще одну кучу дармоедов.

– Дармоедов? Владение превратилось бы в развалины, если бы не ваша семья. Спотфорды были правой рукой для всех Ардсли с тех самых пор, как в крепости появился умелый управляющий, а владетельный лорд отправился воевать. Я не знал бы, с чего начать и как продолжать вести дела, если бы не вы и Ричард. Более того, Ардсли-Кип достаточно просторен для двадцати семей, так что для всех хватит места. В том числе – для ваших детей и внуков. И разумеется, для вашей новой супруги, если вы надумаете ею обзавестись.

Спотфорд улыбнулся и сказал:

– Я над этим подумаю. Пока еще рано.

Вспомнив сейчас эти слова старого управляющего, Ардет взглянул на кольцо на туалетном столике. Еще рано? Успела ли Джини переодеться? Отпустила ли она свою горничную? Он не хотел бы ворваться к ней, как ошалевший от похоти молодой козел. То есть вообще-то хотел бы, но не станет так себя вести. С другой стороны, как бы она не стала волноваться, решив, что он вообще не придет.

А пока что он решил еще раз побриться. Его слуга, прихватив мокрые полотенца и рваные бинты, давно уже ушел, скорее всего в амбар, к прочим участникам веселья. Но Ардету никоим образом не хотелось требовать услуг от умелого и, к счастью, не болтливого человека в тот вечер, когда он отдыхает. Он взял мыло и бритву.

Олив запрыгал вверх-вниз, захлопал крыльями, невнятно выкрикивая нечто вроде того, что Ар хочет себя зарезать. Подобно тому, как необычайные способности Ардета со временем слабели, речь ворона день ото дня становилась все менее внятной.

– Успокойся, дуралей. Я умею бриться, хоть мне и не так часто приходилось это делать самому.

Сэр Корин в первой своей жизни обходился без брадобрея, а в случае особой необходимости привести отросшую бороду в приличное состояние пользовался хорошо отточенным лезвием ножа. Во втором своем существовании у него не было ни бороды, ни крови, которая могла бы пролиться при случайном порезе.

Ворон продолжал орать о его намерении зарезаться.

Нервы у Ардета и без того были напряжены до предела, а лишний шум ему тем более был не нужен, и потому он больше не стал одергивать ворона, а просто выгнал его из гардеробной.

Он отлично справился с бритьем и убедился, проведя ладонью по щеке, что она достаточно гладкая и не причинит вреда нежной коже Джини.

Одна только мысль о ее мягкой коже привела его в возбуждение.

Ардет понял, что больше ждать не может. Он потуже затянул пояс халата, чтобы вид его наготы не вывел бедную женщину из равновесия раньше времени, и поискал глазами свои шлепанцы. Его прилежный слуга, должно быть, убрал их куда-то поблизости, но у Ардета уже не было терпения заниматься поисками. Он сунул в карман кольцо, взял с собой вино и два бокала, после чего босиком вышел из комнаты.

Дверь в ее спальню была приоткрыта. Джини наклонилась над чем-то, и один взгляд на ее фигуру едва не лишил Ардета возможности дышать.

На Джини была отделанная кружевом белая шелковая ночная рубашка, которая плотно обтягивала ее круглую попку.

Ох, наверное, ему следовало принять холодную ванну, а не горячую.

Но тут, прежде чем он мог произнести хоть слово, Ардет услышал некий звук – неприятный, натужный, какой-то неестественный. Увы, его жена, его новобрачная, его желанная возлюбленная, склонившись над ночным горшком, извергала из желудка все съеденное за обильным ужином. Ардету ничего иного не оставалось, как принести ей влажное полотенце, поддерживать ее, пока не утихли позывы к рвоте, а затем отвести, а скорее отнести ее на кровать. Она лежала на постели, бесконечно слабая, измученная.

– Послать за Мари? – спросил он.

Джини слегка повела головой из стороны в сторону.

– Я ей сказала, что она сегодня мне больше не нужна. Бог знает где она, то ли у себя, то ли в постели у Кэмпбелла. А может, все еще танцует, приглядываясь к местным перспективам.

– Бедняга Кэмпбелл.

Джини вздохнула то ли из сочувствия к Кэмпбеллу, то ли из жалости к самой себе.

– Она ничем не сможет мне помочь.

И Ардету тоже ничто не могло помочь. Он наполнил вином оба бокала и протянул один из них Джини.

– Сделай глоток. Избавишься от неприятного вкуса во рту.

Она проглотила самую малость. Ардет одним глотком выпил полбокала.

– Мне так жаль, – проговорила она, чуть не плача.

– Но ведь это не твоя вина. – Он поставил бокал и, сев рядом с ней на постель, начал растирать ей руки, все еще влажные от пота. – Постарайся уснуть. Утром тебе станет лучше.

Она снова вздохнула со стоном.

– Мне что-то не верится.

– Мне остаться с тобой?

– Нет. Мне очень стыдно, что ты видел меня такой.

– Не глупи. Ты видела меня истекающим кровью и потерявшим сознание.

Бисеринки пота выступили у нее на лбу.

– Уходи скорее. Меня сейчас опять…

Так и было. Рвота едва не попала Ардету на босые ноги. Он поднял с пола ночной горшок и подставил ей, держа ее за плечи и откинув ей волосы назад.

Когда рвота вроде бы прекратилась, Ардет спросил, не дать ли ей чаю или хотя бы воды.

Джини попыталась улыбнуться:

– Нет. Я уже выпила молока, чтобы расслабиться.

Ардет заметил на столике у кровати недопитое молоко в стакане.

– Кажется, это тебе не помогло.

– У него был неприятный привкус. Мой желудок уже был не в порядке.

– Может, я попробую усыпить тебя?

– Нет! Ты же сам сказал, что мне станет легче утром. Или через несколько месяцев, как пообещала миссис Ньюберри.

Он накрыл ее вторым одеялом, скорее потому, что у него самого замерзли ноги, а не потому, что было холодно Джини. Она, наоборот, вспотела, и лицо у нее покраснело. Он подумал, что надо бы переодеть ее в чистую, сухую ночную рубашку, но решил, что при виде ее нагого и сейчас, разумеется, неприкасаемого тела сам того и гляди расплачется. Поцеловал Джини в щеку и сказал:

– Я схожу за своими шлепанцами и за книжкой, потом вернусь и останусь с тобой.

– В этом нет необходимости.

Глаза у Джини уже закрывались сами собой.

– Это необходимо мне.

Он вернулся к себе в спальню и тут вспомнил, что закрыл ворона в гостиной после того, как Олив принялся орать, что Ар хочет себя зарезать. Ардет и теперь спохватился о нем потому, что из-за двери гостиной тоже доносились выкрики. Правда, не совсем членораздельные – вроде «Ар сник!»

Что бы это значило? Выходит, не в бритье дело? Ардет бросился в гостиную, споткнулся о скамеечку для ног, едва не упал и, вбежав в комнату, обнаружил, что нахохлившийся ворон сидит на карнизе для штор.

– Арсеник? Мышьяк? – Ардета вдруг осенило, что ворон имел в виду название сходного звучания яда. Не «Ар сник» выкрикивал он, а «арсеник».

Олив утвердительно затряс головой.

– Кто? Кто?

Олив попытался повернуть голову назад на манер совы.

– Проклятие! – Ардет потряс кулаком в воздухе. – Кто это сделал?

Олив захлопал крыльями и ответил:

– Сделал Снелл.

– Ты учуял запах? О боги!

Ардет не стал тратить время на поиски шлепанцев или ботинок, выскочил в коридор как есть, сбежал вниз по лестнице, пронесся еще по одному коридору, еще по одному… Куда подевалась его способность проходить в случае необходимости сквозь стены, а также перемещаться в мгновение ока во времени и пространстве? Его солидная плоть только и могла теперь с громким топотом спускаться бегом по лестнице или носиться по коридорам. Он повернул не в ту сторону и вынужден был еще раз пройти по картинной галерее, со стен которой на него взирали портреты самодовольных мужчин и дам в старинных костюмах. Неизвестно, есть ли среди них его предки. Наконец он добрался до кухонных помещений. Там было пусто, и Ардет сообразил, что все и каждый продолжают веселиться в амбаре. Он открывал двери одну за другой, рылся в ящиках и шкафах до тех пор, пока не нашел то, что искал: особую полку с различными предметами чисто хозяйственной необходимости. Да, мышьяк там был, в упаковке, надписанной разборчивым почерком. В каждом хозяйстве держат этот яд, чтобы травить мышей, крыс и более мелких вредителей. А некоторые леди даже используют мышьяк для изготовления косметики – находятся и такие идиотки.

Наконец он отыскал то, что нужно для приготовления противоядия. Хотя мышьяк и называли производителем вдов, у Ардета не было опыта борьбы с действием этого яда, и он мог лишь надеяться, что верно подобрал нужные компоненты. Он смешал их в фарфоровой мисочке, добавил воды и помчался обратно по лестницам и бесконечным коридорам, проклиная этот дом, козни дьявола, свои босые ноги и того, кто посягнул на жизнь его жены.

Джини заметно ослабела, ее сотрясала частая дрожь.

– Вот, любовь моя, выпей это.

– Ты назвал меня своей… любовью?

Господи, женщину отравили, а она толкует о значении слов!

– Ну и что? Об этом мы поговорим утром. А сейчас выпей это.

Джини понюхала жидкость и поморщилась:

– Я почувствую себя лучше после этого? Ты уверен?

Он не мог ее обманывать.

– Нет. Но это снадобье избавит твой желудок от того, что причиняет тебе страдания.

– Так это не из-за ребенка?

Ребенок и ее несчастный слабый желудок, похоже, спасли ей жизнь. Ардет решил, что может позволить себе соврать, только бы не напугать ее слишком сильно, когда ей и без того очень плохо.

– Нет, все остальные тоже занемогли. Скорее всего, в одном из блюд за обедом оказалось что-то несвежее.

Джини проглотила его снадобье, и у нее снова началась рвота, хотя, казалось бы, желудок был уже совершенно пуст. После приступа Ардет дал ей глотнуть вина: был уверен, что оно безвредно, поскольку сам пил и оно не принесло ему вреда. Он помог Джини снять шелковую ночную рубашку и завернул ее в свой плотный и теплый халат. Ардет был слишком встревожен и озабочен, чтобы обратить внимание на ее соблазнительное тело и на собственную наготу. Холодная решимость загасила все искры желания, а охватившая Ардета горячая злость согревала его.

Он держал Джини в объятиях, пока она не уснула от изнеможения. Ардет знал, что она боится его гипнотических пассов, а сегодня ей хватило страхов и без этого.

Убедившись, что она спит крепко, он уложил в постель и отправился к себе одеться. Рубашка, брюки, черный плащ, сапоги… все, этого достаточно. Он приказал ворону-гремлину стеречь леди во время его отсутствия.

– Если в ее спальню попробует войти кто-нибудь, кроме мисс Хэдли и Мари, ты выклюешь ему глаза, понял?

– Выклевать глаза… глаза… глаза.

Ардет махнул на прощание рукой и вышел. Он привел в ужас мисс Хэдли, постучавшись к ней в дверь.

– Господи, вы меня напугали до смерти!

– Не преувеличивайте, – заметил он и добавил: – Мне надо, чтобы вы побыли с леди Ардет; пока она спит. Она больна.

Заметив, что граф в плаще и сапогах, мисс Хэдли решила, что он собирается ехать за врачом.

– Говорят, что здесь поблизости нет ни одного доктора, – сказала она.

– Графиня не нуждается сейчас во враче, просто кто-нибудь должен побыть с ней рядом в мое отсутствие.

Вечеринка в амбаре уже кончилась, чему немало способствовала внезапно начавшаяся гроза с дождем и ветром. Самое крещендо этой бури пришлось на те минуты, когда хозяин имения вышагивал по жидкой грязи к мистеру Спотфорду. Музыка умолкла, и все могли услышать, как лорд Ардет приказал Спотти отправить гостей по домам, но созвать всех слуг.

– Я хочу увидеть каждого, кто находился в кухне, каждого, кто разносил блюда за обедом.

Теперь слуги начали припоминать дошедшие сюда из Лондона слухи о помешательстве его милости. Если он всегда такой строгий, как в этот первый вечер в своей резиденции, им стоит поискать другую работу. Фермеры-арендаторы, жители деревни и батраки начали расходиться, несмотря на проливной дождь. Уж лучше встреча с непогодой, чем гнев переменчивого хозяина, который только недавно был таким добрым и заботливым, а тут вдруг пришел в ярость похлеще этой самой грозы. И ведь они слышали, что граф появился на поле последнего сражения во время такой же бури. Мистер Спотфорд попытался укротить бушующие волны.

– Потерпите немного, кузен. Завтра утром все будут на своих местах. Какие бы важные вопросы ни были у вас, они могут подождать.

С холодной угрозой в голосе Ардет заявил:

– Вы поговорите с ними сейчас, с каждым в отдельности. Найдите того, кто принес моей жене стакан недоброкачественного молока. Вы скажете им, что, если моей жене будет причинен вред, начиная с дня сегодняшнего и вплоть до дня Страшного суда, я сотру это место с лица земли, разнесу по кирпичику. Спалю все, что стоит на земле, все поля и все фермы. Ни у кого не останется ни работы, ни дома, ни пенсии, если пострадает леди Ардет. И скажите им, что никто ничего не выиграет от моей смерти, потому что никто из вас ни теперь, ни в будущем не будет назван моим наследником.

Те, кто стоял поблизости, смотрели на него со страхом. Дочери викария прижались друг к другу.

Спотфорд постарался скрыть свою тревогу.

– Уверяю вас, кузен, нет никаких оснований для столь мрачного настроения. Ни я, ни мои сыновья не ждали и не ждут от вас наследства. Клянусь, у нас нет претензий ни на титул, ни на земельные владения. И я уверен, никто не желает зла вашей милой, очаровательной супруге. Мы все полюбили ее с первого взгляда, ведь правда? – Он обвел взглядом присутствующих, ища поддержки, и все до одного поспешили кивнуть утвердительно. – Если молоко испортилось, ну что ж, такое бывает.

Ардет выхватил бутылку с мышьяком из кармана.

– Бывает и худшее, если кто-то добавит в молоко яд!

Мисс Калвертон упала в обморок. Кто-то истерически вскрикнул, но на него зашикали, чтобы не мешал слушать. Кэмпбелл проложил себе путь к хозяину, сжимая в руке вилы.

Мари выбежала вперед с криком:

– Миледи! Миледи! Она жива? – Ардет кивнул, Мари перекрестилась и продолжала: – Я сама принесла ей молоко, месье, я сама наливала его из кувшина.

– Кто вас видел?

– Да почти никто. Кухня была пустая, все ушли в амбар.

– И вы не сводили со стакана глаз?

– Я его оставила на столике около двери на тот случай, если после ванны вы и мадам… – Она пожала плечами.

– И вы никого не видели в холле?

– Да кто же мог быть наверху в это позднее время, кроме личных слуг, скажем, вашего камердинера и горничной миледи? Все остальные были здесь, – вмешался в разговор Спотфорд.

Камердинер Ардета вышел из толпы, нервически стиснув руки.

– Я знал, что мне надо было остаться наверху после того, как я прибрался, когда милорд принял ванну, а не идти в амбар веселиться со всеми. Мне следовало быть более бдительным.

– Не корите себя, – возразил Ардет. – Вы все равно не могли бы увидеть того, кто манипулировал со стаканом с молоком возле двери комнаты миледи.

– Да, но я мог бы побрить милорда.

Ардет решил, что подыщет себе другого камердинера в ближайшее время.

– Кто еще мог бы находиться возле наших комнат?

Он огляделся. По всей видимости, весь штат прислуги собрался здесь. Каждый, начиная с дворецкого и кончая парнишкой на побегушках, был взволнован и сгорал от любопытства. Никто не выглядел виноватым и не прятал глаз. И вдруг кто-то крикнул:

– А где Снелл?

– Кто такой, черт побери, этот Снелл? – обратился Ардет к Спотфорду. – Я что-то не слышал этого имени, когда мне утром представляли всех.

Спотфорд вытянул шею, отыскивая кого-то в толпе.

– Это, должно быть, слуга моего сына. Ему свойственна некоторая элегантность, он носит шейный платок. Он приехал с багажом Фернелла. Да, Снелл.

Ардет крепко, со злостью ударил себя кулаком в бедро.

– Так его имя Снелл, я не ослышался? Олив так и сказал: «Сделал Снелл»! Будь проклят ад со всеми его дьяволами!

Теперь уже все решили, что граф не в себе. Опасный безумец, и дьявол его забери за то, что он испортил такой чудесный вечер и вдобавок может испортить им всю жизнь.

Ардету было безразлично, что о нем думают.

– Найдите этого человека. И найдите его раньше, чем найду я, или он будет повешен на своем собственном элегантном треклятом шейном платке!

Глава 26

– Я вам вот что скажу, – произнес, по-актерски растягивая слова, чей-то голос у самого входа в амбар, – если вы уже закололи упитанного тельца по случаю возвращения блудного сына, дорогой отец мой, то, может, кто-нибудь примет у меня лошадь?

Молодой человек, стоя в дверном проеме, и в самом деле держал в руке поводья неспокойного животного, которое раздраженно фыркало на шарахнувшихся от него людей. На вид хозяину коня лет двадцать пять, решил Ардет, и он хорош собой, несмотря на то что весь промок под дождем. Но дождь вряд ли мог стать причиной беспорядка в его одежде – рубашка выбилась из-под жилета, шейный платок кое-как намотан на шею, а шляпа вообще отсутствует. Беспокойный нрав жеребца, которого он держал в поводу, мог бы объяснить пятна грязи на брюках. А может, тот факт, что мужчина нетвердо стоял на ногах и слегка покачивался с глупой ухмылкой на физиономии, как-то связан с тем, что здесь происходит? Да, он явно пьян и, кажется, готов вести норовистую, неуправляемую лошадь прямиком в толпу гостей.

Ардет твердым шагом подошел ко входу в амбар и взял из руки шалого парня поводья. В туже минуту здоровенный конь успокоился и потерся мокрой мордой о плечо Ардета. Граф повелительным жестом предложил одному из оцепеневших в изумлении грумов увести лошадь. После чего он обратился к всаднику, у которого буквально отвисла нижняя челюсть, со словами:

– Если не ошибаюсь, вы мистер Фернелл Спотфорд?

– К вашим услугам, милорд, если и я не ошибаюсь, – ответил молодой человек, с некоторым запозданием отвешивая поклон.

Прежде чем Ардет произнес еще хоть слово – а у него их по меньшей мере несколько было на уме, – Спотфорд-старший взял сына за руку и направился в свободный угол амбара, где намеревался поговорить с ним без посторонних ушей.

– Я так же не люблю сплетен о моей семье, как и вы, кузен, – бросил он на ходу.

Ардет поманил к себе Кэмпбелла, который все так же воинственно держал наготове вилы.

– Выпроводите отсюда всех, – приказал граф; – и организуйте поиски этого самого Снелла.

– Вы вроде упомянули Снелла? – спросил с усмешкой Фернелл. – Старый надоеда будет в ярости, когда увидит, что я опять испортил одежду и башмаки. Но надо было явиться вовремя, чтобы приветствовать набоба.

К ним подошел Ричард Спотфорд, держа в руке кружку, над которой поднимался пар. Фернелл скривился, но Ричард сказал твердо:

– Тебе это необходимо, брат.

Когда все люди разошлись, Ардет готов был ухватить Фернелла за шиворот, подвесить на деревянный колышек, вбитый в стенку амбара, и держать так, пока не получит от него ответы на свои вопросы. Но в это время в амбаре появился один из работников молочной фермы. Сдернув с головы шапку и пригладив растрепавшиеся волосы, он обратился к Спотфорду-старшему:

– Извиняюсь, мистер Спотфорд, но вам не кажется, что надо бы загнать коров в амбар? – Он мотнул головой в сторону двери. – Дьявольская ночь и для человека, и для животины. Уверен, что завтра утром и молоко будет плохое.

Молоко уже было скверным нынче вечером, вспомнил Ардет в новом приступе ярости.

Спотфорд уже начал говорить скотнику, чтобы тот загонял коров, но спохватился и повернулся к Ардету:

– С вашего позволения, кузен.

Ардет кивнул, не сводя глаз с Фернелла, который все еще стоял, пошатываясь из стороны в сторону. Одним толчком он заставил его сесть на тюк сена, чтобы этот осел, чего доброго, не шлепнулся на пол.

– Где вы были?

– Да в Бате, как я уже говорил отцу. Чертовски скучное место. Потом поехал в имение Уолли Уинтеркросса поохотиться. Охота была неудачной, прямо скажу. Я собирался вернуться сюда поскорее, но задержался в трактире «Черный пес», уж очень хорошенькая у них официантка в баре. А потом смотрел петушиные бои в Аппер-Ратли.

– Вы не были в Лондоне?

Фернелл поднял голову, прекратив попытку счистить с брюк засохшую грязь.

– Ну, я же извинился за то, что опоздал встретить вас, кузен, но это же не преступление, за которое меня надо отдать под суд?

Он попытался засмеяться, что было бы весьма затруднительно, так как длинные сильные пальцы ухватили его за горло.

– Вы были в Лондоне? – повторил Ардет с холодной яростью. – В Хэмпстед-Хит, совсем недавно?

Мистер Спотфорд вцепился Ардету в руку, пытаясь разжать мощную хватку на горле Фернелла.

– Неужели вы можете думать, что мой сын имел отношение к той дуэли?

– Там не было дуэли, – уточнил Ардет и посмотрел Фернеллу прямо в глаза, прежде чем отпустить его. – Там отсиживался только трус, который стрелял в спину.

Фернелл откашлялся, потом в отчаянии поднял руки вверх.

– Я плохо владею огнестрельным оружием, каждый может это подтвердить. Спросите хотя бы старину Уолли.

– А ваш слуга?

– Он не был приглашен на охоту вместе с джентльменами. Это недопустимо, вы сами знаете.

– Где он сейчас?

– Откуда мне знать? Ведь меня не было дома. Спросите у тети Фриды. Между ее горничной и Снеллом весьма тесные отношения.

– Его не могут найти.

– Вы хотите сказать, что его здесь нет? – Фернелл поднял глаза на брата в ожидании подтверждения. – Проклятие, неужели мои вещи пропали? У меня там был новенький жилет с вышитыми на нем стрекозами. Я хотел его надеть завтра. Вот это удар, знаете ли! Господи, надеюсь, что это не так!

– Твой слуга привез твои чемоданы, – сказал Ричард. – Но с того времени его никто не видел.

– Скандал! Кто мне завтра поможет одеться и разобраться с моим гардеробом? Кроме того, парень ухаживал за моей обувью, начищал ее особым составом из двадцати ингредиентов.

Ардет заметил, что мистер Спотфорд и Ричард переглянулись, видимо, обеспокоенные тем, что слуга их ближайшего родственника наверняка хорошо знаком с аптекарями и химиками.

– Мой человек поможет вам. Он вполне справится с дополнительными обязанностями.

Фернелл взглянул на весьма небрежно одетого Ардета и сморщил нос.

– Это не в моем стиле. Я первый денди в этих краях, знаете ли.

Ардет с отвращением отвернулся.

– Как ты думаешь, где Снелл может быть сейчас? – спросил сына Спотфорд. – У нас произошло нечто скверное, и его отсутствие внушает подозрения.

– Какого черта обязан я знать, где находятся лакеи, когда они не при мне? Думаю, слоняется где-нибудь поблизости, дожидаясь, пока я получу от тебя содержание на следующий квартал и выплачу ему жалованье.

Мистер Спотфорд покачал головой:

– Ты уже истратил свое содержание на три месяца вперед.

– Но согласись, что малый должен получать свое жалованье вовремя. В этом-то и вся штука. Кстати, мне надо бы проверить свои вещи, как бы он не отнес мои табакерки или еще что-нибудь в ссудную кассу.

Фернелл встал, но Ардет снова заставил его сесть, толкнув в грудь.

– С какой стати вам понадобилось причинять зло моей жене?

– Причинить зло женщине? Но ведь я ее даже не знаю. Вот решил облачиться в новый жилет перед тем, как представиться ей.

Ардет испустил звук, скорее похожий на рычание зверя, чем на человеческую речь, и с трудом удержался от того, чтобы снова не схватить шалопая за глотку.

– Кто-то же должен был подбить парня на то, что он сделал. Слуги обычно не подсыпают отраву своим госпожам без всякой на то причины.

– Отраву? Я не ослышался, вы сказали именно это?

– Да, отраву ей в молоко.

– Я в жизни не притрагивался к этому пойлу!

– Почему?

Голос Ардета прогремел, словно раскат грома.

– Потому что оно годится только для кошек.

– Почему, будьте вы прокляты, ваш слуга пытался отравить мою жену?

Фернелл с невозмутимым видом снял соломинку у себя с рукава.

– Ну, я мог упомянуть при нем, что с приездом графа и графини в имение придется потуже затянуть завязки кошельков. К примеру, уже не придется приглашать в дом друзей, чтобы поиграть в кости. Графиня превратит весь дом в детскую. Говорят, будто начнут строить школы. Тьфу! Может, Снелл задумал попугать ее, вот и все.

Ардет был далеко не уверен в этом. Не уверен и в искренности Фернелла. Парень говорил слишком четко для пьяного, да и взгляд, который он переводил с Ардета то на отца, то на брата, отнюдь не был блуждающим.

Кроме того, он даже не спросил, подействовал ли яд. Нет, он был явно куда более обеспокоен тем, чтобы его шейный платок был хорошо накрахмален, нежели тем, чтобы графиня была жива и здорова.

– Кстати, кто утверждает, что это совершил Снелл? – спросил Фернелл.

– Тот, кто его видел.

– А может ли кто-то еще, кроме единственного свидетеля, подтвердить обвинение? Мне кажется, Снелл дошлый малый и не станет делать грязное дело в присутствии свидетелей. Кто его видел?

– Олив.

– Это новая горничная? – оживился Фернелл.

– Это ворон.

Оживления как не бывало.

– А, тот старый лакей? Никудышный свидетель.

– Нет, Олив – это ручная птица кузена Ардета, – пояснил отец, и Фернелл вытаращил глаза:

– Птица обвиняет моего слугу?

– Это не простой ворон. Очень умный и вовсю разговаривает, так и режет слово за словом.

– Великие боги, вы осудили, приговорили и обрекли на казнь через повешение моего слугу на основании слов грязного пожирателя падали?

– Нет, – спокойно возразил Ардет, – мы не обрекли его на казнь через повешение, потому что пока не поймали. Пока.

– Полагаю, вы отпустите меня в деревенскую гостиницу, или как? – Фернелл вопросительно поглядел на отца. – Я должен хоть немного подготовиться к тому, чтобы защищать свои права.

Ардет крепко взял его за руку.

– Вы никуда отсюда не пойдете, пока мы не найдем вашего слугу. Я хочу, чтобы вы постоянно были у меня на глазах. Понятно?

– Рад, что мне не придется куда-то идти ночью. Благодарю вас, кузен.

– И было бы лучше, если бы ваш Уилли Уинтеркросс подтвердил ваши слова о том, что вы гостили у него.

– О, Уолли сейчас на пути в Шотландию. Вам его не найти.

– Как это кстати!

– Ну да, я просто не понимаю, из-за чего подняли такой шум. Графиня не умерла, не так ли? – Спотфорд-старший подтвердил эти слова, молча помотав головой из стороны в сторону. – А Снелл смылся. Все хорошо, что хорошо кончается, а?

– До тех пор, пока кто-то еще раз не попытается убить меня или мою жену. Спотфорд, уберите отсюда этого жалкого мальчишку, пока я не зашел слишком далеко.

Фернелл, однако, снова обратился к нему:

– Я слышал, что вы умеете избавлять от боли. Завтра утром у меня голова будет раскалываться от боли, это уж точно. Вы можете что-нибудь с этим сделать?

– Да. Я могу позволить вам мучиться от боли.


Фернелл никуда не ушел в эту ночь. Да и не смог бы, поскольку солдаты Кэмпбелла несли караул у дверей его спальни. Ардет пришел в спальню Джини и велел мисс Хэдли и Мари идти ложиться спать. Он растопил камин – проклятие, неужели они собирались чуть ли не заморозить бедняжку? – и придвинул кресло для себя поближе к кровати. Сидел и смотрел на Джини при свете единственной свечи и огня в камине. Волосы у нее были расчесаны и заплетены в косы. Постельное белье сменили, признаки и запахи болезни исчезли. Джини выглядела как бледный спящий ангел.

Он оперся подбородком на концы сложенных пальцев, сидел и думал, простит ли когда-нибудь себе то, что оставил ее наедине с опасностью. Он должен был распознать угрозу и укрыть Джини в безопасном месте, а он оставил ее при себе ради собственного удовольствия. Он всего лишь разыграл перед женщиной этакое божество – спас ее от гибели, изменил ее жизнь вроде Пигмалиона. Но ведь она не статуя, она существо из плоти и крови в большей мере, нежели он сам. Какое у него право решать, что для нее лучше?

Он принял ее к себе, потому что они оказались, по сути, в сходном положении. Он считал, что быть защитником – прямая обязанность честного человека. Он помог Имоджин Маклин ради собственного спасения принять условия его игры. Он сделал ее пешкой в этой игре.

Он заслуживал бы провалиться в ад на веки вечные, если бы только…

Если бы он не заботился о ней в большей мере, чем считал себя на это способным. Он помнил, в какую ярость приходил при одной мысли о том, что кто-то может причинить ей зло, – не потому, что она была его женой, предметом его обладания, но потому, что она была Джини, такая как есть и драгоценная для него. Он достал из кармана кольцо, рубин сиял, как золото ее волос; он надел его Джини на палец, сознавая, что сама она – истинное сокровище.

Мечта сбылась. Она стала частью его жизни.

Джини ненадолго проснулась, и, пока пила теплый отвар, им самим приготовленный, Ардет постарался объяснить ей, почему она должна оставаться в постели. Он не хотел, чтобы она услышала о яде от своей горничной или от мисс Хэдли, но она должна была знать, что кто-то в кухне, наблюдая за тем, чтобы все было приготовлено, отнес это к ней в комнату и вручил Мари. Она не должна бояться, он найдет того, кто за это в ответе. Кажется, последние слова он проговорил вслух.

– Конечно, найдешь, – пробормотала она, прижимая его руку к своей щеке.

И снова уснула.

Кэмпбелл доложил, что он и его помощники обыскали Кип сверху донизу, это заняло полночи. Осмотрели внешние здания, обошли все деревенские дома, фермы. Снелла никто нигде не видел. Затворница-сестра Спотфорда и ее горничная крепко спали. Мисс Фрида Спотфорд истерически наорала из-за двери на мужчин, которые нарушили ее сон. И запустила по двери то ли головной щеткой, то ли скамеечкой для ног.

Ардет и Кэмпбелл отправили верховых на поиски за пределами имения. Ближе к рассвету один из них вернулся и сообщил, будто гуртовщик видел человека, по описанию похожего на Снелла, в одной из гостиниц в Аппер-Ратли, где Фернелл, по его словам, задержался, чтобы полюбоваться на петушиные бои. Может, Снелл разыскивал запропавшего хозяина, а может, встреча их была обговорена заранее? Ардет решил отправиться на поиски сам, прихватив с собой Фернелла, дабы не оставлять его поблизости от Джини. Ричард вызвался ехать вместе с ними, то ли ради того, чтобы в случае чего защитить брата, то ли потому, что ему хотелось показать Ардету окрестности имения. Скорее всего и по той и по другой причине.

Кэмпбелл собирался сопровождать их, не доверяя обоим братьям. Но Ардету он был нужнее в Кипе, где охранял бы Джини.

– Но парочка Спотфордов, сэр, одолеет самого сильного мужчину.

– Сомневаюсь, что они настолько глупы, чтобы напасть на меня, поскольку всем известно, что мы уехали вместе. К тому же у Ричарда мозгов побольше, он способен размышлять не только о нюхательном табаке и начищенных сапогах.

– А несчастные случаи?

– Олив будет на страже.

Ухмылка Кэмпбелла ясно выразила его мнение об Оливе как охраннике.

Ардет не дал Фернеллу времени позавтракать, зато позволил собственному камердинеру помочь ему одеться. Слуга Ардета был в восторге от возможности быть полезным тому, кто по достоинству оценит его усилия. Он с таким рвением облачал молодого джентльмена в его расшитый всяческими узорами изысканный наряд, что тот, высоко подняв голову, вскоре гордо выступал в пышном одеянии, сшитом исключительно в долг, до сих пор не оплаченный.

Пока они ехали, Ричард указывал Ардету на межевые знаки, отмечающие границы владений, на участки, нуждающиеся в осушении, на пустующий коттедж, предназначенный для школьного учителя, и на то место, где предполагалось построить школу. Фернелл дулся, хватался за больную голову и время от времени облегчал чувство тяжелого похмелья глотком-другим из серебряной фляжки.

Они нашли гостиницу в Аппер-Ратли. Они нашли Снелла, но не получили от него ответов на вопросы. Он был мертв, убит в схватке с другим негодяем, который напал на Снелла с целью отнять у него туго набитый кошелек. Ричард побелел, Фернелла вырвало, Ардет грубо выругался.

* * *

Когда долгий сон унес наконец с собой ее изнеможение, Джини пробудилась и увидела возле своей кровати мисс Хэдли и Мари. Одна из них шила, другая читала. Вспомнив, почему они обе здесь, Джини поспешила снова закрыть глаза, чтобы собраться с мыслями. Тут она вспомнила и то, как Ардет поцеловал ее на сон грядущий в лоб и сказал, что уезжает с Ричардом и Фернеллом Спотфордами на поиски ответов на его вопросы.

Ричард был настолько симпатичным и воспитанным джентльменом, что Джини не могла питать к нему недобрые чувства или подозрения. Что касается Фернелла, то, говоря о нем, все посмеивались и называли его очаровательным повесой. Он всегда был под хмельком, как они говорили, и вечно флиртовал, но никто не относился к нему с неприязнью. И Джини просто отказывалась верить, что кузен Спотфорд мог воспитать хладнокровного убийцу. И все же ей очень не хотелось, чтобы ее муж уезжал с двумя братьями. Ардет поклялся, что будет осторожен и что непременно вернется к наступлению ночи с разгадкой тайны. И тогда они начнут свою семейную жизнь заново. Он показал ей новое кольцо – символ его сердечной привязанности.

Он не сказал, что любит ее, подумала Джини с огорчением. А больше всего ее огорчало то, что сегодня ночью ей пришлось отказаться от близости с ним. Она и теперь чувствовала себя нездоровой. Саднило горло, болел желудок, ныла спина.

Потом она увидела кровь.

Глава 27

Крики Джини вызвали появление Кэмпбелла, который ворвался в комнату без стука, с кинжалом в одной руке и пистолетом в другой. То, что он увидел, вынудило его убраться из комнаты с такой поспешностью, что он едва не отхватил себе ухо неловким взмахом кинжала.

– Пришлите сюда миссис Ньюберри! – крикнула ему вдогонку мисс Хэдли.

Жена викария родила ему трех дочерей и, разумеется, лучше старой девы могла сообразить, что делать.

– Пошлите за акушеркой! – крикнула по-французски Мари.

– Найдите Ардета, – потребовала Джини. – Больше мне никто не нужен. Где бы он ни был, найдите его. Немедленно!

Но Кэмпбелл пообещал лорду Ардету не оставлять графиню без защиты. Его милость не упоминал при этом о чрезвычайных обстоятельствах подобного рода. Слава Богу, мистер Спотфорд сказал, что готов отправиться на поиски графа. Он отлично знал округу, и ему было известно, в каком направлении уехали Ардет и братья Спотфорды. Кроме того, ему явно не хотелось оставаться в доме при таких обстоятельствах. Спотфорд встретил сыновей и графа на полпути к дому из Аппер-Ратли. Он услышал, как Ричард взахлеб восхищается очарованием девиц Ньюберри. Фернелл, наоборот, угрюмо молчал, ибо Ардет пригрозил шалопаю, что заставит его запеть сопрано, если он позволит себе заглядываться на одну из них.

Спотфорд сообщил о полученном им поручении и поведал о «женской суете» с той неопределенностью, какая только и была доступна мужчине, не имеющему сколько-нибудь ясного представления о сути дела. Он предложил Ардету пересесть на свою, более свежую лошадь, чтобы сберечь время, но Ардет отказался от его предложения. Во-первых, потому, что Блэк-Бутч был полон сил, а во-вторых, потому, что Спотфорд мог не совладать со строптивым животным. Граф вовсе не желал брать на себя ответственность за еще одну жизнь. Кстати, лошадь Спотфорда была не слишком быстроногой, а тут требовалась скорость буйного ветра, и Блэк-Бутч почти соответствовал этому требованию.

Жеребец был весь в мыле, когда они достигли Кипа, и Ардет, соскочив на землю, бросил поводья, не дожидаясь, пока их примет конюх. Он несся по лестнице, перескакивая через две и даже три ступеньки. Он ворвался в комнату Джини, где увидел толпу плачущих, ломающих в отчаянии руки женщин. На постели лежала его жена, белая как полотно.

Джини попросила всех уйти и протянула к нему дрожащие от слабости руки.

– Помоги, Корин, останови это, останови!

Он обнял ее. Это было все, что он способен был сделать.

– Я не могу, Джини. Я очень хотел бы, но не могу.

Она уткнулась головой ему в грудь.

– Ты можешь. Я знаю, что можешь. Ты спасал мужчин тогда, в лазарете.

– Им всего лишь надо было зашить раны. Ты же видела. Такое мог сделать каждый, главное – время.

– Но ты спас Питера, хоть и говорил, что не умеешь лечит такие болезни.

– То была чистая удача. Совсем иное дело.

– Неправда. Удача не имела отношения к выздоровлению Питера. Не имело значения и то, что из его комнаты убрали пуховые перины и подушки. Я видела, Питер умирал, но остался жив.

Он взял в руки стиснутые кулаки Джини.

– Джини, будь разумной. Я не волшебник, не хозяин над жизнью и смертью. Я сейчас даже не обладаю теми способностями, какими обладал в прошлом! Я должен был пожертвовать ими, чтобы остаться здесь и стать человеком, мужчиной.

– Стать мужчиной? – повторила она. – Кем же ты был раньше, мальчиком? Я тебе не верю. Я знаю, ты умеешь делать то, чего не умеют другие. Возможно, ты молишься иным богам, которые лучше слышат. Так помолись же, заклинаю тебя, помолись!

– Мои молитвы не помогут, Джини.

– Помогут, – настаивала она. – Или помогут твои эзотерические знания. Ты знал, что мой будущий ребенок – мальчик, ты мне это сказал. Значит, ты должен знать, как его спасти.

– Не знаю, Джини. Этого я не могу. – При всем его опыте, Ардет никогда не имел дела ни с чем подобным. – Слишком поздно, дорогая. Никто не в силах помочь.

– Нет! – Она разрыдалась и еле выговорила сквозь плач: – Этого не может быть!

– Мне очень жаль.

Ее мольбы перешли в гнев. Она оттолкнула Ардета.

– Это все из-за того, что он не твой сын, да?

Ардет был потрясен.

– Как ты можешь так думать? Ведь я говорил тебе, что усыновлю ребенка. Я молил силы небесные и земные, чтобы все это стало законным. Я собирался передать Спотфордам больше половины моих владений, только бы они не претендовали на первородство, тогда ребенок унаследовал бы графский титул, стал бы следующим графом.

– Нет, ты хотел, чтобы у тебя был родной сын. Этого хочет каждый мужчина.

– Я хотел и ждал рождения твоего сына.

Но Джини утратила способность рассуждать здраво и не слушала его.

– И ты убил его, потому что он был не твой сын, и его рождение вызвало бы еще один скандал. То, чего не сделал мышьяк, довершил ты своими зельями!

– Я думал только о том, чтобы спасти твою жизнь, спасти во что бы то ни стало. Всем известно, что далеко не всякая беременность завершается благополучным разрешением, то есть рождением ребенка. И никакой мышьяк, никакое противоядие тут ни при чем. Никто не знает истинных причин. Господи, Джини, я ни за что не причинил бы вреда ребенку. Как ты могла подумать, что я способен на такое злодейство?

– Я не знаю, как и что ты делаешь! Я не понимаю тебя и никогда не понимала. – Она сняла с пальца кольцо с рубином и швырнула его в Ардета. – Я никогда не просила у тебя бриллиантов и рубинов. Я вышла за тебя замуж ради спасения моего ребенка. И теперь я прошу тебя только об этом, а ты мне отказываешь. Уходи. Оставь меня одну. Ты и без того скоро покинешь меня. Так уходи теперь. Я тебя ненавижу!

Он понимал, что это говорит не сама Джини. Говорит, вернее, кричит ее горе, а не женщина, которую он взял в жены.

– Пожалуйста, выслушай меня.

Она с плачем уткнулась лицом в подушку. Ардет заговорил спокойно и достаточно громко, чтобы Джини могла услышать, если захочет.

– Это был и мой ребенок, Джини. Не по крови, пусть так, но он был моим будущим. Я понимаю, что сейчас, в отчаянии от случившегося, ты не поверишь мне, но для меня это большое горе, очень большое.

Ее сдавленные вскрики были все равно что нож острый для его сердца, они вызывали боль и ощущение беспомощности. Слезы выступили у него на глазах. Медленно, шаг за шагом начал он отходить от ее постели, надеясь, что она его остановит. Этого не случилось, и он ушел, потому что именно этого она хотела. В конце концов, он хоть это мог сделать ради нее.


Пока Джини поправлялась, граф не показывался ей на глаза. Мари сказала ему, что ей приказано держать дверь на запоре, и он не тратил время на попытки проникнуть к ней в спальню и попробовать снова объясниться с ней. Это лишь ухудшило бы ее состояние, и без того достаточно хрупкое. Она не выходила из своих комнат, но мисс Хэдли сообщила Ардету, что Джини уже не больна, а только очень подавлена.

Он объезжал свои владения в сопровождении Ричарда и просматривал счетные книги и другие документы вместе со Спотти. Он играл на бильярде с Фернеллом, чтобы удержать его от очередного посещения паба; еще он играл на своей флейте, исполняя долгие, протяжные мелодии, нежные и такие грустные, что все женщины в Кипе – все, за исключением Джини, – слушая их, утирали слезы. Некоторые, хоть и немногие, мужчины тоже доставали носовые платки, когда печальные звуки доносились до них из развалин старой крепости.

Нанес он визит и мисс Фриде Спотфорд в ее покоях, которые находились в изолированной башне самой дальней части современного замка.

Горничная отшельницы сообщила ему о согласии своей хозяйки принять его после того, как он передал свою просьбу в письменном виде. Что касается горничной, то на вопрос Ардета, знает ли она что-нибудь о Снелле, она ответила отрицательно, правда, добавила, что, по ее мнению, за деньги этот малый был готов на что угодно. Никаких особо близких отношений между ними не существовало, кроме тех, какие складываются у людей, служащих в одном доме. Однако глаза ее заметно покраснели от слез. Горничная привела Ардета к двери в гостиную мисс Спотфорд и, объявив о его приходе, тотчас удалилась.

Мисс Спотфорд выглядела старше своего брата, волосы у нее были сплошь седыми, как, впрочем, и у него, но настолько редкими, что в тех местах, где голова не была прикрыта кружевом чепчика, под ними видна была мертвенно бледная кожа. Ардет ожидал увидеть ее в инвалидном кресле, однако мисс Спотфорд достаточно хорошо передвигалась на собственных ногах, хотя слегка подволакивала левую, – Ардет заметил это, когда она встала и сделала несколько шагов, видимо, ради того, чтобы получше разглядеть своего посетителя. Один ее глаз был затянут бельмом, зато другой, зрячий и пронзительно-голубой, смотрел на Ардета пристально и с напряжением. Щеку женщины сверху донизу, до уголка губ, пересекал безобразный шрам, а шея была неловко свернута набок. Видимо, последствия постигшего ее несчастного случая.

– Прошу извинить меня за вторжение, мадам, – начал он.

– Я знаю вас, – перебила она голосом хриплым и резким, словно и гортань ее пострадала во время несчастного случая.

– Но это невозможно, – возразил он. – Я приехал сюда впервые примерно неделю назад, а вы, насколько мне известно, десятки лет не покидали Кипа.

– Я знаю вас, – повторила она, уставив на него свой зрячий глаз, который словно видел не только его самого, но и нечто у него за спиной. – Когда я была погребена под грудой камней, появились вы. Я молила о смерти, боль была невыносимой, мучительной. Я умоляла, но вы не помогли мне оставить этот мир.

Нет, такого быть не могло. Система не работала подобным образом. Вестник Смерти не являлся к тому, чьего имени не было в его списке. И ни один не мог уйти без своего провожатого на тот свет. Ардет не принимал в расчет случай с Эффом и с мальчиком Питером как единственный в своем роде за все века существования жизни и смерти в земном мире. Это значило, что женщина не просто больна – она безумна. Неудивительно, что Спотфорд держит ее в этой башне.

– Уверяю вас, не только вы, но и никто в этом доме не мог меня раньше видеть, потому что я не жил в Англии.

– А теперь вы считаете, что я пыталась убить вашу графиню.

Ее прямолинейность поразила Ардета почти настолько же, насколько утверждение о том, что Вестник Смерти отверг ее.

– Нет, я просто пришел к вам, чтобы получить некоторые сведения.

– У меня их нет. Я ничего не знаю о ядах, иначе давно приняла бы один из них, чтобы покончить с адом моего существования.

Ардет огляделся. Комната была просторная, полная воздуха, уютная, с прекрасным видом из окон, если воспринимать руины как нечто живописное, а не как символ преходящего времени. Прямо под окнами находилась терраса, с которой можно было спуститься в обнесенный стеной сад.

– Я не знаю, мадам, отчего вы страдаете, но то, что окружает вас, красиво и привлекательно.

– Да что вы понимаете? Я не могу выйти в деревню, даже в церкви не могу появиться!

– Не понимаю, почему бы и нет?

Ее мог бы сопровождать слуга, чтобы она не заблудилась.

– Как позволить людям видеть меня вот такой? – Она дотронулась до шрама, который перекосил ее рот. – Случается, что у меня течет слюна. Могу ли я допустить, чтобы меня считали местной дурочкой, как говорят, ушибленной с колыбели?

– Вы могли бы выходить под вуалью.

– Страдание слишком велико.

Страдали многие, бесконечно многие. Страдали и продолжали жить своей жизнью.

– Вам мог бы помочь лауданум.

– Да уж. Тогда мне будут сниться страшные сны. О вас.

– Нет. Это всего лишь ваше воображение и необоснованные страхи.

Она наставила на него трясущийся указательный палец.

– Говорю тебе, я тебя знаю! Ты вернулся, чтобы снова мучить меня, да?

– Я вернулся в Англию за своей душой. А вас я не знаю.

Ее палец коснулся груди Ардета как раз в том месте, куда нанесена была рана, которая принесла ему смерть столетия назад.

– У тебя нет души.

Ясно, что от этой женщины он не получит ответов на интересующие его вопросы, а слушать ее бред он не собирался. Ардет ушел и направился к брату мисс Спотфорд.

Спотти не считал, что эта женщина может для кого-то представлять опасность. Как он выразился, старуха вечно городила какую-то мистическую чепуху, толковала о всяких ужасах, но на это никто не обращал внимания. Она не выходит из своей башни, какое ей, собственно, дело до того, кто владеет Кипом и кто им управляет? Вероятно, она малость спятила от своих нелепых фантазий, но, между прочим, в пикет играет отлично. Когда у нее мирное настроение.

– Это все из-за несчастного случая, – сказал Спотти, поведя рукой в ту сторону, где находились развалины старого Кипа. – Никто в этом не повинен. Никому и в голову не могло прийти, что она там играет, и она пролежала несколько часов под грудой свалившихся на нее камней, пока ее кто-то не обнаружил. С тех пор она в таком состоянии без перемен.

Ардет нашел женщину, которая согласилась стать компаньонкой мисс Спотфорд. Один из арендаторов умер и оставил свою вдову по уши в долгах, без малейшей возможности выплачивать аренду. То была крепкая женщина, готовая выполнять любую работу, лишь бы не угодить в богадельню. Жить в графском доме и заниматься только тем, что присматривать за помешанной старухой и ее дрянной горничной? И к тому же получать за это деньги? Вдова перебралась в башню в тот же день.

Ардет предоставил Спотфорду самому объясняться по этому поводу с сестрой.

– Скажите, что это для ее же здоровья, для того, чтобы она могла чаще выходить. Она не должна жить в одиночестве, как паук в паутине, и лелеять свои воображаемые обиды. Я не знаю, она ли наняла Снелла или это сделал кто-то другой. Он мог действовать и по собственной инициативе, а потом украл деньги. Я это узнаю, поверьте мне.

Спотфорд почувствовал душевное облегчение: Ардет вроде бы перестал подозревать Фернелла.

– Ваш сын утверждает, что весь день провел на охоте и затем пьянствовал всю ночь. Потом он провел половину недели в каком-то борделе, не помнит, в каком. Снеллу он предоставил свободу действий. Я проверю, правда ли все это.

– Мальчишка ведет бурный до нелепости образ жизни, вот и все. Клянусь вам, он не злодей и не преступник.

– Ваш сын – мужчина, взрослый мужчина, и должен вести соответствующий образ жизни. Если он как-то замешан в этой истории, я отправлю его в Индию. Если нет, подыщу ему подходящую должность здесь. Мне тут совершенно ни к чему человек, который погубит себя пьянством за счет моих винных погребов и при этом наплодит незаконных ублюдков во всей округе. Я уже пригрозил отправить его подальше за то, что он увел на прогулку в парк одну из мисс Ньюберри.

Оба знали, что угроза была более серьезной: она, будучи осуществленной, могла лишить мистера Спотфорда надежды на появление внуков.

– Фернелл не имел в виду ничего плохого. Он просто флиртовал.

– А эти молодые леди еще слишком юны, чтобы разбираться в любовных играх, Я подумываю о том, чтобы стать их опекуном. И не позволю распутнику испортить репутацию девушек ради своего минутного удовольствия.

– Я полагал, что у него серьезные намерения по отношению к старшей из девушек, и надеялся, что, женившись на ней, он осядет здесь. У этих девочек теперь есть хорошее приданое, а значит, и благоприятные виды на будущее.

– Фернелл должен доказать, что достоин старшей мисс Ньюберри, прежде чем я позволю этому шалопаю разыгрывать из себя кавалера.

Ардет хотел поговорить с Джини, узнать ее мнение. Хотел обсудить и планы новой школы, узнать, одобрит ли она выбранное для постройки место и архитектора, которого он собирался нанять. Предполагалось, что они будут партнерами в этом деле. Ему не хватало дельных и умных вопросов Джини, ее собственных взглядов на вещи, отличных от его суждений.

Она по-прежнему не хотела его видеть. Не выходила в семейную столовую, отказывалась принимать посетителей, ссылаясь на нездоровье.

Ардет мог вынудить ее встретиться, никакая дверь не устояла бы перед ним, но он боялся, что она в результате еще сильнее возненавидит его. Ей нужно время, а у него оно истекало – оставалось меньше трех месяцев.

Он решил вернуться в Лондон и выяснить, кем был Снелл и откуда он появился. Решил взять с собой помощником Фернелла. Никто из них не может чувствовать себя в безопасности, пока не раскрыты все подробности проклятой дуэли, а имя Фернелла не будет свободно от подозрений. Вопреки всему Ардету нравился этот молодой человек, когда, разумеется, он не был пьян. Он не глуп, у него веселый и приветливый нрав и недурной тенор. Граф надеялся приобщить Фернелла в Лондоне к политике или к финансовой сфере деятельности, словом, к чему-то помимо игры и распутства. Кстати, не мешает убедить его выбрать портного получше. По правде сказать, Ардет ко всему прочему не решался оставить Фернелла в имении, поблизости от девочек Ньюберри, которые строили парню глазки.

Джини в безопасности. Да и что может с ней случиться, пока она не выходит из своих комнат? Возможно, когда он уедет, она начнет выходить. Ей необходимы прогулки на свежем воздухе для восстановления сил и обретения душевного покоя. Быть может, она станет посещать коттеджи, снова проявит интерес к школе, найдет приятельниц среди живущих по соседству женщин, придумает, как обновить Кип. Он также надеялся, что Джини повзрослеет, обретя независимость, почувствует себя настоящей женщиной вместо того, чтобы превратиться в отшельницу вроде мисс Спотфорд. Он молил небо, чтобы она обрела наконец себя, чтобы перестала ненавидеть его.


Он уехал. Лучше раньше, чем позже, твердила себе Джини. Скатертью дорожка. Корин, лорд Ардет, не пожелал остаться. Он предупреждал ее, а она не верила. Теперь поверила. Он не хотел увидеть ее дитя, ее сына, которому не суждено было появиться на свет. Джини держала шторы задернутыми и принимала лауданум, чтобы спать и постараться забыть обо всем.

Мисс Хэдли прочитала Джини письмо от матери. По мнению миссис Хоупвелл, утрата Джини была к лучшему. Никому не нужен скандал еще и по случаю того, что ребенок родился бы слишком скоро, чтобы его отцом мог считаться Ардет. Да и о чем только думала Имоджин, позволив такому красивому и богатому джентльмену, как Ардет, уехать в Лондон одному? Неужели она ничего не узнала о мужчинах на примере Элгина с его беспутными привычками?

Сестра писала ей, что, если Джини зачала ребенка один раз, она может без всяких сложностей снова забеременеть, несмотря на то что ей, Лоррейн, это не удалось. Ничего себе утешение!

Мари сказала, что на то была Божья воля, а практичная мисс Хэдли заметила как-то, что, видимо, с ребенком что-то было не так с самого начала, раз он погиб до своего рождения.

Самой убедительной оказалась миссис Ньюберри. Она потеряла троих детей и разделяла горе Джини. Один ребенок миссис Ньюберри родился мертвым, другого она не доносила, случился выкидыш, как у леди Ардет, а третий родился живым, но умер от коклюша в возрасте всего одного месяца. Это было самым тяжким горем, сказала вдова викария, потому что она уже держала ребенка на руках и кормила грудью. Матери никогда не забыть ни одной подобной утраты, но ведь жизнь на этом не кончается. У миссис Ньюберри был муж, она вырастила еще троих детей, ей было о ком заботиться, не говоря уже о том, что она в своем приходе помогала больным и старым, и все они чтили и благодарили ее. Она не могла себе позволить соткать кокон из своей печали и жить в нем.

Джини пришло в голову, что кузен Спотфорд поможет миссис Ньюберри пережить свою потерю скорее, чем она справилась бы с ней своими силами, но в словах вдовы викария определенно был здравый смысл. К тому же Джини уже надоело лежать в постели дни и ночи.

Она стала надевать свои самые красивые платья темных тонов, укоротила волосы и сделала себе модную прическу, соответствующую началу новой жизни. Джини выходила в столовую и усаживалась за обеденный стол вместе со всеми членами семьи и гостями, ездила в сопровождении кузена Спотфорда осматривать принадлежащие графу земли. Бывала в церкви, познакомилась с соседями, приглашала их в гости и назначила свой приемный день.

Все были с ней добры и приветливы, никто не упоминал о ее потере и об отсутствии мужа. У нее было достаточно денег, чтобы делать пожертвования от его имени, и достаточно власти, чтобы принимать решения. Она одобрила участок, выбранный для постройки на нем школы, и работала вместе с архитектором, отставным учителем и приходским советом над тем, как придать зданию нарядный вид и сделать его удобным для детей. Всячески боролась с предубеждением джентльменов против обучения девочек так же хорошо, как и мальчиков. Да, их, разумеется, надо учить шитью, но существа женского пола нуждаются в умении писать и считать в той же мере, как и мужчины. Женщина не может, не должна всегда рассчитывать только на мужчину. Джини испытала это на собственном опыте.

Джеймс Винросс приехал из Лондона с распоряжением, чтобы ни один банковский чек, вообще ни один платежный документ не подписывался без согласования с Джини.

Значит, Ардет доверяет ей вопреки всем тем ужасным вещам, которые она ему наговорила. Это уже было кое-что, во всяком случае.

О, как же ей не хватало его, и как она все еще любила его. Вот доказательство того, что правы поэты: любовь – безумие, возникающее вдруг, ни с того, ни с сего. Точно такое, как сам Ардет, – непостижимое и порою полное страданий.

Она беспокоилась о нем, совершенно одиноком, если не считать уехавшего вместе с ним Фернелла Спотфорда. Сестры Ньюберри заверяли ее, что молодой джентльмен приятен во всех отношениях. Джини была недовольна, когда Джеймс сказал ей, что граф повсюду берет с собой Олива. Джеймс также рассказал ей, что, идя по следам Снелла, они обнаружили кое-что важное. Как выяснилось, Снелл имел возможность ездить в Лондон без ведома Фернелла, значит, вполне вероятна непричастность последнего к скверной истории с дуэлью. Рассказал Джеймс и о том, что его милость вновь затевает свою «выигрышную лотерею», а стало быть, Джини может ожидать приезда новых гостей, нуждающихся в коттеджах, работе или просто в удобном существовании.

Джеймс не спрашивал, почему граф до сих пор отсутствует, хотя тайна вроде бы раскрыта, но он успел пошептаться с мисс Хэдли, так что, видимо, понял, в чем причина. Все в доме знали, что леди Ардет выгнала мужа из его собственного замка.

Джини понимала, что Корин не вернется, пока она сама не попросит его об этом. Не из гордости, нет, просто из уважения к ее желанию. Сколько дней осталось до того ухода, о котором он предупреждал ее? Что, если она больше никогда его не. увидит? Никогда не сможет сказать то, что ей необходимо сказать ему? Просто невозможно прожить остаток жизни в неведении того, была ли она в состоянии изменить порядок вещей, могла ли предотвратить его уход. Если ему неизбежно суждено уйти, она по крайней мере могла бы провести оставшиеся недели с тем, кого любит. Разве это не лучше, чем ничего?

Джини уселась за письменный стол и написала Ардету письмо. Она приносила извинения за сказанные ему ужасные слова. В них нет правды. Он замечательный, дорогой, обожаемый ею человек, но всего лишь человек. Она не должна была требовать, чтобы он совершил волшебство или чудо, а потом негодовать на то, что ему это недоступно. Она не винит его в своей утрате. Как она может такое после всего, что он для нее сделал!..

Но ему вовсе не нужна ее благодарность. Джини подумала и разорвала исписанный листок.

Снова взялась за перо и написала о планах строительства школы, о новой мебели для гостиной, о прогрессе ухаживаний в Кипе: Джеймс Винросс и мисс Хэдли, кузен Спотфорд и миссис Ньюберри, средняя из сестер Ньюберри и Ричард Спотфорд, Мари и Кэмпбелл, Мари и помощник дворецкого, Мари и архитектор… Господи, можно подумать, что она тут устрои