Book: Клятва Рыцаря




Клятва Рыцаря

Баронесса Эмма Орчи

Клятва Рыцаря

Глава 1

Несмотря на царивший во Франции террор, французы находили возможным по-прежнему веселиться, танцевать, наслаждаться музыкой, посещать театры. Ювелиры были завалены работой, а модистки придумывали, как прежде, новые фасоны одежды, давая нарядам названия, такие, например, как туника «отрубленная голова». Только три раза в течение этих памятных четырех с половиной лет театры были закрыты: это было в дни сентябрьских убийств 1792 года, заставивших Париж содрогнуться от ужаса. Во все остальное время театры гостеприимно отворяли свои двери, и те же самые зрители, которые днем присутствовали при постоянных драмах на площади Революции, вечером наполняли ложи и партер, смеясь над сатирами Вольтера или проливая слезы над сентиментальными трагедиями преследуемых судьбой Ромео и невинной Джульетты.

В те страшные дни смерть стучалась почти в каждую дверь, и люди, мимо которых она проходила со снисходительной улыбкой, привыкли смотреть на нее с презрением, с беззаботным равнодушием, ожидая, что назавтра она и их может удостоить своим благосклонным посещением.

В холодный вечер двадцать седьмого нивоза второго года Республики, иначе шестнадцатого января 1794 года, в Национальном театре собралось блестящее общество. На сцене возобновляли комедию Мольера «Мизантроп» в новой постановке, и жадный до веселья Париж готовился приветствовать выступление одной из своих любимых артисток.

В этот день Конвент вотировал новый закон, по которому шпионы Конвента имели право производить домашние обыски, не предупреждая об этом Комитет общественного спасения, и могли по своему личному усмотрению отправлять в тюрьму врагов общего блага, причем им было обещано по тридцать пять ливров «за каждую добычу для гильотины»; а вечером те же члены Конвента, поставившие тысячи жизней в зависимость от горстки кровожадных ищеек, собрались на улице Ришелье смотреть веселую комедию своего бессмертного соотечественника.

Появление каждого из этих «отцов народа» вызывало вокруг благоговейный шепот. Вот пришел Робеспьер со своим задушевным другом Сен-Жюстом и его сестрой Шарлоттой; вот протолкался к своему месту Дантон, напоминавший громадного косматого льва; громкими приветствиями был встречен красивый мясник Сантерр, кумир парижской черни, появившийся в блестящем мундире национальной гвардии.

В одной из маленьких лож авансцены уже давно находились двое мужчин, по-видимому, очень довольных царившей в глубине ложи темнотой. Младший из них оказался новичком в Париже, так как при появлении всем известных членов правительства постоянно обращался к своему собеседнику за разъяснениями.

– Скажите мне, де Батц, – произнес он, указывая на группу только что вошедших мужчин, – кто этот человек в зеленом костюме с обезьяньим лицом и глазами шакала?

– О, это – гражданин Фукье-Тенвиль! – ответил ему товарищ, выглянув из ложи. – Правительственный прокурор, а рядом с ним – Эрон.

– Эрон? – вопросительно повторил молодой человек.

– Да, в настоящее время он главный агент Комитета общественного спасения.

– Что это значит?

Оба собеседника снова уселись в глубине ложи и инстинктивно понизили голоса, лишь было упомянуто имя правительственного прокурора. Старший из них – полный, цветущего вида мужчина с маленькими, проницательными глазками, с лицом, испещренным оспой, – пожал плечами при наивном вопросе товарища и добавил с презрительным равнодушием:

– Это значит, мой милый Сен-Жюст, что два эти человека, спокойно изучающие программу сегодняшнего спектакля, – порождения сатаны, и их хитрость равняется их могуществу.

– Ну да, Фукье-Тенвиля я знаю, – с невольной дрожью сказал Сен-Жюст, – мне хорошо знакомы его хитрость и могущество. Что же касается Эрона…

– Могу только сказать вам, мой друг, – беззаботно произнес де Батц, – что сила и жадность проклятого прокурора совершенно бледнеют перед властью Эрона.

– Не понимаю, почему!

– Вы слишком долго прожили в Англии, счастливец, и не имеете понятия о смене актеров на этой кровавой арене. Сегодня играет роль Марат, завтра он уступает место Робеспьеру. Сегодня еще пользуются властью Дантон, Фукье-Тенвиль и ваш милейший братец Антуан Сен-Жюст, но Эрон и ему подобные бессменны.

– Разумеется, шпионы?

– И какие шпионы! Вы не были на сегодняшнем заседании Конвента? Там разбирали новый декрет, почти уже утвержденный. В одно прекрасное утро у Робеспьера в голове создается капризная фантазия; после полудня она уже превращается в проект закона, который усердно поддерживает толпа рабов, опасающихся, как бы их не обвинили в умеренности или в человеколюбии, и мы получаем закон, освящающий величайшие преступления.

– А Дантон?

– Дантон теперь рад был бы обуздать диких зверей, которым сам отточил зубы, но завтра он уже будет обвинен в умеренности. Это Дантон-то, который находил, что гильотина действует слишком медленно! Он может завтра же погибнуть по обвинению в измене Республике, а поганые псы, подобные Эрону, будут упиваться кровью таких львов, как Дантон.

Де Батц невольно замолчал, так как его голоса совсем не стало слышно из-за поднявшегося в зале шума. Спектакль задерживался, и публика выражала свое нетерпение свистками и топотом.

– Если Эрон потеряет терпение, – весело промолвил де Батц, – то антрепренер театра, а с ним, может быть, и его главные артисты и артистки, проведут завтра неприятный день. Ведь сегодняшним декретом все агенты Комитета общественного спасения, с Эроном во главе, получили разрешение преследовать врагов общего блага. Не правда ли, как это туманно сказано? Один окажется врагом общего блага потому, что тратит слишком много денег, другой – потому, что их слишком мало; этот виноват в том, что оплакивает умершего родственника, а тот – зачем радуется чьей-нибудь казни; тот окажется чересчур чисто одетым, а этому поставят в вину пятна на его платье. Отныне эти агенты имеют право допрашивать узников частным образом, без свидетелей и без околичностей предавать их суду. Обязанности их вполне определены: они должны «набирать добычу для гильотины» – вот точное выражение декрета. Да, если Эрон и его негодяи усердно примутся за работу, то в неделю свободно положат в карман от четырех до пяти тысяч ливров. Мы делаем большие успехи, дорогой Сен-Жюст!

Все это де Батц проговорил, не повышая голоса, не выражая ни малейшего негодования; в его тоне скорее слышалось удовольствие.

– Но мы должны спасти из этого ада тех, кто отказывается плавать в море крови! – с жаром воскликнул Сен-Жюст. Глаза его сверкали, щеки покрылись ярким румянцем.

Тонкие черты лица Армана Сен-Жюста очень напоминали черты его сестры, красавицы леди Блейкни, но в нем не было и следа энергичного выражения, характеризовавшего очаровательное лицо Маргариты. У него был лоб не мыслителя, а скорее мечтателя, и серо-голубые глаза могли принадлежать идеалисту, но никак не человеку, способному на энергичные поступки. Все это не укрылось от проницательных глаз де Батца, пока он с добродушной снисходительностью смотрел на своего юного друга.

– Мы должны думать не о настоящем, а о будущем, мой милый Сен-Жюст, – медленно и многозначительно произнес он. – Что значат несколько жизней в сравнении с теми великими принципами, которые мы должны наметить себе целью?

– Вы подразумеваете восстановление монархии? – перебил его Сен-Жюст. – Я знаю это, а тем временем…

– А тем временем, – серьезно продолжал де Батц, – всякая жертва ненасытной жадности этих людей является лишней ступенью к восстановлению законности и порядка. Другими словами – к восстановлению монархии. Только таким образом может народ дойти до сознания, что он был одурачен и обманут людьми, которые имели в виду лишь собственные выгоды, воображая, что единственный путь к власти через трупы тех, кто стоял у них на дороге. Пресытившись наконец постоянным зрелищем нескончаемой борьбы честолюбия и ненависти, народ обратится против этих диких зверей и потребует восстановления всего того, что они стремятся разрушить. На это наша единственная надежда, и – поверьте мне, друг мой! – каждая голова, которую вырывает из пасти гильотины ваш романтичный герой, Рыцарь Алого Первоцвета, является новым камнем, служащим упрочению этой гнусной Республики.

– Не могу этому поверить, – с жаром сказал Сен-Жюст.

Де Батц только пожал своими широкими плечами, но удержался от возражения, которое уже готово было сорваться с его губ.

В эту минуту со сцены послышались три традиционных удара, возвещавших поднятие занавеса. Как по волшебству, мгновенно утихло все возраставшее нетерпение публики, и взоры всех устремились на сцену.

Глава 2

Года за два до описываемых нами событий в Англии образовался небольшой кружок под названием Лига Алого Первоцвета, поставивший себе целью спасать от гильотины невинно осужденных французских граждан. Лигу составляли двадцать молодых людей, которые принадлежали к высшей аристократии и возмущались происходящим во Франции; во главе кружка стоял молодой баронет, сэр Перси Блейкни, личный друг принца Уэльского и муж французской артистки, красавицы Маргариты Сен-Жюст. Благодаря спокойному мужеству, смелости и замечательной находчивости сэра Перси, располагавшего к тому же крупными денежными средствами, членам Лиги всегда удавалось достичь намеченной цели, хотя для этого им приходилось рисковать жизнью.

В деле спасения невинных изобретательность сэра Перси не знала границ. Однажды для спасения Поля Деруледа и его невесты, Жюльетты де Марни, молодые англичане, переодетые французскими национальными гвардейцами, сопровождали приговоренных к смерти в тюрьму и, пользуясь темнотой, набросились на своих товарищей, настоящих гвардейцев, связали их и освободили осужденных. В другой раз сэр Перси, чтобы незаметно вывезти из Парижа графиню де Турней де Бассерив с сыном и дочерью, уложил их в простую повозку и прикрыл сверху кочанами капусты и другими овощами; сам же, нарядившись грязной, отвратительной старухой, уселся на ко́злы и правил лошадью. Остановившись у заставы, где все выезжавшие из Парижа повозки подвергались обыску, и болтая с сержантом Бибо, эта «старуха» вскользь упомянула, что вряд ли ее пропустят на следующий день с овощами на рынок, так как у ее внука, которого она везет в повозке, по-видимому, чума. При этом известии все окружающие шарахнулись прочь, а сержант с ругательством приказал «старухе» убираться поскорее вон из города с зачумленной повозкой.

Каждый раз, когда предприятие Лиги увенчивалось успехом и спасенные люди уже находились вне опасности, кто-нибудь из членов революционного правительства получал загадочное послание – листок бумаги с изображением скромного придорожного алого первоцвета, обладавшего свойством останавливать кровь. Этот первоцвет являлся эмблемой благородной роли кружка, самыми деятельными членами которого были сэр Эндрю Фоукс, задушевный друг Блейкни, женившийся впоследствии на дочери графини де Турней де Бассерив, хорошенькой Сюзанне, лорд Гастингс и лорд Энтони Дьюгерст.

Негодуя на Лигу, по милости которой множество французских аристократов избегли предназначенной им смерти, французское правительство дважды посылало в Англию своего представителя Шовелена, который должен был узнать, кто руководит рискованными предприятиями Лиги, и доставить этого человека во Францию. Шовелену удалось установить, что вождем в кружке был сэр Перси Блейкни, но захватить его французам не удалось: оба раза Шовелен оказывался осмеянным и одураченным, а эмигранты успевали благополучно добраться до Англии, так же как и баронет со своими друзьями. В первый раз это случилось в окрестностях Кале, где сэр Перси, встретив Шовелена в монашеском платье, узнал его, несмотря на переодевание, и тонко провел, великолепно разыграв роль старого, жадного до денег еврея; во второй раз Шовелен потерпел неудачу в Булони, когда Колло д’Эрбуа помчался темным вечером в Париж, уверенный, что везет заявление сэра Перси об отказе, за огромную сумму, от дальнейшего вмешательства в дела Франции; вместо того в кармане Колло д’Эрбуа оказался листок с изображением ненавистного революционному правительству алого первоцвета и с насмешливым четверостишием, которое когда-то сочинил сам Блейкни по поводу неудачных стараний французского правительства отыскать Рыцаря Алого Первоцвета:

Красного вождя мы ищем впопыхах,

Где же он? На земле? В аду? На небесах?

Франция давно охотится за ним,

Но первоцвет проклятый все ж неуловим.

Зять Блейкни, Арман Сен-Жюст, вступивший также в члены Лиги, приехал теперь в Париж и в первый раз после того памятного дня, когда он окончательно порвал с республиканской партией, к горячим приверженцам которой долгое время принадлежал вместе со своей красавицей сестрой Маргаритой; в последние полтора года часто приводили в ужас известия о деятельности его бывших единомышленников, заливших всю Францию кровью невинных жертв террора. После смерти Мирабо власть понемногу перешла из рук умеренных республиканцев, единственной и бескорыстной целью которых было освобождение народа от неограниченной тирании Бурбонов, к ненасытным демагогам, руководствовавшимся исключительно личной ненавистью к обеспеченным классам. Теперь не было уже и речи о борьбе за политическую и религиозную свободу; люди, долго находившиеся под гнетом, теперь вступили в борьбу с прежними притеснителями и добились для народа той свободы, которая вскоре привела к ужасным злоупотреблениям. Арман Сен-Жюст, один из проповедников нового учения, провозгласившего девиз «Свобода, равенство, братство», быстро убедился, что самая дикая, необузданная тирания действовала во имя тех идеалов, которым он поклонялся. Те искорки энтузиазма, которые он и приверженцы Мирабо пытались зажечь в сердцах угнетенного народа, быстро обратились в красные языки неугасимого пламени. Взятие Бастилии было только прелюдией к сентябрьским убийствам, дикие ужасы которых бледнели перед тем, что происходило в настоящую минуту.

Спасшись от мщения революционеров, благодаря помощи Рыцаря Алого Первоцвета, Арман направился в Англию и тотчас сделался членом Лиги, тесно сплотившейся вокруг своего героического вождя; но до сих пор ему ни разу не приходилось принимать активное участие в благородной деятельности Лиги, так как ее вождь решительно запрещал ему безрассудно рисковать собой. В Париже еще слишком хорошо помнили и Армана, и его сестру. Женщину, подобную Маргарите, нелегко было забыть, а к ее браку с английским аристо республиканские кружки отнеслись очень неблагосклонно. Разрыв Армана с республиканской партией вызвал у его бывших друзей желание отомстить человеку, примкнувшему к эмигрантам. Кроме того, у брата с сестрой был во Франции злейший враг в лице их двоюродного брата, Антуана Сен-Жюста, претендовавшего когда-то на руку Маргариты, а теперь раболепного последователя Робеспьера. Его заветной мечтой было предание революционному трибуналу своих близких родных в доказательство своего усердия и патриотизма. Это и было главной причиной, заставившей Рыцаря Алого Первоцвета удерживать Армана в Англии. Наконец, в начале 1794 года молодому человеку удалось добиться от Блейкни разрешения принять участие в ближайшей экспедиции во Францию. Главная цель этой поездки до сих пор оставалась тайной для всех участников Лиги; они знали только, что это была самая опасная из всех экспедиций.

В последнее время обстоятельства очень изменились. Непроницаемая тайна, окружавшая личность благородного вождя Лиги Алого Первоцвета, прежде служила достаточной порукой за безопасность его предприятий; но теперь один уголок таинственного покрывала был приподнят грубыми руками: Шовелен, бывший уполномоченный французского правительства при английском дворе, не сомневался больше в тождестве сэра Перси Блейкни с Рыцарем Алого Первоцвета, а Колло д’Эрбуа видел его в Булони и был им одурачен. С тех пор прошло четыре месяца, и большую часть этого времени Блейкни провел во Франции; избиения в Париже и провинции приняли такие ужасающие размеры, что почти ежечасно требовалась бескорыстная помощь маленького кружка героев. По одному слову любимого вождя эти молодые люди, баловни общества, бросали жизнь, полную удовольствий и развлечений, чтобы рисковать жизнью ради невинных, беспомощных жертв деспотов, не знавших жалости. Люди семейные, как Фоукс, Гастингс и другие, по первому призыву начальника бросали жен и детей и шли на помощь несчастным, и Арман, не связанный семьей, имел право требовать, чтобы его больше не отстраняли от дела.



В Париже он не был около пятнадцати месяцев и был поражен переменой, какую нашел в нем. Его охватило жуткое чувство одиночества. Хотя улицы были полны народа, но на лицах всех окружающих он видел одно и то же выражение какого-то застывшего испуга, словно жизнь вдруг сделалась для них какой-то страшной загадкой.

Сложив своей незатейливый багаж в указанном ему грязноватом помещении, Арман, с наступлением темноты, пошел бесцельно бродить по улицам, инстинктивно приглядываясь, не встретится ли знакомое лицо. В этот поздний час на площади Революции, где совершала свое страшное дело гильотина, все уже стихло, и на пустынных улицах не слышалось предсмертных воплей осужденных; но общий мрачный вид города произвел на Армана удручающее впечатление.

Побродив около часа по улицам, Арман уже повернул домой, как вдруг его окликнул чей-то мягкий, веселый голос, сразу напомнивший ему то счастливое время, когда сумасбродный барон де Батц, бывший блестящий гвардейский офицер, забавлял Маргариту безумными планами ниспровержения все усиливавшейся власти народных представителей.

Арман очень обрадовался этой встрече и тотчас согласился на предложение барона отправиться в один из театров, чтобы на свободе побеседовать о старых временах.

– Поверьте, мой друг, здесь – самое безопасное место для разговоров, – сказал де Батц. – Я изучил все закоулки этого проклятого города, где кишмя кишат шпионы, и пришел к заключению, что самое безопасное место – маленькая ложа авансцены. Из-за шума голосов на сцене и среди публики никто не услышит разговора сидящих в ложе лиц, кроме тех, кому он предназначается.

Армана, который чувствовал себя затерявшимся в большом городе, нетрудно было уговорить провести вечер с оживленным собеседником бароном де Батцем. Его выходки всегда забавляли, и хотя Блейкни предостерегал Армана против возобновления прежних знакомств, он решил, что это не может относиться к барону де Батцу, известному своей преданностью королевскому дому. Однако не прошло и десяти минут, как Арман уже раскаялся в том, что, придя в театр, возобновил старое знакомство. Хотя он знал барона как ярого роялиста, но в его душу невольно вкралось недоверие к этому самодовольному человеку, каждое слово которого дышало эгоизмом. Поэтому, когда занавес, наконец, поднялся, Сен-Жюст повернулся лицом к сцене, стараясь заинтересоваться игрой артистов.

Однако это вовсе не входило в планы его собеседника. Было очевидно, что барон намерен продолжить начатый разговор и что он пригласил Сен-Жюста в театр не столько для присутствия на дебюте артистки Ланж в роли Селимены, сколько для специального разговора. Присутствие Сен-Жюста в Париже сильно удивило барона, и его изобретательный ум уже сделал целый ряд предположений, в достоверности которых ему необходимо было убедиться. Он молча подождал несколько минут, внимательно следя своими маленькими проницательными глазками за молодым другом, пока тот не обернулся к нему.

– Ваш кузен, Антуан Сен-Жюст, теперь неразлучен с Робеспьером, – сказал он, кивая в сторону публики. – Покидая Париж полтора года назад, вы имели основание относиться к нему с презрением, как к пустому, незначительному человеку; теперь же, если вы намерены остаться во Франции, вам придется считаться с его грозной силой.

– Да, я знаю, что он подружился с волками, – равнодушно ответил Арман. – Когда-то он был влюблен в мою сестру, но она, слава Богу, не им интересовалась.

– Говорят, он с отчаяния примкнул к волкам, – сказал де Батц. – Вся эта шайка состоит из людей, которые в чем-то разочаровались и которым нечего терять. Когда все эти волки перегрызутся между собой, тогда, и только тогда, нам можно будет надеяться на восстановление монархии во Франции; а не перегрызутся они до тех пор, пока их жадность будет находить готовую добычу. Ваш друг, Рыцарь Алого Первоцвета, должен был бы скорее поддерживать нашу кровавую революцию, чем отнимать у нее ее жертвы… если он действительно так ненавидит ее, как показывает.

Барон вопросительно взглянул на Сен-Жюста, но тот упорно молчал.

Тогда барон вызывающим тоном медленно повторил:

– Если только он действительно так ненавидит нашу кровожадную революцию, как показывает.

В тоне его звучало сомнение. Сен-Жюст вмиг вспыхнул негодованием.

– Алому Первоцвету, – заговорил он, – нет никакого дела до ваших политических планов. Свой благородный подвиг он совершает ради справедливости и человеколюбия.

– И ради спорта, – фыркнул де Батц, – по крайней мере, мне так говорили.

– Он англичанин, – возразил Сен-Жюст, – и потому никогда не признается в том, что им руководит мягкое чувство. Но какова бы ни была причина, результаты говорят сами за себя!

– О да! Несколько жизней спасены от гильотины! Но чем невиннее и беспомощнее были бы жертвы, тем громче вопиял бы голос крови в осуждение диких зверей, пославших их на казнь!

Сен-Жюст молчал, считая спор бесполезным.

– Если кто-нибудь из вас имеет влияние на вашего пылкого вождя, – продолжал де Батц, не смущаясь молчанием собеседника, – то я от души желаю, чтобы им воспользовались.

– Каким образом? – спросил Арман, невольно улыбаясь при мысли о том, чтобы кто-нибудь руководил планами Блейкни.

Пришла очередь барона замолчать. Подождав несколько минут, он спросил:

– Что, ваш Рыцарь Алого Первоцвета в настоящее время в Париже?

– Это я не могу вам сказать, – ответил Арман.

– Ну, со мной нет необходимости притворяться, друг мой! Увидев вас сегодня вечером в Париже, я сразу догадался, что вы приехали не один.

– Вы ошибаетесь, дорогой мой, – спокойно проговорил Арман, – я приехал один.

– Не могу этому поверить, так как заметил, что вы не особенно обрадовались встрече со мной.

– И опять-таки ошиблись. Я был очень рад вас видеть, так как чувствовал себя весь день чрезвычайно одиноким. То, что вы приняли за неудовольствие, было просто удивление от неожиданной встречи.

– Неожиданной? Положим, вы действительно могли удивиться, видя, что такой известный и опасный заговорщик, как я, разгуливает на свободе. Вы, разумеется, слышали, что за мной следит полиция?

– Я слышал, что вы сделали не одну благородную попытку освободить из рук этих животных наших несчастных короля и королеву.

– И все эти попытки окончились неудачей, – невозмутимо произнес де Батц. – Каждый раз меня или продавал кто-нибудь из моих сообщников, или выслеживал подлый шпион, жаждавший получить награду за донос. Да, мой дорогой друг, после нескольких попыток спасти от эшафота короля Людовика и королеву Марию Антуанетту я все-таки не в тюрьме и смело гуляю по улицам, разговаривая со встречающимися друзьями.

– Вам благоволит удача, – не без иронии заметил Сен-Жюст.

– Я всегда был очень осторожен, – возразил де Батц. – Я заводил себе друзей там, где, как я и предвидел, они могли мне больше всего понадобиться.

– Да, я знаю, – с насмешкой подтвердил Арман, – вы пользуетесь австрийскими деньгами…

– Значительная часть которых прилипает к грязным рукам наших милых патриотов, устраивающих революции, – докончил за него де Батц. – На деньги австрийского императора я покупаю свою безопасность и могу поэтому работать на пользу монархии Франции.

Сен-Жюст молчал, невольно проводя параллель между этим самодовольным хвастуном и тем благородным заговорщиком, чистые, ничем не запятнанные руки которого всегда были готовы поддержать слабого и несчастного.

– Мы подвигались вперед медленным, но верным шагом, – продолжал де Батц, не подозревая, какие мысли родились в голове его молодого друга. – Мне не удалось спасти монархию в лице короля и королевы, но я могу спасти дофина.

– Дофина? – невольно прошептал Сен-Жюст.

– Да, дофина, – подтвердил де Батц, – вернее, Божьей милостью Людовика Семнадцатого. В настоящее время это – самая драгоценная жизнь во всем мире.

– Вы правы, де Батц, – горячо проговорил Арман, – это – самая драгоценная жизнь на свете, и ее надо во что бы то ни стало спасти.

– Разумеется, – спокойно сказал де Батц, – только без участия вашего друга, Рыцаря Алого Первоцвета!

– Почему это?

Не успело слово сорваться с губ Сен-Жюста, как он уже пожалел об этом.

– Мой милый друг, – с добродушной улыбкой сказал де Батц, – вы решительно не годитесь в дипломаты. Так, значит, этот изящный герой, ваш Рыцарь Алого Первоцвета, надеется вырвать нашего молодого короля из когтей сапожника Симона [1]и прочей сволочи?

– Я этого не говорил, – угрюмо произнес Арман.

– Но я говорю! Разве может кто-то сомневаться, что ваш романтичный герой не обратит внимания на маленького мученика в Тампле? Ваше появление в Париже ясно говорит о том, что вы стали под знамена загадочного маленького алого первоцвета и что сам предводитель этой Лиги теперь в Париже и надеется похитить Людовика Семнадцатого из Тампля.

– А если бы и так, то вы должны не только радоваться, но и постараться помочь.

– Тем не менее я не сделаю ни того ни другого, – спокойно произнес де Батц. – Людовик Семнадцатый – французский король; поэтому и жизнью, и свободой он должен быть обязан только нам, французам, и никому другому!

– Но ведь это чистейшее безумие! – воскликнул Арман. – Неужели вы дадите ребенку погибнуть из-за вашего личного эгоизма?

– Называйте это, как вам угодно! Всякий патриотизм до известной степени эгоистичен, и в это дело я не допущу иноземного вмешательства!

– Но вы работаете, используя иностранные деньги!

– Это – совсем другое дело. Я не могу достать деньги во Франции и беру их там, где нахожу; но бегство короля Людовика Семнадцатого из Тампля я могу организовать французскими средствами, и слава его спасения будет принадлежать французским роялистам.

Широко открытыми глазами смотрел Сен-Жюст на довольное лицо своего друга. Арману теперь стало ясно, что желание барона, касавшееся спасения несчастного дофина, было вызвано вовсе не патриотизмом, а исключительно корыстолюбием. Вероятно, в Вене ему обещали щедрую награду, если Людовик XVII прибудет целый и невредимый на австрийскую территорию, и эта награда ускользнула бы из рук барона, если бы в дело вмешался непрошеный англичанин. Преследуя свои корыстные цели, де Батц рисковал жизнью несчастного ребенка, но до этого ему не было дела: его собственное благополучие было гораздо важнее самой драгоценной жизни во всей Европе.

Теперь Арман дорого дал бы за возможность оказаться в своем незатейливом убежище. Слишком поздно оценил он мудрость данного ему совета, предостерегавшего его не только от новых знакомств, но даже и от возобновления старых.

Пристально глядя на сцену, Сен-Жюст придумывал, как бы ему поскорее расстаться под благовидным предлогом с бароном де Батцем и вернуться домой, где он надеялся найти весточку от Блейкни, которая напомнила бы ему, что на свете еще существуют люди, преследующие более идеальные цели, нежели эгоистические заботы исключительно о своей собственной особе и ее материальном благоденствии.

По окончании первого акта Арман встал, намереваясь проститься со своим другом, но в эту минуту на сцене уже раздались традиционные три удара, возвещавшие начало второго действия. Со своей стороны де Батц, который в своем безграничном самомнении был убежден, что его предыдущие речи произвели впечатление на его молодого друга, придумывал, как бы ему удержать Армана в театре для дальнейших разговоров в том же духе.

Случай помог ему.

Как раз в эту минуту на сцене кончился сердитый монолог Альсеста. Кто знает, как устроилась бы жизнь Сен-Жюста, если бы он ушел двумя минутами раньше? От каких тяжелых минут были бы избавлены и сам он, и люди, близкие его сердцу! Эти две минуты решили всю его дальнейшую судьбу. В тот миг, как он торопливо произносил слова извинения, голос Селимены, обращавшейся к своему задорному возлюбленному, заставил его выпустить руку приятеля и оглянуться на сцену. Он никогда еще не слыхал такого глубокого, мягкого, чарующего голоса и невольно обратил внимание на его обладательницу.

Поэты и романисты уверяют, что существует любовь с первого взгляда; идеалисты клянутся, что только такая любовь и есть настоящая, истинная. Поддавшись очарованию голоса артистки Ланж, Арман мгновенно забыл о своем недоверии к барону и, машинально опустившись снова в кресло, весь превратился в слух. Не обращая внимания на довольно пошлые слова, которые Мольер влагает в уста Селимены, Арман, как страстный любитель музыки, испытывал громадное наслаждение всякий раз, когда она вступала в разговор.

С окончанием последнего действия это увлечение, разумеется, так и кончилось бы, если бы в дело не вмешался барон де Батц. Заметив, что его увлекающийся друг совсем очарован прелестной артисткой, де Батц решил воспользоваться этим для достижения намеченной цели. Он спокойно дождался конца второго акта и, когда Арман со вздохом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, словно желая еще раз пережить испытанное наслаждение, произнес с хорошо разыгранным равнодушием:

– Мадемуазель Ланж – даровитая актриса, не правда ли, мой друг?

– У нее чудный голос, ласкающий слух, как самая сладкая мелодия, – ответил Арман. – Я никогда не слышал ничего подобного!

– И вдобавок ко всему она красавица, – с улыбкой заметил де Батц. – В следующем акте, дорогой Сен-Жюст, советую вам пошире открыть ваши глаза.

Арман так и сделал, и нашел, что вся наружность Ланж вполне гармонировала с ее голосом. Он не мог бы сказать, была ли она красива: рот был немного велик, а нос далеко не классической формы; но карие глаза, опущенные длинные ресницы, имели задумчивое и нежное выражение, всегда находящее отклик в мужском сердце, а за полными губками сверкали два ряда ослепительно-белых зубов. В Музее Карнавале сохранился ее портрет работы Давида. Все, кому приходится видеть его, невольно удивляются, почему эти прелестные, хотя и неправильные черты вызывают в каждом чувство грусти.

В течение всех пяти актов Селимена почти не сходила со сцены.

После четвертого акта де Батц вскользь заметил:

– Я имею счастье быть лично знакомым с мадемуазель Ланж. Если вы хотите быть представленным ей, то мы можем пройти после спектакля в фойе.

Хотя осторожность шептала Арману: «Не поддавайся!», но ему не было еще и двадцати пяти лет, и мелодичный голос Ланж заглушал предостерегающий шепот совести, заставляя забыть даже долг относительно вождя Лиги.

Горячо поблагодарив услужливого приятеля, Арман весь остальной вечер с особенным нетерпением и натянутыми нервами ожидал того счастливого момента, когда большие карие глаза красавицы артистки одарят его наконец своим взглядом, а нежные губки произнесут его имя.

Глава 3

Когда по окончании спектакля молодые люди вошли в артистическое фойе, оно было полно народа. Бросив в него быстрый взгляд через открытую дверь, де Батц поспешно увлек приятеля подальше от Ланж, сидевшей в отдаленном уголке и окруженной почитателями с бесчисленными цветочными подношениями.

Арман и де Батц вернулись на сцену, где при дымном свете сальных свечей слуги убирали декорации, не обращая внимания на медленно прохаживавшихся двоих мужчин, погруженных в собственные мысли.

Заложив руки в карманы и опустив голову на грудь, Арман тихо ходил взад и вперед, бросал по сторонам быстрые взгляды каждый раз, когда на опустевшей сцене раздавались чьи-нибудь шаги или издали доносился звук женского голоса.

«Благоразумно ли ждать здесь? – пришло ему в голову. – Ведь де Батц сам сказал, что от Эрона и его шпионов мы никогда не отделаемся».

В фойе мало-помалу все затихало. Сначала удалились поклонники артисток, затем актеры. Последними покинули фойе артистки, спеша по расшатанной деревянной лестнице в находившейся позади сцены маленькой, темной, душной клетушке, носившей громкое название грим-уборных.

Арман и де Батц с нетерпением ожидали, пока все разойдутся. Когда толпа, окружавшая Ланж, немного поредела, Сен-Жюсту удалось бросить несколько взглядов на изящную фигуру девушки. Прохаживаясь между сценой и открытой дверью в фойе, он невольно любовался хорошенькой головкой в напудренном парике, соперничавшем белизной с нежным цветом кожи Ланж.

Де Батц бросал нетерпеливые взгляды на окружавшую артистку толпу и, казалось, не мог дождаться момента, когда ее оставят наконец одну. От него не укрылись восхищенные взгляды, которые Арман бросал в направлении фойе, и это обстоятельство, по-видимому, было ему очень приятно.

Наконец барон с чувством глубокого удовлетворения увидел, как Ланж пошла к двери, посылая прощальные приветы своим поклонникам, с сожалением расстававшимся с нею. В ее движениях было много детской безыскусственности; она, видимо, не отдавала себе отчета в своей привлекательности, но откровенно радовалась успеху. В руках у нее был целый сноп душистых нарциссов, привезенных из какого-то мирного уголка благодатного юга. Быстро выйдя из фойе, Ланж очутилась лицом к лицу с Сен-Жюстом и испуганно вскрикнула: в те дни всякая неожиданная встреча могла кончиться очень печально; но де Батц поспешил успокоить ее.



– Вы были так окружены, мадемуазель, – сказал он своим мягким голосом, – что я не отважился проникнуть в толпу ваших поклонников, хотя непременно хотел лично принести вам свои почтительнейшие поздравления.

– Ах, это наш милый де Батц! – весело воскликнула артистка. – Но откуда вы явились, мой друг?

– Тсс!.. – прошептал он, не выпуская ее маленькой ручки и приложив палец к губам в знак молчания. – Умоляю, не называйте меня по имени!

– Ну, вам нечего бояться, пока вы здесь! – произнесла Ланж с кажущейся беззаботностью, хотя дрожащие губы не оправдывали ее слов. – Раз навсегда решено, что Комитет общественного спасения не посылает своих шпионов на театральные подмостки. Если бы нашего брата стали отправлять на гильотину, то спектакли очень пострадали бы: артистов нельзя заменять по первому желанию, и тех из них, которые еще живы, надо беречь, а не то граждане, которые теперь управляют нашей судьбой, не будут знать, куда пойти вечером.

Хотя красавица проговорила все это с присущей ей веселостью, тем не менее не трудно было заметить, что постоянная тревога, в которой приходилось жить каждому, не могла не отразиться даже в этой юной, почти детской душе.

– Пойдем в мою грим-уборную! – предложила она. – Здесь нельзя замешкаться, потому что сейчас потушат свет. У меня есть собственная грим-уборная, где мы можем спокойно побеседовать.

С этими словами Ланж быстро направилась к деревянной лестнице.

Арман, державшийся все время в стороне, сначала не знал на что решиться, но по знаку де Батца последовал за ним и артисткой, напевавшей какую-то песенку и ни разу не обернувшейся взглянуть на своих спутников.

Войдя в крошечную грим-уборную, она бросила цветы на стол, на котором в беспорядке валялись коробочки, баночки, письма, пуховки для пудры, шелковые чулки и батистовые косыночки. Когда она обернулась к своим гостям, в ее глазах снова сверкал веселый огонек.

– Закройте дверь, мой друг, – обратилась она к барону, – а потом садитесь где хотите, только не сядьте на какую-нибудь мою баночку с дорогим притиранием или коробку с драгоценнейшей пудрой.

Де Батц поспешил повиноваться.

Тогда артистка, обратившись к Арману, вопросительно произнесла своим мелодичным голосом:

– Месье?..

– Сен-Жюст к вашим услугам, мадемуазель, – ответил Арман с низким, изящным поклоном во вкусе благовоспитанного английского двора.

– Сен-Жюст? – с некоторым замешательством повторила Ланж. – Вероятно?..

– Родственник гражданина Сен-Жюста, которого вы, без сомнения, знаете, мадемуазель, – пояснил Арман.

– Мой друг Арман Сен-Жюст, – вмешался де Батц, – совсем новичок в Париже; он постоянно живет в Англии.

– В Англии! – воскликнула Ланж. – О, расскажите побольше об Англии! Я так хотела бы туда поехать! Может, мне это когда-нибудь и удастся. Садитесь же, де Батц! – продолжала она, невольно краснея от устремленного на нее взгляда Сен-Жюста, не скрывавшего своего восхищения.

Освободив для барона одно из кресел, заваленных кусками материи, она уселась на кушетке, жестом пригласив Армана сесть рядом.

Снова взяв в руки букет нарциссов, она поднесла его к лицу, так что Арман мог видеть только ее чудные темные глаза.

– Рассказывайте же мне про Англию! – повторила она, уютно устраиваясь среди мягких подушек, как балованный ребенок, собирающийся слушать любимую сказку.

Арман сердился на присутствие де Батца, чувствуя, что много рассказал бы этой прелестной девушке об Англии, если бы его толстый, самоуверенный друг догадался оставить их одних. Но де Батц не собирался уходить, и Арман ощущал смущение, немало забавлявшее Ланж.

– Я очень люблю Англию, – неловко начал он. – Моя сестра замужем за англичанином, и я сам надолго там поселился.

– В обществе наших эмигрантов? – спросила Ланж.

Арман промолчал, но де Батц с живостью воскликнул:

– О, не бойтесь в этом признаться, милый Арман. У мадемуазель Ланж много друзей среди эмигрантов. Не правда ли, мадемуазель?

– Разумеется, – подтвердила красавица. – У меня везде есть друзья. До их политических убеждений мне нет дела. Я считаю, что артистам нечего мешаться в политику. Вы видели, гражданин Сен-Жюст, что я не справлялась о ваших убеждениях. Судя по вашему имени, можно было думать, что вы – приверженец Робеспьера, а между тем я нахожу вас в обществе барона де Батца и слышу, что вы живете в Англии.

– Нет, он не сторонник Робеспьера, – снова вмешался де Батц. – Скажу вам по секрету, у него есть особенный идеал, воплощенный в человеке, которого он положительно боготворит.

– Как романтично! – воскликнула Ланж, глядя прямо в лицо Сен-Жюсту. – Скажите же, ваш идеал – мужчина или женщина?

В его глазах она прочла ответ раньше, чем он смело промолвил:

– Женщина.

– Хорошо сказано, Арман! – с добродушным смехом воскликнул де Батц. – Но уверяю вас, мадемуазель, до сегодняшнего вечера его идеалом был мужчина, известный под именем Рыцарь Алого Первоцвета.

– Рыцарь Алого Первоцвета! – воскликнула Ланж, выронив из рук нарциссы. – Вы его знаете?

Арман невольно нахмурился, хотя ему было приятно сознание, что она заинтересовалась им. Но его сердила неделикатность де Батца. Для него самого даже имя их предводителя было чуть ли не святыней. Он снова почувствовал, что наедине с актрисой рассказал бы ей все, что знал о Рыцаре Алого Первоцвета, не сомневаясь, что нашел бы в ней верное, сочувствующее сердце; теперь же ограничился коротким:

– Да, мадемуазель, я его знаю.

– О, расскажите про него! Здесь, во Франции, многие восхищаются вашим национальным героем. Конечно, мы знаем, что он – враг нашего правительства, но это ведь не значит, что он – враг Франции. Французы могут оценить храбрость и благородство; нас привлекает тайна, окружающая этого необыкновенного человека. Расскажите, он дворянин?

– Этого я не могу вам сказать, мадемуазель, – с улыбкой ответил Арман, – не имею права.

– Как? Если я вас прошу…

– Рискуя даже навсегда навлечь на себя ваше неудовольствие, я все-таки ничего об этом не скажу.

Артистка с удивлением взглянула на своего собеседника – она привыкла, что все ее желания всегда исполнялись.

– Гражданин Сен-Жюст ничего не скажет вам, мадемуазель, – заговорил де Батц с добродушной улыбкой, – уверяю вас, что мое присутствие наложило на его уста печать молчания. Я убежден, что наедине вам удастся выпытать у моего скромного друга любую тайну.

Ланж не возразила ему ни слова, только снова взяла в руки букет и, поднеся к лицу, бросила на Сен-Жюста смущенный взгляд.

Через некоторое время она заговорила о погоде, о дороговизне продовольствия; о том, как неудобно стало жить с тех пор, как слуги сделались такими же полноправными гражданами, как их господа. Арман вскоре заметил, что происходившие вокруг него события не оставляли в ее душе глубокого следа. Артистка до мозга костей, Ланж жила своей собственной жизнью, стремясь добиться совершенства в любимом искусстве и стараясь вечером художественно передать то, что старательно изучала в течение дня. Слыша об ужасах, совершавшихся на площади Революции, она содрогалась совершенно так же, как при исполнении трагедий Расина или Софокла, а к несчастной королеве Марии Антуанетте чувствовала такую же симпатию, как к чуждой ей Марии Стюарт.

Когда де Батц упомянул имя дофина, она быстро подняла руку, как бы прося его перестать, и с глазами, полными слез, произнесла дрожащим голосом:

– Не говорите мне об этом ребенке, де Батц! Ведь я ничем не могу ему помочь! Я даже стараюсь не думать о нем, потому что тогда готова возненавидеть своих соотечественников. Иногда я чувствую, что охотно отдала бы жизнь, только бы этого маленького мученика возвратили тем, кто его любит, чтобы он узнал радость и счастье! Но никто не возьмет моей жизни, – прибавила она, улыбаясь сквозь слезы. – Какую цену имеет моя жизнь в сравнении с его драгоценной жизнью?

Вскоре после этого гости артистки простились. На красном лице де Батца блуждала спокойная улыбка – он был очень доволен результатом сегодняшнего разговора.

– Вы заглянете ко мне еще, гражданин Сен-Жюст? – спросила Ланж, когда Арман, прощаясь, целовал ей руку, стараясь по возможности продлить это наслаждение.

– Я всегда к вашим услугам, мадемуазель, – с живостью ответил он.

– Сколько времени вы намерены пробыть в Париже?

– Меня каждую минуту могут вызвать отсюда.

– Тогда приходите ко мне завтра. До четырех часов я свободна. Площадь дю-Руль. Там всякий укажет вам дом, где живет гражданка Ланж.

– Всегда к вашим услугам, мадемуазель, – повторил Арман общепринятые слова, но в его глазах артистка прочла глубокую благодарность и радость, наполнившие его сердце.

Глава 4

Было около полуночи, когда Арман и де Батц вышли из душного, жаркого театра. Холодный ночной воздух пронизывал их насквозь, и они поспешили плотнее закутаться в свои плащи.

Арман более чем когда-либо горел нетерпением отделаться поскорее от де Батца, плоские шутки которого выводили его из себя. Он жаждал остаться наедине с собой и разобраться во впечатлениях сегодняшнего вечера. С одной стороны, в его душе жило блаженное воспоминание о прелестной молодой девушке с волшебным голосом и самыми пленительными глазами, какие ему приходилось видеть; с другой стороны, его мучили угрызения совести: в последние несколько часов он сделал как раз обратное тому, что серьезно советовал ему его наставник. Он не только возобновил старую дружбу, которую гораздо благоразумнее было предать забвению, но еще завел новое знакомство, увлекавшее его по такой дорожке, которой, как он наверняка знал, его наставник ни за что не одобрил бы.

Расставшись с бароном, Арман, не оглядываясь, быстро зашагал по направлению к Монмартру, где была его квартира.

Де Батц долго следил за ним, насколько это позволяли тусклые фонари, затем повернул в противоположную сторону. На его цветущем лице, испещренном оспой, выражалось мстительное торжество.

– Ну, мой дорогой Алый Первоцвет, – пробормотал он сквозь зубы, – ты желаешь вмешиваться в мои дела, хочешь снискать себе и своим друзьям славу, вырвав первым приз из когтей кровожадных животных? Посмотрим, кто кого перехитрит – французский хорек или английская лиса!

Барон быстро шел по тихим, пустынным улицам, весело размахивая тростью с золотым набалдашником. Изредка ему попадались кабачки с гостеприимно раскрытыми дверями, через которые доносились громкие голоса ораторов, прерываемые резкими возражениями и ругательствами; в таких случаях де Батц спешил поскорее миновать приюты политиканов, зная, что эти споры часто оканчивались дракой на улице, причем дело никогда не обходилось без доносов и следовавших за этим арестов. По временам вдали слышался неясный барабанный бой: то национальная гвардия, несшая ночное дежурство на площади Революции, напоминала «свободному» французскому народу, что сторожевые собаки мстительной революции бодрствуют денно и нощно, «отыскивая добычу для гильотины», как гласил сегодняшний правительственный декрет.

Время от времени тишина пустынных улиц, по которым де Батц направлялся к предместью Тампль, нарушалась криками, бряцаньем оружия и призывами о помощи, что говорило о непрекращавшихся в городе доносах, домашних обысках, внезапных арестах и страстной борьбе за жизнь и свободу. Привыкнув к таким сценам, де Батц равнодушно шел дальше, не обращая внимания на то, что видел и слышал, и думая лишь о своей сегодняшней удаче. Дойдя до площади Революции, он наткнулся на нечто вроде лагеря, где мужчины, женщины и дети работали над изготовлением оружия и обмундирования солдат республиканской армии. Французы призывались к борьбе с тиранами, и теперь на обширных площадях Парижа день и ночь шла подготовка к битвам, которые должны были обеспечить гражданам свободу.

В этот поздний час ночи посиневшие от холода голодные мужчины при свете смоляных факелов обучались солдатским приемам, а женщины, напрягая зрение, чтобы разглядеть собственную работу при колеблющемся свете факелов, шили рубахи для солдат, задыхаясь от дыма, насыщавшего воздух; даже дети слабыми пальчиками подбирали разные лоскутки, из которых приходилось шить новую одежду. За таким делом эти несчастные рабы проводили не только день, но и добрую часть ночи, усталые, озябшие, голодные, лишь для того, чтобы получить скудное пропитание, которое обязаны были доставлять мелкие ремесленники или фермеры, почти такие же несчастные, как люди, работавшие в импровизированных лагерях. Ни о каком денежном заработке нечего было и думать: люди работали только из страха наказания.

Де Батц был очень доволен таким положением вещей, считая, что чем больше будет недовольных, тем скорее все пожалеют о том, что начали беспорядки и вернутся к монархии. Зрелище бесчисленных жертв революции доставляло де Батцу такое же удовлетворение, как самому кровожадному из якобинцев Конвента. Он готов был собственноручно приводить в действие гильотину, работавшую, по его мнению, слишком медленно для его личных планов. Девизом его было: «Цель оправдывает средства». Не все ли равно, если будущий король Франции взойдет на трон по ступеням, сложенным из обезглавленных тел и обагренных кровью мучеников?

Ночь была морозная. Снег хрустел под ногами де Батца, а с холодного зимнего неба бледная, равнодушная луна спокойно смотрела на огромный город, утопавший в безграничном море бедствий. На узких улицах, по которым он теперь проходил, на площадях, возле ограды уединенных кладбищ, – везде встречались ему ночные стражи с фонарями в руках, через каждые пять минут монотонно провозглашавшие:

– Граждане, спите спокойно! В городе все в порядке!

Наконец де Батц очутился перед высокими мрачными стенами Тампля, бывшего свидетелем многих страшных трагедий. Здесь, как и на площади Революции, барабанный бой напоминал о неусыпном бодрствовании национальной гвардии; но кроме этого ни один звук не нарушал царившей тишины: всякий отчаянный стон, всякая страстная жалоба были навсегда похоронены среди суровых, молчаливых каменных стен.


У главных ворот барона остановил часовой, но он сказал ему пароль, прибавив, что ему надо переговорить с гражданином Эроном. Часовой в ответ угрюмо указал ему на колокольчик у ворот, в который де Батц и позвонил изо всех сил. Громко разнесся по двору медный звон; в воротах осторожно отворилось маленькое окошечко, и кто-то повелительным голосом осведомился, что нужно полуночному посетителю. На этот раз де Батц резко заявил, что ему необходимо немедленно видеть гражданина Эрона по крайне важному делу, а блеск серебряной монеты, которую он поднес вплотную к окошечку, обеспечил ему пропуск. Медленно, с визгом повернулись на петлях тяжелые ворота и снова захлопнулись, как только де Батц прошел под арку. Тотчас налево была сторожка привратника, окликнувшего позднего посетителя. Де Батц повторил пароль, и его немедленно пропустили, тем более что его лицо, по-видимому, было здесь хорошо знакомо. Широкоплечему, худощавому человеку в поношенной куртке и дырявых штанах приказано было проводить посетителя к гражданину Эрону. Он медленно поплелся, волоча ноги и гремя связкой ключей, которую держал в руке.

Пройдя несколько плохо освещенных коридоров, они вскоре повернули в главный коридор, не имевший крыши и освещенный теперь причудливым светом луны. Слева в этот коридор выходили решетчатые окна и массивные дубовые двери с тяжелыми засовами; возле каждой двери сидели на ступенях солдаты, устремлявшие подозрительные взгляды на запоздалого посетителя.

Вздох нетерпения вырвался из груди де Батца, когда он проходил мимо большой центральной башни с освещенными изнутри маленькими окнами; за этими мрачными стенами потомок гордых завоевателей, носитель славного имени, в печали и унижении проводил последние дни жизни, начавшейся среди блеска и могущества. Барону невольно вспомнились все его неудачные попытки спасти короля Людовика XVI и его семью. Каждый раз успеху предприятия мешало какое-нибудь случайное обстоятельство. О, если бы судьба улыбнулась ему наконец! Какое богатство оказалось бы в его руках! Но даже теперь, припоминая свои неудачи в то время, как они проходили по тому самому двору, которым следовали несчастные король и королева, направляясь к своей Голгофе, он утешал себя мыслью, что никому не должно посчастливиться там, где его постигла неудача. Он не знал, предпринимал ли что-либо английский авантюрист для спасения короля Людовика и королевы Марии Антуанетты, но одно он твердо и бесповоротно решил: никакие земные силы не вырвут у него драгоценного приза, предложенного Австрией для спасения маленького дофина!

«Пусть лучше ребенок погибнет, если я не смогу сам спасти его!» – думал де Батц, мысленно ругая проклятого англичанина и его единомышленников.

Наконец спутник де Батца остановился перед низкой дверью, обитой железом. Отпустив своего проводника, барон позвонил в железный колокольчик и терпеливо подождал, пока дверь открылась, и он оказался лицом к лицу с высоким, сутуловатым человеком в засаленном платке, который держал над головой фонарь, бросавший слабый свет на веселое лицо посетителя.

– Это я, гражданин Эрон! – сказал де Батц и вдруг осекся, заметив предостерегающий жест Эрона.

Барон понял, что не следовало произносить имя Эрона, чтобы по всем закоулкам мрачного здания не пронеслось как эхо: «Гражданин Эрон о чем-то совещается с бывшим бароном де Батцем!» Это могло оказаться одинаково неприятным для них обоих.

– Войдите! – коротко произнес Эрон, запирая тяжелую дверь.

Видимо, хорошо знакомый с местностью, де Батц через узкую площадку прямо направился к приветливо отворенной маленькой двери и смело вошел в комнату, куда за ним последовал и Эрон, предварительно поставив фонарь на пол на площадке.

Комната, в которую они вошли, была маленькая, душная, с выходившим во двор решетчатым окном. К почерневшему потолку была подвешена лампа, распространявшая смрадный запах, а небольшой камин в углу скорее дымил, чем согревал. Два-три стула, стол, заваленный бумагами, и шкаф, в открытые двери которого можно было видеть царивший в нем хаос, составляли убранство всей комнаты.

Указав своему гостю на стул, Эрон сам уселся на другой и, взяв со стола короткую трубку, отложенную, вероятно, в сторону при появлении неожиданного гостя, несколько раз не спеша затянулся.

– Ну, в чем дело? – резко спросил он.

Тем временем де Батц бросил шляпу и плащ на ветхий плетеный стул и уселся ближе к огню, вытянув свои длинные ноги. Его спокойствие раздражало Эрона.

– Ну так в чем дело? – повторил он, ударив кулаком по столу. – Говорите же, что вам надо! На кой черт являетесь вы так поздно? Чтобы компрометировать меня и погубить нас обоих?

– Полегче, полегче, мой друг! – невозмутимо остановил его де Батц. – Не теряйте столько времени в пустых разговорах. Кажется, до сих пор вы не имели основания жаловаться на бесполезность моих визитов к вам?

– В будущем они могут оказаться для меня еще полезнее, – проворчал Эрон, – у меня теперь больше власти.

– Я знаю, – мягко сказал де Батц, – вы можете доносить на кого угодно, арестовать кого угодно и представлять революционному трибуналу по своему личному усмотрению кого угодно.

– Вы для того и пришли сюда ночью, чтобы рассказать мне все это? – фыркнул Эрон.

– Нет, не для этого! Я просто догадался, что теперь вы со своими проклятыми ищейками будете целые дни заняты отыскиванием добычи для гильотины и в распоряжении ваших друзей у вас окажется только ночь. Часа два тому назад я видел вас в театре, друг Эрон, и не думал, что вы уже собрались спать.

– Чего же вы хотите от меня?

– Скажем лучше – чего вы хотите от меня, гражданин Эрон, за то, чтобы вы и ваша свора оставили меня в покое?

Резко отодвинув стол, Эрон прошелся по узенькой комнате и встал перед своим гостем. Тот, в свою очередь, склонив голову набок, спокойно разглядывал остановившееся напротив него чудовище в образе человека. Высокого роста, худощавый, с длинными ногами, немного согнутыми в коленях, как у опоенной лошади, с узким лбом, на который в беспорядке спадали жидкие волосы, со впалыми щеками и большими глазами навыкате, в которых светилась холодная, беспощадная жестокость, Эрон производил отталкивающее впечатление.

– Уж не знаю, стоит ли мне возиться с вами, – медленно произнес он. – В эти два года вы изрядно надоели Комитету общественного спасения. Было бы даже очень приятно раз и навсегда раздавить вас, как навязчивую муху.

– Приятно – может быть, но бесконечно глупо, – холодно возразил де Батц. – Ведь за мою голову вы получите всего тридцать пять ливров, а я предлагаю вам за нее в десять раз больше.

– Знаю-знаю, но дело становится опасным.

– Почему? Я очень осторожен. Пусть ваши ищейки оставят меня в покое.

– Да ведь вы не один, у вас столько проклятых союзников.

– Ну, о них не хлопочите. Пусть сами о себе позаботятся.

– Каждый раз, как они попадают к нам, кто-нибудь из них непременно указывает на вас.

– Ну да, под пыткой, – хладнокровно сказал де Батц, грея руки у огня. – Вы ведь с прокурором завели в Доме правосудия целый дьявольский оркестр. Не правда ли, друг Эрон?

– Какое вам до этого дело? – проворчал Эрон.

– Решительно никакого. Я даже предлагаю вам три тысячи пятьсот ливров за удовольствие знать, что происходит внутри этой милой тюрьмы.

– Три тысячи пятьсот! – воскликнул Эрон, и его взгляд невольно смягчился.

– Прибавьте только два маленьких нуля к той сумме, которую вы получите, если выдадите меня своему проклятому трибуналу, – сказал де Батц, как будто случайно опуская руку в карман и шелестя бумажными деньгами.

У Эрона от этого сладкого звука даже слюнки потекли.

– Оставьте меня три недели на свободе – и деньги ваши, – любезно докончил де Батц.

В комнате воцарилось молчание. Пробивавшийся сквозь решетчатое окно бледный свет луны боролся с желтоватым светом масляной лампы, озаряя лицо агента Комитета общественного спасения, не знавшего, на что решиться.

– Ну, что же, торг состоялся? – спросил наконец де Батц своим мягким голосом, до половины вытаскивая из кармана соблазнительный сверточек с измятыми бумажками. – Дайте мне обычную расписку в получении денег и берите вот эту штуку.

– Говорю вам, это опасно, – злобно усмехнулся Эрон. – Если эта расписка попадет кому-нибудь в руки, меня прямо отправят на гильотину.

– Даже если меня арестуют, она попадет в руки агента Комитета общественного спасения, которого зовут Эрон, – спокойно возразил де Батц. – Без риска нельзя, мой друг! Я также рискую.

Де Батц, на многих тогдашних патриотах испытавший силу золота, нисколько не сомневался в успехе своего дела и смотрел на Эрона с самодовольной улыбкой.

– Ладно, – произнес агент, словно вдруг на что-то решившись, – я возьму деньги, только с одним условием: вы оставите Капета [2]в покое.

– Дофина?

– Называйте его, как хотите, – сказал Эрон, подходя ближе и с ненавистью глядя на своего сообщника, – но предоставьте его нам.

– Чтобы вы его убили? Как же я могу помешать этому?

– Вы и ваши сообщники хотите увезти его отсюда, а я этого не допущу. Если мальчишка пропадет, то и я пропаду, так сказал Робеспьер. Не троньте Капета, а не то я не только пальцем не шевельну, чтобы помочь вам, но собственноручно сверну вам шею!

В глазах Эрона было столько беспощадной жестокости, что де Батц невольно вздрогнул и, отвернувшись, стал смотреть в огонь, прислушиваясь к тяжелым шагам ходившего по комнате агента Комитета.

Вдруг он почувствовал, что кто-то положил руку ему на плечо. Он чуть не вскрикнул от неожиданности, что заставило Эрона рассмеяться: он любил вселять страх в сердца людей, с которыми ему приходилось сталкиваться.

– Я сейчас отправлюсь в свой обычный ночной обход, – отрывисто сказал он, – пойдемте со мной, гражданин де Батц!

Приглашение прозвучало скорее как приказание, и так как де Батц колебался, Эрон сделал ему повелительный знак следовать за собой. Взяв из передней фонарь, он вытащил из-под камзола связку ключей и стал нетерпеливо побрякивать ими.

– Идемте же, гражданин! – сурово произнес он. – Я хочу показать вам единственное сокровище в этом доме, до которого вы не должны дотрагиваться своими проклятыми пальцами.

Де Батц наконец принудил себя встать, чувствуя, как ужас сковывал все его члены, в чем он самому себе не хотел признаться. Он готов был вслух уверять себя, что нет основания трусить. Эрон не сделал бы ему никакого вреда, зная, что этот неисправимый заговорщик представляет для него неистощимый источник дохода. Три недели скоро пройдут, а там можно возобновить договор.

Эрон все еще ждал у двери, и де Батц, с большим трудом поборов свое волнение, плотно закутался в плащ, после чего вышел из комнаты, стараясь заранее предугадать, на какие жестокости и оскорбления придется ему натолкнуться во время этого ночного обхода.

Глава 5

Барону снова пришлось проходить бесконечными коридорами обширного здания; из-за узких решетчатых окон до него опять доносились душераздирающие стоны и страшные проклятия, свидетельствовавшие о совершавшихся за стенами трагедиях. Эрон шел впереди, и де Батц едва поспевал за ним. Да он, собственно говоря, и не нуждался в проводнике: немногие из парижан знали так хорошо расположение тюрьмы с целой сетью камер и дворов, как тщательно изучивший ее де Батц.

Все ворота охранялись стражниками; в коридорах и дворах на каждом шагу встречались солдаты; некоторые из них курили или играли в карты, другие расхаживали с ружьем на плече, но все без исключения были настороже. Эрона все прекрасно знали в лицо, и хотя в эти дни всеобщего равенства никто не отдавал воинской чести, однако каждый из стражников сторонился, уступая дорогу, или даже предупредительно отворял дверь перед главным агентом Комитета общественного спасения.

Дойдя до главных ворот, Эрон постучал ключами в дверь комнаты привратника, и так как она не сразу отворилась, то сам отворил ее ударом ноги.

– Где привратник? – высокомерно спросил он.

– Лег спать! – проворчал кто-то сидевший в углу на корточках, но вставший по суровому приказанию Эрона и теперь тяжелыми шагами подходивший к нему с сапогом в одной руке и щеткой – в другой.

Это был тот самый человек, который только что провожал де Батца к Эрону.

– Ну, тогда ты бери фонарь и иди с нами! – сказал ему главный агент, сердито глядя на спящего привратника. – А почему ты все еще здесь? – вдруг прибавил он, точно что-то вспомнив.

– Гражданин привратник остался недоволен тем, как я вычистил его сапоги, – проворчал тот, к кому обращался Эрон. – Настоящий аристо! Ну, уж и место здесь! Каждый день вычисти двадцать камер да сапоги чисть любому сторожу или привратнику. Неужели это – подходящее дело для доброго патриота?

– Если ты недоволен этим, гражданин Дюпон, – сухо произнес Эрон, – то можешь убраться, куда угодно, на твое место найдутся тысячи желающих.

– Работаешь девятнадцать часов в сутки и за всю эту каторгу получаешь девятнадцать су… – продолжал ворчать Дюпон, однако Эрон уже не слушал его.

– Вперед, капрал! – отрывисто приказал он, обращаясь к группе солдат, ожидавших снаружи. – Возьми с собой четверых солдат, мы пойдем в башню.

Маленькая процессия двинулась в путь. Впереди всех с фонарем шел Дюпон, сгорбившись и волоча ноги, за ним – капрал с двумя солдатами и Эрон рядом с де Батцем; остальные два солдата замыкали шествие. Эрон передал ключи Дюпону, и тот, отомкнув дверь, пропускал мимо себя всю процессию, каждый раз снова замыкал дверь и снова шел впереди всех. Сделав два или три поворота по винтовой каменной лестнице, все очутились перед тяжелой дверью. Де Батц впал в некоторое уныние: предосторожности, принятые Эроном для охраны «самой драгоценной жизни в целой Европе», оказались гораздо сложнее, чем он предполагал. Теперь он понял, что для освобождения дофина потребуется масса денег, сверхъестественная изобретательность и безграничное мужество. Только первым из этих условий самодовольный интриган обладал в достаточной степени, так как в австрийских деньгах ему не было отказа. Что касается изобретательности и мужества, то он верил, что у него и того, и другого вполне достаточно, хотя в его попытках освободить королевскую семью эти качества плохо ему служили. Де Батц не допускал мысли, чтобы Рыцарь Алого Первоцвета и члены его Лиги могли в чем-нибудь его превзойти; надо было лишь устроить так, чтобы они никак не могли помешать ему в попытке освободить дофина.

Из этой задумчивости его вывел резкий оклик Эрона, подозвавшего его к себе. Вынув из кармана ключи, агент собственноручно отпер тяжелую, обитую железом дверь и отрывисто приказал де Батцу и Дюпону пройти в помещение, после чего снова запер за ними дверь, оставив солдат снаружи. Перейдя через темную переднюю, он постучал в противоположную дверь.

– Симон, ты здесь, старина? – крикнул он.

За дверью послышалась какая-то возня, словно передвигали мебель, затем дверь распахнулась, и грубый голос пригласил поздних посетителей войти.

В комнате было чрезвычайно душно от табачного дыма, запаха кокса и копоти от лампы; ко всему этому примешивался острый запах крепкого спирта. Поставив свой фонарь на пол, Дюпон остался в передней, прислонившись в уголке; вследствие частых повторений любимое зрелище Эрона перестало интересовать этого мирного «патриота». Де Батц огляделся кругом с любопытством, смешанным с отвращением. Комната была довольно обширных размеров. В одном углу стояла монументальная кровать, в другом – огромный диван; кроме того, в ней было наставлено столько шкафов, кресел, ящиков и всякой всячины, что она казалась складом мебели средней руки. Посреди всего этого находился довольно полный мужчина с бледными, точно выцветшими глазами и толстыми губами, а рядом с ним – моложавая женщина, чрезмерная полнота которой, так же, как и значительная бледность, указывали на слабое здоровье и сидячий образ жизни. Вдруг она неожиданно отошла в сторону, и де Батц увидел в уголке жалкую фигурку некоронованного короля Франции.

– Отчего Капет не в постели? – спросил Эрон.

– Он не хотел сегодня читать свои молитвы, – с хриплым смехом ответил Симон, – и лекарство не хотел пить. Уж могу сказать: это место скорее для собак, чем для людей.

– Если тебе здесь не нравится, старик, можешь подать в отставку, – холодно сказал Эрон. – И без тебя найдется на это место много охотников.

Бывший кожевник что-то проворчал и плюнул в сторону царственного мальчика, который стоял с равнодушным лицом, мало интересуясь тем, что происходило вокруг него. Де Батц не мог не заметить, что мальчика, по-видимому, сытно кормили и что на нем была теплая куртка из грубого сукна, шерстяные чулки и толстые башмаки. Золотистые кудри, по которым покойная королева Мария Антуанетта с любовью проводила тонкими, надушенными пальчиками, теперь в беспорядке свешивались на лицо, давно утратившее всякий след достоинства.

Жена Симона знаком подозвала его к себе, и ребенок тотчас подошел без всякого страха.

– Так трудно держать его чистым! – словно извиняясь, обратилась она к де Батцу и углом грубого, грязного передника обтерла дофину лицо. – А теперь будь умным мальчиком, выпей лекарство и ответь свой урок, чтобы сделать маме приятное; тогда и пойдешь спать. – Взяв со стола стакан с прозрачной жидкостью, которую де Батц принял за воду, она поднесла напиток к губам мальчика; тот отвернулся и захныкал.

– Разве лекарство такое не вкусное? – осведомился де Батц.

– Господи! – воскликнула Симон. – Это просто самая лучшая водка, какую только можно достать. Капет ее любит: от нее он становится веселым и хорошо спит. Пей же скорей, – шепнула она, видя, что Эрон занят разговором с ее мужем. – Ты знаешь, что папа рассердится, если ты не выпьешь хотя бы половины.

Сделав гримасу, мальчик вдруг решился и взял стакан. Де Батц с трудом верил собственным глазам, видя, как потомок Людовика Святого опорожняет стакан крепчайшей водки по приказанию жены грубого кожевника, которую должен называть мамой. Барон с отвращением отвернулся.

Симон с видимым удовольствием наблюдал за этой сценой, и в его бесцветных глазах светилось торжество.

– А теперь, малыш, – весело обратился он к дофину, – покажи вот этому гражданину, как ты читаешь молитвы! – Вытащив из угла засаленный красный колпак, украшенный трехцветной кокардой, и рваный грязный флаг, бывший когда-то белым, с вышитыми на нем золотыми лилиями, он надел колпак мальчику на голову, а флаг бросил на пол. – Ну, Капет, читай свои молитвы! – сказал он, сопровождая свои слова веселым смехом.

Все его движения были грубы, нескладны. Расхаживая по комнате, он то сворачивал с места стул, то натыкался на кресло.

Воображению де Батца представились роскошные залы Версаля и изящные аристократки, ухаживавшие за этим ребенком, который теперь стоял перед ним и покорно топтал ногами знамя, бывшее с Генрихом IV в сражении при Ирви; потомок Бурбонов плевал на их знамя, вытирая башмак о его потертые складки, а затем резким, надтреснутым голосом запел «Карманьолу»: «За ira! Зa ira! Les aristos `a la lanterne!» [3]. Слушая его песни, де Батц готов был заткнуть уши и бежать вон из комнаты. От движения щёки мальчика разгорелись, глаза заблестели от выпитой водки; размахивая колпаком, он восклицал:

– Да здравствует Республика!

Симон хлопала в ладоши, с гордостью глядя на ребенка, а ее муж то и дело посматривал на Эрона, ожидая одобрения.

Эрон кивнул и процедил сквозь зубы что-то вроде похвалы.

– А теперь отвечай свой катехизис, Капет, – хриплым голосом произнес Симон.

Мальчик опустил руки по швам и наступил на золотые лилии, составлявшие гордость его предков.

– Как тебя зовут? – спросил Симон.

– Людовик Капет.

– Кто ты?

– Гражданин Французской Республики.

– Кто твой отец?

– Людовик Капет, бывший король, тиран, погибший по воле народа.

– Кто твоя мать?

Де Батц невольно вскрикнул от ужаса, услышав, как ребенок равнодушно произнес циничное ругательство. Несмотря на все свои недостатки, он все-таки был по рождению джентльмен и не мог не возмущаться тем, что ему пришлось видеть и слышать.

Он быстро направился к двери.

– Ну, каково, гражданин? – фыркнул Эрон. – Удовлетворены ли вы тем, что видите?

– Может, гражданин пожелает посмотреть, как Капет будет восседать на золоченом кресле, – насмешливо предложил бывший кожевенник, – а мы с женой встанем на колени и будем целовать ему руки?

– Здесь страшно жарко, – пробормотал де Батц, взявшись за ручку двери. – У меня просто голова кружится.

– Ну, сын мой, Капет, отправляйся спать, – сказал Симон, толкая мальчика к постели. – Ты так пьян, что всякий добрый республиканец остался бы доволен!

В виде ласки он ущипнул мальчика за ухо, а затем поддал его сзади коленом. В настоящую минуту он был доволен маленьким Капетом и вовсе не хотел быть с ним грубым; его потешало впечатление, произведенное на незнакомого посетителя молитвами и катехизисом Капета.

Что касается мальчика, то его возбуждение вдруг сменилось неодолимым желанием уснуть, и он не раздеваясь повалился на диван. Симон заботливо поспешила подложить ему под голову подушку, и через минуту ребенок уже спал крепким сном.

– Я доволен вами, гражданин Симон, – проговорил Эрон, направляясь к двери, – и дам о вас в Комитет благоприятный отзыв. Что касается гражданки, – прибавил он, обращаясь к жене Симона с недоброй улыбкой, – то она лучше сделала бы, если бы поменьше старалась. Совсем ни к чему подкладывать подушку под голову этого отродья. У многих добрых патриотов нет никакой подушки. Уберите ее! И мне не нравится, что у мальчишки на ногах сапоги: с него довольно и простых сабо.

Гражданка Симон ничего не возразила. Казалось, с ее губ готов был сорваться какой-то ответ, но ее остановил повелительный взгляд мужа, любезно провожавшего гостей до двери.

– Вот как мы ведем свои дела, гражданин! – угрюмо произнес Эрон, обращаясь к барону, когда они снова вернулись в его контору.

– Что вы за дьяволы! – выругался де Батц, долго не приходивший в себя от ужаса и отвращения.

– Мы добрые патриоты, – возразил Эрон, – и отродье тирана ведет ту же самую жизнь, какую вели сотни тысяч детей, когда его отец угнетал народ. Впрочем, что я говорю? Он живет гораздо лучше их! Он сыт и тепло одет, а тысячи невинных детей, на совести которых не лежит отца-деспота, умирают от голода.

В глазах агента при этом было столько злобы, что у его собеседника от ужаса кровь застыла в жилах. При воспоминании о тех, кого он считал угнетателями народа, Эрон превращался в дикого, ненасытного зверя, и де Батц сознавал, что никакими миллионами нельзя у него купить свободу маленького короля.

– Придется проститься с Симоном и его супругой, – снова заговорил Эрон, бросая на приятеля подозрительный взгляд, – в лице этой женщины есть что-то, не внушающее доверия. Я прогоню их, как только найду патриота понадежнее. Что у нас сегодня? Четверг, вернее – уже пятница. К воскресенью я покончу с Симоном. Мне показалось, что вы переглядывались с этой бабой, – злобно продолжал он, ударив по столу кулаком с такой силой, что чернильница чуть не опрокинулась, – и если я узнаю…

В этом месте его речи де Батц нашел полезным пошуршать в кармане деньгами.

– Если вы попытаетесь добраться до Капета, – хриплым голосом докончил Эрон, – я собственноручно предам вас трибуналу!

«Если ты, конечно, меня поймаешь, мой друг», – подумал де Батц.

Его деятельный мозг уже принялся за работу. При посещении башни Тампля он заметил, что жена Симона могла оказаться ему полезной; он считал, что корыстолюбивую женщину ему будет вовсе не трудно подкупить.

Несмотря на угрозы Эрона, де Батц и не думал отказываться от предприятия, сулившего ему миллионы; но прежде всего следовало отделаться от беспокойного Рыцаря Алого Первоцвета, который со своими сумасшедшими товарищами действительно серьезно мешал планам барона. Без этого непрошеного вмешательства он мог не спеша подготавливать освобождение дофина, чтобы действовать наверняка, а тем временем неугомонные англичане могли выхватить у него из-под носа такой лакомый кусок. Думая об этом, гасконец-роялист проникался к ним такой же злобной ненавистью, как и главный агент Комитета общественного спасения.

– Если эта маленькая гадина улизнет, – продолжал между тем Эрон, – то я через двадцать четыре часа сложу голову на гильотине, как эти собаки-аристократы! Я действительно ночей не сплю, придумывая, как бы получше уберечь этого мальчишку Капета. Этим Симонам я никогда не доверял.

– Не доверяли? – воскликнул де Батц. – Да разве можно найти где-нибудь более бесчеловечных чудовищ?

– Бесчеловечные чудовища! – фыркнул Эрон. – Нет, они плохо исполняют свои обязанности. Мы хотим, чтобы из этого отродья тирана вышел настоящий республиканец и добрый патриот, который уже не годился бы в короли, если бы вы и ваши проклятые единомышленники завладели им. Со временем это будет человек, который не сумеет есть иначе, как пальцами, и каждый вечер будет мертвецки пьян. Вот что нам нужно! Мы сделаем его негодным для вашей цели, если бы вы даже его похитили. Но это вам не удастся! Лучше я собственными руками задушу мальчишку!

Эрон схватил свою коротенькую трубку и несколько времени с ожесточением курил.

– Друг мой, – начал де Батц, – вы совершенно напрасно волнуетесь. Кто сказал вам, будто я хочу впутываться в эти дела?

– Лучше и не пробуйте! – прорычал Эрон.

– Вы уже сказали это. Только не думаете ли вы, что было бы гораздо разумнее, вместо того, чтобы сосредоточивать исключительное внимание на моей недостойной особе, обратить ваши помыслы к тому человеку, который, поверьте, гораздо опаснее?

– Кто это?

– Англичанин, известный под именем Рыцаря Алого Первоцвета. Вы, конечно, слышали о его подвигах? Думаю, гражданин Шовелен и гражданин Колло много могут порассказать о нем.

– Их стоило бы обоих гильотинировать за постыдный промах в Булони прошлой осенью.

– Берегитесь, как бы такое же обвинение не было предъявлено теперь вам! – хладнокровно произнес де Батц. – Ведь Рыцарь Алого Первоцвета в настоящее время в Париже.

– Черт бы его побрал!

– И как вы думаете, зачем он явился? – спросил де Батц и с намерением немного помолчал, а затем медленно и многозначительно сказал: – Затем, чтобы спасти от тюрьмы самого драгоценного из узников Тампля!

– Как вы это узнали? – с гневом спросил Эрон.

– Я догадался. Сегодня я встретил в Национальном театре одного из членов Лиги Алого Первоцвета.

– Будь он проклят! Где его найти?

– Если вы подпишете расписку в получении трех тысяч пятисот ливров, которые я жажду передать вам, то я скажу вам, где его найти.

– Где деньги?

– У меня в кармане.

Молча придвинув к себе чернильницу и бумагу, Эрон поспешно нацарапал несколько слов и, засыпав написанное песком, протянул бумагу де Батцу.

Тот внимательно прочел ее и вскользь заметил:

– Вы даете мне всего две недели свободы?

– За эти деньги этого достаточно; если вы желаете продлить срок, вам стоит увеличить сумму.

– Пусть остается так, – спокойно произнес де Батц, складывая бумагу. – По нынешним временам и две недели безопасности во Франции – обстоятельство очень приятное. Да и я предпочитаю быть с вами в постоянных сношениях, друг Эрон. Через две недели я опять явлюсь к вам.

Вынув из кармана кожаный бумажник, он достал из него пачку банковых билетов и положил их на стол перед Эроном, а расписку бережно спрятал в бумажник и снова положил в карман. Эрон тем временем пересчитывал деньги. Теперь всякая свирепость исчезла с его лица, выражавшего лишь удовлетворенную жадность.

– Ну, – сказал он, проверив деньги и спрятав их во внутренний карман камзола, – расскажите мне про вашего друга.

– Я знаю его уже несколько лет, – начал де Батц. – Это родственник гражданина Сен-Жюста и он принадлежит к Лиге Алого Первоцвета.

– Где он живет?

– Это уже ваше дело узнать. Я видел его в театре, а затем в фойе, где он строил куры гражданке Ланж. Я слышал, что завтра он собирается к ней около четырех часов. Вы, разумеется, знаете, где она живет.

Подождав, пока Эрон записал что-то на листке бумаги, де Батц встал и накинул на плечи плащ. Через десять минут он уже шел по улице Тампль, глядя на маленькое решетчатое окно, за которым томился несчастный принц. По странности человеческой натуры, он не замечал всей низости той роли, какую только что играл при свидании с агентом Комитета общественного спасения, с отвращением вспоминая в то же время все слова Эрона и старания супругов Симон сделать из маленького некоронованного короля настоящего республиканца и доброго патриота.

Глава 6

– Вчера вы были крайне нелюбезны! – промолвила мадемуазель Ланж. – Как могла я улыбаться, видя вас таким суровым?

– Вчера мы были не одни, – ответил Арман. – Как мог я говорить о том, что близко моему сердцу, зная, что равнодушные уши услышат то, что предназначалось для вас одной?

– Это вас в Англии учат так красиво выражаться?

– Нет, мадемуазель, это умение невольно рождается в душе при виде чудных женских глаз.

Ланж сидела на маленьком диванчике, прислонившись головкой к мягкой подушке; на некотором расстоянии от нее на низеньком кресле поместился Арман. Зная, что она страстно любит цветы, он принес ей огромный букет первых фиалок, лежавший у нее на коленях. Артистка была немного взволнована и часто вспыхивала ярким румянцем под устремленными на нее восторженными взглядами молодого человека.

Ланж была сирота и жила с дальней родственницей, особой средних лет, которая исполняла при пользовавшейся успехом актрисе обязанности дуэньи, экономки и служанки, и держала чересчур смелых поклонников в известных границах.

Она рассказала Сен-Жюсту всю свою прежнюю жизнь, детство, проведенное в задней комнате при лавке ювелира, родственника ее покойной матери; сообщила, как ей страстно хотелось попасть на сцену, как боролась с родными, не чуждыми предрассудков своего сословия, как, наконец, добилась желанной свободы. При этом она не скрыла своего скромного происхождения; наоборот, гордилась тем, что в двадцать лет была уже одной из самых известных в художественном мире артисток и что всем этим была обязана только себе. Расспрашивая Армана о его сестре, она невольно коснулась Англии и личности Рыцаря Алого Первоцвета.

– Говорят, что человеколюбие играет лишь второстепенную роль в его подвигах, – сказала она, – что главным двигателем во всем этом является азарт.

– Как всякий англичанин, Рыцарь Алого Первоцвета немного стыдится выказывать чувства; он готов даже отрицать всякие благороднейшие чувства, наполняющие его сердце. Но возможно, что и азарт играет немаловажную роль в его деятельности, связанной с огромным риском.

– Во Франции его боятся. Он уже столько народу спас от смерти!

– И спасет еще многих, Бог даст.

– Ах, если бы он мог спасти бедного маленького узника в Тампле! О, если бы ваш благородный Рыцарь Алого Первоцвета отважился спасти этого невинного агнца, – прибавила она со внезапно набежавшими на глаза слезами, – я в глубине души благословила бы его и сделала все, что только могу, лишь бы ему помочь!

– Да благословит вас Бог за эти слова, мадемуазель! – воскликнул Арман, опускаясь перед ней на колени. – Я уже начал терять веру во Францию, начал думать, что все здесь – и мужчины, и женщины – низкие, злые, жестокие люди; но теперь могу только на коленях благодарить вас за ваши участливые слова, за то нежное выражение, которое видел в ваших глазах, когда вы говорили о несчастном, беспомощном, всеми брошенном дофине.

Ланж больше не удерживала слез, катившихся по щекам. Одной рукой она прижала к глазам тоненький батистовый платочек, а другую невольно протянула Арману, продолжавшему стоять на коленях. Под влиянием охватившего его чувства он обнял Ланж за талию и стал шептать нежные слова любви, готовый поцелуями осушить ее слезы.

Вдруг на лестнице послышались тяжелые шаги нескольких человек, затем раздался женский крик, и с выражением ужаса на лице в комнату ворвалась мадам Бэлом, родственница Ланж.

– Жанна, дитя мое! Это ужасно! Что с нами будет? – простонала она, закрывая голову передником и падая в кресло.

Ланж и ее гость в первую минуту не тронулись с места, словно не отдавая себе отчета в случившемся, но в следующий момент до их слуха долетел резкий окрик:

– Именем народа, откройте!

В то страшное время такое требование всегда служило прологом к драме, первый акт которой неизбежно кончался арестом, а второй почти всегда – гильотиной.

Жанна и Арман взглянули друг на друга, сознавая, что только смерть может разлучить их. Не сводя взора с Сен-Жюста, с горячим поцелуем приникшего к ее руке, Жанна твердо произнесла:

– Тетя Мари, соберись с духом и сделай, что я скажу!

– Именем народа, откройте! – снова крикнул грубый голос за дверью.

Бэлом сбросила с головы передник и в изумлении смотрела на всегда кроткую Жанну, неожиданно заговорившую таким повелительным тоном. Видимое спокойствие и твердость племянницы оказали свое действие на старушку.

– Что ты думаешь делать? – трепещущим голосом спросила она.

– Прежде всего ступай отворить дверь!

– Но… там солдаты…

– Если ты добровольно их не впустишь, они через две минуты высадят дверь, – с прежним спокойствием возразила Жанна. – Открывая дверь, ворчи погромче, что тебе помешали стряпать, и сразу скажи солдатам, что они найдут меня в будуаре. Иди же, ради Бога! – с нетерпением повторила она. – Иди, пока дверь еще цела.

Испуганная Бэлом поспешно повиновалась. Действительно, нельзя было терять ни минуты – снаружи в третий раз послышалось грозное:

– Именем народа, откройте!

– Начинайте поскорее что-нибудь декламировать. Какое-нибудь любовное объяснение! – быстро шепнула Жанна Сен-Жюсту, не поднимая его с колен. – Какое вы знаете?

Арман подумал, что она от страха помешалась.

– Мадемуазель… – начал он, стараясь ее успокоить.

– Слушайте и делайте, что я скажу! – с полным самообладанием промолвила она. – Тетя Мари послушала меня. Согласны вы последовать ее примеру?

– Готов даже умереть! – с живостью воскликнул Арман.

– Тогда начинайте скорее декламировать! – умоляла Жанна. – Неужели вы не знаете никакого монолога наизусть? Или объяснение Родриго с Хименой? Если не это, так что-нибудь другое! – быстро проговорила она. – Только скорее! Каждая минута дорога!

Это была правда: из передней уже слышно было, как грубый голос спрашивал, где гражданка Ланж.

– У себя, в будуаре, – ответила тетя Мари, под влиянием страха отлично разыгравшая свою роль. – Вот уж не вовремя-то! – ворчала она. – Ведь сегодня у меня хлеб печется!

– Придумайте же скорее! – с отчаянием прошептала Жанна, в смертельном страхе сжимая руку Сен-Жюста. – Ради спасения нашей жизни… Арман!

В первый раз в эту страшную минуту она назвала Сен-Жюста по имени. Словно по вдохновению свыше, он сразу понял, чего она требовала, и в тот момент, как дверь будуара широко распахнулась, он, все еще стоя на коленях, прижал руку к сердцу, а другую подняв к небу, громко продекламировал из «Сида» несколько строк.

– Нет, нет, милый кузен, – с недовольной гримасой проговорила хорошенькая артистка, – это никуда не годится! Вы не должны так подчеркивать конец каждой строки…

Эрон (это он так порывисто распахнул дверь) в недоумении остановился на пороге. Он рассчитывал найти здесь одного из приверженцев неутомимого Рыцаря Алого Первоцвета, а вместо этого увидел молодого человека, который хотя и стоял на коленях перед гражданкой Ланж, но, по-видимому, был далек от восхищения ею и хладнокровно цитировал стихи.

– Что это значит? – грубо спросил Эрон.

Ланж невольно вскрикнула от неожиданности.

– Как, сам гражданин Эрон? – воскликнули она, кокетливо разыгрывая смущение. – Отчего же тетя Мари не доложила о вас? Это большое упущение с ее стороны! Впрочем, сегодня она занята – она собиралась печь хлеб, и я не решаюсь сделать ей замечание. Садитесь, пожалуйста, гражданин Эрон! А вас, кузен, – весело обратилась она к Сен-Жюсту, – прошу не стоять больше в таком глупом положении!

Некоторую лихорадочность в движениях и легкий румянец на щеках можно было свободно объяснить боязнью перед таким неожиданным посещением. Эрон настолько растерялся, найдя совершенно не то, что ожидал, что молча смотрел на молодую хозяйку, продолжавшую болтать как ни в чем не бывало.

– Кузен, – произнесла Жанна, обращаясь к Арману, поднявшемуся наконец с колен, – это гражданин Эрон, о котором я вам говорила. А это – мой кузен Бэлом, только что приехавший из провинции, – обратилась она к Эрону. – Он играл в Орлеане главные роли в трагедиях Корнеля; однако, боюсь, парижская публика окажется не такой снисходительной, как орлеанская. Но отчего у вас такой мрачный вид, гражданин? – вдруг спросила она, понизив голос и словно лишь теперь поняв, что Эрон мог прийти вовсе не в качестве почитателя ее таланта. – Я ведь думала, вы пришли поздравить меня с моим вчерашним успехом. Я видела вас вчера в театре, хотя вы и не захотели потом прийти ко мне. Посмотрите на эти цветы! Были такие овации! – Жанна указала на многочисленные букеты в вазах. – Гражданин Дантон сам поднес мне букет фиалок, а Сантерр – нарциссы. А вот этот лавровый венок – не правда ли, хорош? – я получила от самого гражданина Робеспьера!

Непринужденность юной артистки совсем сбила Эрона с толку: он был уверен, что де Батц говорил ему про англичанина; всем известно, что приверженцы Рыцаря Алого Первоцвета – англичане с рыжими волосами и огромными, выдающимися вперед зубами, а здесь…

Арман, которому грозная опасность придала находчивости, расхаживал взад и вперед по комнате, продолжая декламировать отрывки из «Сида».

– Нет, нет, – с нетерпением перебила его Ланж, – нельзя так говорить.

Притом она так забавно передразнила его неловкие жесты и неправильные ударения, что сам Эрон не мог удержаться от смеха.

– Так это – кузен из Орлеана? – спросил он, так резко бросаясь в кресло, что оно заскрипело под ним.

– Да, настоящий простофиля! – насмешливо ответила Жанна. – А теперь, гражданин Эрон, вы должны выпить с нами чашечку кофе. Гектор, – обратилась она к Сен-Жюсту, – спуститесь с облаков и попросите тетю Мари поторопиться с кофе.

Кажется, в первый раз Эрона приглашали остаться и выпить чашечку кофе вместе с жертвой. Хотя он и убедился, что кузен Ланж – с головы до ног чистокровный француз, однако если бы он получил донос от кого-нибудь другого, то все-таки отнесся бы к этому кузену с сильным подозрением; но сам де Батц не возбуждал в нем никакого доверия, и теперь у него вдруг мелькнула мысль, что барон нарочно послал его по ложному следу, чтобы самому безопаснее добраться до башни Тампль. Эрон уже видел, как де Батц, завладев ключами от тюрьмы и пользуясь беспечностью стражи, проникает всюду, не встречая нигде препятствий. В настоящую минуту он даже забыл свою теорию о том, что человек, посаженный в тюрьму, всегда безопаснее человека, оставленного на свободе, и, вскочив с кресла, собрался уходить, помня, что было раз и навсегда условлено считать актеров чуждыми политике, следовательно – людьми безопасными.

Упрекнув его за короткий визит, Жанна с намерением упомянула о маленьком дофине, рассчитывая, что это напоминание побудит Эрона поспешить в Тампль.

– Вчера, гражданин, – кокетливо сказала она, – я была крайне польщена тем, что вы забыли даже на время о маленьком Капете, чтобы присутствовать на дебюте Селимены.

– Забыть его! – повторил Эрон, с трудом подавив ругательство. – Я никогда не забываю об этом отродье! Да и теперь должен спешить к нему: уж чересчур много кошек точат зубы на мою мышку. До свидания, гражданка! Знаю, что должен был бы принести вам цветов, но у меня столько дел!.. Я совсем измучен!

– Я вам верю, – серьезно ответила Жанна. – Но все-таки приходите сегодня вечером в театр. Я играю Камиллу; это – одна из моих лучших ролей.

– Да-да, я приду… может быть… Очень буду рад вас видеть. А где остановился ваш кузен? – неожиданно спросил он.

– У меня, – не задумываясь, смело ответила Жанна.

– Хорошо! Скажите ему, чтобы завтра утром пришел в Консьержери [4]за охранным свидетельством. Этого требует новый закон. Вам также следует обзавестись таким свидетельством.

– Прекрасно! Завтра мы с Гектором вместе придем в Консьержери; может, и тетя Мари придет. Вы не пошлете нас к тетушке гильотине? – беспечно проговорила Жанна. – Вам ведь не найти другой такой Камиллы… да и такой прекрасной Селимены! – Продолжая весело щебетать, Жанна проводила гостя до самой двери. – Вы – настоящий аристо, гражданин! – воскликнула она, с прекрасно разыгранным восхищением указывая на двух стражников, ожидавших Эрона в передней. – Я горжусь, что у моих дверей столько граждан. Смотрите же, приходите сегодня вечером смотреть Камиллу и не забудьте заглянуть в фойе, дверь которого будет всегда для вас гостеприимно открыта.

Ланж сделала Эрону шаловливый реверанс, и он ушел в сопровождении своих телохранителей.

Заперев за ним дверь, Жанна стояла, прислушиваясь, пока их шаги не раздались уже во дворе. Тогда она с облегчением вздохнула и медленно направилась в будуар, только тут почувствовав, чего ей стоило выдержать всю эту сцену. За сильным нервным напряжением последовала неизбежная реакция; Жанна, шатаясь, с трудом добралась до своей комнаты и упала в кресло. В ту же минуту Арман, очутившись перед ней на коленях, сжал ее в объятиях.

– Вы должны немедленно покинуть Францию, – заговорила она сквозь рыдания, которых уже не в силах была удержать. – Он вернется, я его хорошо знаю. Вы только в Англии будете в безопасности.

Но Сен-Жюст не мог ни о чем думать, кроме Жанны. Эрон, Париж, весь мир не существовал для него.

– Я обязан вам жизнью! – прошептал он. – Какая вы мужественная! Как я вас люблю!

Ему казалось, что он всегда любил Жанну. В ней он нашел все, чему привык поклоняться, чем всегда восхищался в своем благородном вожде, видя в нем воплощение всех своих идеалов. Жанна обладала всеми качествами, которыми глубоко чтимый им герой приводил его в безграничный восторг. Арман не переставал удивляться мужеству Жанны, спокойной находчивости и смелости, которые помогли ей отвратить грозившую ему опасность. Но чем же он заслужил все это; почему она ради него рисковала своей драгоценной жизнью? Это и сама Жанна не сумела бы объяснить.

Мало-помалу нервное волнение улеглось; только Жанна никак не могла удержать слезы, впрочем, нисколько не безобразившие ее хорошенького личика. Она не могла двинуться с места, не могла пошевельнуться, так как Арман продолжал обнимать ее колени; но ей было хорошо, покойно, и она не отнимала рук, которые Сен-Жюст не переставал покрывать поцелуями.

Минуты летели, а им надо было столько сказать друг другу! Уже сгущались вечерние тени; комната погрузилась во мрак, потому что тетя Мари, которая, вероятно, еще не пришла в себя от пережитого ужаса, не спешила зажечь свет; но молодые люди не жаловались на это.

– Ты меня любишь? – прошептал Арман, поднявшись с колен и заглядывая в глаза Жанне.

Она молча склонила голову к нему на грудь.

Тетя Мари наконец принесла лампу и нашла их сидящими рядом, рука об руку, забывшими все на свете, кроме своей великой любви. Внесенный свет нарушил очарование, волшебной сказке пришел конец.

– О, дорогая моя! – дрожащим голосом начала тетя Мари. – Как тебе удалось избавиться от этих животных?

Ей никто не ответил, и она, вглядевшись пристальнее в молодых людей, не стала больше ни о чем расспрашивать, поняв, что им не до нее и ее страхов, и на цыпочках вышла из комнаты.

– Твоя жизнь в опасности, – сказала Жанна, пробудившись от очарования и вернувшись к действительности. – Умоляю, береги ее ради меня! Уезжай поскорее из Парижа! Каждый час, который ты проведешь здесь, только увеличивает опасность.

– Я не могу покинуть Париж, пока ты здесь.

– Но мне ничто не грозит, – возразила она. – Не забудь, что я – актриса, а правительство не обращает внимания на нас, бедных шутов. Людям необходимо развлекаться, даже в промежутках между двумя убийствами. Мне даже гораздо безопаснее остаться здесь, так как мой поспешный отъезд мог бы для нас обоих оказаться гибельным.

Она была права, но Арман не мог решиться оставить ее одну в Париже.

– Послушай, дорогая, – сказал он, немного подумав, – разреши мне переговорить с Рыцарем Алого Первоцвета! Он в настоящее время в Париже, и моя жизнь, и мои действия в полном его распоряжении. Я не могу сейчас же уехать из Франции. Я и мои товарищи должны помочь нашему предводителю в серьезном деле, сущности которого он еще не открыл нам, но я уверен, что дело идет об освобождении дофина из Тампля.

У Жанны вырвался невольный крик ужаса.

– Нет-нет, – быстро и серьезно заговорила она, – это невозможно! Кто-то выдал тебя, и за тобой, наверное, следят. Я думаю, тут замешан этот отвратительный де Батц. Нам удалось сбить шпионов с толку, но лишь на самое короткое время. Эрон живо раскается в своей беспечности и вернется. Меня он, может быть, оставит в покое, но за тобой будет следить; тебя потащат в Консьержери для выдачи документа, и тогда обнаружится твое настоящее имя. Хотя тебе на этот раз удалось обмануть его, он все-таки не выпустит тебя из виду, и если ваш предводитель удержит вас в Париже, твоя смерть будет на его совести.

Последние слова Жанна произнесла резким, жестким голосом. Она чисто по-женски уже готова была ненавидеть ту таинственную личность, которой до сих пор восхищалась, ненавидеть лишь потому, что жизнь и безопасность Армана зависели, казалось, от желания этого неуловимого героя.

– Тебе нечего за меня бояться, Жанна, – запротестовал Арман. – Рыцарь Алого Первоцвета бережет всех своих помощников и никогда не допустит, чтобы я подвергался бесполезному риску.

Его слова не убедили Жанну; она уже ревновала его к неизвестному человеку, умевшему вызвать к себе такое восторженное чувство.

– Во всяком случае, я не могу уехать из Парижа, – продолжал Сен-Жюст, – пока буду знать, что ты здесь и, может быть, подвергаешься опасности. Я сойду с ума, если уеду, оставив тебя здесь. Мы вместе уедем в Англию и будем там счастливы. – И он принялся описывать Жанне красоты Кента, где намеревался поселиться с ней, и спросил в заключение: – Так ты поедешь со мною, моя дорогая, любимая?

– Конечно, если ты этого желаешь, Арман, – тихо прошептала Жанна.

Хотел ли он! Он завтра же увез бы ее туда, если бы это было возможно; но у нее был контракт с театром, затем надо было покончить с домом и обстановкой. А тетя Мари? Ну, она, разумеется, поедет с ними. Жанна думала, что к весне ей удастся устроить все дела, а Сен-Жюст клялся, что не уедет без нее из Парижа. Зная хорошо Эрона, Жанна понимала, что ей удалось лишь на несколько часов отвратить угрозу и что с этого дня Арману ежеминутно будет угрожать смертельная опасность. Наконец она обещала ему, что поступит по совету его вождя. Арман должен был увидеться с ним в тот же вечер, и, если их переселение будет решено, она поспешит с приготовлениями к отъезду и, может быть, через неделю последует за ним.

– А до тех пор этот жестокий человек не станет, может быть, рисковать твоей жизнью, – промолвила она. – Помни, Арман, что теперь твоя жизнь принадлежит мне. О, я готова ненавидеть твоего вождя за то, что ты так его любишь!

– Не говори так, дорогая, – остановил ее Сен-Жюст, – о человеке, близком к совершенству, благородном рыцаре, которого я люблю больше всех.

Как ни было это грустно, но все-таки им пришлось расстаться. Жанна сознавала, что, в сущности, чем скорее доберется Арман до своей квартиры, тем будет лучше, на случай, если Эрону вздумается прислать своих шпионов, чтобы следить за ним. У нее была смутная надежда, что если таинственный герой действительно обладал таким благородным сердцем, как уверял Сен-Жюст, то он почувствует сострадание к душевной тревоге скорбящей женщины и освободит любимого ею человека от данного им слова. Эта мысль немного утешила ее, и она стала торопить Армана скорее идти на свидание со своим вождем.

– Когда мы завтра увидимся? – спросил он.

– Теперь нам очень опасно встречаться, – ответила Жанна.

– Но я должен непременно видеть тебя!.. Я не могу прожить и дня, не повидав тебя.

– Самое безопасное место – театр.

– Я не могу ждать вечера. Разве нельзя мне прийти сюда?

– Ни за что на свете! Здесь могут караулить сыщики Эрона.

– Тогда где?

– Будь в час в театре, у входа на сцену, – сказала Жанна, немного подумав. – К этому времени наша репетиция кончится. Постарайся незаметно проскользнуть в комнату привратника. Я предупрежу его и пришлю за тобой свою горничную; она проводит тебя в мою уборную, где мы можем без помехи провести вместе с полчаса.

Арман вынужден был удовлетвориться этим, хотя ему страстно хотелось увидеться с Жанной опять в ее будуаре, где он был так счастлив. Наконец он ушел с твердым намерением доверить свою тайну Блейкни и просить его помочь Жанне как можно скорее выбраться из Парижа.

Глава 7

Долго бродил Арман по улицам, не отдавая себе отчета, куда идет. Все его помыслы были сосредоточены на любимой девушке; он вспоминал каждое ее слово, каждое движение, не переставая восхищаться ее красотой, мужеством и хладнокровием, с каким она приняла кровожадную ищейку, осквернившую своим присутствием патриархальный старосветский будуар. Очнулся Арман лишь тогда, когда почувствовал усталость и голод. Войдя в первую попавшуюся таверну, он поужинал, не обращая никакого внимания на то, что ему подавали и был ли еще кто-нибудь в зале при его приходе.

Когда он снова очутился на улице, дул резкий северо-восточный ветер и снег валил хлопьями. Плотно закутавшись в плащ, Арман поспешно направился к жилищу Блейкни, где его ждали и до которого было довольно далеко. Ему вдруг захотелось поскорее очутиться среди друзей, услышать спокойный голос Рыцаря Алого Первоцвета и убедиться, что Жанна отныне будет находиться под охраной его Лиги.

Блейкни занимал небольшой дом на набережной д’Эколь, позади церкви Сен-Жермен л’Оксерруа. На той самой башне, с которой за двести лет перед тем прозвучал призыв к избиению гугенотов, только что пробило девять часов. Быстро проскользнув в отворенные ворота, Арман прошел через темный двор и поднялся по каменной лестнице. Через минуту он был в кругу друзей, с которыми мог расслабиться. Хотя обстановка была самая незатейливая, подобно всем меблированным помещениям той эпохи, но во всем чувствовалось присутствие человека с прихотливым и изящным вкусом. Чистота была безусловная; из камина распространялась приятная теплота; окна не были плотно закрыты и пропускали в комнату струю свежего воздуха; на столе в грубом глиняном кувшине стоял большой букет роз, а носившийся в воздухе легкий аромат тонких духов был особенно приятен после отравленного воздуха узких парижских улиц.

В комнате уже находились сэр Эндрю Фоукс, лорд Тони и лорд Гастингс, дружески приветствовавшие Сен-Жюста.

– А где же Блейкни? – спросил Арман, пожимая им руки.

– Здесь! – послышался громкий, приятный голос.

Арман, оглянувшись, увидел Блейкни, стоявшего в дверях комнаты.

Какой спокойный вид имел этот герой-человек! А ведь за его голову французское революционное правительство заплатило бы любую сумму. Происходило ли это от беспечности или от незнания грозившей ему опасности? Это не мог сказать даже его ближайший друг Эндрю Фоукс. Глядя на этого джентльмена в безукоризненно сшитом костюме, с дорогими кружевами у ворота и рукавов, с изящной табакеркой в одной руке и тонким батистовым платком в другой, никто не поверил бы, что это не пустой щеголь, а человек, способный на самые безумные поступки, вызывавшие в одной нации восторг, а в другой – жажду мщения.

Арман с радостью пожал Блейкни руку, чувствуя, однако, некоторое угрызение совести при воспоминании о том, как провел он сегодняшний день; ему даже показалось, что из-под полуопущенных век Блейкни устремил на него испытующий взор, от которого не могло укрыться, что в эту минуту происходило в душе молодого человека.

– Боюсь, я опоздал, – сказал Арман. – В темноте я сбился с дороги. Надеюсь, вы недолго меня ждали?

Все придвинули стулья к огню, кроме Блейкни, который предпочел остаться стоять.

– Дело касается дофина, – без всяких предисловий начал он.

Ни для кого это известие не было неожиданным, все об этом догадывались. Ради этого рискованного дела Эндрю Фоукс покинул свою молодую жену, а Сен-Жюст уже раньше заявлял свое право на участие в этом благородном деле. Уже более трех месяцев Блейкни не покидал Францию, постоянно перевозя спасенных им несчастных из Парижа, Нанта или Орлеана в приморские города, где их встречали его друзья. Теперь изящный щеголь сбросил свою светскую маску, и перед собравшимися стоял человек, спокойно смотревший в глаза смертельной опасности, не старавшийся ни преувеличить ее, ни уменьшить, желавший только строго взвесить то, что им предстояло совершить.

– Кажется, все готово, – продолжал Блейкни после небольшой паузы. – Чету Симон неожиданно удалили; я это узнал сегодня. Они перебираются из Тампля в воскресенье, девятнадцатого. По-видимому, это – самый удобный для нас день. Насколько я понимаю, нельзя заранее составить никакого плана; в самую последнюю минуту какая-нибудь случайность может указать нам, как действовать. Но от каждого из вас я ожидаю помощи, которая должна выразиться в беспрекословном повиновении моим указаниям; лишь при таком условии мы можем сколько-нибудь надеяться на успех. – Он несколько раз прошелся по комнате, останавливаясь перед висевшей на стене картой Парижа и его окрестностей. – Я думаю, лучше всего будет сделать так, – заговорил он снова, присев на край стола и глядя на товарищей, не сводивших с него взора. – Разумеется, я до воскресенья останусь здесь, поджидая удобного случая, когда мне можно будет всего безопаснее проникнуть в Тампль и захватить ребенка. Конечно, я постараюсь выбрать момент, когда Симон будет переезжать, уступая место своему преемнику. Одному Богу известно, – серьезно добавил он, – каким образом мне удастся добраться до дофина. В настоящую же минуту я об этом знаю столько же, сколько и вы все.

Он с минуту помолчал. Все напряженно смотрели на него. Вдруг серьезное лицо Блейкни просияло, а в глазах вспыхнул веселый огонек.

– Одно мне совершенно ясно, – весело промолвил он, – что в воскресенье девятнадцатого января тысяча семьсот девяносто четвертого года его величество король Людовик Семнадцатый, сопровождаемый мною, покинет этот отвратительный дом. Также несомненно для меня и то, что здешние бесчеловечные негодяи не завладеют мной, пока на моих руках будет эта драгоценная ноша. Поэтому прошу вас, милый мой Арман, – прибавил он с задушевным смехом, – не смотрите так мрачно и помните, что нам понадобится вся ваша сообразительность.

– Что я должен буду делать, Перси? – спросил Арман.

– Сейчас скажу, только сначала объясню вам общее положение дела. Ребенок будет увезен из Тампля в воскресенье, но в котором часу, не могу сказать; чем позже это произойдет, тем лучше, так как вечером можно с меньшим риском увезти его из Парижа. Нам следует действовать почти наверняка; ведь если наша попытка не удастся и ребенку придется снова вернуться в Тампль, то его положение станет гораздо хуже теперешнего. Между девятью и десятью часами я надеюсь увезти его из Парижа через заставу Ла-Виллетт; там меня должны ожидать Тони и Фоукс с какой-нибудь крытой повозкой, разумеется, переодетые так, как подскажет им их изобретательность. Вот несколько удостоверений личности; я их коллекционирую: они всегда полезны.

Все оживленно подошли к Блейкни.

Он достал из кармана целую пачку засаленных от прикосновения документов, какими Комитет общественного спасения снабжал всех свободных граждан новой Республики и без которых никто не мог переменить место жительства, не вызывая подозрения.

– Выбери, что найдешь более подходящим для нашего случая, – сказал он, передавая документы Фоуксу, – и ты также, Тони. Вы можете быть каменщиками, возчиками угля или трубочистами; мне это безразлично, лишь бы имели возможность получше загримироваться, чтобы, не подвергаясь опасности быть заподозренными, запастись повозкой и ждать меня в указанном месте.

Пересмотрев документы, Фоукс со смехом передал их Тони, и оба джентльмена принялись обсуждать преимущества того или другого переодевания.

– В качестве трубочистов вы можете наложить больше грима, – заметил Блейкни, – да и сажа для глаз не так вредна как угольная пыль.

– Но сажа сильнее пристает, – заявил Тони, – а мы вряд ли попадем в ванну раньше, чем через неделю.

– Разумеется, раньше не попадете! – со смехом подтвердил Блейкни. – Ах ты сибарит!

– Через неделю сажу, пожалуй, и не отмоешь, – задумчиво произнес сэр Эндрю.

– Если вы оба так капризны, – сказал Блейкни, пожав плечами, – то можно одному нарядиться краснокожим, а другому – красильщиком. Один до конца дней своих останется ярко-красным, так как красная краска не отстает от кожи, а другому придется купаться в скипидаре, пока все разноцветные остатки не согласятся расстаться с ним. Во всяком случае… о, милый мой Тони!.. Что за запах!.. – И расхохотавшись, как школьник, замышляющий шалость, Блейкни поднес к носу надушенный носовой платок.

Гастингс громко фыркнул, но получил за это от Тони изрядный удар в бок.

Арман с удивлением смотрел на своих товарищей. Прожив уже больше года в Англии, он все еще не научился понимать англичан. Люди, которые готовились к делу, требовавшему беспримерного хладнокровия и вместе с тем безумной смелости, забавлялись шутками, достойными какого-нибудь подростка.

«Что подумал бы о них де Батц?» – невольно пришло ему в голову.

Между тем Фоукс и Дьюгерст, серьезно обдумав вопрос о переодевании, решили изобразить двух угольщиков и выбрали паспорта на имя Жана Лепти и Ахилла Гропьера.

– Положим, ты вовсе непохож на Ахиллеса, Тони, – в последний раз пошутил Блейкни.

– А теперь, – сказал сэр Эндрю, прямо переходя от шуток к делу, – скажи, Блейкни, где нам ждать тебя в воскресенье.

Рыцарь Алого Первоцвета встал и подошел к висевшей на стене карте; Фоукс и Тони последовали за ним.

– Вот видите, – заговорил Блейкни, водя по карте своим тонким пальцем, – здесь застава Ла-Виллетт. За ней, направо, к каналу ведет узкая улица. В конце ее вы и должны меня ждать. Завтра там будут разгружать уголь, и вы можете поупражнять свои мускулы в качестве поденщиков и, кстати, заявить себя по соседству добрыми, хотя и грязными, патриотами.

– Нам лучше всего сейчас же приняться за дело, – сказал Тони. – Я сегодня же прощусь с чистой рубашкой.

– И не на один день, милый мой Тони. Усердно поработав завтра днем, вы можете переночевать или в повозке, если уже достанете ее, или под арками моста через канал.

– Надеюсь, что и Гастингса ожидает такая же приятная перспектива, – с усмешкой вставил Тони, однако по его лицу было видно, что он счастлив, как школьник, собирающийся уезжать на каникулы.

Лорд Тони был настоящим сорвиголовой, и страсть к опасным приключениям пересиливала в нем, может быть, увлечение геройскими подвигами под руководством предводителя Лиги. Что касается Фоукса, то его мысли больше всего занимал маленький мученик Тампля, и это заглушало присущую каждому англичанину любовь к соревнованиям и приключениям.

Во избежание недоразумений сэр Эндрю еще раз повторил все указания Блейкни.

– А какой будет сигнал? – спросил Дьюгерст.

– Как всегда, крик морской чайки, повторенный три раза с короткими промежутками, – ответил Блейкни. – А затем мне понадобится ваша помощь, – обратился он к Гастингсу и Сен-Жюсту, не принимавшим до сих пор участия в переговорах. – Несчастная кляча, обычная в угольных повозках, не в состоянии будет протащить нас больше пятидесяти – шестидесяти километров. Я рассчитываю добраться с ней до Сен-Жермена, ближайшего места, где можно достать хороших верховых лошадей. Там по соседству живет фермер по имени Ашар; у него есть чудные лошади, которых мне приходилось нанимать; особенно хороша одна, настолько сильная, что легко свезет и меня – а я ведь не легонький! – и мальчика, которого я возьму в свое седло. Завтра рано утром вы оба, Гастингс и Арман, выйдете из Парижа через заставу Нельи и доберетесь до Сен-Жермена, как найдете удобнее. Там вы отыщете Ашара, падкого до денег, и заручитесь хорошими лошадьми. Вы оба прекрасно ездите верхом, оттого я именно вас и выбрал. Одному из вас придется вести в поводу двух лошадей, другому – одну. Вы встретите угольную повозку километрах в семнадцати от Сен-Жермена, там, где дорога поворачивает на Курбвуа. Направо есть небольшая роща, которая сможет служить прекрасным убежищем для вас и лошадей. Я надеюсь быть там около часа по полуночи с воскресенья на понедельник. Ну, все ли вам ясно, и довольны ли вы оба?

– Ясно-то оно ясно, – спокойно сказал Гастингс, – только я крайне недоволен.

– А почему?

– Это слишком легко. Мы не подвергаемся никакой опасности.

– Я так и ждал, что вы заворчите! – сказал Блейкни, добродушно улыбаясь. – Знаете, если вы с такими мыслями соберетесь завтра из Парижа, то, уверяю вас, и вы, и Арман попадете в ловушку гораздо раньше, чем дойдете до заставы Нельи. Вам нельзя будет злоупотреблять гримом: порядочный фермерский работник не должен быть грязным; вас скорее могут открыть и арестовать, чем Фоукса и Тони.

В течение всего этого времени Арман сидел молча, опустив голову, и хотя не поднимал взгляда, однако чувствовал, что Блейкни пристально смотрит на него. Холод пробежал у него по спине, когда он подумал, что не может покинуть Париж, не увидевшись с Жанной. Стараясь казаться спокойным, он вдруг поднял голову, смело посмотрел на Блейкни и спокойно спросил:

– Когда должны мы выйти из Парижа?

– Вы должны сделать это на рассвете, – ответил Блейкни, слегка подчеркивая слово «должны». – Всего безопаснее проскользнуть в ворота тогда, когда туда и сюда снует рабочий люд. И в Сен-Жермен надо прийти пораньше, пока у фермера не разобрали хороших лошадей. Переговоры с Ашаром должны вести именно вы, Арман, чтобы нас не выдал английский акцент Гастингса. Надо обдумать всякую мелочь, предусмотреть всякую возможную случайность, Арман: слишком уж много поставлено на карту!

Сен-Жюст ничего не возразил, но остальные переглянулись с удивлением. Вопрос, предложенный им, был самый обыкновенный, между тем в ответе Блейкни слышался почти выговор.

Гастингс первый прервал наступившее тягостное молчание, подробно повторив все наставления Блейкни.

– Во всяком случае, это нетрудно, – сказал он в заключение, – и мы постараемся исполнить все как можно лучше.

– Главное – чтобы у вас обоих были свежие головы, – серьезно произнес Блейкни, глядя на Сен-Жюста, продолжавшего сидеть с опущенной головою и не принимавшего никакого участия в разговоре.

Снова наступило молчание. Все продолжали сидеть около огня, погруженные в свои мысли. Через полуоткрытые окна с набережной долетали гул из одного из импровизированных лагерей, оклики патрулей, завывания ветра и шум сухого снега, бившего в оконные стекла. Блейкни вдруг встал с места и, подойдя к окну, широко распахнул его. В эту минуту издалека донесся глухой ропот барабанов, а снизу послышался показавшийся всем насмешкой над существующими обстоятельствами крик ночного сторожа:

«Спите спокойно граждане! Все в порядке!»

– Разумный совет! – шутливо заметил Блейкни. – Не пойти ли и нам спать, как вы думаете?

С его лица уже исчезла строгость, но он, казалось, готов был снова улыбнуться; лишь внимательный Фоукс разглядел, что эта веселость была лишь маской, и в первый раз с тех пор, как знал Блейкни, заметил морщину на его обыкновенно гладком лбу и какую-то жесткую линию вокруг губ. С проницательностью истинного друга Фоукс угадал, что было на душе Блейкни, и понял, что сегодня же вечером непременно произойдет объяснение между Перси и Арманом.

– Кажется, мы обо всем переговорили, Блейкни? – спросил он.

– Обо всем, дорогой мой, – ответил сэр Перси. – Не знаю, как вы, но я чертовски устал.

– А где вещи для завтрашнего переодевания? – осведомился Гастингс.

– В нижнем этаже; ключ у Фоукса, – ответил Блейкни.

Он еще пошутил по поводу костюмов и париков, но говорил как-то отрывисто, что не было в его привычках; Гастингс и Дьюгерст приписали это усталости и стали прощаться. Через минуту молодые англичане ушли, и Арман остался наедине с сэром Перси.

Глава 8

– Ну, Арман, в чем дело? – спросил Блейкни, когда шаги его друзей затихли внизу.

– Значит, вы угадали, что… мне надо… вам кое-что сказать?

– Разумеется.

Резким движением отодвинув свой стул, Арман принялся быстро ходить взад и вперед по комнате. Не обращая внимания на его хмурое лицо, Блейкни присел по своему обыкновению на угол стола и принялся спокойно полировать ногти.

Вдруг Сен-Жюст с решительным видом остановился перед зятем и произнес:

– Блейкни, я не могу завтра покинуть Париж.

Сэр Перси молча разглядывал свои ногти.

– Мне необходимо остаться здесь, – решительно продолжал Арман. – Я еще несколько недель не вернусь в Англию. За стенами Парижа у вас есть три помощника, кроме меня, но внутри Парижа я вполне в вашем распоряжении.

Снова на его слова не последовало никакого ответа; Блейкни даже не взглянул на Армана.

– В воскресенье вам будет нужен какой-нибудь помощник, – продолжал он, все более волнуясь. – Я весь к вашим услугам… здесь или вообще где-нибудь в Париже… но я не могу покинуть город теперь – ни под каким видом.

Видимо, удовлетворенный состоянием своих ногтей, Блейкни встал и, слегка зевнув, направился к двери в соседнюю комнату.

– Спокойной ночи, дружок! – сказал он. – Нам обоим пора в постель. Я чертовски устал.

– Перси! – горячо воскликнул молодой человек. – Неужели вы расстанетесь со мною, не сказав ни слова?

– Я сказал много слов, дорогой мой, – возразил Блейкни, уже отворяя дверь в спальню.

– Перси, вы не можете так уйти! Что сделал я такого, что вы обращаетесь со мною, как с ребенком?

Рыцарь Алого Первоцвета подошел к Арману и, взглянув ему прямо в лицо, спокойным, почти дружелюбным тоном произнес:

– Неужели вы предпочли бы услышать от меня, что брат моей Маргариты – лжец и обманщик?

– Блейкни! – воскликнул Арман, с угрожающим видом делая шаг к нему. – Если бы кто-нибудь другой посмел сказать мне…

– Дай Бог, Арман, чтобы никто, кроме меня, не имел права сказать вам это.

– И вы не имеете права!

– Имею полное право, друг мой. Разве вы не клялись мне? И разве в настоящую минуту вы не собираетесь нарушить эту клятву?

– Я не нарушу свою клятву. Я сделаю все, что вы велите… дайте мне самое опасное поручение. Я все исполню.

– Я уже дал вам очень трудное и опасное поручение.

– Покинуть Париж и заняться наймом лошадей, пока вы и другие будете исполнять главную задачу? Это и нетрудно, и неопасно.

– Для вас, Арман, это очень трудно, потому что ваша голова недостаточно свежа, чтобы предвидеть все серьезные случайности и приготовиться к ним; кроме того, данное вам поручение и опасно, так как вы влюблены, а влюбленный человек способен слепо попасться во всякую ловушку, да и друзей увлечь с собою туда же.

– Кто сказал вам, что я влюблен?

– Вы сами с самого начала показали это, – с прежним спокойствием, даже не повышая голоса, проговорил Блейкни. – В противном случае мне оставалось бы только познакомить вас с арапником, как низкого клятвопреступника. И я, без сомнения, вышел бы даже из себя, хотя это было бы совершенно бесполезно и неблаговоспитанно, – добродушно добавил он.

Сен-Жюст был готово грубо выругаться, но, к счастью, в этот момент его горевшие гневом глаза встретились с ласковыми глазами Блейкни, и благородное достоинство, которым было проникнуто все существо скромного героя, заставило молодого человека смолчать.

– Я не могу завтра покинуть Париж, – повторил он уже гораздо спокойнее.

– Потому что вы сговорились увидеться с ней?

– Потому что сегодня она спасла мне жизнь и теперь сама в опасности.

– Она не может быть в опасности, если спасла жизнь моему другу, – просто сказал Блейкни.

– Перси!

Эти простые слова нашли отголосок в душе Сен-Жюста – он почувствовал себя обезоруженным. Его сопротивление сломилось перед этой непреклонной волей, и его охватили чувство стыда и сознание собственного бессилия. Он упал на стул и опустил голову на руки.

– Видите, какая трудная задача, Арман! – мягко сказал Блейкни, ласково положив руку ему на плечо.

– Перси, она спасла мне жизнь, а я не поблагодарил ее.

– Для благодарностей будет еще много времени, Арман, а теперь грубые животные ведут королевского сына к смерти.

– Я ведь ничем не помешал бы вам, если бы остался здесь.

– Одному Богу известно, как сильно вы уже навредили нам.

– Каким образом?

– Вы говорите, что она спасла вам жизнь… значит, вам грозила опасность, и Эрон, и его приспешники напали на ваш след; этот след привел их ко мне. А я поклялся вырвать дофина из рук злодеев. В нашем деле, Арман, влюбленный человек представляет смертельную опасность. Поэтому на рассвете вы непременно должны вместе с Гастингсом покинуть Париж.

– А если я откажусь?

– Милый друг, – серьезно сказал Блейкни, – в великолепном словаре, составленном Лигой Алого Первоцвета, не существует слова «отказ».

– Но если я все-таки откажусь?

– В таком случае вы предложите любимой женщине запятнанное имя.

– Вы все-таки настаиваете на моем повиновении вашей воле?

– Я помню вашу клятву.

– Но это бесчеловечно!

– Милый Арман, требования чести часто бывают жестоки; это – могучий властелин, и все мы, называющие себя мужчинами, – его послушные рабы.

– Это вы тиран! Если бы вы захотели, то могли бы исполнить мою просьбу.

– А вы ради удовлетворения эгоистичного требования юношеской страсти хотели бы, чтобы я рисковал жизнью людей, имеющих ко мне безграничное доверие?

– Бог знает, чем вы это заслужили; по-моему, вы – просто бесчувственный эгоист.

– В том-то и заключается трудность данного вам поручения, Арман, что вам приходится повиноваться вождю, к которому у вас нет больше доверия, – проговорил сэр Перси в ответ на оскорбительные слова Сен-Жюста.

Это Арман уже не мог вынести. Горячо восставая против строгой дисциплины, противоречившей его сердечным стремлениям, он в душе все же оставался верен Блейкни, которого глубоко уважал.

– Простите меня, Перси, – смиренно сказал он, – я, кажется, сам не сознавал, что говорил. Я не нарушу свою клятву, хотя ваши требования и кажутся мне теперь жестокими и эгоистичными. Я исполню все, что вы сказали. Вам нечего бояться.

– Я и не боялся этого, милый друг.

– Конечно, вы не можете понять… Для вас, для вашей чести задача, которую вы себе поставили, является вашим единственным кумиром. Настоящая любовь для вас не существует. Теперь я это вижу. Вы не знаете, что значит любить!

Блейкни ничего ему не ответил. При последних словах Сен-Жюста его губы плотно сжались, а глаза прищурились, словно он старался увидеть что-то такое, что было вне поля его зрения. Может, этот смелый человек, не задумываясь рисковавший жизнью и свободой, теперь видел вокруг себя не окружавшие его стены, а тенистый парк в Ричмонде, зеленые лужайки и поросшую мхом каменную скамейку, на которой сидела красивая женщина, устремив печальный взор на далекий горизонт. Она была одна, из ее чудных глаз по временам катились тяжелые слезы.

Вдруг из плотно сжатых губ Блейкни вырвался тяжелый вздох, и он непривычным жестом провел рукой по глазам.

– Может, вы и правы, Арман, – тихо сказал он, – может, я не знаю, что значит любить.

Сен-Жюст приготовился уйти, твердо решившись сдержать данную клятву, хотя был уверен, что, покидая Париж, навеки теряет Жанну. Он снова подпал под магическое влияние человека, невольно покорившего своей волей товарищей.

– Я пойду вниз, – сказал он, – и сговорюсь с Гастингсом относительно завтрашнего дня. Спокойной ночи, Перси!

– Спокойной ночи, дорогой мой! Кстати, вы еще не сказали мне, кто она.

– Ее зовут Жанна Ланж, – с неохотой ответил Сен-Жюст.

– Это молодая артистка из Национального театра?

– Да. Вы ее знаете?

– Только по имени.

– Она прекрасна, Перси, и ангельски добра. Вспомните мою сестру Маргариту!.. Она ведь также была актрисой. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Они пожали друг другу руки. Арман еще раз устремил на Блейкни умоляющий взор, но вождь смотрел строго, и Сен-Жюст со вздохом удалился.

Блейкни еще долго неподвижно стоял на том же месте, где прощался с Арманом, и в его ушах все звучали его слова: «Вспомните мою сестру Маргариту!». На минуту он забыл обо всех совершавшихся в Париже ужасах, не слышал стонов невинных жертв террора, призывавших на помощь; не видел малютки-потомка Людовика Святого, в красной шапке на детской головке, попирающего ногами «королевские лилии» и циничными словами позорящего память матери. На минуту все это перестало существовать.

Перси снова был в своем ричмондском саду. Его жена Маргарита сидела на своей любимой каменной скамейке, а он – на земле у ее ног, положив голову ей на колени, будучи погружен в сладкие мечты. У ног его река делала красивый изгиб и несла дальше свои воды мимо склонившихся к ней прибрежных ив и высоких, стройных вязов. Вниз по реке плыл гордый лебедь, и Маргарита лениво бросила ему в воду несколько хлебных крошек. Она смеялась счастливым смехом, потому что любимый муж был возле нее. Он отказался от безрассудных предприятий ради спасения чужих жизней и теперь жил только для нее, для своей обожаемой жены.

Часы на башне Сен-Жермен л’Оксерруа медленным боем напомнили Блейкни, что настала ночь. Очнувшись от своей грезы, он быстро подошел к окну и посмотрел на улицу.

Народу, работавшему в лагере на набережной, разрешено было отдохнуть дома до завтрашнего утра. Женщины с детьми спешили по домам. Навстречу им попалась кучка грубых солдат и стала без церемонии расталкивать их. Один из солдат грубо оттолкнул с дороги ребенка, цеплявшегося за материнскую юбку; женщина, в свою очередь, оттолкнула обидчика и, собрав своих цыплят под свое крыло, приготовилась дать отпор. В одну минуту она была окружена, от нее оттащили плачущих детей; солдаты ругались, началась общая свалка, послышались крики раненых; многие женщины в испуге бросились бежать куда глаза глядят.

Блейкни захлопнул окно. Теперь перед его мысленным взором был уже не ричмондский сад, а мрачная тюрьма, в которой томился в заключении потомок французских королей.

– Пока я еще жив, я вырву у этих животных их добычу, – прошептал бесстрашный Рыцарь Алого Первоцвета.

Глава 9

Арман Сен-Жюст провел ужасную ночь. Его сильно лихорадило, от озноба зуб не попадал на зуб; в висках так стучало, что казалось, они готовы были лопнуть. Еще далеко не рассветало, когда он поднялся со своего жесткого ложа, не сомкнув ни на минуту глаз и чувствуя себя не в состоянии лежать. У него болела спина, глаза были красными от бессонницы, но он не чувствовал физической боли, будучи весь поглощен сердечной тревогой. В его душе страстная любовь к Жанне боролась с верностью к своему вождю, которому он был обязан жизнью и которому поклялся в безусловном повиновении. К счастью, погода была не холодная, и, когда Арман, наскоро окончив туалет, со свертком под мышкой вышел на улицу, ему было даже приятно почувствовать на разгоревшемся лице мягкое дуновение южного ветерка.

На улицах было еще совсем темно. Фонари давно погасли, а бледное январское солнце еще не прорезало своими лучами нависших над городом тяжелых облаков. Шел мелкий дождь, размывавший дорогу, и когда Арман спускался с высоты Монмартра, где тротуары являлись еще редкостью, ноги его скользили в грязи; это затрудняло ему путь, но он не обращал на такое неудобство никакого внимания, окрыленный одной мыслью – увидеть Жанну, прежде чем покинет Париж. Он не думал о том, как устроить это свидание в такой ранний час; он знал лишь одно: он должен повиноваться своему предводителю и в то же время увидеться с Жанной, чтобы объяснить ей, что вынужден немедленно покинуть город, и просить ее как можно скорее готовиться к отъезду в Англию.

Он не сознавал, как предательски поступал, стараясь увидеться с Жанной. Пренебрегая всякой осторожностью, он не видел, что подвергал большому риску не только успех плана, задуманного вождем Лиги Алого Первоцвета, но и саму жизнь благородного предводителя и его друзей. Расставаясь накануне с Гастингсом, Арман сговорился встретиться с ним вблизи заставы Нельи в семь часов; теперь было только шесть – времени у него было достаточно.

Со стороны улицы Сент-Оноре площадь дю-Руль заканчивалась высокими железными воротами, которые в те времена на ночь замыкались, и на обязанности состоявшего при них сторожа лежало охранение выходивших на площадь домов от ночных бродяг. В настоящее время ворота были сорваны с петель, железо продано в пользу всегда нуждающейся в деньгах казны, и никто не интересовался бездомными и голодными злоумышленниками, приходившими искать приюта под портиками домов, давно уже благоразумно покинутых своими богатыми или аристократическими владельцами.

Беспрепятственно проникнув на знакомую площадь, Арман быстро направился к дому, в котором жила Жанна, а затем, не обращая внимания на воркотню привратника, ругавшего раннего посетителя, помешавшего ему спать, быстро поднялся по крутой лестнице и громко позвонил. Ни одной минуты не думал он о том, что Жанна, вероятно, была еще в постели и что старушка Бэлом может просто не принять неожиданного посетителя; не сознавал он явной неосторожности своих поступков. Он твердо помнил только, что ему необходимо видеть Жанну, от которой теперь его отделяла лишь одна стена.

– Черт вас побери, гражданин! Что вы здесь делаете? – громко ворчал привратник, появляясь на площадке со свечой в руке. – Что вам нужно? – спросил он, приправляя свою речь ругательствами.

– Как видите, гражданин, – вежливо ответил Арман, – я звоню в дверь гражданки Ланж.

– В такой ранний час? – фыркнул привратник.

– Я желаю ее видеть.

– Ну, так вы не туда попали, гражданин, – с грубым смехом сказал старик.

– Как не туда? Что вы хотите сказать? – спросил озадаченный Арман.

– Ее здесь теперь нет и вы не скоро ее найдете! – объявил привратник и начал спускаться с лестницы.

Арман еще раз сильно позвонил, но так как ему не открывали, то он бросился вслед за привратником и схватил его за руку.

– Где мадемуазель Ланж? – крикнул он.

– Ее арестовали, – ответил привратник.

– Арестовали? Когда? Где? Как?

– Когда? Вчера вечером. Где? Здесь, в ее комнате. Как? Арестовал агент Комитета общественного спасения… и ее, и старуху. Больше я ничего не знаю и отправляюсь в свою постель, а вас прошу отсюда убираться. Вы наделали шума, и мне за это попадет. Спрашиваю вас, прилично ли прерывать в такой час утренний сон добрых патриотов?

Стряхнув с плеча руку Сен-Жюста, привратник равнодушно стал спускаться с лестницы.

Арман продолжал стоять на площадке, будучи не в состоянии ни двинуться с места, ни заговорить. Он непременно упал бы, если бы инстинктивно не прислонился к стене. Последние сутки он провел в лихорадочном возбуждении, и его нервы были натянуты до крайности. Страсть, радость, счастье, смертельная опасность и душевная борьба совершенно измотали его, а недостаток пищи и бессонная ночь окончательно вывели из равновесия. Последний неожиданный удар обрушился на него как раз в тот момент, когда он менее всего был способен его вынести.

Жанна арестована, в тюрьме – и все из-за него! В его разгоряченном воображении уже рисовалась одна из тех картин, которых он много-много видел полтора года назад; только теперь в руках кровожадных злодеев оказались не неизвестные ему люди, а любимая женщина. Он уже видел, как ее тащили на суд, представлявший какое-то издевательство над правосудием; слышал обвинительный приговор, затем стук колес роковой, направляющейся к гильотине, тележки по мостовой. Боже, да он сходил с ума!

Как безумный, бросился Арман вниз по лестнице, пробежал мимо пораженного привратника и, как зверь, преследуемый охотниками, помчался по узкой улице Сент-Оноре. Шляпа свалилась у него с головы, волосы развевались по ветру, промокший плащ давил на плечи, но Арман бежал все дальше и дальше.

Жанна арестована! Сен-Жюст не знал, где искать ее, но твердо помнил, куда следовало бежать прежде всего. Было еще темно, но Арман родился в Париже и наизусть знал каждый квартал в городе. Машинально избегая мест, где стоял патруль национальной гвардии, он добрался наконец до церкви Сен-Жермен л’Оксерруа. Завернув за угол и поднявшись по каменной лестнице, он позвонил и измученный прислонился к стене, чтобы не упасть.

Вот послышались хорошо знакомые, твердые шаги, дверь отворилась, и кто-то положил ему руку на плечо. Больше Арман ничего не помнил.

Глава 10

Он пришел в себя в комнате Блейкни: тот вливал ему в рот какую-то живительную влагу.

– Перси, ее арестовали! – жалобно воскликнул Арман, как только к нему вернулась способность говорить.

– Ладно! Не говорите ничего, пока вам не станет лучше.

С почти нежной заботливостью Блейкни подложил под голову Арману подушки и принес чашку горячего кофе. Сен-Жюст с жадностью его выпил. Теперь он был спокоен, что все будет хорошо, так как Блейкни знал, что случилось, и мог поправить дело. Арман тихо лежал на диване, чувствуя, как к нему понемногу возвращались силы и как падает лихорадочное возбуждение. Сквозь полуприкрытые глаза он видел, как бесшумно двигается по комнате Блейкни, уже совсем одетый; Арман даже усомнился, что тот ложился спать. Устыдившись своей слабости, Сен-Жюст вскочил с дивана и с нескрываемым восхищением посмотрел на Блейкни, молча и неподвижно стоявшего у окна, как воплощение спокойной силы.

– Перси, я совсем оправился, – начал Арман, – я только устал, потому что бежал всю дорогу, от самой улицы Сент-Оноре. Могу я все рассказать вам?

Не говоря ни слова, Блейкни закрыл окно и, усевшись рядом с зятем, выслушал его страстный рассказ. Ни одна черта в его лице не выдала волнения или неудовольствия, которое было бы вполне понятно в человеке, встретившем помеху в самом начале задуманного им опасного предприятия.

– Эрон со своими ищейками вернулся к ней вчера вечером, – задыхаясь, сказал Арман. – Они, конечно, хотели поймать меня и, не найдя никого, схватили ее… О Господи!

Он закрыл лицо руками, чтобы Перси не видел его страданий.

– Я это знал, – спокойно произнес Блейкни.

Арман, с изумлением взглянув на него, пробормотал:

– Как? Когда вы это узнали?

– Когда вы вчера ушли от меня, я отправился на площадь дю-Руль, но опоздал.

– Перси! – воскликнул Арман, краснея до корней волос. – Вы это сделали?

– Разумеется! – так же спокойно ответил Блейкни. – Разве я не сказал вам, что буду оберегать вашу Жанну? Когда я узнал о ее аресте, было слишком поздно ее искать, но сегодня утром я как раз собирался идти узнать, в какую тюрьму отправили мадемуазель Ланж. Мне скоро надо уходить, Арман, пока стража не сменилась в Тампле и в Тюильри. Это – самое безопасное время, а мы все уже достаточно скомпрометированы.

Сен-Жюст вспыхнул от стыда, хотя в голосе Блейкни не было и тени упрека, и в глазах светилось обычное добродушие. В мгновение ока понял Арман, сколько вреда причинил он делу Лиги своим безрассудством. Каждый его поступок подвергал опасности задуманный Блейкни рискованный план: дружба с бароном де Батцем, знакомство с Ланж, вчерашнее посещение ее, сегодняшний безумный бег по улицам Парижа, дававший возможность любому шпиону проследить за ним до самого жилища Блейкни. Не заботясь ни о ком и ни о чем, кроме своей возлюбленной, Арман в это утро легко мог привлечь к себе внимание любого агента Комитета общественного спасения и свести его лицом к лицу с Рыцарем Алого Первоцвета.

– Перси, – прошептал Арман, – сможете ли вы когда-нибудь простить меня?

– Прощать тут нечего, – спокойно ответил Блейкни, – но много такого, что не следует больше никогда забывать, как, например, ваш долг относительно других, вашу обязанность повиноваться и вашу честь.

– Я совсем обезумел, Перси… О, если бы вы могли только понять, что значит для меня Жанна!

– Ну, что касается этого, то мы ведь вчера решили, что в деле чувства я холоден, как рыба, – с беззаботным смехом произнес Блейкни. – Во всяком случае, вы должны согласиться, что я умею держать данное слово. Я поручился вчера за безопасность мадемуазель Ланж, хотя с самого начала предвидел, что ее арестуют, однако надеялся, что успею увидеть ее до прибытия Эрона; к несчастью, он опередил меня только на полчаса. Она арестована, это – правда, но отчего вы не хотите доверить мне ее спасение? Разве нам не удавались гораздо более рискованные предприятия? Даю вам слово, что мадемуазель Ланж не будет сделано никакого вреда, – торжественно добавил он. – Им нужна не ваша Жанна, а вы. Через нее рассчитывают добраться до вас, а через вас – до меня. Честью своей ручаюсь – девушка будет спасена. Постарайтесь поверить мне, Арман. Я знаю, что вам нелегко доверить мне то, что для вас дороже всего на свете, но вы должны слепо слушаться меня, или я не в состоянии буду сдержать слово.

– Что должен я делать?

– Прежде всего немедленно покинуть Париж. Каждая минута, проведенная здесь, увеличивает опасность… о нет, не для вас, – прервал себя Блейкни, заметив, что Арман собирается возражать, – нет, опасность, угрожающую другим… и нашему делу.

– Как могу я уйти в Сен-Жермен, зная, что Жанна…

– Под моей защитой? – спокойно перебил его Перси, положив руку на плечо. – Вы увидите, что я вовсе не такое бесчеловечное чудовище, как вы полагаете. Но я должен думать о других и о ребенке, которого поклялся спасти. Я не пошлю вас в Сен-Жермен. Ступайте вниз и выберете себе одежду погрубее; та, что вы выбрали вчера, вероятно, валяется теперь где-нибудь на площади дю-Руль. В маленьком ящичке вы найдете самые разнообразные паспорта, выберите любой, переоденьтесь и отправляйтесь к заставе Ла-Виллетт. Там вы отыщете Фоукса и Тони; они, вероятно, будут разгружать уголь. Постарайтесь как можно скорее переговорить с ними и скажите Тони, чтобы он немедленно отправлялся в Сен-Жермен к Гастингсу вместо вас, а сами останетесь с Фоуксом.

– Понимаю. Только как же Тони доберется до Сен-Жермена?

– Можете быть уверены, дорогой мой, Тони доберется. А вы делайте то, что скажу я, ему же предоставьте самому заботиться о себе. А теперь, – серьезно добавил Блейкни, – чем скорее вы покинете Париж, тем будет лучше. Держитесь вблизи заставы, перед тем как ее закроют; я постараюсь сообщить вам, как идут дела у мадемуазель Ланж.

Арман молчал, все более и более сгорая от стыда. Он чувствовал, что не заслуживает бескорыстных хлопот о нем сэра Перси. Слова благодарности не шли у него с языка – он сознавал всю их неуместность в данное время. Он был уверен, что все англичане лишены всякого чувства и что его зять, несмотря на все свои бескорыстные геройские подвиги, в делах сердца неминуемо должен был оказаться человеком с притупленной чувствительностью. Однако это не мешало Сен-Жюсту, обладавшему честным, благородным сердцем, с восхищением относиться к своему предводителю. Стремясь загладить свое несправедливое отношение к Блейкни, он решил поступать, как Фоукс, Дьюгерст и другие члены Лиги и беспрекословно исполнять его требования.

Хотя Арман старался казаться хладнокровным, но от его друга не укрылось его волнение.

– Я дал вам слово, Арман, – сказал Блейкни в ответ на его немую мольбу. – Неужели вы не можете верить мне, как верят другие? Ну а теперь ступайте, постарайтесь поскорее увидеться с нашими и послать Тони, куда я сказал, а вечером ждите известий о мадемуазель Ланж.

– Да благословит вас Бог, Перси! – невольно вырвалось у Сен-Жюста. – Прощайте!

– Прощайте, дорогой мой! Спешите! Чтобы через четверть часа вас не было в Париже.

Заперев за Арманом дверь, Рыцарь Алого Первоцвета подошел к окну и широко распахнул его навстречу сырому утреннему воздуху. Теперь, когда он остался наедине с самим собой, его лицо приняло тревожное выражение, а на губах появилась горькая улыбка разочарования.

Глава 11

Тихо опускались вечерние тени. Арман в одежде простого рабочего стоял, прислонившись к низкой стене в самом конце узенькой улицы, выходившей к каналу; отсюда было хорошо видно все, что происходило поблизости заставы Ла-Виллетт.

Он чувствовал себя совершенно разбитым после всего, что ему пришлось пережить в последние сутки, да еще после целого дня непривычного тяжелого физического труда. Придя утром на пристань, Арман нанялся в поденщики и вскоре получил приказание разгружать уголь с пришедшей накануне барки. Он работал усердно, надеясь физической усталостью заглушить душевную тревогу. Заметив, что невдалеке от него Фоукс и Дьюгерст работали, как настоящие угольщики, какими мог быть доволен самый взыскательный хозяин, Арман при первой возможности передал им поручение Блейкни. Спустя немного времени лорд Тони исчез, проделав это так ловко, что Арман не заметил, когда и куда он скрылся.

Около пяти часов рабочие получили расчет, так как наступившие сумерки не дозволяли продолжать работу. К своему великому огорчению, Арман нигде не нашел Фоукса, с которым ему очень хотелось перекинуться хоть немногими словами. Тяжелая физическая работа не успокоила его нервов, и мозг снова усиленно заработал, стараясь придумать, в какую тюрьму заключили Жанну. Вдруг в его голове мелькнула страшная мысль: как мог Перси, на которого нельзя было не обратить внимания, ходить из одной тюрьмы в другую, справляясь о судьбе Жанны? Какая нелепая идея! Зачем он только согласился на его безумный план! Чем больше Арман думал об этом, тем невыполнимее казалась ему затея Блейкни. Сэр Эндрю не показывался, а он сумел бы успокоить Сен-Жюста, заставить снова поверить в находчивость Блейкни.

Через несколько минут должны были закрыть заставу, а Перси нигде не было видно. Из города потянулись огородники, привозившие на рынок овощи, поденщики, спешившие по домам, и нищие, искавшие на ночь приюта где-нибудь на берегу канала.

От волнения Арман не мог остаться на одном месте и начал прохаживаться по улице, стараясь не привлекать к себе внимания. Увидев небольшую группу слушателей, собравшихся вокруг оратора, который громил Конвент, состоящий, по его словам, из изменников народному благу, он смешался с ними, делая вид, что заинтересовался темой речи, между тем как его взгляд беспрестанно обращался в сторону заставы, откуда должен был прийти Перси.

Но Блейкни не пришел, и Сен-Жюсту предстояло провести целую ночь в полной неизвестности относительно судьбы его обожаемой Жанны.

«Может, что-нибудь задержало Перси, или он не успел собрать обещанные сведения? – с тревогой подумал он. – А может, то что он узнал, было слишком ужасно?»

Вечерний сумрак вокруг Армана сгущался, и в этом сумраке ему представлялось не открытое место перед заставой, а площадь Революции; грубый столб, на котором висела масляная лампа, казался ему грозной гильотиной, а мерцающий свет лампы – отблеском какого-то красного света на ее нож. Ему чудилось, будто он окружен шумной толпой, вооруженной косами и вилами, какую он видел четыре года назад при взятии Бастилии. Вдруг послышался стук колес по булыжной мостовой, и толпа еще больше зашумела. Кто-то запел: «За ira!», раздались крики: «Les aristos! a la lanterne! a mort! les aristos!» [5].

Вот на площадь выехала тележка с приговоренными к казни, среди которых Арман увидел молодую женщину в светло-сером шелковом платье, со связанными назад руками, в которых она держала букет фиалок.

Все это существовало, конечно, лишь в его воображении, и он прекрасно сознавал это, но принял видение за пророческое. Ни одной минуты не думал он о Блейкни, которому поклялся в точности исполнить все его указания; ему отчетливо представлялось, что он видит Жанну, которую везут на гильотину. Сэра Эндрю с ним не было, Перси не пришел. Да, это было указание свыше: он должен сам спасти свою возлюбленную!

Теперь Сен-Жюст строго порицал себя за то, что покинул Париж. Может быть, сам Блейкни счел его малодушным за то, что он так быстро изменил свое намерение остаться в Париже, чтобы защищать Жанну; возможно, что все требования, предъявленные к нему Блейкни, имели целью только испытать его любовь.

Теперь Арман понял, что не Блейкни было предназначено спасти Жанну, которую он даже не знал; разумеется, это должен был сделать человек, обожающий ее и готовый умереть вместе с нею.

На башенных городских часах пробило шесть, а Перси все не было. Быстро приняв решение, Арман с паспортом в руках смело направился к заставе. Часовой остановил его, но он храбро предъявил паспорт, хотя и дрожал все время, пока сержант разглядывал документ; однако все оказалось в порядке, да и Арман, черный от угольной пыли, с лицом, покрытым по́том, вовсе не походил на аристократа. Кроме того, в те времена попасть в город было нетрудно: городские ворота охотно открывались для всякого, кто сам лез в пасть льва.

Через несколько минут тревожного ожидания Арман получил разрешение войти в город, но документ у него отобрали, объявив, что в случае отъезда из Парижа он должен будет выхлопотать себе новый паспорт от Комитета общественного спасения. Блейкни не было дома, когда Арман зашел к нему в этот вечер, да и позже он не вернулся, пока Арман бродил около церкви Сен-Жермен л’Оксерруа. Измученный ходьбой и тщетным ожиданием, чувствуя себя близким к обмороку, молодой человек отправился наконец к себе домой, на Монмартр, и, бросившись на узкую, жесткую постель, забылся тяжелым сном.

Когда он проснулся, был уже день и сквозь грязные стекла окон пробивался бледный свет сырого, ветреного зимнего утра. Арман быстро вскочил на ноги. Не оставалось никакого сомнения, что Перси ничего не узнал про местопребывание Жанны; но тут же Арман утешил себя: что не удалось простому другу, в том, наверное, посчастливится любящему человеку.

Грубое платье рабочего могло очень пригодиться ему в достижении намеченной цели; он быстро оделся, зашел в знакомую таверну и, заказав себе кофе с хлебом, принялся обдумывать программу дальнейших действий.

Все тюрьмы были переполнены; правительство заняло все монастыри и разные общественные учреждения для помещения сотен так называемых изменников, которых арестовывали по пустому подозрению или доносу какого-нибудь злоумышленника. Случалось, что заключенным возвращалась иногда свобода, но только не тем, которые попадали в Консьержери – тюрьму, считавшуюся преддверием гильотины. Поэтому Арман решил прежде всего отправиться именно туда. Уверившись, что Жанне не грозила немедленная опасность, он мог спокойнее продолжать свои поиски. У него даже мелькнула мысль, что в таком случае Комитет общественного спасения согласится, может быть, освободить ее, если Арман предложит за это свою жизнь.

Эти мысли придали ему бодрости; он даже заставил себя немного поесть, сознавая, что теперь ему никак нельзя ослабеть физически, если он хочет быть в состоянии помочь Жанне.

Было около девяти часов утра, когда перед ним в тумане вырисовались угрюмые стены тюрьмы Шателе и здания, где проходили заседания суда. Арман знал, что удобнее всего было проникнуть в тюрьму через судебный зал, доступ в который был всегда свободен во время заседаний. Суд должен был начаться в десять часов, однако во дворе уже собралась значительная толпа мужчин и женщин, единственное занятие которых состояло, по-видимому, в том, чтобы изо дня в день присутствовать при душераздирающих драмах, разыгрывавшихся с ужасающим однообразием. Арман смешался с этой толпой, в которой заметил несколько рабочих, так что его костюм не привлекал ничьего внимания.

Вдруг его слуха коснулось имя, давшее совершенно иное направление его мыслям: кто-то в толпе назвал Капета, подразумевая маленького некоронованного короля Франции, и Арман в то же мгновение вспомнил, что сегодня воскресенье, 19 января, – день, назначенный Блейкни для освобождения дофина. Теперь все стало понятно Сен-Жюсту: Перси просто забыл про Жанну! Пока он томился неизвестностью, Рыцарь Алого Первоцвета, верный взятой им на себя задачи, равнодушный ко всякому чувству, которое могло служить помехой его планам, очевидно, заботился лишь о маленьком узнике в Тампле, предоставив Жанне заплатить жизнью за спасение будущего короля.

Однако глубокая горечь, наполнившая сердце Сен-Жюста при этой мысли, вскоре сменилась живой радостью. Так будет даже лучше! Он один спасет любимую; это его долг и его право. Он ни минуты не сомневался, что его жизнь охотно будет принята взамен ее жизни.

До открытия заседания суда оставалось всего несколько минут. Вместе с толпой Арман медленно подвигался к судебному залу, стремясь поскорее попасть во внутренние дворы, где днем прогуливались заключенные. Наблюдать за времяпрепровождением аристо, ожидавших суда и смертного приговора, сделалось одним из любимых зрелищ парижан – приезжавших в столицу провинциальных родственников обязательно угощали этим интересным спектаклем. Публику отделяли от заключенных высокие железные ворота, охраняемые часовыми. Все это было хорошо известно Сен-Жюсту, и он именно на это и рассчитывал. Чтобы не обратить на себя внимания, он пробыл даже несколько минут в зале судебных заседаний, где с обычной в то время спешкой была разыграна одна из коротких, несложных трагедий: в зал привели несколько узников; затем последовал поспешный допрос, недослушанные ответы, чудовищный по своей несправедливости обвинительный приговор, произнесенный Фукье-Тенвилем и серьезно выслушанный людьми, которые смели называться судьями ближних. Порой из уст кого-нибудь из этих несчастных, отправляемых на бойню, слышался горячий протест; иногда женский голос выкрикивал страстную угрозу; но здоровые удары ружейными прикладами немедленно восстанавливали молчание, и приговоры (обыкновенно осуждавшие на казнь) быстро следовали один за другим, вызывая одобрительные рукоплескания зрителей и насмешливые остроты гнусных судей.

Охваченный ужасом Арман поспешил выбраться из зала, присоединившись к небольшой кучке зевак, пробиравшейся к коридорам, и вскоре очутился в длинной галерее узников. Налево, во дворе, за тяжелыми железными воротами он увидел довольно многочисленную толпу женщин, из которых одни сидели, другие прогуливались. Он услышал, как его сосед объяснял кому-то, что это все – женщины, которых сегодня поведут на суд. Сердце Сен-Жюста при этих словах готово было разорваться от одной мысли, что между этими несчастными могла находиться и его обожаемая Жанна. С помощью добродушного сторожа, принявшего в нем участие, Арман пробрался в первый ряд и, прильнув к решетке, стал отыскивать в двигавшейся перед ним толпе ту, которая была для него дороже всех на свете. Однако, сколько он ни приглядывался, ее нигде не было видно, и в его сердце понемногу стал проникать слабый луч надежды. Стоявший рядом с ним сторож усмехнулся его волнению.

– Уж нет ли здесь вашей зазнобушки, гражданин? – спросил он. – Вы словно хотите глазами съесть этих аристо.

В своем грязном платье, с лицом, почерневшим от угля, Арман действительно не мог иметь ничего общего с аристократками, составлявшими большинство в этой толпе. Его возбужденный вид забавлял его соседа.

– Ну, что, угадал я, гражданин? – спросил сторож. – Здесь она?

– Я не знаю, где она, – бессознательно ответил Арман.

– Так отчего же не отыщете ее? – допытывался сторож, не выказывая, однако, ни тени враждебности.

– Я не знаю, где мне ее отыскать, – сказал Арман, стараясь принять вид неотесанного деревенского парня. – Моя милая куда-то исчезла; мне говорят, будто она мне изменила, а я думаю, что ее, может быть, арестовали.

– Тогда, парень, ступай в первый коридор направо и спроси у привратника список заключенных женщин, – добродушно проговорил сторож. – Каждый свободный гражданин Республики имеет право просматривать эти списки; только если вы не сунете привратнику пол-ливра, – добавил он по секрету, – так не скоро дождетесь списка.

– Пол-ливра! – воскликнул Арман, продолжая разыгрывать свою роль. – Откуда такому бедняку, как я, достать такую уйму денег?

– Ну, тогда и нескольких су будет довольно; в нынешнее тяжелое время и они будут очень кстати.

Арман принял к сведению этот намек и, когда толпа двинулась дальше, поспешно сунул в руку сторожу несколько медных монет. Добравшись до указанного места, он, к своему крайнему огорчению, нашел помещение привратника запертым. В полном отчаянии от сознания, что еще несколько часов ничего не будет знать о своей возлюбленной, Арман стал расспрашивать солдат, в котором часу заведующий списками вернется к себе, никто из них не мог дать ему никаких указаний. Арман разыскал сторожа, тот принял в нем участие, но и от того он получил лишь лаконичный ответ: «Теперь еще не время!» – ничего ему не объяснивший. Наконец какой-то добрый человек, по-видимому, хорошо знакомый со здешними порядками, сказал Сен-Жюсту, что списки предоставляются публике для обзора от шести до семи часов вечера.

Делать было нечего – пришлось ждать.

Не зная, как убить время, Арман больше часа простоял, прильнув лицом к железной решетке, отделявшей его от того двора, где прогуливались женщины, заключенные в тюрьму. Один раз ему почудилось, что он слышит мелодичный голос Жанны; он пристально всматривался в ту сторону, откуда послышался голос, но ничего не мог разглядеть сквозь кустарники, занимавшие середину двора. Наконец, не находя себе места, он вышел на набережную. Весь день стояла оттепель, а затем пошел мелкий дождь, превративший плохо вымощенные улицы в озера грязи. Арман ничего этого не замечал и шел по набережной с шапкой в руке, подставляя пылающее лицо мягкому ветру. Проголодавшись, он наскоро закусил в первой попавшейся таверне, все время прислушиваясь к бою башенных часов, который должен был возвестить ему желанный час освобождения от душевной муки.

Вернувшись к той сторожке, где можно было просматривать списки заключенных, Сен-Жюст увидел, что окошечко наконец открыто, а на двух столах красуются две огромные книги в кожаных переплетах. Хотя Арман явился сюда за целый час до указанного ему срока, он нашел перед окошечком привратника уже порядочную толпу. Два солдата поддерживали порядок, заставляя долготерпеливых посетителей строго соблюдать очередь. Молчаливая, сосредоточенная толпа повиновалась этим требованиям, почтительно ожидая, пока книги будут предоставлены в распоряжение лиц, пришедших искать в них имена дорогих им людей – отцов, матерей, братьев, жен…

Изнутри сторожки слышался громкий голос, настойчиво требовавший предъявления паспорта или какого-нибудь официального удостоверения, и с того места, где стоял Арман, было видно, каким дождем сыпались медные монеты из рук посетителей в руки правительственного чиновника. Когда очередь дошла до Сен-Жюста, он без околичностей положил на стол серебряную монету и с жадностью схватил список с надписью: «Женщины». Щедрый дар не замедлил оказать свое влияние.

– Когда ее арестовали? – спросил чиновник, желая помочь щедрому посетителю.

– В пятницу вечером, – прошептал молодой человек, сначала даже не понявший вопроса.

Перелистав несколько страниц, чиновник грязным пальцем указал на ряд имен.

– Вот здесь, – коротко сказал он. – Ее имя должно быть в этом ряду.

От волнения Сен-Жюсту казалось, что все буквы перед его глазами пляшут какой-то бешеный танец; пот выступил у него на лбу, и он с трудом переводил дух. Вдруг в глаза ему бросились следующие строки, которые показались ему написанными кровью:

«582. Бэлом, Мария, шестидесяти лет. Освобождена».

«583. Ланж, Жанна, двадцати лет, актриса. Подозревается в укрывательстве изменников и бывших дворян. 29-го нивоза переведена в Тампль, камера 29».

Больше Арман ничего не видел из-за красного тумана, застлавшего ему глаза.

Вдруг он услышал возглас:

– Пустите же! Теперь моя очередь! Не собираетесь ли вы простоять тут целую ночь?

Вслед затем чьи-то грубые руки оттолкнули его; Арман споткнулся и непременно упал бы, если бы кто-то не поддержал его и не вывел на улицу, где холодный воздух заставил его очнуться.

Жанна была заключена в Тампль, – значит, и его настоящее место также в Тампле. Туда нетрудно было попасть: стоило крикнуть: «Да здравствует король!» или: «Долой Республику!» – и двери любой тюрьмы гостеприимно отворились бы для нового гостя. Вся кровь бросилась в голову Сен-Жюсту; он смотрел и не видел, слушал и не слышал. В голове был невыносимый шум, в висках стучало; перед глазами все время клубился какой-то туман, сквозь который Арман смутно видел улицы, церковь Сен-Жермен л’Оксерруа и дом, где жил Блейкни… Блейкни, ради чужого ему человека, забывший товарища и Жанну!.. Вот он наконец и у ворот Тампля. Его окликают часовые.

– Да здравствует король! – дико кричит Арман.

Шляпу свою он потерял во время быстрой ходьбы; платье его насквозь вымокло от дождя. Он пытается пройти в ворота, но скрещенные штыки не пускают его.

– Да здравствует король! – снова кричит он, прибавляя на этот раз: – Долой Республику!

– Молодец-то, кажется, совсем пьян, – замечает один из солдат.

Арман вступает в драку, силясь пробиться к воротам, пока чей-то здоровый удар не повергает его на землю. Арман проводит рукой по лбу и чувствует, что тот мокрый… От дождя или от крови? Арман старается собраться с мыслями.

– Гражданин Сен-Жюст! – говорит возле него чей-то спокойный голос.

Арман с удивлением оглядывается. Кто-то мягко берет его за руку, и тот же спокойный голос продолжает:

– Может, вы меня забыли, гражданин Сен-Жюст? Я не имею чести пользоваться с вашей стороны такой же тесной дружбой, какой удостаивала меня ваша очаровательная сестра. Мое имя Шовелен. Чем могу быть вам полезен?

Шовелен, смертельный враг его сестры Маргариты! Аристократ, обратившийся в революционера, дипломат, занимавшийся благородным ремеслом шпиона! Одураченный противник Рыцаря Алого Первоцвета!

Все эти соображения, как молния, промелькнули в голове Армана, пока он смотрел на Шовелена, слабо освещенного висевшей на стене масляной лампой. Бесцветные, глубоко сидящие глаза негодяя серьезно смотрели на Армана.

– Я был почти уверен, – спокойно заговорил Шовелен, – что мы встретимся в этот ваш приезд в Париж. Мой друг Эрон сказал, что вы в городе; но, к несчастью, он потерял ваш след, и я уже начинал опасаться, что наш общий друг, загадочный Рыцарь Алого Первоцвета, увлек вас отсюда, что крайне огорчило бы меня.

С этими словами он ласково взял Сен-Жюста за локоть и повел к воротам.

Арман машинально последовал за ним.

Среди царившего в его голове хаоса ясно выделялась только одна мысль: судьба все устроила к лучшему, столкнув его с Шовеленом, который, без сомнения, его ненавидел и рад был бы увидеть мертвым. Арману казалось, что он с легкостью отдаст свою жизнь взамен жизни Жанны. Она ведь была арестована по подозрению в укрывательстве его, Сен-Жюста, которого все знали как изменника Республики; значит, если его арестуют и казнят, то ей непременно простят ее вину. Против Жанны никто ничего не имел, а к актерам и актрисам правительство относилось с большим снисхождением.

Остановившись под аркой, Шовелен принялся отряхивать свой мокрый плащ, не переставая говорить тем же дружелюбным, слегка насмешливым тоном:

– Надеюсь, леди Блейкни здорова?

– Благодарю вас, сэр, – машинально прошептал Арман.

– А мой дорогой друг, сэр Перси Блейкни? Я надеялся встретиться с ним в Париже. Я знаю, он был очень-очень занят, но я все равно живу этой надеждой. Посмотрите, как судьба благоволит ко мне: я сейчас прогуливался здесь по соседству, почти не надеясь встретить кого-либо из своих друзей, как вдруг, проходя мимо входа в эту очаровательную гостиницу, вижу моего дорогого друга Сен-Жюста, стремящегося сюда попасть. Однако я все говорю о себе, не осведомляясь о вашем здоровье. Вы, кажется, порядочно ослабели? Здесь душно и сыро. Надеюсь, вам теперь лучше? Прошу вас, располагайте мной, если я могу быть вам чем-нибудь полезен.

Арман понемногу овладел собой, вспомнил, с каким достоинством держали себя его английские друзья, умевшие бесстрастно смотреть прямо в лицо величайшей опасности. Ему захотелось подражать лорду Тони, который всегда был готов совершить какую-нибудь мальчишескую выходку.

– Меня удивляет, гражданин Шовелен, – начал он, как только смог справиться со своим голосом, – что вы считаете достаточным держать меня за руку, чтобы я не убежал и спокойно прохаживался здесь с вами вместо того, чтобы сбить вас с ног; а это легко сделать, так как я моложе, да и сильнее вас.

– Да, это нетрудно было бы сделать, – медленно произнес Шовелен, делая вид, будто серьезно взвешивает слова Сен-Жюста, – но не забудьте о страже, которой много в этих стенах.

– Мне помогла бы темнота. Ведь в коридорах темно, а в отчаянии человек ни перед чем не останавливается.

– Это – правда. А ваше положение, гражданин Сен-Жюст, довольно-таки опасное.

– И здесь нет моей сестры Маргариты, гражданин Шовелен, и вы не сможете предложить мою жизнь за жизнь вашего врага.

– Нет, нет, – равнодушно сказал Шовелен, – не за жизнь моего врага, я знаю, но…

– За ее жизнь! – с жаром воскликнул Арман. – За жизнь мадемуазель Ланж! Вы ведь освободите ее, раз я в ваших руках?

– Ах да, мадемуазель Ланж! – сказал Шовелен, со своей обычной любезной, загадочной улыбкой. – Я о ней и забыл.

– Как могли вы забыть, что ее арестовали эти жестокие псы? Она действительно укрыла меня на самое короткое время, не зная, что я изменил Республике. Я сознаю свою вину и во всем признаюсь, но она ничего не знала, – я обманул ее; понимаете, она невиновна? Я во всем признаюсь, но ее вы должны освободить.

Арман говорил со все возраставшим волнением, стараясь разглядеть в темноте выражение лица своего собеседника.

– Потише, мой молодой друг! – хладнокровно промолвил Шовелен. – Вы, кажется, предполагаете, что я могу что-либо сделать для дамы, в которой вы принимаете такое участие; но вы забыли, что я потерял доверие правительства после постигших меня неудач. Мне оставили жизнь из жалости к моим трудам, однако не в моей власти возвратить кому-либо свободу.

– В таком случае вы можете арестовать меня! – возразил Арман.

– Я могу только донести на вас, – со снисходительной улыбкой промолвил Шовелен, – так как я – все еще агент Комитета общественного спасения.

– Прекрасно! – воскликнул Арман. – Комитет с удовольствием арестует меня, уверяю вас. Я хотел избежать ареста и выручить как-нибудь мадемуазель Ланж; но теперь я отказываюсь от этого плана и отдаюсь в ваши руки. Этого мало: я дам вам честное слово, что не только не сделаю сам никакой попытки к побегу, но не позволю никому помогать мне в этом направлении и буду самым покорным узником, если вы обещаете освободить мадемуазель Ланж.

– Гм, – задумчиво отозвался Шовелен, – пожалуй, это исполнимо.

– Разумеется, исполнимо! – подхватил Арман. – Мой арест и смерть для вас неизмеримо важнее смерти молодой невиновной девушки, оправдания которой может потребовать весь преклоняющийся перед нею Париж. Что касается меня, то я для Республики желанная добыча: мои всем известные антиреволюционные убеждения, брак моей сестры с иностранцем…

– Ваше родство с Рыцарем Алого Первоцвета… – подсказал Шовелен.

– Совершенно верно. Я нисколько себя не защищаю.

– И ваш загадочный друг не должен хлопотать о вашем освобождении. Итак, это дело решено. А теперь отправимся к моему другу Эрону, главному агенту Комитета; он выслушает ваше признание, а также и те условия, на каких вы отдаетесь в руки прокурорской власти.

Поглощенный одной мыслью о Жанне, Арман не заметил иронического оттенка в голосе Шовелена. Со свойственным юности эгоизмом он думал, что его личные дела настолько же интересны революционному правительству, насколько важны ему самому.

Не говоря больше ни слова, Шовелен сделал ему знак следовать за ним и скоро вывел его на тот широкий, квадратный двор с крытой вокруг него галереей, по которому за два дня перед тем проходил де Батц, направляясь к Эрону.

Глава 12

Теперь Шовелен уже не держал Сен-Жюста за руку. По своей профессии шпиона он научился хорошо распознавать людей и гордился тем, что умел читать, как в открытой книге, в сердцах людей, подобных Сен-Жюсту; если сэр Перси сумел одурачить его, то это следовало объяснять исключительным умом Блейкни, с которым Шовелену не под силу было бороться. До тонкости изучив особенности латинской расы, он прекрасно понимал, куда мог завести молодого француза, вроде Сен-Жюста, рыцарский, страстный характер. Зная, насколько можно доверять человеку, способному как на великодушный, так и на безумный до нелепости поступок, он спокойно шел вперед, даже не оглядываясь на своего молодого спутника. Теперь он убедился, что Рыцарь Алого Первоцвета в настоящее время в Париже, но не знал, насколько ему может пригодиться арест Сен-Жюста. В одном он был убежден: Блейкни, которого он теперь не только хорошо знал и боялся, но которым невольно восхищался, не способен был покинуть одного из своих друзей в несчастье. Брат Маргариты в Тампле! Это, разумеется, послужит верной приманкой для неуловимого авантюриста, продолжавшего издеваться над целой армией шпионов, высланных по его следу.

Помещение Эрона выходило на второй двор, и, чтобы попасть туда, надо было пройти мимо главной башни, в которой маленький король Людовик XVII влачил свое жалкое существование.

– Вот куда мы поместили Капета, – сухо сказал Шовелен, указывая на башню. – До сих пор ваш Рыцарь Алого Первоцвета еще не пробовал здесь своих сил.

Арман ничего не ответил: ему не трудно было казаться равнодушным, так как все его мысли были сосредоточены на Жанне и до какого-то короля или судеб Франции ему в эту минуту не было дела.

Наконец, они дошли до последних ворот, также охраняемых часовыми, но почему-то отворенных. Слева, из ярко освещенной караульни, слышался громкий смех. Комната была полна солдат, а посреди нее на большом столе в беспорядке стояли оловянные кувшины и кружки, лежали брошенные карты и игральные кости.

Пройдя в ворота, Шовелен и его спутник очутились в помещении, в которое из караульни падал яркий свет, от чего прилегавшие к нему коридор и каменная лестница казались погруженными в совершенный мрак, хотя и освещались каким-то жалким фонарем. Вскоре Арман стал различать множество предметов, которыми были заставлены сени; тут были и бесчисленные стулья, и деревянная кровать, и диван, совсем загородивший лестницу, и поставленные один на другой столы. Посреди всего этого хаоса стоял крупный мужчина, отдававший приказания каким-то людям.

– Эй, дядя Симон! – весело воскликнул Шовелен. – Сегодня переезжаете?

– Да, слава Богу!.. Если только есть Бог! – ответил здоровяк. – Это вы, гражданин Шовелен?

– Я, как видишь. Я не знал, что вы так скоро уходите. Гражданин Эрон, вероятно, где-нибудь поблизости?

– Он только что ушел отсюда, – ответил Симон. – Он хотел еще раз взглянуть на Капета, прежде чем моя жена заперла мальчишку во второй комнате, а теперь ушел к себе домой.

Сверху по лестнице спускался человек, тащивший на спине комод, из которого были вынуты ящики; за ним шла жена Симона, придерживая рукою комод.

– Мы лучше начнем нагружать тележку, – сказала она. – Мы совсем загородили коридор.

Бросив на Армана и Шовелена подозрительный взгляд, она плотнее закуталась в черную шаль.

– Как я буду рада выбраться из этой Богом забытой дыры! – сказала она. – Я ненавижу эти стены.

– Да, гражданка, ваше здоровье, по-видимому, не в блестящем состоянии, – вежливо произнес Шовелен. – Кто помогает вам перевозить вещи?

– Дюпон, мастер на все руки, – коротко ответил Симон. – Я взял его от привратника. Гражданин Эрон не позволил мне взять кого-нибудь со стороны.

– Справедливо! Что, новые надзиратели уже пришли?

– Только гражданин Кошфер. Он там, наверху, поджидает других.

– А Капет?

– В целости и безопасности. Гражданин Эрон пришел взглянуть на него и приказал мне запереть это отродье во вторую комнату. Тут как раз явился гражданин Кошфер и остался караулить.

Все это время носильщик стоял с комодом на спине, низко нагнувшись и громко ворча на свое неудобное положение.

– Кажется, гражданин хочет, чтобы моя спина переломилась? – пробормотал он. – Не начать ли нам выносить вещи на улицу? Я обещал по два су за каждые десять минут мальчишке, который взялся присмотреть за моей лошадью. Этак нам придется всю ночь перевозить вещи.

– Ну, ладно, нагружай тележку, – грубо сказал Симон. – Начинай вот с этого дивана!

– Подождите, я сперва схожу посмотрю, все ли в порядке в тележке. Я сейчас же вернусь.

– Захвати что-нибудь с собой, – проговорила жена Симона.

Взвалив себе на спину стоявшую за дверью корзину с бельем, Дюпон спустился с лестницы и вышел из ворот.

– Как понравилось Капету расставание с «папой» и «мамой»? – смеясь, спросил Шовелен.

– Ну, он скоро оценит, как ему хорошо жилось под нашим надзором, – ответил Симон.

– Когда ожидаете вы прочих надзирателей?

– Они должны сейчас прийти, но я не стану их дожидаться. Довольно одного Кошфера, чтобы сторожить Капета.

– Ну, прощайте, дядя Симон! – весело сказал Шовелен. – Честь имею кланяться, гражданка!

Отвесив жене Симона насмешливый поклон и кивнув ее мужу, Шовелен удалился.

– Целых шесть месяцев такой каторжной работы, – ворчал за его спиной Симон, – и за это ни пенсии, ни слов благодарности! Уж лучше служить какому-нибудь бывшему аристократу, чем этому проклятому Комитету.

Вернувшийся Дюпон принялся не спеша переносить вещи супругов, и делал это так неловко, что им пришлось большую часть работы исполнить самим.

Глава 13

Добравшись до квартиры Эрона, Шовелен и Сен-Жюст узнали, что ее хозяин еще не возвращался, но к восьми часам будет дома. До крайности утомленный Арман бросился на стул перед камином. Несколько минут он сидел не двигаясь, устремив взгляд на огонь, но вскоре явился Эрон и поздоровался с Шовеленом. Бросив на Сен-Жюста беглый взгляд, он сказал:

– Очень сожалею, что снова должен заставить вас ждать. Симон с женой уехали, а новые надзиратели, которым надо передать Капета, явились только что. Поэтому мне надо пойти туда и самому убедиться, что в башне все в порядке.

Эрон опять ушел, хлопнув дверью.

Арман отнесся вполне безучастно к его появлению; в эти минуты он чувствовал лишь страшную усталость и готов был положить голову на плаху, если бы мог там отдохнуть. Под влиянием приятной теплоты от камина он задремал, свесив голову на грудь, а Шовелен, заложив руки за спину, принялся ходить взад и вперед по узкой комнате.

Вдруг на лестнице послышались поспешные шаги и через минуту на пороге появился Эрон, смертельно бледный, с беспорядочно падавшими на мокрый лоб волосами, сразу постаревший на несколько лет. Шовелен остановился, с недоумением глядя на товарища. У Эрона зуб на зуб не попадал, и он не мог выговорить ни слова. Шовелен подошел к нему и положил руку ему на плечо.

– Неужели пропал Капет? – спросил он.

В расширившихся от ужаса глазах Эрона он прочел немой ответ.

– Каким образом? Когда?!

Так как Эрон все еще не мог говорить, то Шовелен с нетерпением обратился к Сен-Жюсту, отрывисто сказав:

– Налейте ему выпить!

Отыскав в шкафу водку, Арман налил стакан и поднес к губам Эрона, а Шовелен снова принялся ходить по комнате.

– Соберитесь с духом, – строго сказал он, обращаясь к Эрону, – и расскажите, как все случилось.

– Этот проклятый Кошфер был в заговоре, – глухо произнес Эрон. – Я как раз уходил из башни, когда он явился, и поговорил с ним при входе. Капета я видел целым и невредимым и приказал жене Симона запереть его во второй комнате, а Кошфер оставался в передней. Жена Симона и Дюпон, которого я хорошо знаю, возились в это время с вещами. Я готов поклясться, что на площадке тогда никого больше не было. Кошфер, простившись со мной, прошел в комнату в ту минуту, как жена Симона запирала на ключ дверь во вторую комнату. Отдавая ключ Кошферу, она сказала: «Я заперла там Капета. Там он будет в сохранности, пока не придут остальные надзиратели».

– Разве Кошфер не вошел в комнату, чтобы удостовериться, что Капет на месте?

– Разумеется, он вошел! Вернее, он велел ей отворить дверь и заглянул в комнату через ее плечо. Он клянется, что ребенок лежал одетый в дальнем углу на ковре. Когда я опять поднялся туда, все надзиратели были налицо. Мы вошли в комнату, я держал в руке свечу. Ребенок так и лежал на ковре, как его видел Кошфер. Один из нас, – кажется, это был Лорине, – взял у меня свечу и подошел поближе к мальчику, да как закричит! Мы все бросились к нему и увидели, что вместо ребенка там лежало просто чучело…

В маленькой комнатке воцарилось молчание. Эрон сидел, закрыв лицо руками и содрогаясь всем своим огромным телом.

Арман выслушал его рассказ с горящими глазами и сильно бьющимся сердцем, невольно вспоминая вечер в домике позади церкви Сен-Жермен л’Оксерруа.

– Подозреваете вы кого-нибудь? – спросил Шовелен.

– Подозреваю ли я?! – с ругательством воскликнул главный агент. – Это не подозрения, а уверенность! Только два дня назад этот человек сидел вот на этом самом стуле и хвастал тем, что собирался сделать, а я сказал ему, что собственными руками сверну ему шею, если он вздумает освободить Капета!

И его длинные пальцы, напоминавшие когти хищной птицы, сжались, как у кошки, захватившей лакомую добычу.

– О ком вы говорите? – спросил Шовелен.

– Да, разумеется, о проклятом де Батце. Его карманы набиты австрийскими деньгами. Он-то и подкупил их всех: Симона с женой, Кошфера и сторожей…

– И Лорине, и вас, – сухо добавил Шовелен. – Не спешите с нелепыми обвинениями, вы этим ничего не выиграете. Есть сейчас кто-нибудь в башне?

– И Кошфер, и все остальные там и стараются придумать, как скрыть свою измену. Кошфер чует, что дело плохо и что ему придется отвечать, а прочие опоздали на несколько часов. Все они виноваты и знают это. Что касается Батца, – с бешенством заговорил Эрон, – так к полуночи он будет в моих руках. Я стану его пытать. Трибунал даст мне на это полномочие. Здесь, внизу, есть темная камера, и мои молодцы знают, как сделать жизнь невыносимой!

Резко остановив этот бешеный поток красноречия, Шовелен вышел из комнаты.

Сен-Жюсту пришло в голову, что теперь можно воспользоваться внезапно наступившей апатией Эрона и бежать, и, забыв, что у него не было больше паспорта, без которого он не мог никуда явиться, он смело направился к двери. Эрон не обратил на него никакого внимания. Пройдя переднюю, Арман отворил наружную дверь, но тотчас увидел перед собой скрещенные штыки и понял, что теперь он в самом строгом плену. Со вздохом разочарования вернулся он к камину. Эрон даже с места не тронулся.

Через несколько минут в комнату вошел Шовелен.

– Можете, если хотите, арестовать де Батца, – сказал он, закрывая за собой дверь, – но в исчезновении дофина он неповинен. – Дрожащими руками он разгладил смятый клочок бумаги, который держал в руке, и с проклятием швырнул на стол перед главным агентом. – Все это смастерил проклятый англичанин, – сказал он несколько спокойнее, – я сразу догадался об этом. Поставьте на ноги всех ваших ищеек, гражданин, пусть его непременно выследят.

Эрон тщетно пытался разобрать написанное на клочке бумаги. Он был совсем подавлен разразившейся над ним катастрофой, зная, что за исчезновение ребенка ему предстояло заплатить собственной жизнью.

Что касается Сен-Жюста, то, несмотря на тревогу о судьбе Жанны, он не мог не почувствовать гордости при мысли об успехе Блейкни, и это отразилось на его лице.

Шовелен, заметив это, насмешливо улыбнулся и проговорил:

– У вас теперь руки полны дел, гражданин Эрон, и я не стану беспокоить вас добровольным признанием, которое этот молодой человек намеревался вам сделать. Скажу только, что это – приверженец Рыцаря Алого Первоцвета, пользовавшийся, кажется, большим доверием. Но теперь слишком поздно для разбора дела и ареста. Он лишен возможности покинуть Париж, но пусть ваши люди не теряют его из виду. На сегодня я отпустил бы его домой.

Эрон промычал что-то невнятное, а Сен-Жюст не мог прийти в себя от изумления. Неужели он свободен, хотя бы за ним и будут следить ищейки Эрона? Однако его самолюбие сильно страдало от мысли, что его личности придавали так мало значения. Кроме того, как оставить Жанну в Тампле?

– Спокойной ночи, гражданин, – обратился между тем к нему Шовелен. – Вы, вероятно, будете рады вернуться домой? Как видите, главный агент Комитета очень занят и не может сейчас принять в жертву вашу жизнь, которую вы собирались так великодушно предложить ему.

– Я не понимаю вас, гражданин, – холодно возразил Арман, – и мне не надо вашей снисходительности. Вы арестовали невиновную женщину, обвиняя ее в том, что она укрывала меня, и я пришел отдать себя в руки правосудия, чтобы она могла снова получить свободу.

– Но теперь не до этого, гражданин, – вежливо заметил Шовелен, – и дама, судьбой которой вы так горячо интересуетесь, вероятно, уже спит. До утра ей не удастся найти приют, а погода крайне неблагоприятна. Если вы отдаете себя в наше полное распоряжение, то завтра рано утром мадемуазель Ланж будет освобождена. Я думаю, мы можем это обещать, гражданин Эрон?

Последний, все еще не пришел в себя, поэтому смог только пробормотать несколько невнятных слов, заикаясь, как пьяный.

– Вы серьезно обещаете это, гражданин Шовелен? – спросил Арман.

– Даю вам мое слово, если вы принимаете его.

– Нет, это не годится. Дайте мне безусловный пропуск, тогда я вам поверю. Я знаю, что мой арест для вас важнее ареста мадемуазель Ланж, и воспользуюсь этим пропуском для себя или для кого-нибудь из моих друзей, если вы не сдержите слова по отношению к мадемуазель Ланж.

– Справедливо! – со странной усмешкой произнес Шовелен. – Вы правы: вы для нас имеете больше значения, нежели очаровательная дама, которая, надеюсь, еще много лет будет восхищать Париж своим талантом и изяществом. Все будет зависеть от вас. Вот вам безусловный пропуск, – прибавил он, порывшись на столе Эрона. – Комитет редко выдает такие.

Внимательно прочитав бумагу, Арман спрятал ее во внутренний карман и спросил:

– Когда я получу известие о мадемуазель Ланж?

– В течение завтрашнего дня. Я сам явлюсь к вам за получением этого драгоценного документа, а до тех пор вы будете в полном моем распоряжении, не так ли?

– Я все исполню. Живу я…

– О, не беспокойтесь, – с вежливым поклоном прервал его Шовелен, – мы сами вас найдем.

Эрон, не принимавший участия в этих переговорах, по-прежнему неподвижно сидел у стола. Шовелен проводил Сен-Жюста до первой линии часовых, где дружелюбно простился с ним, причем сказал на прощание:

– Вы увидите, что этот пропуск отворит перед вами любую дверь. Спокойной ночи, гражданин!

– Спокойной ночи!

– Ну, теперь мы с тобой померяемся, – сквозь зубы пробормотал Шовелен, когда шаги Сен-Жюста смолкли вдали. – Посмотрим, чья возьмет, мой таинственный Рыцарь Алого Первоцвета!

Глава 14

Ночь была на редкость темная, и дождь лил как из ведра. Завернувшись в парусину, Эндрю Фоукс приютился под угольной повозкой, но и там промок почти насквозь. К его большому огорчению, ему не удалось достать крытую повозку, и продолжительное ожидание на открытом воздухе под дождем и в совершенной темноте не могло назваться приятным. Но на эти неудобства Эндрю не обращал внимания, хотя в своем великолепном доме в Суффолке был окружен всевозможным комфортом и роскошью. Ему было только неприятно, что он не мог определить время. На пристани сегодня рано прекратили работу из-за наступившей темноты; около часа прошло, пока рабочие разошлись, а затем наступила полная тишина, и это время показалось Эндрю вечностью. В исходе задуманного Блейкни предприятия он ни минуты не сомневался, так как, в противоположность Сен-Жюсту, имел полнейшее доверие к своему предводителю. Уже четыре года он был неизменным участником всех его отважных похождений, и во все это время мысль о возможности неудачи ни разу не закралась в его душу. Теперь он тревожился за самого Блейкни, которого с радостью избавил бы от физической усталости и нервного напряжения, если бы это было в его власти.

Вдруг что-то подсказало ему, что благородный предводитель Лиги находится где-то поблизости; действительно, почти тотчас раздался трижды повторенный крик морской чайки, и через минуту из мрака вынырнула какая-то темная фигура и остановилась возле повозки.

– Фоукс! – послышался тихий оклик.

– Здесь! – последовал быстрый ответ.

– Помоги мне положить ребенка в повозку. Он заснул и порядочно оттянул мне руки. Есть у тебя сухая парусинка, чтобы подложить под него?

– Боюсь, не очень сухая.

С нежной заботливостью уложили они маленького короля в старую повозку. Блейкни укрыл его своим плащом и несколько минут прислушивался к ровному дыханию спящего мальчика.

– Сен-Жюста здесь нет; ты знаешь это? – сказал сэр Эндрю.

– Да, я это знал, – коротко ответил Блейкни.

Ни одним словом не обменялись эти два человека относительно опасности, грозившей их делу в течение последних часов. Преданному Фоуксу было достаточно, что ребенок спасен и что Блейкни известно об отсутствии Сен-Жюста. Он снял с лошади торбу и развязал ей путы на ногах.

– Садись, Блейкни, – сказал он, – все готово.

Молча уселись они в повозку: Блейкни – возле мальчика, а Фоукс сел править. Внимательно изучив в течение последних суток эту пустынную местность, он знал, как избежать всяких сторожевых постов и поскорее выбраться на Сен-Жерменскую дорогу. Один только раз он оглянулся, чтобы спросить у Блейкни, который час.

– Теперь должно быть около десяти, – ответил тот. – Подгони-ка свою клячу! Тони и Гастингс, пожалуй, уже поджидают нас.

Было так темно, что на расстоянии метра нельзя было ничего различить, но дорога была совершенно прямая, а лошадь, казалось, знала ее еще лучше Фоукса. Раза два ему пришлось слезать с козел и вести лошадь под уздцы, чтобы избежать рытвин. Местами им попадались группы жалких домиков, с тускло освещенными окнами, но большей частью путь их лежал мимо заброшенных, невозделанных полей, отделявших беглецов от парижских укреплений. Темная ночь, позднее время и завывания ветра создавали путникам благоприятную обстановку, а медленно плетущаяся угольная тележка с сидевшими в ней двумя рабочими не могла возбудить ничьего любопытства. Когда они проезжали через Сент-Уан, на церковной колокольне пробило полночь.

Протащившись около пятнадцати километров, лошадь начала заметно уставать, но теперь было уже недалеко до места, назначенного для встречи с друзьями. Было почти четыре часа утра. Фоукс вылез из повозки и пошел перед лошадью, боясь пропустить перекресток с указательным столбом.

– Кажется, добрались! – прошептал он и, заметив белевшую во мраке надпись, свернул на узкую дорогу.

Проехали по ней с четверть часа; вдруг Блейкни окликнул Фоукса:

– Рощица должна быть как раз направо, – сказал он и вылез из повозки.

Он исчез во мраке, и через минуту послышался крик морской чайки, на который последовал немедленный ответ.

Тем временем Фоукс выпряг свою клячу и отогнал ее на противоположную роще сторону, надеясь, что на другой день кто-нибудь найдет и ее, и повозку и возблагодарит небо за такой щедрый дар. Вернувшийся Блейкни, вынул спящего ребенка из повозки, кликнул Фоукса и повел его через дорогу в рощу, где пять минут спустя Гастингс уже принимал на свои руки маленького короля Франции.

В противоположность Эндрю лорд Тони желал знать все подробности похищения. Он любил рассказы о тонко устроенных побегах и остроумно избегнутой опасности.

– Только два слова, Блейкни, – попросил он. – Пока Фоукс готовит лошадей, расскажи, как тебе удалось похитить мальчика?

Как ни отговаривался Блейкни, но в конце концов уступил:

– Ну, если уж ты так хочешь все знать, то я скажу тебе. В течение последних недель я был в Тампле слугой на все руки: я мыл полы, зажигал лампы и выполнял тысячу мелких дел для этих негодяев; когда же у меня выдавался свободный часок-другой, я бежал домой и собирал вас всех к себе.

– Черт возьми, Блейкни! Значит, третьего дня, когда мы все были у тебя…

– Я только принял ванну, в чем, уверяю вас, была крайняя необходимость. Все утро я чистил сапоги и узнал, что Симон с женой в воскресенье перебираются из Тампля; мне тогда же было приказано помочь им при переезде. К этому времени все в Тампле уже хорошо меня знали. И Эрон знал: ночью я всегда нес фонарь, когда он навещал этого бедного малютку. Весь день я был ему нужен. «Дюпон, зажги лампу в конторе!», «Дюпон, почисти мне плащ!» – и все в том же роде. Я нанял крытую тележку и привез в ней чучело, чтобы заменить мальчика. Сам Симон об этом ничего не знал, а жена его была подкуплена. Чучело было прекрасно сделано, с настоящими волосами на голове. Жена Симона помогла мне уложить чучело на ковер и накрыть его, пока эти животные – Эрон и Кошфер – разговаривали на площадке лестницы. Что касается его величества короля Франции, то мы спрятали его в корзину для белья. Комната была слабо освещена, и всякий мог обмануться. Пока я перевозил вещи Симона, король Людовик Семнадцатый лежал в корзине. Потом я помог снять все вещи с тележки… разумеется, кроме корзины. Затем я отправился со своей повозочкой в хорошо знакомый мне дом, где для меня уже было заготовлено много корзин, нагрузил ими тележку, выехал из Парижа через Венсенские ворота и доехал до Баньоле; там я вынул его величество из корзины, и мы пошли за руку в темноте, под дождем, пока его маленькие ножки не отказались идти дальше. Тогда я взял мальчика на руки, и он заснул. Вот и все.

– А если бы жена Симона не поддалась на подкуп? Или если бы Эрон захотел остаться в комнате во все время переезда?

– Ну, тогда пришлось бы придумать что-нибудь другое. Не забудьте, что во всех обстоятельствах жизни всегда бывает момент, случай (так называемая спасительная соломинка), который является к вам на помощь; иногда это длится лишь несколько секунд, столько времени, сколько надо, чтобы ухватиться за эту соломинку. Поэтому единственная моя заслуга во всех наших успешных делах – просто умение быстро ухватиться за эту спасительную соломинку, пока мне сопутствует удача. Если бы что-либо помешало в исполнении моего плана, то, наверное, на помощь мне явился бы добрый случай. Как видите, все было очень просто.

Действительно, все было «просто»! И мужество, и отвага, и необыкновенный героизм, и находчивость, и хотя Фоукс и Дьюгерст привыкли к подвигам Блейкни, но даже и они не находили слов для выражения своего восхищения.

– А когда поднялась суматоха на улицах из-за пропажи дофина? – спросил Тони, немного помолчав.

– Когда мы выходили из Парижа, ничего еще не было слышно, – задумчиво ответил Блейкни. – Мне это было даже непонятно. А теперь довольно болтать, – весело прибавил он. – Садитесь на коня, а ты, Гастингс, помни, что в твоих руках будет судьба Франции, хотя и заснувшая.

– А вы? – в один голос воскликнули все трое.

– Я не поеду с вами. Доверяю ребенка вам. Поезжайте прямо в Мант; вы будете там часов около десяти; отправляйтесь на улицу Ла-Тур и позвоните в дом номер десять; дверь вам откроет старый человек; скажете ему одно слово: «Enfant» [6], на которое он должен ответить: «De roi» [7]. Передайте ему ребенка, и да благословит вас Бог за оказанную сегодня ночью помощь!

– А вы, Блейкни? – повторил Тони, и в его голосе зазвучала искренняя тревога.

– Я отправляюсь прямо в Париж, – спокойно ответил он.

– Для чего? Перси, ради Бога, понимаете ли вы, что собираетесь сделать?

– Прекрасно понимаю.

– Да ведь там все вверх ногами перевернут, чтобы разыскать вас; там уверены, что это – дело ваших рук.

– Я это знаю.

– Блейкни!

– Ты лишь теряешь время, Тони. Ведь Арман в Париже; я сам видел его в коридоре в Тампле в обществе Шовелена.

– Боже! – воскликнул Гастингс.

Все молчали, понимая, что Перси не оставит друга, брата Маргариты, в руках врагов.

– Один из нас останется с тобой? – немного погодя спросил Эндрю.

– Да! Я хочу, чтобы Тони и Гастингс, передав ребенка, как можно скорее добрались до Кале и поддерживали там связь с «Мечтой». Шкипер предупрежден. Скажите ему, чтобы он не уходил из Кале. Я надеюсь, он скоро мне понадобится. А теперь на коней! – весело прибавил Блейкни. – Гастингс, когда ты будешь готов, я передам тебе ребенка. Он будет в полной безопасности у тебя на седле, если ты его привяжешь к себе ремнем.

Больше ничего не было сказано. Гастингс и Тони вывели лошадей из рощи на дорогу, вскочили в седла, а маленького мальчика, ради спасения которого они потратили столько времени и выказали столько бескорыстной преданности и героизма, устроили на седле лорда Гастингса.

– Придерживай его рукой, – посоветовал Блейкни, – хотя лошадь твоя кажется очень смирной. Ну, скорее в Мант, и да хранит вас Господь!

Обменявшись последними приветствиями и еще раз пожав руку своему вождю, молодые люди скрылись в темноте.

Помолчав несколько минут, Фоукс отрывисто спросил:

– Что мне теперь делать, Блейкни?

– Прежде всего, дорогой, запряги одну из оставшихся трех лошадей в угольную повозку, а затем тебе, пожалуй, придется возвращаться по той же дороге. Потом продолжай выгружать уголь; таким образом, ты не будешь привлекать к себе внимания. По вечерам поджидай меня с повозкой там же, где мы сегодня встретились. Если через три дня ты ничего обо мне не услышишь, возвращайся в Англию и скажи Маргарите, что я отдал свою жизнь, спасая ее брата.

– Блейкни!

– Тебя удивляет, что я говорю не так, как обыкновенно? – спросил Перси, дружески положив руку ему на плечо. – Я совсем развалился, Фоукс. Во мне словно что-то надломилось, когда я нес на руках этого несчастного ребенка. Мне было невыразимо жаль его, но в то же время меня не покидала мысль: не спас ли я его от одной беды, чтобы он попал в другую? На его бледном личике было такое выражение, словно судьба предопределила ему никогда не быть счастливым. И я подумал: как ничтожны все наши усилия, когда Господь не хочет нам помогать!

Пока Блейкни говорил, дождь перестал; по небу быстро неслись тучи, и мрак немного рассеялся. Эндрю, внимательно всматриваясь в лицо друга, заметил на нем совершенно такое же выражение, о каком только что говорил сам Блейкни.

– Перси, вы беспокоитесь об Армане? – мягко спросил он.

– Да! Ему следовало доверять мне, как я доверяю ему. Он много повредил нам, не исполнив моих приказаний, так как вообразил, что может один спасти любимую женщину. Я же знал, что могу освободить ее, и в настоящую минуту она в сравнительной безопасности. Старушка Бэлом была освобождена на следующий же день после того, как их обеих арестовали, а Жанну Ланж я сегодня утром поместил на улице Сен-Жермен л’Оксерруа, недалеко от моей квартиры. Мне не трудно было вывести ее из тюрьмы под видом своей дочери, так что изящная мадемуазель Ланж ушла из Тампля за руку с неотесанным деревенщиной Дюпоном.

– Но Арман не знает, что она освобождена?

– Нет, не знает. Я не видел его с тех пор, как он в субботу рано утром пришел мне сказать, что Ланж арестована. Поклявшись, что будет повиноваться мне, он отыскал тебя и Тони, но несколько часов спустя вернулся в Париж и своими безумными поисками Ланж привлек к ней всеобщее внимание. Бедняга Арман! Он сам полез в когти льва, и Шовелен со своей шайкой пользуются им, как приманкой, чтобы поймать меня. А ведь ничего этого не было бы, если бы он доверял мне!

При этих словах Блейкни тяжело вздохнул.

Фоукс знал, что Перси страстно желал вернуться в Англию, чтобы провести с любимой женой несколько счастливых дней. Арман разрушил все эти планы.

– А каким образом ты сам намерен возвратиться в Париж? – спросил Эндрю, запрягая лошадь в повозку.

– Я и сам еще не знаю, – ответил Блейкни, – но безопаснее идти пешком. На крайний случай у меня в кармане благонадежный паспорт. Остальных лошадей мы бросим здесь; если ими воспользуется какой-нибудь бедняк, спасающийся от виновников террора, – в добрый час! При первой возможности я вознагражу моего друга фермера за потерю лошадей. А теперь прощай, мой дорогой! Не сегодня, так завтра, а то и послезавтра ты услышишь обо мне. Прощай, и да хранит тебя небо!

– Да хранит вас Господь, Блейкни! – горячо произнес Эндрю.

На душе у него тяжелым гнетом лежала тревога за друга, и какой-то странный туман застилал глаза, когда он бросал прощальный взгляд на одиноко стоявшего на дороге Рыцаря Алого Первоцвета.

Глава 15

Около полудня уставший и голодный Блейкни благополучно добрался до Парижа. Войдя в незатейливую таверну, посещаемую по большей части рабочими, и где его грязный костюм не мог привлечь ничьего внимания, он с аппетитом пообедал, несмотря на то, что готовили в таверне скверно. Вокруг него шли оживленные разговоры о тирании, которую проявляли представители «свободной» Республики, причем имена Эрона и его помощников произносились с отвращением; но о Капете не упоминалось вовсе, из чего Блейкни заключил, что агенты Комитета сохраняли в величайшей тайне исчезновение дофина.

Пообедав, он отправился искать себе приют на ночь, что было не особенно трудно, так как вследствие эмиграции, а главным образом – усиленной деятельности гильотины в последние восемнадцать месяцев, множество помещений пустовало, и хозяева рады были всякому жильцу, лишь бы он не навлек на них нареканий со стороны местных отделений Комитета общественного спасения. Закон предписывал владельцам наемных помещений в течение двадцати четырех часов по приезде нового жильца сообщать о прибытии его в полицейское бюро с описанием его наружности, предполагаемого общественного положения и занятий. Однако назначенный срок оказывался иногда очень растяжимым в зависимости от щедрости нового постояльца. Таким образом, Блейкни, часто меняя квартиры, находился в сравнительной безопасности.

Подыскав себе квартиру подальше от своего прежнего жилища, он решил хорошенько отдохнуть до наступления темноты. Когда же опустилась ночь и стало безопасно показываться на улице, он приступил к поискам брата Маргариты. С этой целью Блейкни прежде всего отправился на Монмартр и стал с беззаботным видом слоняться по соседству с той улицей, где жил Арман. Он не мог справиться о своем зяте в его квартире, будучи уверен, что если Арман не арестован, то за ним неотступно следят. Его внимательные глаза уже заметили двух рабочих, настойчиво наблюдавших за домом на улице Круа-Бланш, где жил Арман. Без сомнения, это были шпионы, но Блейкни не мог знать, за кем именно они следят.

Побродив часа два, он уже решил направиться к тюрьме Шатле, в которую должен был попасть Арман, если бы его арестовали, как вдруг увидел Сен-Жюста, медленно бредущего по улице. В то время как он проходил мимо уличного фонаря, Блейкни заметил, как Арман был бледен и как осунулось его лицо. В ту же минуту и Арман взглянул на него, но, к счастью, ничем не выдал своего волнения, очевидно, зная, что за ним неусыпно следят. Вскоре он скрылся в дверях своего дома, и в ту же минуту Блейкни увидел, как к двум шпионам присоединился третий, и все трое о чем-то оживленно стали переговариваться.

Блейкни стало ясно, Сен-Жюст получил свободу лишь для того, чтобы сделаться приманкой для поимки более важной дичи. По выражению глаз молодого человека Перси понял, что Арман не знал, что Жанна на свободе; сердце благородного вождя Лиги наполнилось жалостью, и в душе его проснулось страстное желание сообщить несчастному, что его любимая в сравнительной безопасности.

После короткого раздумья он решил отправиться в свою последнюю квартиру, куда Арман, может быть, писал ему в надежде, что он вернется в Париж. Ни на минуту не забывая своей роли, Блейкни тяжелой поступью рабочего медленно шел по улицам, тесно прижимаясь к домам, чтобы быть менее заметным. Дойдя до церкви Сен-Жермен л’Оксерруа, он медленно обошел вокруг всего дома, пытливо глядя во все стороны, чтобы убедиться, что за домом не следят. Видимо, Арман не заносил сюда никакого письма, иначе дом, несомненно, находился бы под надзором ищеек Эрона; но он мог теперь прислать весточку, зная, что его вождь в Париже. Поэтому Блейкни решил наблюдать за домом, а в этом искусстве он достиг такого совершенства, что мог преподать помощникам Эрона небесполезный урок. Прячась под воротами, он прокараулил до полуночи, изрядно промокнув в своей тонкой блузе под мелким, пронизывающим дождем; затем он отправился домой и, подкрепившись несколькими часами здорового сна, в семь часов утра снова был на своем наблюдательном посту.

В нахлобученной на глаза шапке, искусно загримированный, с коротенькой глиняной трубкой во рту, с босыми грязными ногами, он стоял неподалеку от своего бывшего жилища, засунув руки в карманы поношенных брюк, напоминая своим внешним видом опустившегося бродягу.

Ему не пришлось долго ждать. Запертые ворота отворились; из них вышел привратник и принялся мести улицу. Минут через пять со стороны набережной показался маленький оборвыш и медленно пошел вдоль улицы, стараясь разобрать надписи на домах. Наконец он приблизился к дому, возле которого притаился Блейкни.

– Раненько же ты поднялся, голубчик! – проворчал Перси, вынув трубку изо рта.

– Это правда, – ответил бледный маленький мальчик. – Мне надо отнести записочку, кажется, вот в этот дом.

– Верно! Можешь отдать ее мне.

– Нет, гражданин, – ответил мальчик с внезапным страхом. – Это к одному из жильцов. Я должен отдать ему самому.

– Я сам передам записочку, малыш, – проговорил Блейкни, которому инстинкт подсказывал, что это было письмо к нему от Сен-Жюста. – Я знаю того гражданина, кому назначено письмо. Ему будет неприятно, если об этом письме узнает привратник.

– О, я не покажу его привратнику, – промолвил мальчик. – Я сам поднимусь на лестницу.

– Послушай, сынок, – спокойно произнес Блейкни, – ты сейчас отдашь мне письмо и получишь за это пять ливров.

Боясь, что привратник не пустит оборванного мальчишку в дом и отнимет у него письмо, Блейкни решил помешать этому. Если бы у него дошло дело до объяснений с привратником, Бог знает чем бы все кончилось. Хотя привратник раньше и относился к своему постояльцу дружелюбно, но в сутки многое могло перемениться и обязательный привратник мог неожиданно переродиться в опасного шпиона. К счастью, он на минуту вошел в дом, и Блейкни, решив воспользоваться этим моментом, еще раз повторил свое условие.

– Пять ливров! – воскликнул мальчик. – О, гражданин! – Он уже схватился за письмо, но остановился, густо покраснев. – Тот гражданин тоже дал мне пять ливров, – застенчиво произнес он. – Он живет в том доме, где моя мама привратница. Он очень добр к ней, и мне хотелось бы сделать все так, как он велел.

Славный мальчуган, подумал Блейкни, его честность искупает не одно преступление этого города, от которого сам Бог отступился. Однако на него, кажется, придется действовать страхом.

Он вынул руку из кармана, и мальчик увидел, что его грязные пальцы сжимают золотую монету.

– Отдай мне сейчас письмо, – сказал Блейкни, грубо схватив мальчика за плечо, – а не то…

Пошарив у мальчика за блузой, он вытащил скомканную, грязную бумажку.

Мальчик заплакал.

– Вот тебе пять ливров, – сказал Блейкни, сунув ему в руку золотую монету, – отдай это матери и скажи вашему жильцу, что письмо у тебя насильно отнял высокий человек. Беги, пока я не надавал тебе пинков.

Испуганный мальчуган не стал дожидаться дальнейших приказаний и пустился бежать, крепко зажав в кулачке золотую монету; через минуту он скрылся из виду.

Блейкни не сразу прочел письмо; он быстро засунул его в карман и медленно побрел к себе домой. Только очутившись в своей каморке, он развернул письмо и прочел:


«Перси, Вы не можете простить меня, как и сам я не прощаю себя; но, если бы Вы знали, как я страдал последние два дня, Вы, я думаю, простили бы. Я свободен и в то же время я – узник. Когда же я думаю о Жанне, то могу желать для себя лишь смерти. Перси! Она все еще в руках этих злодеев. Я видел список заключенных женщин. Завтра, может быть, ее приговорят к смерти, а я даже не могу пойти повидаться с Вами из боязни навести шпионов на Ваш след. Не можете ли Вы, Перси, прийти ко мне? Привратница предана мне. Если сегодня в десять часов вечера Вы найдете ворота не запертыми, а на подоконнике окна налево от входа рядом с зажженной свечой будет лежать клочок бумаги с вашими инициалами, – это будет знаком, что Вы безопасно можете пройти в мою комнату. Вторая площадка, дверь направо. Именем женщины, которую Вы любите больше всего на свете, умоляю Вас прийти ко мне, помня, что любимой мною женщине грозит немедленная смерть и что не в моих силах ее спасти. Ради Бога, Перси, помните, что Жанна для меня – все!»


– Бедный Арман, – с грустной улыбкой прошептал Блейкни. – Он даже и теперь не доверяет мне, не хочет доверить мне спасение своей Жанны. Впрочем, – помолчав прибавил он, – и я ведь никому другому не доверил бы Маргариту.

Глава 16

В тот же вечер в половине одиннадцатого Блейкни, все еще в поношенном костюме рабочего и босой, чтобы иметь возможность скрыть шум шагов, повернул на улицу Круа-Бланш.

Ворота дома, где жил Арман, действительно не были заперты, и на улице не видно было ни души. Внимательно осмотревшись, он проскользнул в ворота. На подоконнике окна, налево от входа, рядом с зажженной свечой, он нашел клочок бумаги с собственными инициалами. Никто не остановил его, когда он бесшумно поднимался по лестнице. На второй площадке направо дверь не была заперта; он толкнул ее и вошел в маленькую переднюю, в которой не было огня. Дверь в следующую комнату была притворена; Перси осторожно отворил ее и в ту же минуту понял, что игра была проиграна: позади него послышались чьи-то шаги, а прямо перед ним, прислонившись к стене, стоял смертельно бледный Арман, по обе стороны которого, как два телохранителя, стояли Шовелен и Эрон.

В одну минуту комната наполнилась людьми: по крайней мере двадцать человек пришли арестовать одного!

Когда тяжелые руки опустились на плечи Блейкни, он весело расхохотался, говоря:

– Черт возьми, вот так попался!

– Теперь выгода не на вашей стороне, сэр Перси, – сказал ему по-английски Шовелен, между тем как Эрон ворчал что-то, как зверь, удовлетворенный пойманной добычей.

– Клянусь Богом, сэр, – хладнокровно ответил Блейкни, – я согласен, что в настоящую минуту вы правы. Не беспокойтесь, друзья мои, – прибавил он, обращаясь к солдатам, – я никогда не борюсь с обстоятельствами, которые сильнее меня. Двадцать против одного? Я легко уложил бы четверых, – ну, а что же было бы дальше?

Однако в солдатах была сильна вера в его сверхъестественную силу, и, прежде чем связать его, один из них для безопасности ударил его прикладом сначала по правому плечу, потом – по левому; затем Блейкни связали крепкими веревками. Но он умел проигрывать так же, как раньше умел выигрывать.

– Эти проклятые черти связали меня, как мокрую курицу! – с неподражаемой веселостью проговорил он. – А Жанна давно была освобождена, Арман! – крикнул он. – Эти дьяволы солгали тебе… и сыграли с тобою вот эту шутку. Она уже с воскресенья свободна… в том доме… знаешь?

Однако боль от ударов прикладом была так сильна, что Перси потерял сознание.

Это случилось во вторник 21 января 1794 года, или, согласно новому календарю, 2 плювиоза второго года Республики. В «Монитер» [8]от 3 плювиоза упомянуто:

«Вчера вечером, около половины одиннадцатого, англичанин, известный под именем Рыцаря Алого Первоцвета, в течение трех лет устраивавший заговоры против Республики, арестован благодаря самоотверженным стараниям гражданина Шовелена и водворен в Консьержери, где находится под строгой охраной. Да здравствует Республика!»

Возвращение Рыцаря

Глава 1

Сумрачный, навевающий тоску январский день близился к концу. В маленьком, уютном будуаре, перед ярко пылавшим камином сидела леди Блейкни, погруженная в невеселые думы. Старый дворецкий Эдвардс внес лампу под розовым абажуром, и ее мягкий свет сразу придал комнате более веселый вид.

– Почты еще не привезли, Эдвардс? – спросила Маргарита, пытливо глядя на него своими прекрасными глазами, покрасневшими от слез.

– Нет, миледи, – ответил он.

– Но ведь сегодня почтовый день, не правда ли?

– Так точно, миледи, но в последнее время было много дождливых дней, и дороги, наверное, очень грязны; вероятно, оттого посланный и запоздал.

– Да, вероятно, так, – задумчиво произнесла Маргарита. – Нет, не закрывайте ставней! Можете идти… Я позвоню.

Слуга бесшумно удалился, и Маргарита снова осталась одна. Взяв отложенную в сторону книгу, она попыталась читать, но не в состоянии была уловить смысл прочитанного, а глаза ее все время застилал какой-то туман. Нетерпеливым жестом отбросив книгу, она провела рукой по глазам и, казалось, удивилась, заметив, что рука влажна. Подойдя к окну, она распахнула его и, присев на широкий подоконник, прислонилась головой к косяку, после чего устремила взор в надвигавшуюся мглу. Мягкий южный ветер шумел в прибрежных камышах и между ветвями могучих кедров парка. Маргарита с наслаждением вдыхала его полной грудью: ведь он принесся из далекой Франции, где ее муж, Перси Блейкни, продолжал свое благородное дело. Она невольно вздрогнула, хотя нельзя было пожаловаться на холод; но отсутствие почты совсем расстроило ей нервы. Два раза в неделю из Дувра приезжал специальный курьер, каждый раз привозивший какую-нибудь весточку от Перси, и это поддерживало мужество Маргариты, чувствовавшей, что любимый человек принадлежал не ей, а несчастным страдальцам в охваченной террором Франции. Три последних месяца Маргарита жила только короткими письмами от него. Около шести недель назад Перси неожиданно вернулся домой на самое короткое время, между двумя отчаянными предприятиями, чуть не стоившими ему жизни. То были блаженные дни для Маргариты. Но с того времени прошло уже больше шести недель, и хотя до сих пор она аккуратно получала известия от мужа, сегодня ее сердце весь день болезненно ныло, словно чувствуя грядущую беду.

Закрыв окно, она снова принялась за чтение, однако ее мысли были далеко. Вдруг до ее слуха долетел стук колес перед подъездом. Отбросив книгу, Маргарита судорожно схватилась за ручки кресла, внимательно прислушиваясь и стараясь угадать, кто это мог быть. Леди Фоукс была в Лондоне, ее муж – в Париже, а неизменный посетитель ричмондского замка, принц Уэльский, наверное, не отважился бы приехать сюда в такую погоду; что касается курьера, то он всегда являлся верхом.

– Я сейчас доложу миледи, – услышала Маргарита голос Эдвардса. – Для вашей милости миледи всегда дома.

– Сюзанна! – радостно воскликнула Маргарита, широко распахивая дверь. – Моя милая маленькая Сюзанна! Я думала, ты в Лондоне. Скорее иди сюда, в будуар! Какой добрый гений занес тебя ко мне?

Сюзанна обняла любимую подругу, пряча в складках ее косынки свое мокрое от слез лицо.

– Пойдем скорее в будуар! – настаивала Маргарита. – Ты там согреешься, у тебя такие холодные руки! – Она уже готова была увлечь Сюзанну в свою комнату, как неожиданно заметила сэра Эндрю, стоявшего в стороне, и радостно воскликнула: – Сэр Эндрю! – И вдруг остановилась.

Приветствие замерло на ее губах, вся кровь отхлынула от ее побледневшего лица, и по всему телу пробежала дрожь. Молча вошли все трое в уютный будуар, и сэр Эндрю тихо запер за собою дверь.

– Что с Перси? – едва могла произнести Маргарита пересохшими губами. – Он умер?

– Нет, нет! – с живостью воскликнул Фоукс.

Обняв подругу, Сюзанна усадила ее в кресло, встала возле нее на колени и горячими губами прижалась к холодным как лед рукам Маргариты. Сэр Эндрю молча стоял около обеих женщин с выражением бесконечной печали и дружеского участия на красивом лице. Маргарита продолжала некоторое время сидеть с закрытыми глазами, призывая на помощь все свое мужество, чтобы приготовиться выслушать ужасную весть.

– Расскажите мне всё! – наконец произнесла она беззвучным голосом. – Ничего не скрывайте, я готова ко всему.

С поникшей головой, но твердым голосом сэр Эндрю передал ей все события последних дней в том виде, как они дошли до него, стараясь только скрыть неповиновение Сен-Жюста воле их вождя, которое он в глубине души считал главной причиной обрушившегося на них несчастья. Он неясно намекнул на то обстоятельство, что Арман остался в Париже, вследствие чего и Перси принужден был вернуться в столицу в тот самый момент, когда его рискованное предприятие так блистательно удалось.

– Насколько я понимаю, леди Блейкни, Арман в Париже влюбился в одну красавицу, артистку Ланж, – сказал он, заметив смущение на бледном лице Маргариты. – Ее арестовали за день до освобождения дофина из Тампля. Арман не присоединился к нам. Он чувствовал, что не мог покинуть ее. Я уверен, вы поймете его. – Видя, что Маргарита молчит, сэр Эндрю продолжал свой рассказ: – Мне было велено возвратиться к заставе Ла-Виллетт и днем работать поденщиком, а ночью ожидать известий от Перси. Хотя два дня я ничего не слышал о нем, но это меня не тревожило, так как я безгранично верил в его находчивость и удачу. На третий день я услышал, что англичанин, известный под именем Рыцаря Алого Первоцвета, был схвачен на улице Круа-Бланш и посажен в Консьержери.

– На улице Круа-Бланш? – спросила Маргарита. – Где это?

– В квартале Монмартра, там жил Арман. Перси, вероятно, хотел заставить его уехать, и негодяи схватили его.

– Когда вы узнали все это, сэр Эндрю, что вы сделали? – задала вопрос Сюзанна.

– Я отправился в Париж и, к сожалению, убедился в справедливости этих слухов. На улице Круа-Бланш я узнал, что Арман куда-то скрылся. Привратница, по-видимому, преданная ему, со слезами передала мне некоторые подробности ареста Перси. Оказывается, рано утром, во вторник, Арман послал ее сына с письмом на улицу Сен-Жермен л’Оксерруа, в тот дом, где Перси жил всю последнюю неделю и где мы с ним виделись. Можно предположить, что Перси поджидал письма от вашего брата, – обратился Фоукс к Сюзанне. – По крайней мере мальчик говорит, что, когда он добрался до указанного ему дома, какой-то высокий, здоровый рабочий отнял у него письмо, сунув ему в руку золотую монету. Разумеется, этот рабочий был Блейкни. Отправляя свое письмо, Арман не знал, что мадемуазель Ланж уже освобождена и находится в безопасном убежище; поэтому в письме он, вероятно, объяснял свое печальное положение и выражал страх за любимую женщину. Но ведь известно, Перси не такой человек, который может покинуть товарища в несчастье! За то мы и любим его, и восхищаемся им, и готовы отдать за него жизнь, что он не остановится ни перед какой опасностью, чтобы только помочь тем, кто попал в беду. Арман обратился к нему за помощью – и Перси отправился его выручать. За вашим братом уже следили. Видели ли ищейки Эрона, как мальчик передавал письмо рабочему, была ли сама привратница на улице Круа-Бланш шпионом Комитета общественного спасения, или солдатам Комитета было приказано постоянно следить за этим домом, мы, вероятно, никогда не узнаем. Известно лишь, что около десяти часов вечера Перси вошел в этот дом, а четверть часа спустя привратница увидела, как по лестнице спускались солдаты с какой-то тяжелой ношей. Выглянув из своей конурки, она разглядела, что это был крепко связанный веревками человек с закрытыми глазами и что на его одежде была кровь. Казалось, он был без сознания. А на следующий день было официально объявлено об аресте Рыцаря Алого Первоцвета, и по этому случаю были публичные торжества.

Молча и с сухими глазами выслушала Маргарита ужасную весть, не замечая, как на ее тонкие руки неудержимо лились горячие слезы Сюзанны, не видя, как сэр Эндрю, окончив свой грустный рассказ, упал в кресло и закрыл лицо руками.

– Скажите мне, сэр Эндрю, – начала она после некоторого молчания, – где теперь лорд Тони и лорд Гастингс?

– Они в Кале, – ответил он. – Я видел обоих, когда возвращался сюда. Они благополучно доставили дофина в Мант и ожидали в Кале дальнейших приказаний от Блейкни, как было условлено.

– Как вы думаете, дождутся они нас?

– Нас, леди Блейкни? – с удивлением повторил Фоукс.

– Ну да, нас, сэр Эндрю, – повторила она со слабой улыбкой. – Разве вы не собираетесь сопровождать меня в Париж?

– Но, леди Блейкни…

– Ах, я знаю, что вы мне скажете, сэр Эндрю! Теперь не может быть и речи о каких-нибудь опасностях и риске, и если вы скажете, что я, как женщина, могу быть лишь помехой, как в Булони, то я возражу вам, что теперь совершенно иные обстоятельства. Пока Перси был на свободе, он всегда умел найти выход из самого затруднительного положения; но теперь он в руках врагов, и неужели вы думаете, они выпустят его? Они будут стеречь его, как стерегли несчастную королеву Марию Антуанетту; только на этот раз не станут долго держать его в заключении; теперь Шовелен не станет дожидаться, чтобы ненавистный ему Рыцарь Алого Первоцвета опять сыграл с ним какую-нибудь шутку. Поймав его, сразу отправят на гильотину.

Голос Маргариты прервался рыданиями; самообладание окончательно покинуло ее.

Окружающие с глубоким сожалением смотрели на нее.

– Я не могу оставить его умирать одиноким, сэр Эндрю! – страстно воскликнула Маргарита. – Он будет стремиться ко мне. Наконец и вы, и лорд Тони, и лорд Гастингс, и другие… Ведь не допустим же мы, чтобы он умер так!

– Вы совершенно правы, леди Блейкни, – серьезно сказал сэр Эндрю. – Насколько это в человеческих силах, мы не допустим смерти дорогого Перси. Тони, Гастингс и я уже решили вернуться в Париж. И в самом городе, и в окрестностях есть тайные места, известные только членам нашей Лиги, где Перси всегда найдет кого-нибудь из нас, если бы ему удалось бежать из тюрьмы. Между Парижем и Кале есть также убежища, где каждый из нас может в любой момент найти приют, всякие костюмы для переодевания и лошадей. Нет, нет, мы не отчаиваемся, леди Блейкни! Нас девятнадцать человек, готовых положить жизнь за Блейкни. Меня уже выбрали руководителем всего дела; завтра мы уезжаем в Париж, и, если преданность и отвага могут разрушить горы, мы их разрушим. Наш лозунг: «Да здравствует Рыцарь Алого Первоцвета!»

Опустившись на колени, он поцеловал холодные пальцы Маргариты, которые она со слабой улыбкой протянула ему.

– Да благословит вас всех Бог! – прошептала она.

Сюзанна поднялась с колен и стояла теперь рядом с мужем, с трудом сдерживая слезы.

– Посмотри, какая я эгоистка! – сказала Маргарита. – Я спокойно говорю о желании отнять у тебя мужа и вовлечь его в рискованное предприятие, хотя прекрасно знаю всю горечь разлуки.

– Муж пойдет туда, куда призывает его долг, – просто ответила Сюзанна. – Я люблю его всем сердцем, потому что он добрый и мужественный. Он не может покинуть своего товарища в беде. Я знаю, что Бог ему поможет. И сама я никогда не могла бы потребовать, чтобы он поступил, как низкий трус.

Ее карие глаза гордо сверкнули. Это была настоящая жена воина, помнившая, что вся ее семья была обязана жизнью Рыцарю Алого Первоцвета.

– Думаю, нам не грозит опасность, – заговорил сер Эндрю.

– Революционному правительству нужен глава нашей Лиги, о прочих же членах оно не заботится. Может быть, оно чувствует, что сами по себе мы не стоим даже преследования. Если нам действительно встретятся опасности, тем лучше; но я их не предвижу, пока мы не освободим нашего вождя, а тогда никакие опасности уже не страшны нам.

– Это вполне относится и ко мне, – серьезно сказала Маргарита.

– Возьмите меня с собой, – с мольбой продолжала она, положив руку на плечо Фоукса. – Не заставляйте меня томиться невыносимым ожиданием, день за днем, с боязнью надеяться на что-либо лучшее! Я не буду ничем мешать вам, сэр Эндрю, если же останусь здесь, то сойду с ума!

Фоукс вопросительно взглянул на жену.

– С твоей стороны будет жестоко и бесчеловечно, если ты не возьмешь Маргариту с собой, – серьезно произнесла Сюзанна. – Я уверена, что тогда она одна отправится в Париж.

Маргарита кинула ей благодарный взгляд. Горячо любя своего мужа, Сюзанна понимала, что происходило в душе ее подруги. Сэр Эндрю больше не противоречил. С одной стороны, он действительно не предвидел для нее опасности от пребывания в Париже, с другой же – знал, что она могла перенести много физических лишений; кроме того, он считал вполне справедливым и понятным желание любящей жены разделить участь мужа, какова бы ни была последняя.

Глава 2

Сэр Эндрю только что вернулся и отогревал у камина свои озябшие члены, а Маргарита наливала ему горячий кофе, боясь спросить о результате его поисков. По безнадежному выражению его доброго лица она догадывалась, что он не узнал ничего нового.

– Сегодня вечером я пойду в таверну на улице Лагарп, – сказал сэр Эндрю, сделав глоток горячего кофе, – там часто собираются ужинать члены клуба кордельеров, а они всегда хорошо осведомлены. Может быть, я там и узнаю что-нибудь определенное.

– Странно, что так затягивают судебное разбирательство, – произнесла Маргарита тихим тоном, каким всегда теперь говорила. – Когда вы принесли мне эту страшную новость, я думала, что французы поспешат казнить его, и была в смертельном страхе, что мы опоздаем и что я… не увижу его. А что слышали вы про моего брата? – спросила она немного погодя.

Фоукс печально покачал головой.

– Ни в одном тюремном списке нет его имени, – сказал он. – Знаю только, что он не в Консьержери. Оттуда вывели всех заключенных, кроме Перси.

– Бедный Арман! – вздохнула леди Блейкни. – Ему теперь хуже, чем кому-либо из нас. Его необдуманное неповиновение навлекло на наши головы всю эту беду.

Она говорила спокойно, без малейшей горечи, но это спокойствие разрывало сердце.

– Одно лишь не должны мы забывать, леди Блейкни, – сказал Фоукс с деланной веселостью, – пока есть жизнь, есть и надежда.

– Надежда! – воскликнула Маргарита, и взор ее лихорадочно блестевших глаз с невыразимой скорбью остановился на лице верного друга.

Фоукс отвернулся, не будучи в состоянии вынести этот безнадежный взгляд. Он сам начинал терять надежду, но не хотел показать это Маргарите. Они уже три дня жили в Париже, а со времени ареста Блейкни прошло целых шесть. Сэр Эндрю и Маргарита нашли временный приют в самом Париже; Тони и Гастингс сторожили около заставы, и по всей дороге от Парижа до Кале, везде, где только деньги могли оказаться полезными, скрывались преданные члены Лиги, ожидая минуты, когда их вождю понадобится помощь.

Бывая в ресторанах и тавернах, посещаемых выдающимися якобинцами и террористами, Фоукс узнал, что исчезновение маленького Капета не только не было поставлено в связь с арестом Рыцаря Алого Первоцвета, но вообще хранилось в строжайшей тайне.

Однажды ему посчастливилось встретить Эрона, которого он знал в лицо, в обществе полного, румяного мужчины с лицом, усеянным оспинами, с пухлыми руками, покрытыми кольцами. Сэр Эндрю долго недоумевал, кто это мог быть. Эрон говорил с ним загадочными фразами, которые показались бы непонятными лицу, не знакомому с обстоятельствами, при каких произошло освобождение дофина, и с той ролью, какую в этом случае сыграла Лига Алого Первоцвета, но сэру Эндрю было ясно, что разговор шел о маленьком дофине и о Блейкни.

– Он недолго выдержит, гражданин, – конфиденциальным тоном сказал Эрон. – Мои люди в этом случае неутомимы. День и ночь его ни на минуту не теряют из виду, и в ту минуту, как он собирается вздремнуть, один из солдат, гремя саблей, врывается в комнату и во весь голос спрашивает: «Ну, аристо, где же мальчишка? Только скажи нам, и мы дадим тебе спать, сколько хочешь!» Я тоже целый день сам забавлялся этим. Это немного утомительно, но подчас задает проклятому англичанину здоровую встряску. Вот уже пять дней, как у него не было ни единой минуты отдыха, а пищи ему дают ровно столько, сколько нужно, чтобы он не подох. Говорю вам, он не сможет долго выдержать. У гражданина Шовелена была блестящая мысль.

– Ну, эти англичане страшно упорны! – сердито проворчал его собеседник.

– Уж вы-то не выдержали бы и трех дней, де Батц! – произнес Эрон с отвратительным смехом.

– А помните, я предупреждал вас, чтобы вы не трогали это королевское отродье, – иначе я вам сверну шею?

– А помните, я вас тоже предупреждал, чтобы вы поменьше заботились обо мне, а приглядывали получше за проклятым Рыцарем Алого Первоцвета? – парировал толстяк.

– Тем не менее я не теряю вас из виду, мой дорогой. Если бы я думал, что вы знаете, где отродье этой сволочи…

– То вы подвергли бы меня такой же пытке, какую ваш друг Шовелен придумал для англичанина? Да только я не знаю, где мальчишка. Иначе меня уже давно бы не было в Париже!

– Знаю, знаю, – фыркнул Эрон. – Вы теперь в такой же тревоге и так же озабочены, как и все мы. Если бы мальчишку перевезли через границу, вы первый знали бы об этом. Но я уверен, что он пока еще во Франции, а где? Это знают только сподручники проклятого Рыцаря Алого Первоцвета. Уверяю вас, недели не пройдет, как этот дьявол прикажет своим помощникам выдать нам маленького Капета. Я знаю, что некоторые из его друзей скрываются в окрестностях Парижа, а гражданин Шовелен убежден, что и жена его где-нибудь поблизости. «Тогда дайте ей увидеться с мужем, – сказал я, – и она убедит его друзей выдать мальчишку».

При этих словах Эрон рассмеялся. Он напоминал гиену, пожирающую намеченную добычу. Сэр Эндрю чуть не выдал себя – ему страстно захотелось схватить за горло чудовище, устроившее такую пытку, перед которой бледнели изобретения средневековой инквизиции. Итак, Блейкни не давали спать! Холодный пот выступил на лбу верного Фоукса при мысли о страданиях друга. Блейкни был очень силен физически, но долго ли будет он в состоянии переносить издевательства? Чувствуя, что задыхается, Фоукс поспешил уйти из таверны и целый час бродил по улицам, не решаясь показаться на глаза Маргарите, которая могла что-нибудь заподозрить по его взволнованному лицу.

Это было вчера, а сегодня днем из долетевших до него отрывочных фраз Фоукс понял, что для того, чтобы скрыть исчезновение дофина, Эрон и надзиратели, приставленные к маленькому принцу, подменили его глухонемым ребенком и поместили во второй комнате, объявив, будто дофин заболел. Была даже наскоро устроена перегородка, за которую никого не пускали, чтобы не беспокоить за ней «больного Капета». Ребенок действительно был серьезно болен, и Эрон с товарищами, дрожа за свою шкуру, искренне надеялись на его скорую смерть; тогда можно было бы официально объявить о кончине сына Людовика XVI, и его палачи были бы избавлены от дальнейшей ответственности.

Глава 3

Вечером того же дня Эндрю Фоукс снова отправился на поиски Сен-Жюста, обещая вернуться домой к восьми часам. Маргарита, со своей стороны, должна была дать ему торжественное обещание съесть скромный ужин, приготовленный для нее хозяйкой их незатейливого помещения.

Сидя у открытого окна, леди Блейкни с напряженным вниманием следила за огоньками, мерцавшими по другую сторону реки, в окнах башен Шатле. Окна Консьержери она не могла видеть, так как они выходили на внутренний двор, но для нее было печальным утешением смотреть на мрачные стены, заключавшие в себя все, что у нее было самого дорогого на свете. Если она могла хоть раз увидеть теперь своего мужа, ощутить на губах его горячие поцелуи, заглянуть в милые глаза. О, тогда она мужественно и с полной верой в благополучный исход всех мытарств переносила бы эту вынужденную разлуку!

Воздух стал заметно холоднее, и Маргарита отошла от окна.

В ту минуту, как на соседней башне пробило восемь часов, послышался легкий стук в дверь.

– Войдите! – машинально отозвалась Маргарита, не оборачиваясь и думая, что это хозяйка принесла дров для камина.

– Можете вы уделить мне несколько минут внимания, леди Блейкни? – вежливо произнес неприятный, слишком хорошо знакомый ей голос.

С трудом подавив крик ужаса, Маргарита обернулась и очутилась лицом к лицу со злейшим врагом любимого ею человека.

– Шовелен! – прошептала она.

– Он сам – к вашим услугам, дорогая леди!

Не дожидаясь позволения, он положил на стул плащ и шляпу и направился к Маргарите; но она невольно протянула вперед руку, словно желая защититься от его близости.

Он пожал плечами и, усмехнувшись, спросил:

– Не разрешите ли вы мне сесть?

– Как вам будет угодно, – медленно ответила леди Блейкни, глядя на него широко раскрытыми глазами, как смотрит испуганная птичка на готовящуюся проглотить ее змею.

– Могу я рассчитывать на несколько минут вашего внимания, леди Блейкни? – осведомился Шовелен, с намерением садясь спиною к лампе, тогда как ее лицо было ярко освещено.

– Разве это необходимо? – спросила Маргарита.

– Да, необходимо, – ответил он, – если вы желаете увидеться с вашим супругом и быть ему полезной, пока еще не поздно.

– В таком случае говорите, я вас слушаю.

– Может быть, леди Блейкни, – начал он после короткой паузы, – будет интересно узнать, каким образом я мог доставить себе удовольствие видеть вас?

– Это – результат обычных ваших шпионов, – холодно проговорила она.

– Именно так. Уже три дня назад мы напали на ваш след, а неосторожное движение сэра Эндрю Фоукса только подтвердило наши догадки.

– Сэра Эндрю Фоукса? – с недоумением повторила Маргарита.

– Он был в таверне, остроумно переодетый и загримированный, надо отдать ему справедливость. Случайно там же находился мой друг Эрон, принадлежащий к Комитету общественного спасения и с предусмотрительной неосторожностью толковавший о различных мерах, принятых по моему настоянию, относительно сэра Перси Блейкни. Возмущенный тем, что слышал, сэр Эндрю Фоукс сделал неосторожное движение, обратившее на него внимание одного из наших шпионов. По знаку Эрона этот шпион последовал за мнимым кузнецом и дошел до вашей двери. Как видите, дело очень простое. Что касается меня, то я уже неделю назад угадал, что в самом непродолжительном времени мы будем иметь удовольствие видеть красавицу леди Блейкни в Париже, и, узнав, где живет сэр Эндрю Фоукс, без труда догадался, что леди Блейкни должна находиться где-нибудь поблизости.

– Что же именно в словах гражданина Эрона возмутило сэра Эндрю? – спокойно спросила Маргарита.

– Разве он вам не рассказал?

– Нет!

– О, дело совсем простое! Прежде чем счастливый случай отдал в наши руки сэра Перси Блейкни, он, как вам, конечно, известно, вмешался в дело, касавшееся важного государственного узника.

– Я знаю: ребенка, которого вы и ваши друзья вели к медленной смерти.

– Может быть, леди Блейкни, но это вовсе не касалось сэра Перси. Ему удалось увезти маленького Капета из Тампля, а через два дня он сам оказался в тюрьме под крепким замком.

– Вы завладели им при помощи низкого обмана! – воскликнула Маргарита.

– Может быть, – почти мягко ответил Шовелен, – но как бы то ни было теперь он сидит в Консьержери, и его сторожат еще строже, чем Марию Антуанетту.

– А он смеется над всеми вашими замками и засовами, сэр, – гордо сказала она. – Вспомните Кале, вспомните Булонь! Его смех при вашем поражении, вероятно, еще и теперь звучит у вас в ушах.

– Но в настоящую минуту мы можем смеяться. Однако мы и от этого удовольствия готовы отказаться, если сэру Перси угодно будет шевельнуть только пальцем для своего освобождения.

– Опять какое-нибудь подлое письмо? – с горечью спросила Маргарита. – Опять посягательство на его честь?

– Нет-нет, леди Блейкни, – спокойно возразил Шовелен. – Хотя мы могли бы завтра же послать сэра Перси на гильотину, но мы готовы оказать ему милосердие, если только он исполнит наше требование.

– В чем же оно заключается?

– Ему, конечно, известно, где находится Капет. Пусть он прикажет своим помощникам возвратить мальчика, и тогда не только все эти джентльмены получат свободный пропуск в Англию, но мы, вероятно, найдем возможность смягчить суровые меры, принятые относительно Рыцаря Алого Первоцвета.

Маргарита презрительно засмеялась.

– Если не ошибаюсь, вы хотите, чтобы Блейкни возвратил вам маленького короля после того, как он рисковал жизнью, чтобы вырвать малютку из ваших цепких когтей?

– Это самое мы и твердим сэру Перси в последние шесть дней.

– И вы, разумеется, уже получили ответ?

– Да, – немедленно произнес Шовелен, – но ответ с каждым днем становится все слабее.

– Все слабее? Я вас не понимаю.

– Я сейчас вам объясню. Вы напомнили мне про Кале и Булонь, и я смиренно соглашаюсь, что был одурачен в Кале и осмеян в Булони, но зато в Булони я кое-чему научился и намерен применить это на практике. – Шовелен приостановился, словно ожидая ответа и с чувством удовлетворения замечая, как на прекрасном лице Маргариты все усиливалось выражение ужаса. – В Булони, – продолжал он, – я сражался с сэром Перси не равным оружием. Приятно проведя некоторое время в своем замке, он явился в Булонь со свежими силами, и я, разумеется, проиграл сражение. Теперь же сэр Перси уже целую неделю сидит в тюрьме и все это время специально назначенные для этого сторожа постоянно, днем и ночью, каждые четверть часа спрашивают у него: «Где маленький Капет?». До сих пор мы еще не получили удовлетворительного ответа, хотя сэру Перси сообщено, что многие из его сподвижников удостоили окрестности Парижа своим посещением и что от него требуется дать этим любезным кавалерам инструкции, как доставить нам Капета. Все это очень просто, но наш узник, к сожалению, немного упрям. Вначале он смеялся, уверяя нас, что прекрасно умеет спать с открытыми глазами; однако наши стражи неутомимы, и недостаток сна, свежего воздуха и пищи начинает уже оказывать влияние на богатырские силы сэра Перси. Думаю, он скоро уступит нашим скромным желаниям. Во всяком случае, попытки к побегу нам нечего опасаться, так как теперь он вряд ли в состоянии твердым шагом пересечь даже эту комнату.

Маргарита слушала Шовелена в оцепенении, глядя на него, как на какого-то чудовищного, загадочного сфинкса, удивляясь, как мог Господь создать человека с такими дьявольскими мозгами, а создав, дозволить ему безнаказанно совершать такие жестокости.

– И вы пришли ко мне сегодня для того, чтобы рассказать все это? – спросила она, когда была в состоянии говорить. – Тогда ваша миссия окончена, и я прошу вас удалиться.

– Простите, леди Блейкни, – с прежним спокойствием сказал Шовелен, – но сегодня мною руководила, кроме того, надежда заручиться вашим содействием.

– Моим содействием? Неужели вы думали…

– Ведь вы желали бы увидеться с вашим супругом?

– Разумеется!

– В таком случае прошу вас располагать мною. Я достану вам разрешение на свидание, как только вы пожелаете.

– Вы надеетесь, гражданин, что я постараюсь слезами и мольбой заставить моего мужа изменить его решение?

– В этом нет необходимости, – ответил Шовелен. – Уверяю вас, что мы сами этого добьемся… со временем.

– Вы дьявол! – вырвалось у Маргариты. – Неужели вы не боитесь, что Бог покарает вас?

– Нет, не боюсь, – беспечно возразил он. – Я ведь не верю в Бога. Послушайте! – серьезно добавил Шовелен. – Разве я не доказал вам, что действую совершенно бескорыстно? Если вы желаете видеть своего супруга, скажите одно слово, и двери тюрьмы будут для вас открыты.

– Хорошо! – холодно кивнула она, немного подумав. – Я пойду.

– Когда? – спросил Шовелен.

– Сегодня вечером.

– Как прикажете. Я предупрежу моего друга Эрона и устрою это свидание. Будьте в половине девятого у главного входа в Консьержери. Вы знаете, где это? Я буду ждать вас, чтобы провести вас к мужу.

– Хорошо, – сказала Маргарита. – В половине девятого я буду там, где вы сказали. Я увижусь с заключенным наедине? – прибавила она, тщетно стараясь скрыть досадную дрожь в голосе.

– Разумеется! – успокоительно ответил Шовелен. – До свидания, леди Блейкни! Не забудьте: в половине девятого! – и, взяв со стула плащ и шляпу, он с церемонным поклоном вышел из комнаты.

Когда его шаги совсем затихли, Маргарита с криком отчаяния упала на колени и, закрыв лицо руками, разразилась страшными рыданиями. Ей казалось, что ее сердце готово разорваться от боли. Но и среди этого взрыва безнадежного горя она ясно сознавала, что при свидании с Перси должна быть спокойна, должна быть в состоянии помочь ему, если бы это потребовалось, исполнить всякую его просьбу, всякое поручение. Надежды на его освобождение у нее не было никакой, с тех пор как она услышала жесткие слова: «Попытки к побегу нам нечего опасаться, так как теперь он вряд ли был бы в состоянии твердым шагом перейти даже вот через эту комнату».

Глава 4

В сопровождении Эндрю Фоукса Маргарита быстро шла по набережной. До назначенного срока оставалось еще десять минут. Ночь была темная и очень холодная; снег падал мелкими хлопьями, окутывая сверкающим покровом перила мостов и мрачные башни тюрьмы Шатле.

Спутники шли молча. Обо всем уже было переговорено в маленькой комнатке скромного жилища леди Блейкни, после того, как сэр Эндрю вернулся домой и узнал о посещении Шовелена.

– Его медленно убивают, сэр Эндрю! – вырвалось из наболевшей души Маргариты, как только она почувствовала сердечное пожатие руки лучшего друга ее мужа. – Неужели мы ничего не можем для него сделать?

Действительно, делать было почти нечего. Сэр Эндрю дал Маргарите две тонкие стальные проволоки, которые она должна была спрятать в складках косынки, и маленький острый кинжал с отравленным лезвием. Несколько минут она глазами, полными слез, в нерешимости смотрела на смертоносное оружие, потом тихо прошептала: «Если так суждено, то да простит нам милосердный Бог!». Затем, пряча кинжал в складках платья, спросила:

– Не придумаете ли вы еще чего-нибудь, сэр Эндрю? У меня много денег, и, если бы можно было подкупить солдат…

Фоукс со вздохом отвернулся. В последние три дня он испытал в этом отношении все средства, но должен был убедиться, что Шовелен с друзьями приняли всякие меры предосторожности, и все старания добраться до заключенного Рыцаря Алого Первоцвета не могли ни к чему привести. Дежурная комната день и ночь была полна солдат; маленькие решетчатые окна, сквозь которые не мог пролезть человек, были футов на двадцать выше пола коридора; не далее как третьего дня сэр Эндрю, стоя в этом коридоре, принужден был сознаться себе, что любая попытка проникнуть в комнату, где томился благородный вождь их Лиги, окончится полной неудачей.

– Не теряйте мужества, леди Блейкни, – сказал он, когда они подходили к тюрьме, – и не забывайте нашей поговорки: «Алый Первоцвет никогда не потерпит неудачи!». Помните также, что, чего бы ни потребовал от нас Блейкни, мы на все готовы и не пожалеем для него жизни. Мужайтесь! Что-то подсказывает мне, что человек, подобный Перси, не погибнет от рук Шовелена и его приспешников.

Когда они дошли до Консьержери, Маргарита, стараясь улыбнуться, протянула дрожащую руку своему верному другу.

– Я буду здесь поблизости, – сказал он. – Когда вы выйдете, ступайте прямо домой, не оглядываясь по сторонам; я не потеряю вас из виду и скоро догоню. Да хранит вас обоих Господь!

Входная дверь оказалась открытой, и Шовелен уже ожидал Маргариту. Он повел ее по одному из многочисленных бесконечных коридоров мрачного здания, и она быстро шла за ним, прижимая к груди стальную проволоку и драгоценный кинжал. Проходя по слабо освещенным коридорам, она не могла не заметить, что все входы и выходы охранялись огромным количеством стражи и солдат.

Наконец Шовелен остановился перед одной из комнат и, взявшись за ручку двери, обратился к Маргарите:

– Мне очень неприятно, леди Блейкни, но я должен сообщить следующее: тюремное начальство разрешило вам, по моему настоянию, свидание в такой неурочный час, однако поставило при этом одно маленькое условие.

– Условие? – спросила она. – В чем же оно заключается?

– Вы должны простить меня, – сказал он, как будто случайно избегая ответа на ее вопрос, – и верить, что я тут ни при чем. Если вы пройдете в эту комнату, дежурная объяснит вам, в чем дело. – Он отворил перед леди Блейкни дверь и почтительно отступил, проговорив вполголоса: – Я подожду вас здесь. Если вы будете чем-либо недовольны, пожалуйста, позовите меня.

Дверь снова захлопнулась, и Маргарита очутилась в маленькой комнатке, слабо освещенной висевшей на стене лампой. Грязно одетая женщина с бледным лицом встала навстречу Маргарите, отложив в сторону шитье.

– Я должна предупредить вас, гражданка, – сказала она, – что по приказанию тюремного начальства обязана обыскать вас, прежде чем вы увидитесь с заключенным.

Все это она проговорила, как заученный урок; но ее темные глаза смотрели почти ласково, невольно избегая, однако, встречаться со взглядом Маргариты.

– Обыскать меня? – медленно повторила та, стараясь вникнуть в смысл сказанного.

– Да, – ответила женщина, – вы должны снять платье, чтобы я могла хорошенько осмотреть его. Раньше, когда посетителей пускали в тюрьму, мне частенько приходилось заниматься этим; так уж вы лучше и не пробуйте меня обмануть. Я отлично умею находить в нижних юбках бумагу, проволоку или веревки. Ну же, гражданка! Чем скорее вы все это проделаете, тем скорее увидитесь с заключенным.

Возмущаясь в душе, гордая леди Блейкни вынуждена была покориться, понимая, что никакие протесты не помогут. Равнодушно следила она, как грубые руки шарили в карманах ее платья, как достали и положили на стол стальную проволоку и маленький кинжал; как пересчитали золотые монеты в ее кошельке и снова положили их обратно. Убедившись, что на Маргарите ничего больше не было спрятано, женщина помогла ей одеться и отворила дверь, позади которой терпеливо ждал Шовелен. Не заметив на бледном лице Маргариты следов перенесенных унижений, он вопросительно взглянул на женщину.

– Две проволоки, кинжал и кошелек с двадцатью луидорами, – коротко ответила та.

Спокойно выслушав этот доклад, как будто он вовсе его не интересовал, Шовелен так же спокойно сказал Маргарите:

– Сюда, гражданка!

Леди Блейкни последовала за ним и через минуту очутилась перед тяжелой, обитой железом, дверью с маленьким решетчатым окошечком.

– Здесь! – просто сказал Шовелен.

Два национальных гвардейца стояли на часах у самой двери; двое других ходили взад и вперед по коридору и остановились, когда Шовелен назвал себя и показал официальный трехцветный шарф. Сквозь решетчатое окошечко на Шовелена и Маргариту кто-то внимательно посмотрел.

– Кто там? – спросили из камеры.

– Гражданин Шовелен из Комитета общественного спасения, – последовал быстрый ответ.

Послышались звон оружия, стук отодвигаемых засовов, звук ключа в замке, и дверь тяжело повернулась на петлях.

Поднявшись на две ступеньки, Маргарита вошла в дежурную комнату, ярко освещенную стенными лампами; этот свет так поразил ее после полутемного коридора, что она принуждена была в первую минуту закрыть глаза. Душный воздух был полон табачного дыма, запаха вина и еды. Над дверью было большое решетчатое окно, выходившее в коридор. Комната была полна солдат; они сидели или стояли, некоторые лежали на циновках и, по-видимому, спали. Один из них был, очевидно, старшим между ними, так как по одному его слову утих царивший в комнате шум, после чего солдат вежливо обратился к Маргарите:

– Пожалуйте сюда, гражданка!

Подойдя к большому отверстию в стене налево, представлявшему собой дверь, хотя сама она была снята с петель, он отодвинул загораживающий дверной проем тяжелый железный засов, жестом приглашая Маргариту пройти дальше. Она инстинктивно оглянулась на Шовелена, но тот уже исчез.

Глава 5

Вероятно, сердце солдата, пропустившего Маргариту в камеру, еще не совсем огрубело, и ему стало жаль красивой молодой женщины, но, как только Маргарита переступила порог камеры, гвардеец снова опустил засов и сам замер возле него на часах, повернувшись спиной в ту сторону, где находился заключенный.

После ярко освещенной дежурной комнаты камера казалась почти темной, и Маргарита сначала ничего не увидела. Сделав несколько шагов вперед, она при свете стоявшей на столе маленькой лампы различила другой стол, два стула и небольшую, но, по-видимому, удобную походную кровать. У стола, положив голову на протянутую левую руку, сидел сэр Перси. Маргарита не вскрикнула, даже не вздрогнула. Призвав на помощь свое мужество, она неслышно подошла к нему и, опустившись на колено, благоговейно прижалась губами к бессильно свесившейся руке.

Сэр Перси вздрогнул и, приподняв голову, быстро прошептал:

– Говорю вам, что не знаю, а если бы знал…

В этот момент Маргарита, обняв его за шею, положила голову ему на грудь.

Тогда, медленно повернув к ней голову, Блейкни взглянул ей прямо в лицо покрасневшими глазами и проговорил:

– Моя дорогая, любимая, я знал, что ты придешь.

Он сжал жену в своих объятиях, и, когда она снова взглянула на него, ей показалось, что состояние, в котором он ей представился в первую минуту, было лишь плодом ее собственной тревоги за любимого человека, что теперь в его жилах по-прежнему течет горячая кровь, а благородное сердце, как прежде, полно жажды самопожертвования.

– Перси, – нежно произнесла она, – нам нельзя долго быть вместе. Твои палачи думают, что мои слезы окажут свое влияние там, где их дьявольские выдумки потерпели поражение.

В глубоких синих глазах Перси сверкнул прежний веселый огонек, когда он снова заговорил.

– Дорогая моя женушка, – сказал он с напускной веселостью, хотя его голос дрожал от сдержанной страсти, – как плохо они нас знают, не правда ли? Но ты со своей чудной, мужественной душой обманешь все ухищрения сатаны и его приспешников. Закрой глаза, моя радость, иначе я сойду с ума, если буду смотреть в них.

Он смотрел на жену и, казалось, действительно не мог налюбоваться ее глазами, в которых читалась вся ее горячая любовь к нему, и хотя ему самому грозила смертельная опасность, однако Маргарита никогда не чувствовала себя такой счастливой, никогда не видела его так безраздельно принадлежавшим ей, как в данный момент.

– Ты мое сердце! – произнес он с легким вздохом. – До твоего прихода я чувствовал себя чертовски усталым, а теперь… Какое счастье, что эти животные разрешили мне побриться! Я ни за что не хотел бы показаться тебе с выросшей в течение недели бородой, и с помощью подкупов и обещаний мне удалось добиться брадобрея; самому же мне не позволяют взять в руки бритву – боятся, как бы я не перерезал себе горло. Однако большей частью я так хочу спать, что мне не до того, чтобы думать об этом.

– Перси! – с нежным упреком воскликнула Маргарита.

– Я сам знаю, какое я грубое животное, моя дорогая, – перебил Блейкни. – Бог поступил жестоко, поставив меня на твоей дороге. А ведь было время, когда мы почти совсем разошлись. Может, это было бы и лучше; по крайней мере ты не так страдала бы, дорогая. – Однако, заметив, как больно отозвались в ее сердце эти слова, он покрыл поцелуями ее руки, умоляя о прощении, и продолжил: – Я заслуживаю, дорогая, чтобы ты оставила меня гнить в этой отвратительной клетке. Только не бойся за меня: я еще проведу их!

– Но каким образом, Перси? – простонала она, припоминая все меры, принятые против его бегства.

– Откровенно говоря, дорогая, я еще об этом не думал, ожидая твоего прихода. Мне удалось изложить на бумаге мои инструкции Фоуксу и другим, и все это я отдам тебе. Сам я до сих пор больше всего заботился о том, чтобы сохранить в равновесии душевные и физические силы. Если я только буду знать, что маленький французский король в безопасности, тогда можно будет хорошенько обдумать, как спасти мою шкуру от этих скотов.

В его лице вдруг произошла перемена: перед Маргаритой был уже не страстно любящий ее человек, забывший все на свете, кроме своей любви, а мужественный герой, спасавший от смерти мужчин, женщин и детей, рисковавший собственной жизнью ради идейной цели.

– Ненаглядная моя, – начал он, – эти злодеи дают нам всего полчаса, надо спешить. Я теперь совсем бессилен и нуждаюсь в твоей помощи. Достанет ли у тебя мужества исполнить все, что я скажу?

– Достанет, можешь быть спокоен.

– Только не позволяй себе отчаиваться, моя дорогая. Ради твоей любви всякий мужчина будет изо всех сил заботиться о сохранении своей жизни. Бог подкрепит тебя и пошлет тебе мужества, в котором ты будешь очень нуждаться.

Блейкни опустился на колени, ощупывая мелкие, неровные плиты, которыми был вымощен пол. Следившая за его движениями Маргарита с удивлением увидела, как он просунул свои тонкие пальцы между двумя плитами, слегка приподнял одну из них и вынул из-под нее маленькую связку бумаг, тщательно сложенных и запечатанных. Уложив камень на прежнее место, он быстро поднялся с колен, бросив подозрительный взгляд на проем двери. Успокоившись, что его действия не были никем замечены, он привлек к себе Маргариту и произнес:

– Смотри на эти бумаги, дорогая, как на мою последнюю волю, как на мое завещание. Я еще раз одурачил этих скотов, сделав вид, будто хочу уступить им; они дали мне бумаги, перо, чернила и сургуч, и я должен был написать своим товарищам приказ доставить сюда Капета. На это мне было дано четверть часа, и я успел написать три письма: одно к твоему брату, а два – к Фоуксу, причем спрятал их под плитой. Видишь, дорогая, я знал, что ты придешь и что у меня будет кому передать написанное мною.

По лицу Блейкни пробежала слабая улыбка при воспоминании о бешенстве Шовелена и Эрона, когда после тревожного ожидания в продолжение четверти часа они нашли несколько скомканных листков, на которых были нацарапаны насмешливые стихи на непонятном Эрону языке: кроме того, заключенный, по-видимому, воспользовался этим кратким сроком, чтобы подкрепиться сном, несколько ободрившим его. Но об этом Перси ничего не сказал жене, равно как умолчал и о том, что за это подвергся всяким издевательствам и унижениям и что его после того посадили на хлеб и воду; воспоминание об этой ловкой проделке и теперь вызвало улыбку на его лице.

– Теперь удача на вашей стороне, – сказал он тогда своему злейшему врагу.

– Да, наконец на нашей стороне, – ответил Шовелен, – и, если вы добровольно не подчинитесь нам, благородный джентльмен, мы сумеем сломить ваше упорство. В этом можете не сомневаться.

– Вот это первое письмо к Фоуксу, – сказал сэр Перси, вкладывая в руку жены одну из бумаг. – Оно содержит в себе последние инструкции, касающиеся спасения дофина. В нем я обращаюсь к тем членам нашей Лиги, которые в настоящее время находятся в Париже или где-нибудь поблизости. Я не сомневаюсь, что Фоукс не пустил тебя в Париж одну, – Бог да благословит его за верную и преданную дружбу! Передай ему это письмо сегодня же вечером и скажи, что я настаиваю на самом точном исполнении моих инструкций.

– Но ведь дофин теперь в безопасности, – возразила Маргарита. – Фоукс и все твои друзья находятся теперь здесь для того, чтобы спасти тебя самого…

– Спасти меня, сердце мое? – серьезно перебил он. – Если в течение десяти дней эти черти не доведут меня до потери разума, то, с Божьей помощью, я еще спасусь.

– Десять дней! – горестно воскликнула Маргарита.

– Дорогая, я целую неделю ждал минуты, когда мне можно будет передать тебе эти листки; десять дней понадобится, чтобы увезти дофина из Франции, а там посмотрим!

– Перси, – с ужасом воскликнула леди Блейкни, – ты не выдержишь еще десять дней этой муки!

– Ну, дорогая, очень мало на свете вещей, которые человек не мог бы сделать, если очень хочет, – уверенно произнес Блейкни. – А впрочем, все в руках Божьих! – мягче прибавил он. – Дорогая моя, пойми, что, пока дофин во Франции, он не в безопасности. Его друзья непременно хотят, чтобы он оставался во Франции; Бог знает, на что они надеются. Будь на свободе, я ни за что не допустил бы, чтобы он так долго оставался здесь. Но я уверен, что эти добрые люди в Манте сдадутся на то, что написано в этом письме, и на уговоры Фоукса, и разрешат одному из членов нашей Лиги увезти мальчика из Франции. Я же останусь здесь, пока не узнаю, что он в безопасности. Если бы теперь мне удалось благополучно убежать отсюда, все внимание наших врагов обратилось бы на принца, и он снова попал бы в тюрьму, прежде чем я успел бы до него добраться. Сердце мое, постарайся понять, что спасение этого ребенка – долг чести для меня. Клянусь тебе, что в тот день, когда уверюсь в его полной безопасности, я примусь спасать самого себя… то есть то, что к этому времени останется от меня.

– Перси, – страстно заговорила Маргарита, – ты считаешь, что спасение этого ребенка дороже твоего собственного. Десть дней! Подумал ли ты о том, как я-то проживу эти несчастные десять дней, зная, что ежеминутно ты отдаешь немножко твоей дорогой жизни ради безнадежного дела?

– Не беспокойся о моей жизни, дорогая, ей ничто не грозит, потому что я очень упрям. Весь вопрос в том, что я проведу несколько лишних неприятных дней в этой проклятой норе, вот и все. Верь мне, я могу выдержать гораздо больше, чем воображают эти животные.

– Ты сам себя обманываешь, Перси, – серьезно произнесла Маргарита. – Каждый лишний день в этих стенах, без сна, уменьшает для тебя возможность спасения. Видишь, я говорю спокойно, даже не предъявляя своих прав на твою жизнь. Вспомни, сколько людей ты уже спас от смерти, рискуя своей собственной жизнью, и скажи, что стоит жизнь слабого потомка ничтожных королей в сравнении с твоей благородной жизнью? Отчего последнею надо без сожаления жертвовать ради жизни мальчика, не имеющего никакого значения даже для своего собственного народа?

Она старалась говорить спокойно, судорожно сжимая в руке бумажку, которая, как она чувствовала, заключала в себе смертный приговор любимому человеку. Но последний не смотрел на нее: в его памяти воскресла пустынная дорога в окрестностях Парижа под серым небом с нависшими тяжелыми тучами, из которых сеял мелкий, пронизывающий дождь.

– Бедный малыш! – нежно прошептал он. – Как бодро шел он подле меня, пока не выбился из сил! Тогда я взял его на руки, и он спал до тех пор, пока мы не встретили Фоукса, ожидавшего нас с тележкой. Тогда это был не король Франции, а беспомощный невинный мальчуган, которого небо помогло мне спасти.

Маргарита молча склонила голову. Теперь она поняла, что ее муж уже давно начертал свой жизненный путь и что, достигнув Голгофы страданий и унижений, он не отступит даже перед грозящей ему смертью, пока не будет иметь права прошептать великое слово: «Свершилось!»

– Но ведь дофин в сравнительной безопасности! – только и могла она возразить.

– В данный момент – да! – ответил он. – Но за пределами своей страны он будет еще в большей безопасности. Я имел намерение увезти его в Англию, однако тут вмешалась проклятая судьба. Приверженцы дофина желали перевезти его в Вену, и теперь для этого самый удобный момент. В инструкциях Фоуксу я начертал самый простой план путешествия. Лучше всего поручить это дело Тони, который должен доставить мальчика в Голландию; северные границы охраняются не так строго, как восточные. В Делфте живет горячий приверженец Бурбонов; в его доме спасающийся бегством король Франции найдет верный приют, пока не отправится в Вену. Зовут этого человека Наундорф. Как только узнаю, что ребенок в его руках, я позабочусь и о себе, не бойся! – Здесь Блейкни остановился, чувствуя, что силы изменяют ему, а затем невольно прошептал: – Если бы мои враги надумались лишать меня лучше пищи, чем сна, я выдержал бы, пока… – Но через минуту он уже крепко обнял Маргариту, как бы раскаиваясь в своей слабости. – Да простит мне Бог мой эгоизм! – сказал он со слабой улыбкой. – Прости, сердце мое, что я толкую о своих заботах, забывая, что заставил твое любящее сердце взять на себя тяжелое бремя, которое ему не под силу. Слушай меня, дорогая! Ведь времени у нас мало, а мы еще не говорили ничего о твоем брате.

– О Арман! – вырвалось у Маргариты из глубины наболевшего сердца.

К своему стыду, она до сих пор не вспомнила о брате.

– Мы ничего о нем не знаем, – сказала она. – Сэр Эндрю просмотрел все тюремные списки. Если бы мое сердце не сделалось таким бесчувственным после всего, что я выстрадала в эту неделю, оно терзалось бы при каждой мысли о бедном Армане.

На лице мужа мелькнула едва уловимая усмешка.

– Скажи Фоуксу, чтобы он не искал имя Армана в списках заключенных, – сказал он. – Пусть лучше отыщет мадемуазель Ланж. Она знает, где найти Армана, который в данную минуту в сравнительной безопасности.

– Жанна Ланж! – воскликнула Маргарита. – Это та девушка, страсть к которой заставила Армана забыть о долге. Сэр Эндрю старался уменьшить в моих глазах вину брата, но я угадала то, что он не хотел мне сказать. Все настоящее несчастье от того ведь и произошло, что он ослушался тебя.

– Не осуждай его слишком строго. Арман влюбился, а всякий грех извинителен, если совершен во имя любви. Жанну Ланж арестовали, а Арман совсем потерял голову. В тот самый день, когда был спасен дофин, мне посчастливилось освободить Жанну Ланж из тюрьмы. Я дал Арману слово, что позабочусь о ней, и сдержал это слово, но Арман этого не знал, иначе… Я отвел ее в безопасное место, а потом ее совсем освободили. Об этом я узнал от самого Шовелена, которому нужен был ее адрес, а я один знал его. Что касается Армана, то его не будут тревожить, пока я здесь. Есть и еще одна причина, почему мне надо еще остаться некоторое время здесь. Но тебя, дорогая, я прошу непременно пойти к мадемуазель Ланж, она живет на площади дю-Руль. Она устроит тебе свидание с братом. Вот письмо к нему, – продолжал сэр Перси, вложив ей в руку второй пакет, поменьше первого. – Должно быть, бедняга чрезвычайно волнуется, но ведь он грешил потому, что влюбился; для меня же он всегда будет только твоим братом, человеком, на котором сосредотачивалась вся твоя любовь, пока я не встретился на твоем пути. В этом письме я также даю ему некоторые инструкции; пусть только он прочтет его, когда будет совсем один. Теперь остается еще только одно поручение. В этом городе жестокостей есть несколько человек, которые доверились мне и которых я не могу обмануть: это – Мари де Мармонтель с братом, верные слуги покойной королевы, и другие. Они ждут, чтобы я отправил их в Англию. Обещаешь ли ты исполнить данное мною обещание?

– Обещаю, Перси, – просто сказала Маргарита.

– Хорошо! Тогда пойди, дорогая, завтра попозже вечером на улицу Шаронн, которая ведет к укреплениям. В самом конце ее есть маленький домик, нижний этаж которого занимает торговец старым платьем. Он и его жена – страшно бедные, но добрые люди и за хорошее к ним отношение готовы всячески услужить английским, как они говорят, «милордам», которых они считают, кажется, шайкой контрабандистов. Их хорошо знают и Фоукс, и все другие, в том числе и Арман. Там теперь нашли приют Мари де Мармонтель с братом, старый граф де Лезардьер, аббат Фирмон и другие. Мне посчастливилось благополучно водворить их всех туда, и они ждут меня, безусловно веря, что я исполню данное им обещание. Ты ведь пойдешь к ним, дорогая?

– Пойду, Перси, – ответила Маргарита, – я ведь обещала.

– У Фоукса есть запас надежных паспортов, а старьевщик даст все, что необходимо для переодевания. У него есть крытая повозка, которую можно у него нанять. Фоукс отвезет всю эту компанию на ферму Ашара в Сен-Жермен, где их будут поджидать прочие члены Лиги для отправки в Англию. Фоукс знает, как все устроить; недаром он всегда был самым деятельным моим помощником. Когда все будет готово к отъезду, Фоукс может передать дальнейшее руководство Гастингсу. Тебе же, мое сокровище, я предоставляю поступить, как ты сама захочешь. Ферма Ашара могла бы служить надежным приютом тебе и Фоуксу, если бы… Знаю, дорогая! Как видишь, я даже не настаиваю на том, чтобы ты меня покинула. С тобою будет Фоукс, и я знаю, что ни ты, ни он не послушались бы меня, даже если бы я этого требовал. И ферма Ашара, и домик на улице Шаронн будут безопасным убежищем для тебя, если с тобой будет Фоукс; а там с Божьей помощью, я в своих объятиях отвезу тебя в Англию, если только… Прости, мое сокровище! – перебил он сам себя, страстным поцелуем останавливая готовый вырваться у нее жалобный стон. – Все в воле Божьей! Я никогда еще не был в таких тисках, но я еще жив. Повтори мне, дорогая, что ты поняла меня и сделаешь все, о чем я прошу. Я чувствую, как становлюсь крепче и бодрее, когда слышу твой милый голос.

– Я поняла каждое сказанное тобой слово, – твердо повторила Маргарита, – я все поняла, Перси, и твоей жизнью клянусь исполнить все, как ты сказал.

Блейкни вздохнул с чувством полного удовлетворения, и как раз в эту минуту из дежурной комнаты послышался грубый голос, презрительно напомнивший:

– Полчаса почти прошло, сержант; вам пора исполнить свою обязанность.

– Остается еще три минуты, гражданин, – последовал короткий ответ.

– Три минуты! О дьявол! – сквозь зубы прошептал Блейкни с внезапно вспыхнувшим в глазах огоньком, значение которого ускользнуло даже от Маргариты. – Спрячь это в своей косыночке, дорогая, – прошептал он, передавая ей третье письмо. – Храни его до той минуты, пока тебе не покажется, что ничто не может спасти меня от позора… Ш-ш… дорогая, – нежно поспешил сказать он, видя, что с ее губ готов сорваться горячий протест. – Теперь я не могу высказаться яснее; неизвестно, что еще может случиться. Ведь я только человек, а кто знает, к каким дьявольским ухищрениям прибегнут еще эти животные, чтобы унизить непокорного искателя приключений? Меня уже довели до постыдной слабости незначительными физическими неудобствами. Вроде недостатка в сне. Если же мой разум не выдержит, – Бог знает, на что я тогда окажусь способен! – тогда передай этот пакетик Фоуксу – он уж будет знать, что делать; здесь мои последние инструкции. Обещай мне, жизнь моя, что ты не тронешь этого пакета, пока не убедишься, что мой позор неизбежен, что я уступил здешним негодяям и послал Фоуксу или кому-нибудь другому приказание выдать дофина ради спасения моей жизни; когда мое собственное письмо докажет, что я – низкий трус, тогда, и лишь тогда, отдай пакет Фоуксу. И обещай мне, что когда вы оба основательно ознакомитесь с содержанием моего письма, то в точности исполните все. Обещай мне это, дорогая, поклянись своим дорогим именем и именем Фоукса, нашего верного друга.

Сквозь потрясавшие ее рыдания Маргарита прошептала желанное обещание.

Голос Блейкни становился все глуше из-за волнения.

– Дорогая, не смотри на меня такими испуганными глазами, – прошептал он. – Если что-нибудь из того, что я сказал, смущает тебя, постарайся еще несколько времени не терять веры в меня. Помни, что я во что бы то ни стало должен спасти дофина: это – долг чести, чем бы это ни кончилось для меня. Но я хочу жить ради тебя, мое сердце!

Его лицо снова дышало бодростью, в глазах светился прежний веселый огонек.

– Не смотри же так печально, моя дорогая женушка, – вдруг как-то странно произнес он, словно говоря через силу, – ведь эти проклятые собаки еще не завладели мной!

Едва успел Блейкни докончить фразу, как потерял сознание. Возбуждение утомило его, и ослабевший организм не мог более выдержать.

Маргарита чувствовала себя совершенно беспомощной, однако не позвала никого; положив голову любимого человека к себе на грудь, она нежно целовала милые, усталые глаза, с невыразимой тоской видя человека, всегда полного жизни и энергии, беспомощно лежащим в ее объятиях, подобно утомленному ребенку. Это была самая тяжелая минута во весь этот грустный день. Но ее вера в мужа ни на минуту не пошатнулась. Многое из сказанного им смущало ее, было ей непонятно, но слово «позор» в его устах нисколько не пугало ее. Быстро спрятав в косынку миниатюрный пакетик, она твердо решила выполнить до последней мелочи все сказанное мужем, будучи уверена, что и сэр Эндрю ни на минуту не поколеблется. Ее сердце готово было разорваться на части от горя; наедине сама с собой она охотно дала бы волю слезам, которые облегчили бы ее; но теперь она заботилась лишь о том, чтобы Блейкни, придя в себя, мог прочесть на ее лице лишь мужество и решимость.

Несколько мгновений в камере царило молчание. Привыкшие к своей низкой обязанности солдаты, очевидно, решили, что им уже пора вмешаться. Железный засов был поднят и с громом отброшен в сторону, и два солдата, стуча о пол прикладами, с шумом ворвались в комнату.

– Ну, гражданин, вставайте! – закричал один из них. – Вы еще не сказали нам, куда дели Капета!

У Маргариты вырвался крик ужаса. Она инстинктивно протянула руки, словно хотела защитить любимого человека от безжалостных мучителей.

– Он в обмороке, – проговорила она дрожащим от негодования голосом. – Боже, неужели в вас нет ни капли человеколюбия?

Солдаты с грубым смехом только пожали плечами в ответ на ее слова. Им и не такие сцены приходилось видеть, с тех пор как они служили Республике, управлявшей при помощи кровопролития и террора. По грубости и жестокости они были достойными товарищами тех бессердечных людей, которые несколько месяцев назад на этом самом месте день за днем следили за агонией королевы-мученицы, или тех героев, которые в ужасный сентябрьский день, по одному слову своих подлых вожаков, казнили восемьдесят безоружных узников – мужчин, женщин и детей.

– Заставьте его сказать нам, что он сделал с Капетом, – продолжил солдат, сопровождая свои слова грубой шуткой, от которой у Маргариты вся кровь прилила к щекам.

Жестокий смех, грубые слова и брошенное в лицо Маргарите оскорбление заставили Блейкни очнуться. С неожиданной силой, которая показалась ничего не ожидавшим присутствующим почти сверхъестественной, он вскочил на ноги и, прежде чем ему смогли помешать, нанес обидчику удар кулаком прямо в лицо. Солдат с проклятием отступил, а товарищ его громко позвал на помощь. Оторвав Маргариту от мужа, ее толкнули в дальний угол, откуда она могла видеть только синие мундиры с белыми отворотами; поверх того, что ее разгоряченному воображению показалось целым морем голов, на одно мгновение появилось бледное лицо Блейкни с широко открытыми глазами. К счастью для себя, она видела все, как в тумане.

– Не забудь! – прогремел он, причем на этот раз его голос прозвучал ясно и полно.

Затем Маргарита почувствовала, как ее потащили вон из камеры, слышала, как опустился тяжелый железный засов. Уже почти теряя сознание, она увидела, как отодвигали засов на наружной двери, машинально следила за тем, как поворачивали ключ в огромном старом замке, в следующую минуту на нее пахнуло свежим воздухом, и она мгновенно пришла в себя.

– Я очень сожалею о всем случившемся, леди Блейкни, – произнес возле нее резкий сухой голос. – Поверьте, что мы тут ни при чем.

Маргарита повернулась, содрогаясь при мысли о близости презренного негодяя. Она слышала, как позади нее тяжелая дубовая дверь со скрипом повернулась на своих петлях, как еще раз щелкнул ключ в замке, и ей показалось, словно ее положили в гроб, и на грудь ее летят комья земли, не давая ей дышать.

Машинально следовала она за Шовеленом по длинным коридорам, по которым проходила полчаса назад. На какой-то отдаленной колокольне часы пробили половину десятого. Действительно прошло всего тридцать коротких минут, с тех пор как она переступила порог этого мрачного здания; ей же показалось, что над ее головой пронеслись целые столетия. Она вдруг почувствовала себя старой и с трудом передвигала ноги; как в тумане, видела она фигуру Шовелена, который шел спокойным, размеренным шагом впереди нее, заложив руки за спину и высоко подняв голову с видом торжества.

У двери той комнатки, где Маргариту подвергли обыску, ее уже ожидала та же самая женщина. Протянув Маргарите проволоку, кинжал и кошелек, она сказала:

– Вот ваши вещи, гражданка.

Высыпав монеты себе в руку, она торжественно пересчитала их и уже готова была снова положить их в кошелек, однако Маргарита удержала одну из золотых монет в ее морщинистой руке и сказала:

– Мне довольно девятнадцати, гражданка. Оставьте одну себе, не за одну меня, а за тех бедных женщин, которые приходят сюда с надеждой в сердце, а уходят, полные отчаяния.

Равнодушно взглянув на нее своими тусклыми глазами, женщина спрятала деньги в карман, пробормотав какую-то благодарность, а Маргарита только что приготовилась следовать дальше за поджидавшим ее Шовеленом, как вдруг почувствовала, словно кто-то двигался в окружавшей ее темноте совсем близко от нее. Натянутые нервы не выдержали, и она окликнула:

– Кто тут?

Теперь она уже яснее расслышала чьи-то шаги, быстро удалявшиеся по коридору. Сильно напрягая зрение, она смутно различила стройную фигуру мужчины в темном платье, который боязливо оглядывался, как человек, спасающийся от преследования. Проходя мимо лампы, он оглянулся, и Маргарита узнала брата. Первым ее побуждением было окликнуть его, но она вовремя удержалась. Перси сказал ей, что Арман вне опасности; для чего же ему красться тайком по этим мрачным коридорам, если ему ничто не грозит? Он, видимо, избегал освещенных мест, стараясь все время оставаться под прикрытием темноты. Маргарита чувствовала непреодолимое желание предостеречь брата относительно того, что он может каждую минуту натолкнуться на Шовелена, и в надежде, что он узнает голос сестры, как могла громче, сказала, обращаясь к молчаливой женщине, запиравшей дверь своей комнаты:

– Спокойной ночи, гражданка!

Однако Арман, который непременно должен был слышать ее, не только не остановился, но даже, казалось, ускорил шаги. Тот конец коридора, куда он направлялся, совсем тонул во мраке, и Маргарита уже не могла видеть ни брата, ни Шовелена. Она инстинктивно бросилась вперед, думая лишь о том, как бы ей предупредить Армана, пока еще не поздно; но, достигнув конца коридора, почти наткнулась на Шовелена, спокойно поджидавшего ее; больше никого не было видно, и Маргарите стоило не малого труда скрыть свое волнение от зорких глаз хитрого француза. Но куда же делся Арман? Не зная, что думать, Маргарита с недоумением взглянула на своего врага, но он только улыбался своей обычной загадочной улыбкой.

– Не могу ли я еще в чем-нибудь быть полезен вам, гражданка? – равнодушно спросил он. – Вот здесь ближе всего пройти к выходу. Сэр Эндрю, без сомнения, уже поджидает вас, чтобы проводить домой.

Маргарита, не решаясь заговорить, чтобы не выдать своего волнения, молча направилась к выходу.

Тогда Шовелен поспешил отворить перед ней дверь и мягко осведомился:

– Надеюсь, вы остались довольны посещением, леди Блейкни? В котором часу угодно вам завтра возобновить ваш визит?

– Завтра? – повторила она, не думая о том, что говорит, так как ее мысли были заняты непонятным поведением брата.

– Ну да! Разве вы не желаете завтра увидеться с сэром Перси? Я охотно навещал бы его время от времени, но мое общество ему не нравится. Мой товарищ, гражданин Эрон, напротив, бывает у него четыре раза в сутки; он приходит к нему за несколько минут до смены караула и болтает с сэром Перси до самого конца этой церемонии, причем внимательно осматривает вновь вступающий караул, чтобы быть уверенным, что между стражами нет ни одного изменника. Каждого стража он знает в лицо. Это происходит в пять и в одиннадцать часов утра, затем в пять часов дня и в одиннадцать часов ночи. Но за исключением этих сроков, леди Блейкни, в какой бы час вы ни пожелали навестить супруга, вам стоит лишь обратиться ко мне, и я устрою вам свидание с ним.

Маргарита только наполовину слушала длинные разглагольствования Шовелена; ее мысли были заняты только что окончившимся свиданием с мужем и тревогой за брата; но это не помешало ей вполне уяснить себе сущность сказанного ее злейшим врагом. Хотя ей страстно хотелось воспользоваться предложением увидеть завтра Перси, но она помнила данное мужу обещание завтра же исполнить его поручения. В то же время она боялась, что ее отказ от свидания с мужем возбудит подозрения, и недоверчивый Шовелен прикажет снова обыскать ее, а тогда драгоценный пакетик попадет в руки агентов Комитета.

– Благодарю вас, гражданин, за ваше заботливое отношение ко мне, – произнесла она после краткой паузы, – но вы, вероятно, поймете, что сегодняшнее свидание было почти выше моих сил. В настоящую минуту я не могу сказать вам, в состоянии ли я буду завтра подвергнуться такому же испытанию.

– Как вам будет угодно, – вежливо сказал Шовелен. – Одно лишь прошу вас помнить…

Он приостановился, пытливо вглядываясь в лицо Маргариты, словно желая прочесть, что у нее на душе.

– Что же такое мне необходимо помнить? – спокойно спросила она.

– То, что от вас, леди Блейкни, зависит положить конец этим тяжелым обстоятельствам.

– Каким образом?

– Вы можете убедить друзей сэра Перси не оставлять более их вождя в таком недостойном заключении. Они ведь завтра же могут прекратить все его мучения.

– Выдав им дофина? – холодно спросила Маргарита.

– Разумеется!

– И вы надеялись, поставив меня лицом к лицу с картиной вашей адской жестокости, заставить меня сыграть роль изменницы по отношению к мужу и низкого труса в глазах его приверженцев?

– О, леди Блейкни, – воскликнул Шовелен, – теперь уже не меня следует обвинять в жестокости! Освобождение сэра Перси в ваших руках и в руках его последователей. Я только хотел положить конец этому невыносимому положению. Не я, а вы и ваши друзья наносите последний удар…

С трудом удержав готовый вырваться у нее крик ужаса, Маргарита сделала быстрое движение по направлению к двери. Пожав плечами с видом человека, исчерпавшего все доступные ему убеждения, ее собеседник поспешил отворить ей дверь.

– Спокойной ночи! – прошептал он с почтительным поклоном, когда она проходила мимо него. – И помните, леди Блейкни, что, когда бы вы ни пожелали обратиться ко мне, – я живу на улице Дюпюи и всегда к вашим услугам.

Она молча прошла мимо, не удостоив его ответом.

– Полагаю, ваш второй визит, прекрасная леди, сотворит просто чудеса, – сквозь зубы прошептал Шовелен, следя глазами за ее высокой, стройной фигурой, быстро исчезавшей в вечернем тумане.

Глава 6

Была уже полночь, а леди Блейкни и Эндрю Фоукс все еще не расходились, обсуждая ее свидание с мужем. Маргарита старалась в точности передать своему собеседнику не только все, что ей пришлось видеть и слышать, но даже малейшие перемены в лице и голосе сэра Перси. Разбирая некоторые непонятные им выражения Блейкни, оба старались уверить друг друга, что в этих словах скрывается для них тайная надежда на счастливый выход из настоящего положения.

– Я не теряю надежды, леди Блейкни, – с твердостью сказал сэр Эндрю, – и готов чем угодно ручаться, что в голове Блейкни созрел целый план, заключающийся в тех письмах, которые он вам дал. Помоги нам Бог в точности исполнить все, что он в них требует! Отступив от его указаний, мы можем разрушить задуманный им план. Завтра вечером я провожу вас на улицу Шаронн. Все мы хорошо знаем этот дом, и не далее как два дня назад, я справлялся, не там ли Арман, которому этот дом также известен, но старьевщик Люкас ничего не знал о нем.

Маргарита рассказала ему о своей мимолетной встрече с братом в темном тюремном коридоре.

– Можете вы объяснить мне это, сэр Эндрю? – спросила она, устремив на собеседника пытливый взгляд.

– Нет, не могу, – ответил он после легкого колебания, – но мы, наверное, увидим его завтра же. Я не сомневаюсь, что мадемуазель Ланж знает, где найти вашего брата, а раз нам известно, где она сама, то и нашему беспокойству о вашем брате скоро наступит конец.

Он встал, напоминая Маргарите, что уже очень поздно, но она продолжала смотреть на него с тревогой: ей все казалось, что он хочет что-то от нее скрыть.

– Вы что-то подозреваете, сэр Эндрю! – с глубоким волнением воскликнула она.

– Нет, нет! Клянусь вам, леди Блейкни, о вашем брате я знаю не более вас, но я уверен, что Перси прав: бедный молодой человек страдает от угрызений совести. Если бы в тот день он так же слепо повиновался, как все мы… – Он остановился, не решаясь высказать, в чем он подозревал Сен-Жюста; горе несчастной женщины и без того было велико. – Это была судьба, леди Блейкни, – проговорил он после некоторого молчания. – Когда я подумаю о том, что Перси теперь в руках этих грубых животных, все это представляется мне тяжелым кошмаром, и я жду, что вот-вот раздастся его веселый смех.

Фоукс старался вселить в душу Маргариты надежду, которой у самого не было. Теперь на нем лежала тяжелая ответственность. На груди у него было спрятано письмо, которое он намеревался прочесть в одиночестве, без помех, стараясь запомнить каждое слово относительно мер к освобождению короля-ребенка. Затем письмо надлежало уничтожить, дабы оно не попало в руки врагов. Прощаясь с Маргаритой, Фоукс спрашивал себя, долго ли еще будет она в состоянии выдерживать гнет безысходного горя.

Оставшись одна, Маргарита напрасно пыталась уснуть и подкрепить силы для дальнейших испытаний: сон положительно бежал от нее. Перед ее глазами все время вставала узкая, длинная камера, стол, за которым сидел Перси, тяжело опершись головой на руку, между тем как его мучители беспрестанно спрашивали его: «Скажи нам, где Капет?»

Усевшись у открытого окна, Маргарита не могла оторвать взор от неясных очертаний тюрьмы Шатле с ее мрачными серыми стенами. Ей казалось, что сквозь эти стены на нее смотрит бледное, измученное лицо любимого человека, что его губы уже подергиваются ужасным смехом помешанного; в каждом звуке, долетавшем до нее из ночной тишины, ей мерещились отвратительные завывания его врагов; падавшие на подоконник снежные хлопья представлялись ей безобразными рожами, которые скалили зубы и смеялись над ней.

Холодное утро застало леди Блейкни измученной, но более спокойной. Одевшись и выпив крепкого, горячего кофе, она уже приготовилась выйти, как вдруг явился сэр Эндрю.

– Я обещала Перси пойти вечером на улицу Шаронн, – сказала она, – но до тех пор в моем распоряжении несколько часов, и я хочу повидаться с мадемуазель Ланж.

– Блейкни сказал вам ее адрес?

– Да, на площади дю-Руль. Я знаю это место, это недалеко.

Конечно, сэр Эндрю попросил разрешения сопровождать Маргариту, и они быстро направились к предместью Сент-Оноре. Снег перестал, был порядочный мороз, но они не замечали холода и молча шли рядом, пока не достигли площади дю-Руль. Здесь сэр Эндрю простился с Маргаритой, уговорившись встретиться с ней через час в маленьком ресторанчике.

Через пять минут почтенная мадам Бэлом ввела Маргариту в хорошенькую старомодную гостиную: Ланж сидела в огромных размеров кресле, золотистая обивка которого служила изящной рамкой для грациозной фигуры хорошенькой артистки. По-видимому, она читала, когда ей доложили о приходе гостьи, так как на соседнем столе лежала развернутая книга, но Маргарита невольно подумала, что мысли молодой девушки были далеко; вся ее фигура выражала полную апатию, а на детском личике лежала печать глубокой тревоги.

При входе Маргариты она встала из кресла, видимо, смущенная неожиданным посещением красивой молодой женщины со скорбным выражением в чудных глазах.

– Прошу извинить меня, мадемуазель, – начала Маргарита, как только дверь затворилась за ней, и она очутилась наедине с Жанной. – Такой ранний визит должен показаться вам назойливым вторжением, но я – Маргарита Сен-Жюст и… – Она с улыбкой протянула руку артистке.

– Сен-Жюст! – могла только проговорить Жанна.

– Ну да, сестра Армана Сен-Жюста!

Темные глаза Жанны сверкнули радостью, а на щеках выступил яркий румянец. Маргарита, пристально разглядывавшая ее, почувствовала, как в ее исстрадавшемся сердце зародилось горячее участие к мадемуазель Ланж, невинной причине такого горя.

Все еще не оправившись от смущения, Жанна придвинула к камину стул, робко приглашая Маргариту садиться и искоса бросая на нее по временам боязливые взгляды.

– Надеюсь, что вы простите меня, мадемуазель, – заговорила Маргарита, – однако я крайне беспокоюсь о своем брате, не зная, где его найти.

– Но почему же вы пришли ко мне? Что заставило вас думать, что мне известно, где он?

– Я догадалась, – с улыбкой произнесла Маргарита.

– Разве вы слышали что-нибудь обо мне?

– Разумеется.

– Но от кого же? Разве Арман говорил вам про меня?

– Увы, нет! Я не видела его с тех пор, как судьба свела его с вами, но многие из его друзей в настоящее время в Париже – от одного из них я и знаю все.

Жанна покраснела до корней волос.

– А мне Арман много рассказывал про вас. Он так вас любит!

– Мы оба были почти детьми, когда потеряли родителей, – мягко проговорила Маргарита, – и каждый из нас заменял для другого весь мир. До моего замужества Арман был для меня дороже всех на свете.

– Он сказал мне, что вы замужем за англичанином. Он сам страстно любит Англию! Сначала он все говорил, что я непременно должна ехать в Англию в качестве его жены, говорил, как мы будем счастливы там…

– Отчего вы сказали «сначала»?

– Теперь он уже меньше говорит об этом.

Жанна сидела на низеньком стуле у огня, опершись локтями в колени; ее хорошенькое личико было наполовину скрыто густыми темными кудрями. Глядя на нее, Маргарита чувствовала, как в ее сердце понемногу таяла ненависть к этой бедной, печальной девушке. А ведь еще меньше часа назад, направляясь сюда, она невольно вспоминала, как Арман вчера вечером крался, подобно вору, по темным коридорам тюрьмы, и в ее душе невольно закипала ненависть к женщине, которая не только похитила сердце ее брата, но и заставила изменить вождю. Теперь она понимала, что в рыцарском сердце Сен-Жюста неминуемо должно было вспыхнуть страстное желание защитить от всяких житейских невзгод это очаровательное дитя с большими, кроткими глазами.

Казалось, Жанна чувствовала устремленный на нее взгляд Маргариты, потому что щеки ее покрылись горячим румянцем, хотя она сидела не оборачиваясь.

– Мадемуазель Ланж, – мягко произнесла Маргарита, – разве вы не чувствуете, что можете довериться мне?

Жанна медленно повернулась и бросилась перед Маргаритой на колени, горячо целуя прекрасные руки, с родственным чувством протянутые к ней.

– Да, я верю вам, – шептала она, глядя сквозь слезы на склонившееся над нею бледное лицо. – Я так жаждала найти человека, которому могла бы довериться. В последнее время я была так одинока, а Арман…

Нетерпеливым жестом она отерла набегавшие на глаза слезы.

– Что же сделал Арман? – спросила Маргарита с ободрительной улыбкой.

– О, ничего дурного! – быстро ответила Жанна. – Он так добр, так благороден! Я так люблю его! Я полюбила его с первого нашего свидания. А потом он пришел ко мне, рассказывал про Англию, про благородного Рыцаря Алого Первоцвета. Вы, верно, слышали о нем?

– Да, слышала, – с улыбкой ответила Маргарита.

– В этот самый день пришел Эрон со своими солдатами, – продолжала Жанна. – Это самый жестокий человек во Франции. Тогда мне удалось спасти Армана, обманув Эрона, и, – с очаровательной наивностью добавила Жанна, – мне показалось, что после того, как я спасла ему жизнь, он принадлежит мне. Затем меня арестовали, – продолжала она после короткой паузы, и при этом воспоминании ее свежий, мелодичный голос задрожал. – Два дня я провела в темной камере, зная, что Арман страдает за меня, и не имея понятия о том, где он и что с ним. Но Господь не оставил меня. В Тампле, куда меня перевели, один из служителей проникся состраданием ко мне. Не знаю, как он это устроил, но в одно прекрасное утро он принес мне какие-то грязные лохмотья, прося поскорее надеть их; когда же я переоделась, он велел мне следовать за ним. Это был жалкий, грязный человек, но у него, вероятно, было доброе сердце. Взяв меня за руку, он передал мне свои метлу и щетку. Только еще рассветало, в коридорах было темно и пусто, и на нас никто не обращал внимания. Один лишь раз какой-то солдат вздумал пошутить со мною; тогда мой проводник сурово оттолкнул его со словами: «Оставь, это – моя дочь!». Я чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась, чувствуя, что моя свобода, а может быть, и жизнь висят на волоске. Пока мы шли по мрачным коридорам, я усердно молилась Богу за себя и своего спутника. Мы вышли по черной лестнице, потом прошли несколько узких улиц и, наконец, дошли до перекрестка, где стояла крытая повозка. Мой добросердечный провожатый усадил меня в эту повозку и приказал сидевшему на ко́злах человеку отвезти меня на улицу Сен-Жермен л’Оксерруа. Я была бесконечно благодарна этому жалкому человеку за то, что он вывел меня из ужасной тюрьмы, и охотно дала бы ему денег – он, наверное, очень беден! – но у меня не было ни одного су в кармане. Он сказал мне, что там, куда меня повезут, я буду в полной безопасности, и просил меня терпеливо подождать несколько дней, пока я не услышу о ком-то, кому мое благополучие очень дорого и кто позаботится о моей дальнейшей судьбе.

Маргарита молча слушала наивный рассказ молодой девушки, не имевшей, по-видимому, ни малейшего понятия о том, кому она была обязана жизнью и свободой. С гордостью следила Маргарита за каждым шагом таинственного рабочего, рисковавшего жизнью ради спасения женщины, которая была так дорога ее другу.

– И вам ни разу не пришлось больше видеть того доброго человека, которому вы обязаны жизнью? – спросила она.

– Ни разу, – ответила Жанна, – но на улице Сен-Жермен л’Оксерруа приютившие меня добрые люди сказали мне, что грязный чернорабочий в лохмотьях был не кто иной, как таинственный англичанин, которого так уважает Арман и которого зовут Рыцарем Алого Первоцвета.

– Вы не долго оставались на этой улице?

– Только три дня. На третий день я получила сообщение из Комитета общественного спасения вместе с безусловным пропуском. Это значило, что я совершенно свободна. Я боялась поверить своему счастью, смеялась и плакала до тех пор, пока люди не подумали, что я схожу с ума. Предшествовавшие дни показались мне ужасным кошмаром.

– И тогда вы опять увиделись с Арманом?

– Да, ему сказали, что я освобождена, и он сейчас же пришел. С тех пор он часто приходит сюда. Сегодня он также придет.

– Вполне ли вы спокойны за себя и за него? Такому преданному помощнику Рыцаря Алого Первоцвета было бы гораздо безопаснее уйти из Парижа.

– О, не бойтесь! Арман в полной безопасности. Ему также выдали свидетельство, с которым он может беспрепятственно ездить всюду, так же как и я, не боясь ни Эрона, ни его ужасных шпионов. Все могло бы быть удивительно хорошо, но печальный вид Армана отравляет всякую радость; меня даже иногда пугает выражение его лица.

– Но вы все-таки знаете причину его печали? – тихо спросила Маргарита.

– Да, кажется, знаю, – нерешительно произнесла Жанна.

– Его вождь, товарищ, друг, о котором вы только что упоминали, Рыцарь Алого Первоцвета, ради вашего спасения рисковавший собственной жизнью, в настоящую минуту находится в тюрьме, в руках людей, ненавидящих его.

Все это Маргарита проговорила с внезапной горячностью, словно стараясь в чем-то убедить не столько Жанну, сколько себя.

– Да, – со вздохом отозвалась Жанна, – Арман любил и глубоко чтил своего друга. А знаете ли, ведь от него хотят добиться каких-то сведений о дофине и для этого…

– Знаю, – просто сказала Маргарита.

– Ничего нет удивительного, что Арман не может чувствовать себя счастливым. Он не разлюбил меня, но моя любовь не дает больше ему счастья.

По мере того как Жанна говорила, ее голова опускалась все ниже и ниже; последние слова были произнесены уже шепотом и сопровождались таким тяжелым вздохом, от которого сердце Маргариты готово было разорваться. Ее первым побуждением было схватить Жанну в объятия и постараться по мере сил утешить, но ее остановило какое-то странное ощущение ледяного холода, наполнившего сердце. Руки в бессилии опустились, и сама она невольно отстранилась от девушки. Все предметы вдруг запрыгали у нее перед глазами; ей слышались какой-то странный шум и свист, от которых у нее закружилась голова.

Жанна закрыла лицо руками и разразилась неудержимым плачем. Сначала она плакала тихо, словно стыдясь своей печали, но потом, не будучи в силах более сдерживаться, дала полную волю рыданиям, потрясшим всю ее нежную, хрупкую фигурку.

При виде этого страстного порыва отчаяния Маргарита забыла только что охватившие ее сомнения. Она не знала, какую роль сыграла Жанна в катастрофе, повлекшей за собой те нравственные пытки, которым подвергался великодушный, благородный энтузиаст; не смела догадываться о том, какое участие принимал во всем этом Арман; в эту минуту она помнила только, что здесь страдало юное, неопытное любящее сердце, впервые столкнувшееся с жестокой действительностью. В душе Маргариты проснулся материнский инстинкт. Ласково подняв Жанну с колен, она нежно обняла ее, положила ее голову к себе на плечо и постаралась, как могла, успокоить.

– У меня есть новости, которым Арман обрадуется: я принесла ему письмо от его Рыцаря Алого Первоцвета, и вы увидите, как Арман переменится, прочитав его. Несколько дней назад он получил от него приказания, которых не исполнил, так как тревожился за вас; теперь он, может быть, чувствует, что его… неповиновение было невольной причиной несчастья других; оттого он так и печален. Письмо от сэра Блейкни ободрит его, вы увидите.

– Вы действительно так думаете? – прошептала Жанна, и в ее больших глазах сверкнул луч надежды.

– Я уверена в этом, – сказала Маргарита.

Они долго еще продолжали сидеть обнявшись; высокая, стройная Маргарита, с пышными золотистыми волосами и глубокими синими глазами, представляла резкий контраст с тоненькой, нежной темноволосой Жанной, с ее детским личиком и пухлыми губками.

Так и застал их Арман, когда, немного времени спустя, без доклада вошел в комнату. С минуту он молча глядел то на любимую девушку, ради которой совершил тяжкий грех, то на свою сестру, которую его предательство осуждало на печальное, одинокое вдовство. Из его груди вырвался глухой крик отчаяния, привлекший внимание Маргариты. Хотя после всего, что слышала от Жанны, она и ожидала найти в своем брате большую перемену, но тем не менее была поражена его видом. Он сгорбился, платье висело на нем как на вешалке, а лицо положительно нельзя было узнать: щеки впали, губы, казалось, забыли улыбаться, а окруженные темной каймой глаза свидетельствовали о бессонных ночах. Маргарита мысленно попросила у брата прощения за мучившие ее сомнения относительно его виновности в обрушившемся на нее несчастье. К нему снова были протянуты любящие руки, направлявшие его детские шаги, те самые нежные руки, которые позже не раз отирали его юношеские слезы.

– У меня есть к тебе письмо, Арман, – мягко сказала она, – письмо от него. Мадемуазель Ланж разрешила мне подождать здесь твоего прихода.

Неслышно, как мышка, Жанна выскользнула из комнаты, оставив брата с сестрой наедине. Как только дверь закрылась за ней, Арман бросился в объятия сестры. Настоящее с его печалями, угрызениями совести и позором было забыто; в памяти обоих воскресло незабвенное прошлое, когда Маргарита была дорогой «мамочкой», бодрой утешительницей, которой поверялись детские огорчения и юношеские безрассудства. Догадываясь, что сестре еще не была известна вся глубина его падения, Арман невольно отдавался ее ласкам, думая, что придет время, когда эти объятия не раскроются для него с такой нежностью, а уста будут закрыты для слов любви и утешения.

– Дорогая сестра, – прошептал он, – как отрадно тебя видеть!

– Я принесла тебе письмо от Перси, – сказала Маргарита, – он просил как можно скорее передать его тебе.

– Ты видела Перси? – удивился Арман.

Маргарита молча кивнула, не будучи в силах произнести ни слова, и, достав спрятанный в складках платья пакетик, передала брату.

– Перси просил, чтобы ты прочел письмо, когда будешь один, – сказала она.

Страшно побледнев, Арман с какой-то страстной нежностью прижался к сестре.

– Теперь я уйду, – сказала Маргарита, чувствуя, что с той минуты, как она передала брату письмо мужа, ее сердце снова сжалось от странного леденящего холода, парализовавшего даже ее мысли. – Ты извинишься за меня перед мадемуазель Ланж? – прибавила она, силясь улыбнуться. – Когда прочтешь письмо, тебе захочется видеть только ее.

Она мягко высвободилась из объятий брата и направилась к двери, а он в оцепенении смотрел на письмо в своих руках. Лишь когда сестра взялась за ручку, он понял, что она уходит, и спросил:

– Когда я опять тебя увижу?

– Прочти сначала письмо, милый, – ответила Маргарита, – и если захочешь сообщить мне его содержание, то приходи сегодня ко мне на набережную Феррайль. Если же в нем не будет ничего такого, чем бы ты захотел поделиться со мной, то не приходи, – я пойму. Прощай, милый!

Холодными как лед руками леди Блейкни взяла брата за голову и нежно поцеловала в лоб, как будто надолго прощаясь с ним.

Глава 7

Сидя в кресле у камина, подперев рукой голову, Сен-Жюст во второй раз перечитывал письмо обманутого им друга, стараясь запомнить каждое слово:


«Арман, я все знаю и знал раньше, прежде чем Шовелен пришел сказать мне это, чтобы насладиться видом человека, которому сообщили, что его лучший друг предал его. Однако негодяй не получил этого удовольствия, потому что я был к этому приготовлен. Я не только знаю, Арман, но и понимаю. Я понял, как мало значения имеют честь, дружба в сравнении с несчастьем, постигшим любимое существо.

Чтобы спасти Жанну, ты продал меня Эрону и его своре. Мы оба – мужчины, Арман, а слово «прощение» было один только раз произнесено в течение двух тысячелетий; но Маргарита любит тебя, и в скором времени у нее, кроме тебя, может быть, никого не останется на земле. Поэтому она не должна никогда знать… Что касается тебя, Арман, то, мне кажется, пытки, которые ты теперь переживаешь, в десять тысяч раз хуже моих. Я слышал твои боязливые, крадущиеся шаги в коридоре и не хотел бы поменяться с тобой местом. Поэтому, Арман, а также и потому, что Маргарита любит тебя, я в трудную минуту хочу обратиться за помощью именно к тебе. Я в страшных тисках, но может случиться, что дружеская рука спасет меня. Я подумал о тебе, Арман, отчасти потому, что после того, как ты отнял у меня то, что дороже жизни, твоя собственная жизнь принадлежит мне, и отчасти потому, что задуманный мной план представляет громадный риск для человека, от которого я ожидаю помощи.

Я поклялся, что никогда не буду рисковать чужой жизнью ради спасения собственной, но теперь обстоятельства изменились. Каждый из нас двоих в аду, Арман, и я стремлюсь вырваться из моего ада, чтобы указать тебе выход из твоего.

Я просил бы тебя поселиться опять в твоей прежней квартире на улице Круа-Бланш; по крайней мере я буду знать, где тебя найти в случае надобности. Если же ты когда-нибудь получишь от меня другое письмо, то, каково бы ни было его содержание, поступи во всем вполне согласно с ним и немедленно пошли с него копию Фоуксу или Маргарите. Держись поближе к ним обоим. Скажи Маргарите, что я настолько простил твое неповиновение (а кроме неповиновения ничего и не было), что поручаю тебе и честь свою, и жизнь.

Я не имею возможности получить удостоверение в том, что ты исполнишь то, о чем я прошу, но я знаю, Арман, что ты это сделаешь».


Сен-Жюст в третий раз перечел письмо.

– «Но я знаю, Арман, что ты это сделаешь», – прошептал он и, повинуясь какому-то необъяснимому чувству, тихо опустился на колени. Вся накопившаяся в его сердце горечь, все пережитые в последнее время унижения и стыд вылились в скорбном вопле: – Господи, дай мне возможность отдать за него мою жизнь!

Со всем пылом молодости Арман уже горел огнем самопожертвования и, хотя не понимал спокойного, сосредоточенного характера англосаксов, позволявшего Блейкни относиться ко всему происшедшему именно так, как он это сделал, тем не менее не мог этого не оценить. Письмо Блейкни пробудило все, что было честного и благородного в его душе. Его мысли вскоре приняли более спокойное направление, взор прояснился; он встал и спрятал письмо в карман.

Тихонько заглянув в комнату, Ланж осведомилась о Маргарите; переданные ей Сен-Жюстом извинения вполне удовлетворили ее; она рада была остаться наедине с любимым человеком, с удовольствием замечая, что он теперь не был похож на преследуемого охотниками зверя. Эту счастливую перемену она приписала влиянию Маргариты и почувствовала в сердце горячую признательность к сестре, сумевшей сделать то, в чем сама она, невеста, потерпела поражение.

Благодаря письму Блейкни, Арман чувствовал себя подобно больному, неожиданно получившему облегчение от своего недуга, но в душе он чувствовал безысходную грусть.

Несколько времени он и Жанна сидели молча, почти не говоря друг с другом и наслаждаясь покоем. Как мало прошло времени с тех пор, как Арман в первый раз вступил в эту комнату, и как много тяжелого пришлось ему пережить в этот короткий срок!

К Маргарите он отправился в тот же вечер. Она уже побывала на улице Шаронн и теперь вернулась собрать свои вещи, так как сама переселялась в дом старьевщика Люкаса. На этот раз она вернулась одна, так как сэр Эндрю был занят приготовлениями к выезду из Парижа маленькой группы приютившихся у Люкаса беглецов.

«Если ты захочешь сообщить мне содержание письма, то приходи сегодня вечером ко мне», – сказала Маргарита брату при прощании и, помня эти слова, весь день томилась мучительным ожиданием. Теперь всякий призрак сомнений исчез навсегда. Тесно прижавшись к сестре, Арман передал ей, что вождь из всех членов Лиги избрал именно его для помощи в решительную минуту. Когда он повторил ей заключительные слова письма, Маргарита с жаром подтвердила:

– Я знаю, что ты это сделаешь, Арман!

Стараясь прочесть мысли сестры в ее глубоких синих глазах, Арман встретил ясный, безмятежный взгляд, положивший конец его тревоге. Письмо Перси к брату настолько успокоило ее, насколько этого желал сам Перси. Блейкни мучили угрызения совести за те тревоги, которые он причинял жене, и он не хотел усугублять ее страдания, вызвав в ее душе ненависть к горячо любимому брату. Связывая свою судьбу с судьбой Сен-Жюста в час серьезной опасности, он стремился доказать Маргарите, что Арман был достоин его доверия.

Глава 8

– Ну, как идут наши дела?

– Мне кажется, он должен сдаться.

– Вы уже не раз говорили это. Англичане удивительно упрямы!

– В настоящем случае вы сами соглашались, что понадобится немало времени, чтобы он покорился. Ну, на это ушло семнадцать дней, и теперь конец уже близок.

Этот разговор происходил около полуночи в дежурной комнате, примыкавшей к внутренним камерам Консьержери. Эрон, по обыкновению посетивший Блейкни во время смены караула, собирался уже вернуться домой, как вдруг в дежурную комнату вошел Шовелен, интересуясь узнать, как обстоит дело с Рыцарем Алого Первоцвета.

– Если, как вы думаете, дело идет к концу, – сказал он, понизив голос почти до шепота, – то почему бы не сделать последнего шага сегодня же вечером?

– Ничего против этого не имею; постоянная тревога измучила меня еще больше, чем этого проклятого англичанина, – ответил Эрон, кивнув головой в сторону камеры, в которой был заключен сэр Перси.

– Так попробуем! – резко сказал Шовелен.

– Как хотите.

Гражданин Эрон сидел, протянув на стул свои длинные ноги; в маленькой комнатке он казался просто гигантом. Он весь сгорбился, может быть, от той тревоги, о которой только что упомянул, и его голова с взъерошенными, нависшими на лоб волосами, глубоко ушла в плечи. Шовелен с легким презрением поглядывал на своего товарища и друга. Он, без сомнения, предпочел бы вести это трудное дело единолично, но ему было прекрасно известно, что он уже не пользовался прежним полным доверием Комитета общественного спасения. Что касается Эрона, то благодаря своей всем известной бесчеловечной жестокости он в глазах Комитета имел большое преимущество перед Шовеленом. В отношении суда над заключенными декрет 27 нивоза предоставлял ему полную свободу действий. Поэтому отсрочка суда над знаменитым Рыцарем Алого Первоцвета вначале не вызывала никаких нареканий на главного агента Комитета, и парижане терпеливо ждали дня, когда ненавистный англичанин будет наконец осужден и сложит голову на эшафоте. Однако прошло уже семнадцать дней, а день суда все еще не был объявлен, и падкие до развлечений парижане начали роптать на отсрочку давно обещанного зрелища, к которому они готовились, как к народному празднику. В этот самый вечер, когда Эрон появился в партере Национального театра, он был встречен выражениями неудовольствия и насмешливыми вопросами:

– Как поживает Рыцарь Алого Первоцвета?

Эрон увидел, что ему грозит перспектива отправить проклятого англичанина на гильотину, не вырвав у него тайны, за обладание которой он готов был отдать все свое состояние. Шовелен, также присутствовавший в театре, слышал эти неодобрительные возгласы и потому, несмотря на поздний час, пришел серьезно переговорить с товарищем.

– Теперь я попробую, – сказал он, с чувством глубокого удовлетворения видя, что главному агенту ничего не остается, как согласиться. – Прикажите вашим людям побольше шуметь, – прибавил он с загадочной улыбкой. – Для моих разговоров с англичанином нужен аккомпанемент.

Эрон кивнул, и Шовелен молча направился к двери. Войдя в камеру, где был заключен сэр Перси, он неслышно приблизился к нему и остановился, заложив руки за спину, в своей любимой позе. Блейкни сидел у стола, опершись на исхудалую руку и устремив взор в пространство. Он не заметил прихода Шовелена, который мог теперь свободно разглядеть происшедшую в узнике перемену. Перед ним был человек, который от отсутствия свежего воздуха, достаточной пищи, а главное – отдыха, больше походил на тень прежнего Блейкни. В лице не было ни кровинки, кожа приняла землистый оттенок, а впалые глаза горели лихорадочным блеском.

Шовелен молча смотрел на неподвижно сидевшего перед ним человека, и в его душе, несмотря на всю ненависть к Блейкни, зашевелилось невольное восхищение этим рыцарем, переносившим такие мучения ради высокого идеала. Вместе с тем внутри него все росла уверенность, что, несмотря на физическую слабость, об упадке умственных сил здесь не могло быть и речи.

Хотя по внешнему своему виду Перси Блейкни и являлся лишь тенью прежнего блестящего баронета, но даже и теперь, измученный, лишенный покоя и той умственной и физической деятельности, которая была насущной потребностью его жизни, он все-таки оставался тем изящным английским джентльменом, какого Шовелен полтора года назад встретил при самом изящном из европейских дворов. Костюм, которого давно не касалась рука вышколенного камердинера, был от лучшего лондонского портного; на нем не было видно ни пылинки, а тонкое дорогое кружево на рукавах еще более выделяло почти нежную белизну точеных рук.

Шовелен сделал легкое движение. Блейкни заметил его присутствие, и по его губам пробежала улыбка.

– Как, неужели это – мой предупредительный друг, месье Шамбертен? – весело воскликнул он и, встав, церемонно поклонился.

Шовелен усмехнулся, и в его глазах сверкнул луч невольной радости, так как он заметил, что, вставая, сэр Перси оперся на стол, словно ища опоры, а взор его на мгновение утратил свою ясность.

– Чему должен я приписать честь вашего посещения? – продолжал Блейкни, быстро оправившись от минутной слабости.

– Моей заботе о вашем благополучии, – в тон ему ответил Шовелен.

– Но разве это ваше желание не удовлетворено уже выше всякой меры? Однако позвольте предложить вам стул. Я только что хотел приняться за обильный ужин, присланный мне вашими друзьями. Не угодно ли вам разделить его со мной? Может быть, это напомнит вам наш ужин в Кале, когда вы, месье Шамбертен, временно принадлежали к духовному ордену. – Блейкни рассмеялся, указывая на большой кусок черного хлеба и на кружку с водой, и любезно прибавил: – Чем богаты, тем и рады.

До крови закусив нижнюю губу, Шовелен сел на предложенный стул. Ему стоило большого труда сохранить внешнее спокойствие, чтобы не доставить врагу удовольствие заметить, что его слова попадают в цель. В этом ему помогло сознание, что стоит только пальцем шевельнуть, и он заставит эти наглые уста замолкнуть навек.

– Сэр Перси, – спокойно начал Шовелен, – вам, несомненно, доставляет огромное удовольствие направлять в меня стрелы вашего сарказма. Не буду лишать вас этого удовольствия: в вашем теперешнем положении эти стрелы не могут причинить никакого вреда.

– К тому же у меня в распоряжении так мало бывает случаев, когда я могу направить их в вашу особу, – сказал Блейкни, придвигая к столу другой стул и садясь лицом к лампе.

– Совершенно верно, – сухо сказал Шовелен. – Ввиду этого факта, сэр Перси, к чему вам даром терять время и случай спастись? Полагаю, сегодня вы уже не так полны надежд, как неделю назад. В этой камере вам чересчур неудобно, так отчего же не положить раз и навсегда конец этим неприятным условиям? Даю слово, что вам не придется в этом раскаяться.

Блейкни откинулся на спинку стула и громко зевнул.

– Прошу простить меня, – произнес он. – Я никогда не чувствовал такой усталости – ведь я больше двух недель не сомкнул глаз.

– Совершенно верно, сэр Перси. Одна ночь спокойного сна оказала бы вам огромную пользу.

– Одна ночь? – воскликнул Блейкни, сопровождая свои слова чем-то, похожим на его прежний смех. – Ну, мне нужно по крайней мере неделю!

– Боюсь, что последнее мы не в силах устроить, но одна спокойная ночь очень освежила бы вас.

– Вы правы, но эти дьяволы в соседней комнате всегда страшно шумят!

– Я прикажу, чтобы в дежурной комнате всю ночь соблюдали полную тишину, – мягко продолжал Шовелен, – и чтобы вас несколько часов совершенно не беспокоили. Также будет отдан приказ, чтобы вам сейчас же подали хороший, питательный ужин и чтобы вам было доставлено все, что вам нужно.

– Это звучит чертовски заманчиво. Отчего вы не сказали этого раньше?

– Но вы сами упорствовали, сэр Перси, действуя совершенно вразрез с тем, чего требовали ваши собственные интересы.

– И потому вы пришли, как добрый самаритянин, – весело проговорил Блейкни, – чтобы из участи к моим горестям указать путь к покою, тишине, хорошему ужину и мягкой постели?

– Вы прекрасно выразились, сэр Перси, – равнодушно промолвил Шовелен, – именно в этом цель моей миссии.

– И когда же это будет исполнено, месье Шамбертен?

– В самом непродолжительном времени, сэр Перси, если вы сдадитесь на убеждения моего друга Эрона, которого крайне беспокоит судьба маленького Капета. Согласны ли вы, что исчезновение ребенка может причинить ему большую тревогу?

– А вам, месье Шамбертен? – спросил Блейкни с тем почти неуловимым оттенком дерзости, который даже и теперь мог выводить из себя его врага.

– Откровенно говоря, судьба маленького Капета очень мало интересует меня в настоящее время, – ответил Шовелен. – Я считаю, что он не может быть очень опасен для Франции. После школы старика Симона этот жалкий мальчишка не годится ни в короли, ни в руководители партии. Мое горячее желание – уничтожение вашей проклятой Лиги, и если не смерть, то неизгладимый позор для ее вождя.

Шовелен невольно проговорил это громче, чем хотел, но в нем с неудержимой силой вспыхнула накопившаяся за полтора года ненависть, а в памяти воскресли его неудачи в Кале и Булони, и он совершенно потерял самообладание, тем более что на него по-прежнему с насмешкой смотрели ненавистные голубые глаза, хотя обладатель их, по-видимому, был близок к смерти. Пока Шовелен говорил, Блейкни неподвижно сидел в прежней позе. Теперь он взял неприглядный кусок черствого хлеба, лежавший на деревянной тарелке, не спеша разломал его на небольшие кусочки и придвинул тарелку к своему собеседнику.

– Мне очень жаль, что я не могу предложить вам ничего вкуснее, – любезно сказал он, – но это все, что ваши добрые друзья разрешили мне на этот день, – и, собрав тонкими пальцами несколько мелких кусочков, он с видимым удовольствием принялся жевать их, потом выпил немного воды. – Даже тот уксус, которым негодяй Брогар угощал нас в Кале, был вкуснее этого, – со смехом сказал он, указывая на кружку с водой, – не правда ли, дорогой месье Шамбертен?

Шовелен ничего не ответил, с тайным удовольствием замечая, как все больше бледнело лицо Блейкни, которому все эти разговоры и старание сохранить беззаботный вид оказались не под силу. Глядя на это лицо, принявшее какой-то серый оттенок, Шовелен почувствовал что-то, похожее на угрызения совести. Но это длилось недолго: его сердце так притупилось от постоянного вида жестоких убийств и массовых кровопролитий, совершавшихся во имя свободы и братства, что уже не в состоянии было чувствовать жалость; всякое благородное чувство было забыто революционерами в водовороте событий, составляющих позорные страницы в истории человеческой культуры, и пытка, которой подвергали ближнего, чтобы принудить его сделаться предателем, достойным Иуды, была только довершением низостей, не вызывающих уже более ни малейшего раскаяния в этих очерствевших сердцах. Последние угрызения совести исчезли у Шовелена, когда он минуту спустя снова увидел добродушную улыбку на мертвенно-бледном лице своего еще не покоренного врага.

– Это было мимолетное головокружение, – презрительно сказал Блейкни. – Так вы говорите?..

Шовелен быстро вскочил со стула. Было что-то страшное, что-то сверхъестественное в том, как этот умирающий человек словно издевался над витавшей над ним смертью.

– Ради Бога, сэр Перси, – сурово крикнул Шовелен, ударив кулаком по столу, – поймите же, что такое положение просто невыносимо. Надо сегодня же покончить с этим!

– Мне казалось, сэр, что вы и вам подобные не верите в Бога? – возразил Блейкни.

– Это правда, но вы, англичане, верите.

– Верим, однако не желаем, чтобы упоминали Его имя.

– В таком случае ради жены, которую вы любите…

Не успел он докончить свою фразу, как Блейкни был уже на ногах.

– Довольно! – глухо произнес он и, несмотря на полное физическое изнеможение, в его впалых глазах сверкнул такой опасный огонь, когда он перегнулся через стол, что Шовелен невольно отступил, бросив боязливый взгляд в сторону дежурной комнаты. – Довольно! – повторил Блейкни. – Не смейте называть ее, или, клянусь Всемогущим Богом, которого вы осмелились призывать, что у меня достанет силы побить вас.

Но Шовелен уже успел оправиться от своего непреодолимого страха.

– Где маленький Капет, сэр Перси? – произнес он, с невозмутимым видом встречая грозный взгляд своего врага. – Скажите нам, где найти его, и вы получите свободу, чтобы жить, наслаждаясь ласками первой красавицы Англии.

Ему хотелось хорошенько раздразнить Блейкни, напомнив о любимой жене, но не прошло и минуты, как он уже получил награду за свое рвение: схватив со стола оловянный кувшин, до половины наполненный солоноватой водой, Рыцарь Алого Первоцвета швырнул его в лицо противника, и хотя промахнулся и кувшин ударился в противоположную стену, но Шовелен был облит с головы до ног. Пожав плечами, он вынул платок и хладнокровно вытер лицо, бросив снисходительный взгляд на обидчика, который, совсем обессиленный, тяжело опустился на стул.

– Этот удар не отличался свойственной вам меткостью, сэр Перси, – насмешливо произнес он.

– По-видимому, нет! – прошептал Блейкни.

Ужас охватил Шовелена при мысли, что его колкость нанесла, может быть, смертельный удар. Не теряя ни минуты, он бросился к дежурной комнате и крикнул:

– Водки! Живо!

Разбуженный от своей сладкой дремоты Эрон медленно поднялся со стула, расправляя ноги.

– В чем дело? – спросил он.

– Дайте ему водки! – с нетерпением ответил Шовелен. – Если вы не дадите ему водки, через час его не будет в живых.

– Тысяча чертей! – зарычал Эрон. – Неужели вы убили его? О, проклятый идиот!

Агент окончательно очнулся и с ругательствами ринулся мимо солдат, игравших в карты и спешивших уступить ему дорогу, так как всем было известно, насколько опасно было попадать под руку главному агенту, когда тот был чем-нибудь раздражен. Без всякой церемонии оттолкнув Шовелена, Эрон быстро поднял железную перекладину и вскочил в камеру, сопровождаемый по пятам товарищем, который и не думал обижаться на его грубые манеры и чересчур образный язык. Посреди комнаты оба невольно остановились, и Эрон с упреком оглянулся на товарища.

– Зачем же вы сказали, что он через час умрет? – проворчал он.

– Разумеется, теперь на это не похоже, – сухо отозвался Шовелен, видя, что Блейкни сидит в своей обычной позе, облокотившись рукой на стол, и слабо улыбается.

– И не через час, гражданин Эрон, и даже не через два, – чуть слышно произнес он.

– Ну, не глупо ли было мучиться семнадцать дней? – грубо сказал ему Эрон. – Неужели вам это не надоело?

– Страшно надоело, мой друг, – ответил Блейкни.

– Да, целых семнадцать дней, – подтвердил Эрон. – Вы пришли сюда второго плювиоза, а сегодня уже девятнадцатое.

– Девятнадцатое плювиоза? – повторил Блейкни со странным огоньком в глазах. – А как перевести это на христианский язык?

– Седьмое февраля, сэр Перси, – вмешался Шовелен.

– Благодарю вас, сэр. В этой проклятой норе я совершенно потерял счет времени.

Внимательно всматриваясь в узника, Шовелен убедился, что с ним произошла почти незаметная для глаз перемена в тот короткий промежуток времени, пока Шовелен считал его умирающим. Он так же прямо, как и прежде, держал голову, так же смотрел вдаль, словно его взор проникал за стены его тюрьмы, – все было по-прежнему, но во всей его фигуре сказывалось какое-то тупое равнодушие, да впалые глаза смотрели как-то особенно устало. Шовелену казалось, будто у Блейкни не было больше сил жить, словно твердая, никому не подчинившаяся воля и смелый ум покинули его. Как раз в эту минуту Блейкни взглянул на него, и Шовелен чуть не подпрыгнул от радости, прочитав в этих глазах бесконечную усталость и жалобную мольбу. Теперь наступила его очередь смеяться и торжествовать.

Глава 9

В продолжение нескольких минут в камере царило молчание.

Теперь даже грубый Эрон смутно начал сознавать перемену в заключенном.

– Проклятие! – сорвалось у него с языка. – На кой черт вы так долго ждали?

– Больше двух недель пропало даром из-за вашего бесцельного упрямства, сэр Перси, – спокойно заметил Шовелен. – К счастью, еще и теперь не поздно.

– Скажите нам, где Капет! – хрипло проговорил Эрон.

– Если вы не будете мучить меня, – заговорил узник таким слабым голосом, что оба агента принуждены были приложить ухо почти к самым его губам, – если вы дадите мне выспаться и отдохнуть…

– Вы все это получите, если только скажете, где Капет, – пообещал Шовелен.

– Я не могу объяснить это: путь долгий и сложный. Я могу провести вас туда, если только вы дадите мне отдохнуть.

– Никуда вы нас не поведете, – заворчал Эрон. – Скажите, где Капет, а мы уж сумеем добраться до него.

– Я же говорю, с пути легко сбиться; это место лежит совсем в стороне от больших проезжих дорог и известно лишь мне и моим товарищам.

После этих слов по лицу Блейкни снова пробежала тень, словно над ним уже веяло дыхание смерти.

– Он умрет прежде, чем скажет нам все, – произнес сквозь зубы Шовелен. – У вас всегда есть с собой водка, гражданин.

Эрон тоже увидел близкую опасность и, вытащив из кармана фляжку с водкой, поднес ее к губам Блейкни.

– Какая гадость! – слабо произнес он. – Кажется, я скорее соглашусь умереть, чем выпью это.

– Где Капет? – с нетерпением настаивал Эрон.

– За триста миль отсюда. Я должен сообщить кому-нибудь из товарищей, тот передаст остальным, и они все приготовят, – медленно проговорил узник.

– Где Капет? – с яростью повторил Эрон, и если бы Шовелен не схватил его вовремя за руку, то нанес бы своим здоровым кулаком такой удар Блейкни, от которого уста последнего сомкнулись бы навек.

– Поосторожнее, гражданин! – воскликнул Шовелен. – Вы только что назвали меня глупцом, когда думали, что я убил его. Прежде всего нам нужна его тайна, а смерть может прийти потом.

– Лишь бы не в этой проклятой норе! – пробормотал Блейкни.

– Под ножом гильотины, если вы скажете нам, – закричал Эрон, теряя последнее самообладание. – Если же вы не захотите говорить, то сгниете с голода в этой норе, да! Я сегодня же вечером прикажу замуровать эту стену, и ни одна живая душа не переступит этот порог, пока крысы вдоволь не насытятся вашим грешным телом.

Узник медленно поднял голову, его сотрясала лихорадочная дрожь, а в устремленных на Эрона глазах выразился неподдельный ужас.

– Я хочу умереть на открытом воздухе, – прошептал Блейкни.

– Так скажите нам, где Капет.

– Да ведь я же не могу! Я могу только велеть своим товарищам выдать его вам. Неужели вы думаете, что я не сказал бы вам теперь, если бы мог?

– Таким путем вы ничего не добьетесь, гражданин, – спокойно вмешался Шовелен. – У него в голове все перепуталось, и он вряд ли способен в настоящую минуту дать какие-нибудь ясные указания.

– Так что же прикажете делать? – сурово проворчал Эрон.

– Он не может прожить больше суток, а в течение этого времени будет становиться все слабее и слабее.

– Если вы не сделаете некоторых уступок в режиме.

– Ну, это только продолжит до бесконечности теперешнее положение, а тем временем маленькое отродье куда-нибудь сплавят, может быть, за границу.

Блейкни сидел, положив голову на руки, погруженный в какое-то оцепенение. Эрон грубо схватил его за плечо.

– Пожалуйста, без этого! – крикнул он. – Мы еще не порешили с Капетом.

– Говорю вам, что это ни к чему не приведет! – с твердостью вмешался Шовелен. – Если вы не желаете отказаться от мысли отыскать Капета, то должны сдержать себя и применить дипломатию там, где не помогает сила.

– Дипломатию, – фыркнул Эрон. – Помнится, она сослужила вам хорошую службу в Булони прошлой осенью. Не правда ли, гражданин Шовелен?

– Теперь она служит мне лучше, – невозмутимо возразил последний. – Вы не можете не признать, что без нее вы не имели бы ни малейшей надежды найти Капета.

– Ну да, вы предложили извести человека голодом, но насколько это продвинуло дело, – еще вопрос. А что, если проклятый англичанин не захочет нам ничего открыть, сам же тем временем подохнет на моих руках?

– Этого не случится, если вы исполните его желание. Дайте ему теперь сытно поесть и хорошенько выспаться до утра.

– А утром он опять нас надует? Я уверен, у него в голове уже готов целый план, и он собирается сыграть с нами какую-нибудь ловкую штуку.

– Это более чем возможно, – сухо отозвался Шовелен, – хотя, – с сомнением прибавил он, глядя на своего некогда блестящего врага, – не похоже, чтобы он был теперь в состоянии заниматься интригами и заговорами. Последуйте моему совету.

Шовелен обладал даром говорить убедительно, и эта способность оказала свое действие на главного агента, созданного из более грубого материала.

– Ваш совет не очень-то помог гражданину Колло прошлой осенью в Булони, – снова напомнил он, плюнув на пол в доказательство своего презрения.

– Взгляните на него, гражданин, – возразил Шовелен, – и вы согласитесь, что если немедленно не принять каких-нибудь мер, то через сутки будет поздно. Что тогда? А вот что, – прибавил он, понизив голос до шепота: – Рано или поздно какой-нибудь беспокойный член Конвента пустит слух, что Капета нет больше в Тампле, что вместо него там содержится маленький нищий, и что вы, гражданин Эрон, заодно с надзирателями обманываете народ. А что будет дальше? – Он выразительным движением провел рукой по шее.

– Я сейчас заставлю этого проклятого англичанина говорить, – произнес Эрон, сопровождая свои слова отборным ругательством.

– Теперь нельзя, – решительно сказал Шовелен. – В теперешнем своем состоянии он не способен ничего объяснить, если бы даже и хотел, что еще весьма сомнительно. Положим, люди такого сорта всегда преувеличивают свои силы, но все-таки посмотрите на него, гражданин Эрон, и вы убедитесь, что нам нечего бояться с его стороны.

В душе Эрона происходила борьба. С одной стороны, его пугала мысль выпустить англичанина из этой тесной камеры, где он день и ночь находился под самым бдительным надзором; с другой же стороны, его прельщала перспектива снова завладеть маленьким Капетом, что могло никогда не осуществиться, если узник не пожелает ничего объяснить на словах.

– Если бы только я мог быть уверен, что вы хотите того же, чего и я! – нехотя произнес Эрон.

– Неужели вы не верите, что я всем сердцем ненавижу этого человека? – серьезно ответил Шовелен. – Я хочу его смерти, но еще гораздо сильнее жажду безусловного позора! Вот для чего я и вам помог. Если бы вы сделали, как намеревались, и, захватив его, сразу отправили на гильотину, создав ему ореол мученика, то он и тут одурачил бы вас и сделал бы вас посмешищем в глазах толпы, – в этом можете быть уверены. Тогда он был в полной силе, судьба всегда благоприятствовала ему, и ни вы со своими негодяями, которых так легко подкупить, ни целая парижская гвардия ничего не могли бы с ним поделать. Я его знаю, а вы не знаете. Не из моих только рук он сумел выскользнуть: спросите гражданина Колло д’Эрбуа, спросите сержанта Бибо у Менильмонтанской заставы или Сантерра с его гвардейцами, – они многое могут порассказать вам.

– И все-таки вы советуете мне выпустить его завтра из тюрьмы?

– Вы сами видите, в каком он теперь состоянии, гражданин.

– Если бы я только знал, что возвращение Капета для вас так же важно, как и для меня! – сказал Эрон, начиная сдаваться.

– Совершенно так же важно, если все будет устроено через англичанина, – многозначительно подтвердил Шовелен.

Прежде чем ответить, Эрон обошел вокруг стола, грубым движением поднял голову узника, бессильно склоненную на протянутые руки, и устремил испытующий взор на его восковое лицо, глубоко впавшие глаза и бледные, бескровные губы; затем он со злобным смехом, снова опустив голову Блейкни на стол, повернулся к своему достойному товарищу и сказал:

– Кажется, вы правы, гражданин Шовелен, теперь ему никакие силы не помогут. Говорите, что вы придумали!

Глава 10

Отойдя с главным агентом на другой конец камеры, Шовелен приказал сержанту подать два стула, и они уселись на них; отсюда было видно все, что происходило и в дежурной комнате, и в той части камеры, где Блейкни по-прежнему сидел у стола, опустив голову на руки.

– Прежде всего, – начал после минутного молчания Шовелен, понизив голос до шепота, – скажите мне, чего вы сильнее желаете: смерти англичанина – здесь или на гильотине – или возвращения Капета?

– Прежде всего мне нужен Капет, – свирепо произнес Эрон. – Ведь от этого зависит целость моей собственной головы. Разве я не высказал вам этого совершенно ясно, черт бы вас побрал?

– Это правда, но я хотел еще раз увериться, что сам не ошибаюсь, думая именно так. А теперь я объясню вам свой план. Прежде всего дайте нашему узнику хорошенько поесть, выспаться и выпить стакан доброго вина; это сразу оживит его и придаст сил; затем снабдите его бумагой и чернилами; пусть он напишет кому-нибудь из своих друзей, а тот, в свою очередь, сообщит всем прочим, чтобы они приготовились выдать нам Капета. Письмо должно быть так написано, чтобы все эти джентльмены ясно поняли, что их возлюбленный вождь передает нам некоронованного короля Франции в обмен на собственное освобождение. Я думаю, что чем позже друзья нашего узника узнают о предстоящих подвигах своего вождя, тем безопаснее будет для нас; поэтому я предлагаю объяснить ему, что тот из его товарищей, к кому он обратится после с письмом, будет сопровождать нас до конца путешествия; при надобности его можно будет послать тогда под строгим конвоем вперед с личным письмом изящного Рыцаря Алого Первоцвета к членам его Лиги.

– Что же в этом хорошего? – со злостью прервал его Эрон. – Неужели вы хотите тащить с собой его проклятого товарища, чтобы тот помог нашему герою, когда тому вздумается бежать?

– Имейте немного терпения, мой дорогой! – со спокойной улыбкой остановил его Шовелен. – Успеете раскритиковать меня в пух и прах, когда я кончу. Я ведь предлагаю, чтобы с нами отправился не только один из друзей прекрасного Рыцаря Алого Первоцвета, но и его жена, Маргарита Блейкни.

– Женщина! Это еще на кой черт?

– Сейчас объясню. Во всяком случае, я ничего не сказал бы об этом узнику; пусть это будет ему приятным сюрпризом. Она может присоединиться к нам, когда мы уже выедем из Парижа.

– А где же вы найдете ее?

– На этих днях я сам проследил ее до улицы Шаронн, откуда она, вероятно, не думает уезжать, пока ее муж в Консьержери. Но об этом после. Я сам позабочусь, чтобы письмо, которое англичанин напишет сегодня вечером, попало в надлежащие руки, а вы, со своей стороны, приготовьтесь к путешествию. Мы должны выехать на рассвете, приняв все меры предосторожности на случай, если англичанин устроит нам где-нибудь засаду.

– От этого дьявола всего можно ожидать! – проворчал Эрон.

– На это не похоже, но лучше приготовиться ко всему. Возьмите надежный конвой, гражданин, человек двадцать – тридцать хорошо вооруженных солдат. Этого будет достаточно, так как всех членов Лиги, вместе с начальником, всего двадцать. А теперь вот что я намерен предложить для нашей защиты на случай, если на нас нападут товарищи нашего арестанта. Конечно, он поедет в закрытом экипаже; вы поедете с ним, надев на него оковы, чтобы предупредить всякую возможность бегства. Но, покидая Париж, – здесь Шовелен приостановился, чтобы придать еще больше веса своим словам, – мы объясним нашему невольному спутнику, что при малейшей попытке с его стороны к бегству, при малейшем подозрении, что он обманул нас и устроил нам засаду, вы, гражданин Эрон, немедленно отдадите приказание, чтобы на его глазах тут же расстреляли его друга, а затем и жену.

Эрон продолжительно свистнул, инстинктивно бросив украдкой взгляд на узника, потом с безграничным восхищением остановил взгляд на Шовелене.

– Клянусь сатаной, гражданин, – наконец произнес он, – сам я никогда не выдумал бы ничего подобного!

– Полагаю, так будет хорошо, – скромно ответил Шовелен, – если только вы не предпочтете арестовать эту женщину и оставить ее здесь в качестве заложницы.

– Нет-нет, – возразил Эрон с грубым смехом, – первое нравится мне гораздо больше. Так будет вернее. А то я все время тревожился бы: не убежала ли женщина? Нет, пусть она лучше будет у меня на глазах. А он никогда не допустит, чтобы ее расстреляли при нем. Этот чудесный план делает вам честь. Если англичанин надует нас, и мы не найдем Капета, я охотно собственными руками сверну шею и его другу, и его жене.

– Не завидую такому удовольствию, – сухо заметил Шовелен.

– Пожалуй, вы правы: безопаснее иметь женщину перед глазами. Супруг не рискнет ее жизнью ради собственной безопасности, за это я ручаюсь. Ну, гражданин Эрон, теперь вы знаете мой план; согласны ли вы следовать ему?

– До последней мелочи, – ответил Эрон.

Глава 11

Хроникеры того времени подробно рассказывают, как в час ночи на 20 плювиоза второго года Республики главный агент Комитета общественного спасения отдал приказание подать горячий ужин с вином тому самому заключенному, которого в предыдущие две недели держали на сухом черном хлебе и воде. Дежурный сержант получил приказ предоставить узнику полный покой до шести часов утра, а затем подать ему на завтрак все, что тот пожелает. Отдав эти приказания и сделав необходимые распоряжения относительно завтрашнего путешествия, Эрон вернулся в Консьержери.

– Ну, что наш арестант? – с лихорадочным нетерпением обратился он к ожидавшему его Шовелену.

– Ему, кажется, лучше, – он бодрее, – ответил тот.

– Вы видели его после того, как он поужинал?

– Я наблюдал за ним от дверей. Он хорошо поел и выпил, а затем сержанту стоило большого труда не дать ему заснуть до вашего прихода.

– Значит, можно приступить к письму, – с живостью сказал Эрон. – Перо, чернила и бумагу, сержант! – приказал он.

– Все уже на столе в камере, гражданин, – доложил сержант, поднимая перед агентами тяжелый железный болт при входе в камеру и затем снова опуская его за ними.

Случайно или с намерением лампа на этот раз была поставлена так, что свет от нее падал на лица пришедших, оставляя в тени лицо Блейкни, который сидел за столом в своей обычной позе, играя с пером и чернильницей.

– Надеюсь, вы остались всем довольны, сэр Перси? – спросил Шовелен с насмешливой улыбкой.

– Благодарю вас, – вежливо ответил Блейкни.

– Надеюсь также, что вы чувствуете себя бодрее?

– Гораздо бодрее, только я чертовски хочу спать, и если вы будете так любезны, что изложите все в кратких словах…

– Вы не переменили своего намерения, сэр? – спросил Шовелен с оттенком беспокойства в голосе, которое он тщетно старался скрыть.

– Нет, дорогой месье Шамбертен, – с неизменной вежливостью ответил Блейкни, – я не переменил своего намерения.

У обоих агентов вырвался вздох облегчения.

– И вы готовы указать нам место, где теперь спрятан маленький Капет?

– Я готов сделать что угодно, лишь бы только выбраться из этой проклятой норы.

– Прекрасно! Мой товарищ, гражданин Эрон, уже позаботился о конвое в двадцать человек, набранных из лучших отрядов парижской гвардии; они будут сопровождать нас – вас, моего товарища и меня, – куда вы укажете. Однако вы ни минуты не должны думать, что мы обещаем вам жизнь и свободу даже в таком случае, если наша поездка окажется неудачной.

– Мне и в голову не приходило делать такие дикие предложения.

Шовелен бросил на Блейкни проницательный взгляд – что-то в тоне последнего напомнило ему Кале и Булонь. Недолго думая, он схватил лампу и поставил ее так, чтобы она ярко осветила лицо Рыцаря Алого Первоцвета.

– Не правда ли, так удобнее, дорогой месье Шамбертен? – с любезной улыбкой осведомился Блейкни.

Его лицо, сохранявшее еще серый оттенок, было совершенно спокойно, хотя и носило отпечаток сильного утомления, но в глазах Шовелен подметил прежний насмешливый огонек; однако он тут же приписал его своему расстроенному воображению.

– Если же наше путешествие окажется успешным и маленький Капет попадет, целый и невредимый, в наши руки, – снова сухо заговорил Шовелен, – то я не вижу причины, почему бы нашему правительству не применить к вам данного ему права миловать.

– Этим правом так часто пользовались, дорогой месье Шамбертен, что оно у всех в зубах навязло, – с неизменной улыбкой ответил Блейкни.

– Впрочем, об этом еще рано говорить. Мы еще с вами потолкуем, когда придет время. Теперь я ничего не обещаю.

– Теперь мы лишь даром теряем драгоценное время, а я чертовски устал.

До сих пор Эрон не принимал никакого участия в разговоре, но теперь он потерял терпение.

– Мы напрасно теряем время, гражданин Шовелен, – проворчал он. – У меня еще много дел, если мы отправляемся на рассвете. Пишите скорее проклятое письмо!

– Я с удовольствием вижу, сэр Перси, – сказал Шовелен, не обращая внимания на своего товарища, – что мы вполне понимаем друг друга. Времени в нашем распоряжении немного, а между тем надо обдумать все подробности поездки. Будьте любезны указать мне, в каком направлении вы предполагаете отправиться завтра.

– Все время на север.

– К морскому берегу?

– Место, куда мы должны отправиться, лежит в семи милях от морского берега.

– Мы отправимся через Бове, Амьен, Аббевиль, Креси и так далее. Не правда ли?

– Совершенно верно.

– До лесов, прилегающих к Булони?

– Да, и там мы свернем с проезжей дороги, и вам придется довериться моему руководству.

– Мы могли бы сейчас же отправиться туда, сэр Перси, оставив вас здесь.

– Конечно, могли бы, но тогда вы не найдете ребенка. Ведь это не далеко от моря, и мальчик может легко ускользнуть из ваших рук.

– А мой товарищ Эрон в отчаянии так же легко может отправить вас на гильотину.

– Совершенно верно, – спокойно ответил Блейкни, – но, мне кажется, мы уже решили, что руководить этим маленьким путешествием буду я? Ведь вам не столько нужен дофин, сколько мое участие в этом предательстве?

– Вы, как всегда, правы, сэр Перси. Итак, после Креси мы вполне подчиняемся вашим указаниям.

– На путешествие понадобится не более трех дней, сэр.

– Которые вы проведете в карете в обществе моего друга Эрона, – произнес Шовелен. – Затем я полагаю, сэр Перси, что вы пожелаете списаться с кем-нибудь из ваших единомышленников.

– Конечно. Кто-нибудь должен же передать другим… тем, кто охраняет дофина.

– Вот именно. Поэтому прошу вас написать одному из ваших друзей, что вы решили передать нам дофина в обмен на вашу личную свободу.

– Вы только что сказали, что не можете мне обещать эту свободу, – спокойно возразил Блейкни.

– Если все окончится благополучно и если вы напишете такое письмо, какое я вам продиктую, – презрительно произнес Шовелен, – то мы можем даже гарантировать вам свободу.

– Ваша доброта превосходит всякое вероятие, сэр.

– Так прошу вас писать. Кому из ваших друзей предназначается эта честь?

– Моему зятю, Арману Сен-Жюсту. Я думаю, что он еще в Париже. Он может уведомить остальных… Что желаете вы, чтобы я написал? – спросил Блейкни, придвигая к себе бумагу, перо и чернила и приготовляясь писать.

– Начните письмо, как хотите. Теперь продолжайте! – И он начал медленно диктовать: «Я не могу больше переносить такое состояние. Гражданин Эрон, так же, как и месье Шовелен»… Да, сэр Перси, Шовелен, а не Шамбертен: Шо-ве-лен, так верно… «создали мне в тюрьме настоящий ад».

Блейкни с улыбкой взглянул на него.

– Вы сами на себя клевещете, дорогой месье Шамбертен! – сказал он. – Мне здесь было неплохо.

– Я хотел выразиться перед вашим другом о вашем поступке как можно мягче, – сухо возразил Шовелен.

– Благодарю вас, сэр. Продолжайте, пожалуйста!

– «Настоящий ад». Написали? Да? «И мне пришлось уступить. Завтра на заре мы отправляемся в путь, и я проведу гражданина Эрона туда, где скрыт дофин. Но власти требуют, чтобы в этой экспедиции меня сопровождал кто-нибудь из членов Лиги Алого Первоцвета. Поэтому я прошу Вас»… или «требую», как хотите, сэр Перси.

– Я напишу: «прошу Вас»… Это положительно становится очень интересно.

– «Присоединиться к экспедиции. Мы отправляемся на заре, и Вас просят быть у главных ворот тюрьмы ровно в шесть часов. У меня есть удостоверение властей, что Вы будете неприкосновенны; если же Вы откажетесь сопровождать меня, то назавтра меня ожидает гильотина».

– «Меня ожидает гильотина». Эти слова звучат очень весело, не правда ли, месье Шамбертен? – сказал Блейкни, видимо, нисколько не удивленный тем, что сам написал под диктовку. – Знаете, мне даже было весело писать все это: это так напомнило мне счастливые булонские дни!

Шовелен плотно сжал губы и, не отвечая на насмешку, ограничился тем, что кивнул в сторону дежурной комнаты, откуда доносились громкие разговоры и смех, к которым примешивалось иногда бряцание оружия; все свидетельствовало о присутствии значительного числа солдат.

– Но в Булони были несколько иные условия, – невозмутимо заметил он. – Угодно вам подписать теперь письмо, сэр Перси?

– С большим удовольствием, – ответил Блейкни, изящным росчерком подписывая свое имя.

Взяв у него из рук письмо, Шовелен внимательно прочел его, точно искал какого-то тайного смысла в им самим продиктованных словах; тщательно исследовав подпись и удостоверившись, что в письме не было никакого знака, который указывал бы, что написанному следует придавать иное значение, он собственноручно сложил письмо и спрятал в карман.

– Берегитесь, месье Шамбертен, – беззаботно сказал сэр Перси. – Письмо может прожечь дыру в вашем элегантном камзоле.

– Оно не успеет сделать это, сэр Перси – спокойно ответил Шовелен, – и, если вы сообщите мне адрес гражданина Сен-Жюста, я немедленно отнесу ему письмо.

– В такой поздний час? Бедняга Арман! Он, вероятно, уже в постели. Он живет на улице Круа-Бланш, сэр… но ведь вы сами были там, гражданин Шовелен. А теперь нельзя ли лечь спать? – прибавил Блейкни, громко и демонстративно зевая. – Вы говорите, что мы выезжаем на заре, а я чертовски устал.

Откровенно говоря, это нельзя было подумать, глядя на него, и Шовелен, несмотря на строгую обдуманность своего плана, невольно почувствовал, как в душу закрадывался страх. Хотя лицо Блейкни по-прежнему было страшно бледно, а руки казались восковыми, но в глубине его впалых, с все еще красными веками глаз сверкал какой-то странный огонек. Шовелен взглянул на Эрона, думая, что тот разделяет его опасения, но главный агент Комитета общественного спасения спокойно развалился на стуле, покуривая трубочку, и с видом полного удовлетворения смотрел на узника.

– Славную штучку мы с вами устроили, гражданин Шовелен! – снисходительно произнес он.

– Думаете, что все в порядке и нам не о чем беспокоиться? – спросил Шовелен с тревожной ноткой в голосе.

– Разумеется, все в полном порядке. Теперь отправляйтесь с письмом, а я пойду отдать последние приказания на завтра, но спать буду в дежурной комнате.

– А я – на этой уютной постели, – весело заключил Блейкни, вставая со стула. – Честь имею кланяться, граждане!

Глава 12

В два часа ночи Арман Сен-Жюст был разбужен сильным, нетерпеливым звонком. В то время в Париже такой поздний визит мог иметь одно объяснение, и Арман, хотя в его распоряжении и было безусловное охранное свидетельство, подумал, что по тем или иным причинам он попал в список «подозрительных» и что в ближайшем будущем его ожидают судебное разбирательство и смертный приговор.

Правду сказать, такая перспектива не устрашала его, а лишь немного печалила, да и то не ради его самого: жизнь стала ему ненавистна с тех пор, как он покрыл себя позором. Ему сделалось грустно за Жанну. Она была еще так молода и так любила его! Она станет горячо оплакивать своего возлюбленного, и это будет первая горькая чаша, которую ей придется испить в жизни. Но печаль в ее годы не может быть вечной; Жанна со временем утешится. Так даже будет лучше. Ведь он, Арман Сен-Жюст, несмотря на свою страстную любовь, до сих пор не подарил ей ни одной минуты не омраченного счастья; из-за него ее прекрасные глаза пролили немало слез. В жертву любви к ней он принес честь, дружбу, верность; ради ее освобождения, как он думал, из рук безбожных негодяев, он уподобился Каину, совершив деяние, которое вопияло к небу о мщении, и это навсегда набросило тень на его счастье… на их счастье.

Новый сильный звонок оторвал его от мрачных мыслей. Он зажег свечу и, не дав себе труда одеться, вышел в переднюю, а затем отворил дверь на лестницу, откуда послышались обычные в то время слова: «Именем народа!» – произнесенные, однако, не грубым голосом, а совершенно спокойно, без всякой резкости. К своему великому удивлению, Сен-Жюст, отворив дверь, вместо гвардейских мундиров, штыков и красных шапок, увидел человека в черном, с бледным серьезным лицом.

– Гражданин Шовелен! – прошептал Арман, скорее изумленный, чем испуганный этим неожиданным появлением.

– Он самый, гражданин, к вашим услугам, – своим обычным, немного насмешливым тоном ответил Шовелен. – Я принес вам письмо от сэра Перси Блейкни. Разрешите войти?

Арман машинально посторонился, давая ему дорогу, затем запер дверь за своим ночным посетителем и со свечой в руке проводил его в комнату.

– Зажечь лампу? – спросил Арман, поставив свечу на стол.

– Это вовсе не нужно, – сухо ответил агент. – Мне надо лишь передать вам письмо и спросить на него ответ. Заключенный написал это письмо в моем присутствии, – продолжал он, вынимая из кармана письмо Блейкни и протягивая его Арману. – Прошу вас прочесть.

Присев у стола и поднеся письмо поближе к свечке, Арман принялся читать. Два раза он медленно прочел письмо, стараясь, подобно Шовелену, отыскать истинный смысл того, что Блейкни написал собственной рукой. Ни одной минуты не сомневался он в том, что все это было написано лишь для того, чтобы обмануть врагов. Безусловно веря, что Блейкни не способен на низкое предательство, Арман в то же время чувствовал, что сам он, как верный друг и помощник Блейкни, должен был инстинктивно понять, чего ожидал от него его начальник.

Вдруг ему вспомнилось письмо, переданное ему Маргаритой, наполнившее его душу радостной надеждой, и особенно ярко выступили перед его умственным взором слова:


«Если ты когда-нибудь получишь от меня другое письмо, то, какого бы ни было его содержание, поступи во всем вполне согласно с ним и немедленно пошли копию с него Фоуксу или Маргарите».


Теперь ему стало совершенно ясно, что он должен делать. Шовелен со свойственным ему терпением молча ожидал, пока Арман прочтет письмо, и, видя, что тот кончил чтение, спокойно сказал:

– Только один вопрос, гражданин, и я не стану больше задерживать вас. Но прежде прошу возвратить мне письмо. Это – драгоценный документ, который на веки вечные должен сохраниться в национальных архивах.

В то время как он говорил, Арман, по какому-то вдохновению, осеняющему людей в критические минуты, будто нечаянно поднес бумагу слишком близко к свечке. Бумага вспыхнула и, прежде чем Шовелен опомнился, доброй половины письма уже не существовало, и Арман, бросив остальную часть на пол, затушил ее ногой.

– Мне очень жаль, что так случилось, гражданин, – спокойно произнес он.

– Совершенно лишняя и бесполезная преданность, – заметил Шовелен, с трудом удерживая готовое сорваться с губ проклятие, – нелепое истребление этого документа не помешает той славе, какую Рыцарь Алого Первоцвета заслужит последним своим поступком.

– Я вовсе не намеревался обсуждать поступки своего вождя, – ответил Арман, – или лишать их той гласности, которой вы, кажется, желаете для них не менее меня.

– Гораздо больше вас, гражданин! Безупречный Рыцарь Алого Первоцвета, доблестный, благородный английский джентльмен соглашается выдать нам некоронованного короля Франции в обмен на собственную жизнь и свободу! Мне кажется, что самый злейший враг не мог бы пожелать более блестящего окончания карьеры авантюриста и утраты репутации храбреца, которому нет равного во всей Европе. Но довольно об этом! Вероятно, вы поступите согласно желаниям сэра Перси, гражданин?

– Разумеется, – ответил Арман.

– В шесть часов утра вы будете у главного входа в тюрьму, а затем отправитесь с экспедицией в качестве заложника. Вам не страшно, гражданин Сен-Жюст?

– Чего же мне страшиться?

– Ведь ваша жизнь будет служить порукой, что ваш начальник не собирается сыграть с нами какой-нибудь неприятной шутки. Между прочим, мне сейчас вспомнились некоторые неприятные условия, повлекшие за собою арест сэра Перси Блейкни.

– Вы подразумеваете мое предательство, – спокойно произнес Арман, хотя его лицо покрылось смертельной бледностью, – и ту бессовестную ложь, которая заставила меня продать свою честь и сделала из меня Иуду Искариота? Когда вы вовлекли меня в это преступление, Жанна Ланж была уже на свободе.

– Да, но не в безопасности.

– Ложь! Будьте вы трижды прокляты! Я полагаю, вы имеете больше причин бояться. Мне кажется, что, если бы я придушил вас, меня не так мучили бы угрызения совести.

– И этим вы оказали бы плохую услугу своему начальнику, – с холодной усмешкой вставил Шовелен. – Сэр Перси Блейкни заплатит своей жизнью, если завтра в шесть часов утра я не окажусь на месте, – так мы условились с Эроном.

– О, вы очень заботитесь о спасении своей шкуры! Но вам нечего бояться меня: я исполню приказания своего вождя, а он не отдавал приказа убить вас.

– Это очень мило с его стороны. Значит, мы можем рассчитывать на вас? И вас ничто не пугает?

– Пугает, что Рыцарь Алого Первоцвета подставит мне ловушку в отмщение за причиненное мною безграничное зло? – гордо произнес Арман. – Нет, сэр, этого я не боюсь. Я две недели молил Бога, чтобы Он позволил мне отдать жизнь… за нашего вождя!

– Думаю, что вы напрасно молитесь Богу: молитвы никогда не бывают услышаны. А в настоящем случае ваша жертва оказалась бы совершенно бесполезной, потому что сэр Перси вряд ли рискнет еще другой жизнью, которая также будет служить залогом того, что он не обманывает нас.

– Другой жизнью? Но чьей же?

– Жизнью вашей сестры, леди Блейкни, которая завтра также присоединится к нашей экспедиции. Этого сэр Перси еще не знает. Это будет для него приятным сюрпризом. При малейшем подозрении в обмане со стороны сэра Перси, вы оба – вы и леди Блейкни – будете немедленно расстреляны на его глазах.

Арман весь задрожал от гнева. Им овладело отвращение к самому себе и к тому преступлению, которое повлекло за собою такое положение вещей.

Но мало-помалу спокойная уверенность Шовелена привела Сен-Жюста в себя, и он подчинился внушениям разума, предостерегавшего от насилия.

– Не стану больше задерживать вас, гражданин, – сказал Шовелен. – До рассвета вы можете три-четыре часика поспать, а мне осталось еще много работы. Доброй ночи!

– Доброй ночи! – машинально произнес Сен-Жюст, со свечой в руке провожая гостя.

Вернувшись в свою комнату, Сен-Жюст запер дверь на ключ, зажег лампу, разложил на столе обугленный кусок бумаги и внимательно, почти с благоговением, перечел написанное. Его глаза были полны слез, но он не стыдился их: ведь никто не видел его. По сохранившемуся отрывку он восстановил целое письмо и написал по памяти верную копию, прибавив от себя несколько слов к Маргарите.


«Вот что я получил от Перси через Шовелена. Я ничего не спрашиваю и ничего не понимаю. Он написал письмо, которому я слепо повинуюсь. В предыдущем письме он прибавил, чтобы я безусловно повиновался ему. Считаю долгом предупредить тебя, что Шовелен желает, чтобы ты присоединилась к нашему путешествию. Перси об этом не знает, иначе он не поехал бы. Его враги боятся, что у него в голове уже созрел план собственного освобождения и того, как поместить дофина в безопасное место. Этот план они надеются уничтожить тем, что возьмут нас с тобой заложниками. Одному Богу известно, как охотно я отдал бы жизнь за нашего вождя; но твоя жизнь, милая Марго, мне дороже всего на свете. Думаю, я поступаю справедливо, предупреждая тебя. Господь да поможет всем нам!»

Вложив эту записку в копию письма Блейкни и запечатав конверт, Арман спустился по лестнице и с трудом достучался до привратницы.

– Вот письмо к моей сестре, – сказал Арман. – Она живет на улице Шаронн, недалеко от укрепления, и должна получить его не позже, чем через час.

Привратница в ужасе всплеснула руками.

– На улице Шаронн, недалеко от укреплений! И через час! – воскликнула она. – Пресвятая Дева! Да это невозможно! Кто возьмется за это? Да и как туда добраться?

– Добраться туда необходимо, – твердо произнес Арман, – и немедленно; это вовсе не далеко, а здесь посланного будут ожидать пять золотых луидоров.

Глаза бедной труженицы загорелись при мысли о пяти луидорах. Ведь при бережливости на это можно прокормиться по крайней мере два месяца!

– Давайте письмо, гражданин, – сказала она. – Я только оденусь потеплее и сама снесу его. Мальчишке не годится идти туда в такой поздний час.

– Принесите мне коротенький ответ от моей сестры, – проговорил Арман, которого тяжелые условия научили быть осторожным. – Как только вернетесь, приходите ко мне в комнату с ответом, и вы тотчас получите пять луидоров.

Привратница скоро была готова. Дав ей последние инструкции, Арман проводил ее до дверей. Была темная ночь, шел мелкий дождь. Подождав, пока его посланная скрылась в тумане, Сен-Жюст с тяжелым вздохом вернулся в свою комнату.

Глава 13

В маленькой комнатке над лавкой старьевщика Люкаса сидели Маргарита Блейкни и сэр Эндрю Фоукс. На столе перед ними лежало письмо Армана рядом с копией письма Блейкни. Отправив брату с его посланной короткий, ободрительный ответ, Маргарита немедленно вызвала к себе сэра Эндрю, поселившегося в том же доме, чтобы быть постоянно у нее под рукой.

До рассвета оставалось еще около часа, и на дворе было совсем темно. В оконные стекла стучал мелкий дождь со снегом, а ледяной ветер задувал в щели в стенах старого дома. Однако ни Маргарита, ни Фоукс не замечали холода. Завернувшись в плащи, они не обращали внимания на струйки ледяного воздуха, заставлявшие пламя небольшой, стоявшей на столе лампы колебаться и коптить.

– Теперь я понимаю, что подразумевал Перси, когда брал с меня обещание не вскрывать этого пакета до тех пор, пока нам с вами, сэр Эндрю, не покажется, будто он готов совершить низкое предательство, – произнесла Маргарита тем спокойным тоном, каким люди говорят в минуты безграничного отчаяния. – Он-то предатель! Господи! – Она остановилась, чтобы подавить готовое вырваться из груди рыдание, а затем продолжала прежним спокойным тоном: – Вы так же, как и я, думаете, что пришло время распечатать пакет?

– Без всякого сомнения, леди Блейкни, – серьезно ответил Фоукс. – Полагаю, что у Блейкни уже две недели назад был готов план, который он теперь приводит в исполнение. Не могу поверить, что такому человеку, как Блейкни, суждено погибнуть от руки этих негодяев.

В устремленных на него прекрасных глазах Маргариты светилась бесконечная благодарность за эти слова. Да, десять дней прошло с тех пор, как она виделась с мужем. С того дня она постоянно старалась отогнать от себя преследовавшие ее страшные видения, но не могла не думать о все возраставшей слабости Перси, о возможном помрачении этого блестящего ума, о постепенном исчезновении физических сил в этом могучем организме.

– Да благословит вас Бог за вашу преданную дружбу, сэр Эндрю, – сказала она с печальной улыбкой. – Если бы не вы, я давно утратила бы всякую бодрость, а последние десять дней положительно свели бы меня с ума. Бог видит, что у меня достало бы мужества перенести решительно все, кроме его смерти! Поэтому я боюсь, сэр Эндрю… что, когда он узнает, что я так же буду заложницей, как и Арман, что я должна своей жизнью отвечать за его жизнь… он тогда откажется от своего плана… Господи! Скажите же, что мне делать?

– Не открыть ли нам сперва пакет? – мягко спросил сэр Эндрю. – Тогда мы будем знать, как поступить, и я глубоко уверен, что все кончится очень хорошо.

Спокойное мужество сэра Эндрю и его безграничная вера в доблестного вождя Лиги снова оказали действие. Стерев слезы, Маргарита распечатала пакет; в нем оказались два письма: одно без адреса, предназначавшееся, очевидно, ей и Фоуксу, другое было адресовано барону Жану де Батцу, на улицу Святого Иоанна Латеранского, в Париже.

– Письмо к этому ужасному барону де Батцу! – с изумлением произнесла Маргарита, разглядывая конверт со всех сторон. – Что мог Перси ему написать?

Сэр Эндрю был также поражен, но они не стали терять время в бесплодных догадках. Развернув первое письмо, Маргарита начала медленно читать:


«Я не прошу у вас доверия ко мне, зная, что вы и без моей просьбы поверите, но я не могу умереть в этой норе, как крыса в ловушке, и хочу попытаться освободиться, чтобы умереть по крайней мере на воздухе, под Божьим небом. Вы оба поймете меня, а поняв, до конца будете верить мне. Немедленно пошлите прилагаемое письмо по адресу. Тебя, Фоукс, как моего самого искреннего, верного друга, я прошу позаботиться о безопасности Маргариты. Арман останется со мною, а тебя прошу не покидать ее. Как только ты прочтешь это письмо, – а это случится тогда, когда вы оба почувствуете, что всякая надежда исчезла, – постарайся убедить Маргариту как можно скорее добраться до моря. В Кале вы обычным путем свяжетесь с «Мечтой» и немедленно отправитесь на нее. Смотри, чтобы ни один член Лиги не остался на французской земле. Прикажи шкиперу плыть на Ле-Портель (это место ему знакомо) и там внимательно наблюдать в продолжение трех ночей. После этого он может плыть домой, так как бесполезно будет ждать далее, – я не приду. Эти меры необходимо принять ради безопасности Маргариты и тех из вас, кто в данное время находится во Франции. Умоляю, считай эти меры моей последней волей. Я назначаю де Батцу свидание у часовни возле парка замка д’Ор. Он поможет мне спасти дофина, а если, по счастливой случайности, поможет спастись и мне самому, то я буду в семи милях от Ле-Портеля и могу добраться до морского берега по льду реки Льян. Но Маргариту я доверяю тебе, Фоукс. Если бы только я знал, что эти дьяволы не подвергнут ее опасности! Ее же умоляю немедленно по прочтении этого письма отправиться в Кале. Я не приказываю, а только умоляю. Знаю, ты, Фоукс, не покинешь ее, что бы она ни захотела делать. Да благословит вас обоих Господь!».

Голос Маргариты замер в тишине. Все, что им пришлось перестрадать в последние десять дней, снова поднялось со дна при чтении этого письма.

– Будем надеяться, леди Блейкни, вам удастся выбраться из Парижа, – сказал сэр Эндрю после короткого молчания.

– Перси не удаляет меня пока, – вставила она с грустной улыбкой.

– Он не может принудить вас к этому, леди Блейкни, вы не член Лиги.

– О, конечно, я тоже ее член! – твердо сказала она. – И я поклялась повиноваться вождю, как и все вы. Я поеду, как он просит, а вы, сэр Эндрю?

– Мне приказано не покидать вас. Это – легкая задача.

– Вы знаете, где находится замок д’Ор? – спросила она.

– О да, мы все знаем его! Владелец его бежал при первых вспышках революции, оставив в нем какого-то идиота в качестве управляющего. Парк совсем заброшен, а замок и часовня в прилегающем лесу часто служили нам убежищем.

– Но дофина там нет? – спросила Маргарита.

– Нет. Согласно первому письму Блейкни, которое вы передали мне десять дней назад, Тони должен был сегодня отвезти его величество в Голландию.

– Но для чего же тогда это письмо к де Батцу? – удивилась Маргарита.

– Тут я становлюсь в тупик! Но я передам его немедленно, только мне не хочется оставлять вас одну. Разрешите мне сначала увезти вас из Парижа; мы успеем сделать это до рассвета. Старый Люкас даст вам повозку, к полудню мы доберемся до Сен-Жермена, и тогда я могу вернуться и передать де Батцу письмо. Я знаю, на ферме Ашара вы будете в безопасности, пока я не вернусь.

– Я сделаю то, что вы сочтете за лучшее, – просто сказала Маргарита. – Через десять минут я буду готова, сэр Эндрю, пока вы распорядитесь насчет повозки.

Фоукс немедленно повиновался ей.

Спускаясь через четверть часа по лестнице, совсем готовая к отъезду, Маргарита застала сэра Эндрю разговаривающим с офицером парижской гвардии, а перед повозкой стояли два солдата того же полка.

– Случилось именно то, чего я опасался, леди Блейкни, – заговорил Фоукс, быстро подходя к ней. – Этого человека прислали сторожить вас. Ему известно только, что он должен конвоировать вас на улицу Сент-Анн и передать вас там агенту Комитета общественного спасения, гражданину Шовелену.

От внимания сэра Эндрю не ускользнула радость, мгновенно озарившая бледное лицо Маргариты: теперь сама судьба соединяла ее с любимым мужем. С ее души был снят тяжелый гнет. Через минуту Фоукс заговорил торопливым шепотом:

– Я сейчас же разыщу де Батца, а затем отправлюсь на север и передам всем членам Лиги приказание Перси. Что касается «Мечты», то все будет сделано, как пишет Перси. Сам я сухим путем доберусь до Ле-Портеля и, если не получу известий о вас, не спеша стану двигаться к замку д’Ор. Это все, что я могу сделать. Постарайтесь сообщить это Перси или вашему брату. Я убежден, что поступлю правильно, так как все время буду иметь вас в виду и стану готовиться к вашему спасению, как просил Блейкни. Да благословит вас Бог, леди Блейкни, и да сохранит Он Рыцаря Алого Первоцвета!

Сэр Эндрю поцеловал руку Маргариты, и она сделала офицеру знак, что готова ехать. На улице ее ждала наемная карета, к которой она и направилась твердым шагом.

Глава 14

Из ворот Консьержери вышел маленький кортеж. Было очень холодно; дул резкий северо-восточный ветер, бросая снег и дождь в лицо прохожим, забираясь в рукава и за воротники.

Застывшими от холода пальцами Арман едва мог держать поводья. Шовелен ехал рядом с ним, но они не обменялись ни единым словом с той самой минуты, когда во дворе тюрьмы собралась группа солдат человек в двадцать, и Шовелен коротко приказал одному из них вести лошадь Армана на поводу. Шествие замыкала наемная карета, у дверец которой ехали два солдата; двое других следовали за нею на расстоянии двадцати шагов. По временам из окон кареты выглядывало безобразное, худощавое лицо Эрона в измятой шляпе. Он плохо ездил верхом и, кроме того, предпочитал не спускать глаз с узника. От капрала Арман узнал, что Блейкни везут в оковах. Помимо этого солдаты не могли сообщить ему никаких сведений: о цели поездки им ничего не было известно.

На башне собора Парижской Богоматери часы пробили семь, когда маленькая процессия двинулась в путь. На востоке слабый свет февральского утра еще боролся с ночной тьмой. Город понемногу просыпался. С площади Революции временами доносился глухой рокот барабанов. На набережных в импровизированных лагерях уже кипела жизнь.

Арман дрожал от холода под своим плащом, не защищавшим его. Теперь они проезжали через мост, с которого Арман мог видеть не только дом, где жил сэр Перси перед тем как предпринял трудную задачу спасти дофина, но даже то окно, где часто останавливался мечтательный, но мужественный герой, составляя для спасения невинных грандиозные планы, которые смело приводил в исполнение, пока его не настигла рука предателя. В эту минуту Арман не мог решиться заглянуть в окно наемной кареты, в которой гордый, отважный смельчак, отрицавший силу судьбы и смеявшийся над смертью, сидел в цепях, рядом с отвратительным существом, одна близость которого должна была считаться оскорблением. Наконец процессия миновала населенные кварталы, и город остался позади, дома стали попадаться реже, перемежаясь с пустырями и огородами.

Было приказано остановиться. Кто-то велел Сен-Жюсту спешиться. Когда он покорно повиновался, его провели к одиноко стоявшему кирпичному зданию, обнесенному низкой стеной, за которой простиралась невозделанная земля, представлявшая собою комья грязи. Дойдя до двери дома, Арман наткнулся на Шовелена. Тот сделал ему знак следовать за ним. Из узкого коридора против входной двери несся запах горячего кофе. Шовелен отворил дверь в комнату налево. Здесь также пахло горячим кофе, и в памяти Армана запах кофе с тех пор всегда вызывал воспоминание о доме на улице Сент-Анн, когда в окна порывисто бил снег с дождем, а сам он стоял посреди комнаты, застывший от холода. На столе был приготовлен горячий кофе, которым Шовелен принялся угощать Сен-Жюста, уверяя его, что от кофе ему станет лучше. Сделав шага два вперед, Арман увидел, что на одной из стоявших вдоль стен скамеек сидела его сестра Маргарита. Увидев брата, она бросилась к нему, но Шовелен остановил ее словами:

– Подождите немного, гражданка!

Она снова опустилась на скамью; при этом Арман заметил, какие у нее были холодные, равнодушные глаза, словно в ее душе умерло всякое чувство.

– Надеюсь, что вы не очень страдали от холода, леди Блейкни, – вежливо осведомился Шовелен. – Мы не хотели заставлять вас так долго ждать здесь, но при отъезде часто бывают неизбежные задержки.

Маргарита ничего не ответила ему. Между тем Арман заставил себя проглотить горячего кофе и немного согрелся.

– Постарайся выпить кофе, – сказал он по-английски, – тебе это будет полезно.

– Благодарю, милый, – ответила Маргарита, – я уже пила. Мне не холодно.

В эту минуту дверь в комнату широко распахнулась, и на пороге появился Эрон.

– Вы, кажется, намерены целый день провести в этой дыре? – грубо спросил он.

Арман, внимательно следивший за сестрой, заметил, как она вздрогнула при появлении негодяя.

– Одну минуту, гражданин Эрон, – вежливо произнес Шовелен. – Кофе так бодрит! Узник с вами?

– Там, – ответил Эрон, кивнув в сторону соседней комнаты.

– В таком случае вы, может быть, не откажетесь пригласить его сюда, гражданин, чтобы я мог объяснить ему ваши взаимоотношения в будущем.

Проворчав что-то сквозь зубы, Эрон пошел за Блейкни.

– Нет, сержант, – ворчливо сказал он кому-то, находившемуся в соседней комнате, – вас не надо, нужен только арестант.

Через минуту в дверях показался Блейкни со связанными за спиной руками. Держался он прямо, хотя это, по-видимому, стоило ему большого труда. При виде Сен-Жюста в его газах сверкнули какие-то искорки. Заметив присутствие жены, он побледнел, но, почувствовав на себе взгляд Шовелена, плотно сжал губы. Однако самый проницательный, враждебно настроенный наблюдатель не мог бы заметить тот мимолетный взгляд, которым обменялись муж и жена; это был неуловимый магический ток, понятный только им обоим. Маргарита сделала вид, что прячет в косынку письмо, а потом медленно закрыла глаза, словно желая дать ему понять, что прочла его письмо и исполнила бы его просьбу, если бы не вмешалась неумолимая судьба. И Перси взглядом ответил ей, что понял ее немое объяснение.

Ни Шовелен, ни Эрон ничего этого не видели, вполне удовлетворенные тем, что не допустили никаких сношений между узником и его женой.

– Вы, несомненно, удивились, сэр Перси, увидев здесь свою супругу, – заговорил Шовелен. – Вместе с гражданином Сен-Жюстом она будет сопровождать нас до самого конца нашего путешествия. Никому из нас неизвестно то место, куда вы нас ведете; гражданин Эрон и я вполне в ваших руках; может быть, вы ведете нас прямо к смерти или к такому месту, где вам легко будет ускользнуть от нас. Поэтому вы не должны удивляться, что мы прияли некоторые меры предосторожности против неожиданной засады или против одной из тех смелых попыток к освобождению, за которые Рыцарь Алого Первоцвета пользуется заслуженной славой.

Блейкни молчал. Хорошо изучив Шовелена, он, увидев Маргариту, тотчас догадался, что его смертельный враг еще раз хочет поставить успехи своей интриги в зависимость от ее жизни.

– Гражданин Эрон спешит, – продолжал Шовелен после некоторого молчания, – и я буду краток. Леди Блейкни и гражданин Сен-Жюст пойдут с нами в качестве заложников. При малейшем намеке, даже при простом подозрении, что вы обманываете нас, ваш друг и ваша жена будут немедленно расстреляны у вас на глазах.

За стенами дома уныло шумел ветер, пригибая к земле чахлые деревья; в окна стучал дождь, но в комнате царило мертвое молчание. Чувствовалось, что каждый из этих троих мужчин, тесно связанных судьбою, готов поставить все на карту удовлетворения бушевавшей в груди страсти, будь то любовь или ненависть.

Первым прервал молчание Эрон.

– Ну, чего же мы еще ждем? – воскликнул он, сопровождая свои слова грубым ругательством. – Узник знает теперь наши условия, и мы можем ехать.

– Одну минуту, – возразил Шовелен, спокойные манеры которого представляли полную противоположность грубому обращению Эрона. – Вы хорошо усвоили все условия нашего совместного дальнейшего путешествия, сэр Перси? – обратился он к Блейкни.

– Нашего путешествия? – медленно произнес тот. – Значит, вы уверены, что я согласен на ваши условия и готов ехать с вами дальше?

– Если вы откажетесь ехать дальше, – с диким бешенством закричал Эрон, – я сейчас же собственными руками задушу эту женщину!

Во взгляде, брошенном на него Блейкни, знавшие его люди прочли бы страстное желание убить негодяя, но он сдержался, взглядом умоляя Маргариту простить, что ей приходится присутствовать при такой тяжелой сцене.

– Значит, вы не оставляете мне выбора, – спокойно произнес Блейкни, обращаясь к Эрону. – В таком случае вы действительно правы: нам здесь нечего ожидать.

Глава 15

Лил дождь. Между деревьями завывал ветер, обдавая холодными брызгами лица всадников, ехавших с опущенными головами. Мокрые поводья скользили у них из рук; лошади вздрагивали и мотали головами, когда в уши им попадала вода.

Уже три дня продолжалось это невыносимое однообразие, прерываемое лишь остановками на постоялых дворах да переменой конвойных. Стук копыт заглушался шумом колес двух экипажей, каждый из которых был запряжен парой сильных лошадей, сменяемых при каждой остановке. На ко́злах карет сидело по солдату, наблюдавшему, чтобы между экипажами и конвоем оставалось известное расстояние.

Вечером на второй день пути с путниками произошло маленькое приключение. Собираясь сесть в карету после остановки близ Амьена, Блейкни, вследствие слабости некрепко державшийся на ногах, почти упал на Эрона, и последний, невольно потеряв равновесие в скользкой грязи, ударился о подножку, порезав себе висок. С этой минуты ему пришлось носить на лбу повязку, что не придало ему красоты, но окончательно испортило настроение. Ему хотелось все время ругаться, драться и сокращать остановки, но Шовелен не допускал этого, заботясь, чтобы солдаты хорошо отдохнули и были сытно накормлены.

Все это Маргарита видела, как в движущейся драматической панораме, равнодушно ожидая, когда опустится занавес по окончании последнего акта трагедии, и чувствуя себя не в состоянии пальцем шевельнуть, чтобы отсрочить неизбежную страшную катастрофу. На улице Сент-Анн ее попросили пересесть в другую наемную карету, которая следовала за первой на расстоянии около пятидесяти метров и была также окружена вооруженными всадниками. Шовелен и Арман ехали вместе с ней.

Два раза в день весь кортеж останавливался, и брат с сестрой под конвоем проходили на скромный постоялый двор, где их ожидал незатейливый обед и где душный воздух всегда был полон запахом лука и старого сыра. Большею частью им предоставлялась вся комната, но за дверью стояли солдаты на часах; и Маргарита с Арманом добросовестно старались есть все поданные кушанья, чтобы не ослабеть к концу дороги. Первую ночь они провели в Боне, следующую – в Аббевиле, где к их услугам оказалось довольно чистое помещение в самом городе, но часовые не отходили от их дверей, так что, в сущности, они никогда не оставались наедине.

Блейкни они почти не видали. Во время дневных остановок, вероятно, еду ему подавали в карету, а ночью, когда он покидал ее и направлялся к ожидавшему его ночлегу, он был так окружен солдатами, что видна была только его голова.

Один раз Маргарита, отбросив гордость, обратилась к Шовелену с вопросом о муже.

– Он здоров и весел, леди Блейкни, – ответил тот с насмешливой улыбкой. – Положительно, англичане – замечательный народ и нам, галлам, невозможно их понять. Они с чисто восточным фатализмом покоряются велениям судьбы. Известно ли вам, например, что, когда арестовали сэра Перси, он пальцем не шевельнул, а мы с товарищем думали, что он станет защищаться, как лев. Теперь он должен был прийти к осознанию, что спокойная покорность окажется для него в конце концов гораздо полезнее, и он так же спокоен, как я сам.

– Но он… – с усилием прошептала Маргарита: ей так тяжело было говорить с жестоким негодяем, видимо, насмехавшимся над ее горем. – Вы… Вы не держите его в цепях?

– О нет! – ответил Шовелен. – Раз у нас есть такие заложники, как вы, леди Блейкни, и гражданин Сен-Жюст, то нам нет причины опасаться, что неуловимый Рыцарь Алого Первоцвета будет у нас похищен.

Арман уже готов был дать горячий отпор этим издевательствам, но Маргарита крепко сжала его руку, и он промолчал. Сидя рядом с сестрой, он пытался утешать ее всякий раз, когда их оставляли вдвоем, но не мог не удивляться ее спокойствию. Она заговаривала с ним так редко, что у него невольно являлось подозрение: не догадывается ли она, что ожидавшая их ужасная судьба была результатом предательства ее родного брата? От этого предположения был только один шаг до вывода, что ему лучше всего прекратить свою жизнь, навсегда устранив себя с пути близких и дорогих ему людей. Но присутствие Маргариты вскоре заставило Сен-Жюста отказаться от этой мысли. Теперь он уже не имел права располагать своей жизнью: она принадлежала вождю, которого он предал, и сестре, которую он был обязан охранять и поддерживать.

О Жанне он не думал, она была навеки потеряна для него с того дня, как он запятнал себя поступком, достойным Каина.

Глава 16

– Проснитесь, гражданин, мы в Креси. Это наша последняя остановка.

Арман очнулся от тяжелого состояния не то сна, не то бодрствования, в котором находился всю дорогу, после того как они на рассвете покинули Аббевиль. Стук колес по грязи, мерное покачивание кареты, неумолчный шум дождя убаюкали его, погрузив в какое-то оцепенение.

Шовелен уже выскочил из кареты и помогал Маргарите выйти из экипажа. Взяв сестру под руку, Арман между рядами солдат направился с нею к дому. Они прибыли в маленький городок, улицы которого были вымощены грубым камнем, а мокрые от дождя сланцевые крыши блестели при бледном свете холодного зимнего дня. Экипажи остановились перед одноэтажным зданием с длинной деревянной верандой. Комната, в которую Арман ввел сестру, ничем не отличалась от прочих подобных комнат: те же сырые стены, те же обычные слова: «Свобода, равенство, братство!», написанные углем над темной железной печкой; душный, сырой воздух с неизбежным запахом лука и старого сыра; те же жесткие скамейки и стол с грязной, дырявой скатертью.

У Маргариты кружилась голова после пятичасовой езды в душной карете, и, когда Арман подвел ее к столу, она почти упала на скамейку.

– Ах, если бы все уже было кончено! – невольно прошептала она. – Знаешь, Арман, мне иногда кажется, что я схожу с ума. Скажи мне, ты этого не находишь?

Сен-Жюст сел рядом с ней и постарался ее успокоить.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа на стук, в комнату вошел Шовелен.

– Смиренно прошу прощения, леди Блейкни, – начал он с обычной своей учтивостью, – но наш почтенный хозяин только что сообщил мне, что у него нет другой комнаты, где он мог бы подать обед. Поэтому я вынужден обеспокоить вас своим присутствием. – Хотя он говорил крайне вежливо, его тон не допускал возражений; не дожидаясь ответа Маргариты, он сел напротив нее и продолжил весело болтать: – Наш нелюбезный хозяин напоминает мне нашего старого друга Брогара в Кале; вы его помните, леди Блейкни?

– У моей сестры кружится голова от чрезмерного утомления, – твердо заявил Арман. – Прошу вас, гражданин, иметь к ней некоторое снисхождение.

– Сколько угодно, – весело ответил Шовелен. – Я думал, что эти приятные воспоминания ее позабавят. А вот и суп! – прибавил он, когда хозяин поставил миску с дымящейся похлебкой. – Леди Блейкни, позвольте предложить вам немного супа.

– Благодарю вас, – тихо сказала Маргарита.

– Постарайся поесть, – шепнул Арман, – и соберись с силами… ради него, если не ради меня.

– Я постараюсь, дорогой, – сказала Маргарита, через силу улыбнувшись.

Шовелен с видимым удовольствием ел свой суп и при этом не переставал все время оказывать Маргарите внимание, приказывая подать ей то мясное блюдо, то хлеб, то масло. По-видимому, он был в прекрасном расположении духа.

Покончив с едой, он церемонно поклонился ей:

– Прошу прощения, леди Блейкни, но я должен спросить у нашего узника дальнейших указаний. Затем я отправлюсь на гауптвахту, на другом конце города, и возьму свежий конвой, двадцать здоровых молодцов из кавалерийского полка, обыкновенно квартирующего в Аббевиле. Теперь у них много дел здесь, так как город полон изменников. Мне надо самому видеть новых конвойных и их сержанта; все эти хлопоты гражданин Эрон предоставил мне, предпочитая оставаться все время со своим узником. А вас тем временем проводят к карете, где я попрошу вас подождать моего возвращения, и затем мы отправимся в путь.

Маргарите страшно хотелось, отбросив гордость, расспросить его о муже, но Шовелен не стал ждать и быстро вышел из комнаты.

Направляясь к своей карете, Арман и Маргарита увидели первую карету метрах в пятидесяти впереди. Два солдата в поношенных мундирах и красных шапках вели к карете свежих лошадей. Конные солдаты еще окружали карету, ожидая, чтобы их сменили.

Десять лет своей жизни охотно отдала бы Маргарита за возможность если не поговорить с мужем, то хотя бы убедиться, что он жив и здоров. Она уже подумывала, воспользовавшись отсутствием Шовелена, подкупить сержанта, имевшего добродушный вид, но в эту минуту из кареты выглянул Эрон.

– Что тут нужно этим проклятым аристо? – загремел он.

– Они направляются в карету, – быстро ответил сержант.

– Сколько времени пробудем мы еще в этом проклятом месте? – крикнул Эрон сержанту.

– Теперь уже недолго ждать, гражданин, сейчас прибудут новые конвойные.

Через четверть часа стук лошадиных копыт по неровной мостовой возвестил прибытие свежего конвоя под начальством Шовелена; последний, по-видимому, принял теперь на себя руководство дальнейшей поездкой, почти не обращая внимания на Эрона, который если не ругался, проклиная всех и вся, то дремал после изрядной выпивки.

Новый конвой состоял из двадцати кавалеристов, включая сержанта и капрала, и двух кучеров для карет. Впереди ехали разведчики, за ними следовала карета с Маргаритой и Арманом, по-прежнему окруженная всадниками, а на некотором расстоянии позади нее – карета, в которой ехал Эрон со своим пленником.

Распорядившись порядком следования кортежа, Шовелен подошел к карете, где сидел Блейкни, очевидно, для того, чтобы спросить последние инструкции. Маргарита видела, что он стоял, наклонившись к карете, и записывал что-то в маленькой книжечке.

Наконец все было готово к отъезду.

– Кто из вас знает часовню возле парка замка д’Ор? – спросил Шовелен, обращаясь не то к конвойным, не то к кучке собравшихся вокруг кареты праздных зевак.

Кое-кто в толпе смутно припомнил что-то о замке д’Ор, который находился где-то в лесу, прилегавшем к Булони. Но о часовне никто не слыхал: в те времена никто не интересовался часовнями.

– Кажется, я хорошо знаю дорогу туда, гражданин Шовелен, – сказал один из разведчиков, повернувшись в седле, – по крайней мере до Булонского леса.

– Прекрасно, – ответил Шовелен, справляясь со своими записями. – В таком случае, когда вы доедете до верстового столба, который стоит у самого леса, поворачивайте круто направо и поезжайте вдоль опушки до деревушки… как бишь ее?.. Да, до деревушки Лекрок; это внизу, в долине.

– Кажется, я и деревушку эту знаю, – сказал солдат.

– Вот и прекрасно! В этом месте начинается проезжая дорога, ведущая в лес; по ней и надо ехать, пока налево не будет каменной часовни с колоннами при входе, а направо – ограда и ворота парка… Верно, сэр Перси? – спросил он, как только карета тронулась с места.

Полученный ответ, очевидно, удовлетворил его, потому что он быстро скомандовал: «Вперед!» – и поспешил к своей карете.

– Знаете вы замок д’Ор, гражданин Сен-Жюст? – спросил он, лишь только карета тронулась с места.

– Знаю, гражданин, – ответил Арман, пробуждаясь от обычного теперь у него оцепенения.

– И часовню знаете?

– И часовню.

Он действительно хорошо знал и замок, и часовенку, куда ежегодно стекались рыбаки из Булони и Ле-Портеля, чтобы прикоснуться сетями к чудотворной святыне. Теперь часовня была заброшена. Со времени бегства владельца замка никто за ней не смотрел, а рыбаки боялись ходить туда на поклонение, так как их «суеверие» казалось подозрительным правительству, упразднившему христианского Бога. Там же нашел приют и Арман, когда полтора года назад Блейкни спас его от смерти, рискуя при этом собственной жизнью. При этом воспоминании Сен-Жюст чуть не застонал, а Маргарита невольно вздрогнула, услышав название места, где ее муж назначил свидание де Батцу. Теперь весь план Блейкни должен был рушиться ввиду остроумной выдумки Шовелена и Эрона. Доблестному предводителю Лиги Алого Первоцвета предлагалось на выбор: выдать царственного ребенка низким негодяям или пожертвовать жизнью жены и друга.

Эта задача была так ужасна, что Маргарита невольно стала желать скорейшего окончания путешествия. Может быть, сам Перси потерял надежду на спасение и покорился неизбежному; может быть, теперь его единственным желанием было кончить жизнь под открытым «Божьим небом», как он выразился, чтобы над ним проносились грозные тучи, а буйный ветер, шумя в вершинах деревьев, пел ему отходную?

Глава 17

Медленно двигались кареты по глубоким колеям грязной дороги. Чувствовалось, что море уже близко. Сырой воздух оставлял на губах солоноватый вкус, а ветви всех без исключения деревьев были обращены в сторону, противоположную господствовавшим ветрам. У леса дорога разделялась, огибая его с двух сторон. Сильный юго-западный ветер гнул высокие вершины стройных сосен и елей, ломая сухие ветки, так что они с жалобным стоном падали на землю.

Конвойные, бодро выступившие из Креси, утомились от четырехчасовой безостановочной езды верхом, под пронизывающим дождем, а соседство темного, мрачного леса удручающим образом действовало на их воображение. Из чащи доносились то крики ночных птиц, то заунывный голос филина, то быстрые, крадущиеся шаги хищных животных. Холодная зима и недостаток пищи выманили волков из их убежищ, и, по мере того как понемногу угасал дневной свет, все чаще слышался зловещий вой, и там и сям сверкала в темноте пара блестящих глаз.

Люди беспрестанно вздрагивали, не столько от холода, сколько от суеверного страха. Они охотно пришпорили бы коней, но колеса карет вязли в глубоких колеях, и приходилось часто останавливаться, чтобы счищать грязь, налипшую на осях и колесных спицах.

Багряная полоса на западе начала постепенно бледнеть и, наконец, совсем погасла. Со всех сторон надвигалась темнота, словно чьи-то невидимые гигантские руки все шире раскидывали над землей бесконечный черный плащ. Дождь все еще не переставал, насквозь промочив шинели и шапки путников.

Вдруг весь поезд остановился; раздался целый поток ругательств со стороны кучеров, и из второй кареты выглянуло худощавое лицо Шовелена.

– В чем дело? – спросил он.

– Разведчики вернулись, гражданин, – ответил ехавший возле кареты сержант.

– Позовите сюда кого-нибудь из них.

– Там начинается проселок, гражданин, – послышался в темноте ответ подъехавшего к карете разведчика. – Он ведет прямо в лес, а направо в долине лежит деревушка Лекрок.

– Осмотрели ли вы лесную дорогу?

– Да, гражданин. За две мили отсюда есть лужайка с маленькой каменной часовенкой, как раз напротив высокой ограды с железными воротами на углу, а от них через весь парк идет широкая аллея. Мы только немного проехали по ней. Мы думали, что надо сперва доложить вам, что все благополучно.

– А далеко от ворот до замка?

– С милю будет, гражданин. Недалеко от ворот амбары и конюшня, точно заброшенные строения мызы.

– Хорошо. Ясно, что мы на верной дороге. Поезжайте вперед со своими людьми, но не удаляйтесь далеко… Стойте! – крикнул Шовелен, словно ему пришла в голову новая мысль. – Подъезжайте сначала к той карете и спросите арестанта, по верной ли дороге мы едем.

– Да, гражданин, – доложил через несколько минут посланный. – Он говорит, что все в порядке. От ворот до замка добрая миля; но есть другая, короткая дорога к замку и часовне. Узник говорит, что по ней мы в полчаса доедем до часовни. Там теперь очень темно, – прибавил он, выразительно кивнув в сторону леса.

Шовелен молча вылез из кареты. Сначала Маргарита видела, как его маленькая фигурка смело пробиралась между беспокойно фыркавшими лошадями, пока не исчезла в темноте.

– Мы теперь у цели нашего путешествия, гражданин, – послышался его ровный, тонкий голос. – Если наш узник не обманул нас, через час маленький Капет будет у нас в руках.

В ответ ему раздалось лишь глухое ворчание.

– Если же нет, – донесся до слуха Маргариты знакомый ей грубый голос Эрона, – то на завтра на пищу волкам здесь останутся два трупа, а арестант будет на обратном пути в Париж вместе со мной.

Раздался чей-то смех. Может быть, смеялся один из конвойных, менее сердобольный, чем его товарищи, но Маргарита уловила в этом смехе что-то знакомое, напоминавшее ей что-то давно прошедшее.

– Я считаю, – послышался снова голос Шовелена, – что арестант должен теперь передать мне безусловно ясный приказ своим товарищам беспрекословно выдать мне Капета. Тогда я мог бы, взяв с собой несколько человек, по возможности скорее добраться до замка и завладеть Капетом и всеми, кого найду с ним. Так дело пойдет быстрее. Один из солдат может дать мне свою лошадь, а сам пусть сядет на ко́злы вашей кареты. Экипажи могут не спеша ехать шагом. Сколько людей я могу взять с собой?

– Не больше четырех: остальные нужны мне для охраны арестантов.

– Четырех мне будет довольно, потому что четверо еще едут в авангарде. У вас, значит, останется двенадцать человек для охраны. Собственно говоря, вам надо стеречь лишь одну женщину, так как она отвечает за других своей жизнью. – При последних словах Шовелен возвысил голос, очевидно, с намерением, чтобы Маргарита и Арман слышали его. – Так я отправлюсь, – снова заговорил он, отвечая, вероятно, на слова товарища. – Сэр Перси, будьте добры, напишите, что нужно, на этом листке.

Последовала длинная пауза, во время которой Маргарита услышала продолжительный крик ночной птицы, отыскавшей, вероятно, свою подругу.

– Благодарю вас, – раздался снова голос Шовелена. – Этого будет достаточно. Ну, гражданин Эрон, теперь, я полагаю, нам нечего опасаться засады или чего-нибудь в том же роде. Если на меня нападут или если мы встретим в замке вооруженное сопротивление, я немедленно пришлю сказать вам, и вы… ну, вы уже будете знать, как поступить.

Арман вздрогнул и крепко сжал руку сестры. Высунувшись из окна кареты, она старалась разглядеть происходившее вокруг нее. Внизу, в деревне, зажигались огоньки; прямо перед ней вытянулись ряды стройных сосен, выделяясь на сером фоне неба. На одну минуту Маргарите удалось увидеть первую карету, из которой высовывался Эрон с грязной повязкой поперек лба.

– Можете быть спокойны, гражданин Шовелен, – громко сказал он своим грубым голосом, – уж я буду знать, что делать. Сегодня вечером волки получат хороший обед, да и гильотина ничего не потеряет.

Нежно взяв сестру за плечи, Арман увлек ее внутрь кареты.

– Если ты можешь придумать, как я могу спасти тебя и Перси, скажи мне.

– Я не знаю, как его спасти, Арман, – твердо произнесла Маргарита. – Наше спасение в руках Божьих.

Глава 18

Между тем Шовелен и его спутники отделились от главной группы, и вскоре стук лошадиных копыт совершенно затих в лесу. Арман и Маргарита слышали, как Эрон приказал своему кучеру ехать впереди, и вскоре тяжелый экипаж медленно проехал мимо них. В окно кареты виднелась голова Эрона. Искоса взглянув на Маргариту, он крикнул:

– Читайте теперь все молитвы, какие когда-либо знали, гражданка. Молитесь, чтобы мой друг Шовелен нашел в замке маленького Капета, не то вам в последний раз придется полюбоваться на эти окрестности, потому что завтра вы уже не увидите солнца.

Маргарита старалась не смотреть на негодяя – от одного его вида ее охватывал ужас. Как отвратительно было его угреватое лицо с толстыми, мясистыми губами и грязной повязкой, закрывавшей один глаз!

Значительно уменьшившаяся группа двигалась теперь шагом среди быстро возраставшей темноты. Карета тихо покачивалась на мягких рессорах.

Держа брата за руку, Маргарита закрыла глаза и откинулась на спинку. Время и пространство перестали для нее существовать; осталась одна Смерть, высохшей, костлявой рукой неустанно манившая ее к себе.

Вдруг кареты снова остановились; где-то брыкалась испуганная лошадь.

– Что там случилось? – прозвучал в темноте голос Эрона.

– Темнота такая, что хоть глаз выколи, гражданин, – ответил кто-то впереди. – Кучеры не видят даже своих лошадей и спрашивают, нельзя ли им зажечь фонари и вести лошадей под уздцы.

– Лошадей они могут вести, – сурово ответил Эрон, – но фонари зажигать я ни в коем случае не позволю. Почем знать, не прячется ли кто-нибудь за деревом, готовый пустить пулю в лоб или мне, или вам, сержант? Мы не можем представлять собой освещенные мишени. Пусть только кто-нибудь в серой шинели слезет с лошади и идет впереди; в этой проклятой темноте серое платье будет, может быть, заметно. А далеко еще до той часовни?

– Теперь недалеко, гражданин. И весь-то лес тянется не более, как на шесть миль, а мы проехали уже две мили по лесу.

– Ш-ш! Что это такое? Молчите же, говорю! Черт бы вас побрал, неужели вы не слышите?

Все смолкли и стали прислушиваться; только лошади не хотели смирно стоять, кусали удила, перебирали ногами и рвались вперед. Из леса доносились неясные, странные звуки, одни только нарушавшие тишину, казалось, будто по лесу двигались какие-то невидимые существа.

– Это гражданин Шовелен со своими людьми, – прошептал сержант.

– Да молчите же! Я хочу слушать! – последовал короткий приказ.

Снова все прислушались; солдаты боялись вздохнуть и зажимали морды лошадям, чтобы ничем не нарушить тишины.

– Да, это, должно быть, Шовелен, – произнес наконец Эрон неуверенным тоном, – но я думал, что он теперь уже в замке.

– Может быть, он ехал шагом из-за темноты, – вмешался сержант.

– Вперед! – сказал Эрон. – Чем скорее мы соединимся с ним, тем лучше.

Отряд снова двинулся в путь, и экипажи опять стали нырять из колеи в колею.

– Это де Батц со своими друзьями, – чуть слышно прошептала Маргарита.

– Де Батц? – повторил Арман, не понимавший, почему сестра назвала это имя, и с ужасом подумавший, что высказанное ею опасение уже оправдалось, и она стала терять рассудок.

– Ну да! – ответила она. – Перси через меня послал ему письмо, назначив здесь свидание. Не бойся, Арман, я еще не сошла с ума. Сэр Эндрю должен был отнести письмо барону в тот день, когда мы выехали из Парижа.

– Боже! – воскликнул Арман, инстинктивно прижимая к себе сестру, словно готовясь от кого-то ее защищать. – Значит, если на Шовелена напали… если…

– Ну да, – спокойно произнесла она, – если де Батц напал на Шовелена или раньше его добрался до замка и намерен защищать его, нас расстреляют… и нас, и Перси.

– Но разве дофин в замке д’Ор?

– Кажется, нет.

– Так зачем же Перси обратился за помощью к де Батцу?

– Не знаю, – беспомощно прошептала леди Блейкни. – Конечно, когда он писал то письмо, он не знал, что нас возьмут в заложники, и надеялся спастись под покровом темноты во время неожиданного нападения. Это ужасно!

– Послушай! – прервал ее Арман, крепче прижимая к себе.

– Стой! – послышался голос сержанта.

На этот раз невозможно было ошибиться: кто-то скакал во всю прыть, тяжело дыша. На минуту наступила тишина; даже дождь перестал, и ветер притих.

– Кто там? – спросил Эрон.

– Кто-то скачет в лесу справа, – ответил сержант.

– Справа? Со стороны замка? Значит, на Шовелена напали. Сержант, зовите людей к этой карете; вы отвечаете жизнью за арестантов, и…

Последние слова Эрона потонули в таком яростном потоке ругательств, что даже лошади шарахнулись прочь, стали брыкаться, подниматься на дыбы, и всадникам стоило большого труда их успокоить.

– Ну и ругается же гражданин! – произнес один из солдат. – Когда-нибудь у него лопнет глотка от таких ругательств.

Тем временем скакавший во весь опор всадник приблизился и был остановлен окликом:

– Кто идет?

– Свои! – последовал быстрый ответ. – Где гражданин Эрон?

– Здесь! – хриплым от волнения голосом отозвался тот. – Идите же сюда, черт бы вас побрал! Живей!

– Зажечь фонарь, гражданин? – предложил один из кучеров.

– Нет-нет, не надо! Да где же мы теперь?

– Мы у самой часовни, гражданин, – ответил сержант. – Она тут, слева.

Гонец, глаза которого уже привыкли к темноте, быстро подошел к карете.

– Ворота замка как раз направо от нас, – доложил прискакавший всадник, все еще не отдышавшись от быстрой езды. – Я только через них проехал.

– Говори громче! – взволнованным голосом произнес Эрон. – Тебя послал гражданин Шовелен?

– Да, он велел передать вам, что пробрался в замок и не нашел там Капета.

Эта речь была прервана градом ругательств Эрона, затем гонцу приказано было передать все подробности.

– Гражданин Шовелен позвонил у дверей замка. Немного погодя ему отпер дверь какой-то слуга. Кругом все было пусто, только…

– Только что? Да говори же!

– Пока мы ехали парком, нам все время казалось, будто кто-то следит за нами. Мы ясно слышали движения лошадей, но никого не было видно. И теперь то же самое. В парке, кроме нас, еще кто-то есть, гражданин.

Наступило молчание. Казалось, даже запас ругательств у Эрона иссяк.

– Кто-то есть в парке? – дрожащим шепотом повторил он. – Сколько же? Вы не видали?

– Нет, гражданин, нам не было ничего видно. Гражданин Шовелен просил вас прислать ему еще людей на подмогу, если можно. Возле ворот есть пустая постройка, куда он хотел поставить на ночь лошадей, а люди дошли бы до замка пешие.

Пока всадник говорил, из леса стали доноситься слова команды, поощрительные возгласы, словно невидимый отряд готовился к атаке.

– Видна вам часовня, сержант? – глухим, но почти спокойным голосом спросил Эрон.

– Совершенно ясно, гражданин, – отозвался сержант. – Она совсем маленькая… Сейчас налево.

– Спуститесь с лошадей и обойдите вокруг нее. Посмотрите, нет ли в задней стене окон или дверей.

Наступило продолжительное молчание. Из леса все яснее слышались те же странные звуки. Тесно прижавшись друг к другу, Маргарита и Арман не знали, что и думать, не знали, радоваться им или бояться.

– Если это де Батц со своими друзьями, – прошептала Маргарита, – то что они могут сделать? На что может надеяться Перси?

Про мужа она давно ничего не знала. Каждый раз, как бросала взгляд по направлению к его карете, ей прежде всего бросались в глаза помятая шляпа и грязная повязка отвратительного Эрона, один вид которого заставлял ее содрогаться от ужаса, и она забывала даже, что в той же карете ехал любимый человек. Теперь ей уже стало казаться, что Перси умер от истощения или, по крайней мере, потерял сознание. Вспомнив, в какое бешенство пришел Эрон несколько минут назад, леди Блейкни с ужасом подумала, что его ярость могла обрушиться на беззащитного, ослабевшего пленника.

Голос сержанта вывел ее из тяжелой задумчивости.

– В задней стене нет ни окон, ни дверей, – доложил он. – Железные ворота затворены, но не заперты; хотя ключ и заржавел, однако легко поворачивается в замке. Войти туда можно лишь через железные ворота.

Не видя в темноте Эрона, Маргарита ясно слышала его голос, звучавший глухо и показавшийся ей немного странным. Неожиданная опасность, боязнь неудачи, надежда на отмщение, видимо, несколько охладили его пыл.

– Возьмите с собой шесть человек, сержант, – произнес он, – и отправляйтесь в замок к гражданину Шовелену. Лошадей можете оставить там, где он советовал, и дойти до замка пешком. Вы со своими солдатами скоро справитесь с горстью ночных бродяг: вы хорошо вооружены, а они – нет. Скажите гражданину Шовелену, что я позабочусь о пленных. На англичанина я надену оковы и запру его в часовне, приставив к нему пять человек под командой вашего капрала. С остальными конвойными я отправлюсь в Креси, откуда немедленно вышлю подкрепление, хотя не думаю, что в нем будет надобность. Если даже на замок нападут, то гражданину Шовелену нетрудно будет продержаться в нем до утра. Если скажете ему, что оба заложника, которых я возьму с собой, будут расстреляны на гауптвахте в Креси, и что если он нигде не найдет Капета, то пусть захватит в часовне англичанина и привезет его в Креси. Там я буду ожидать его, чтобы вместе вернуться в Париж. Повторите все, что я сказал.

Ответ сержанта показал, что распоряжения Эрона были поняты, как следует.

– Верно, – сказал Эрон, когда сержант умолк. – А теперь в дорогу! Да! Прикажите вашим людям спешиться и увести с собой лошадей из одной кареты; пусть поставят их вместе с вашими; мне они больше не понадобятся, а мне некого оставлять сторожить их здесь. Скажите мне, когда будете готовы. Помните, что первое условие – тишина!

– Хорошо! – последовал ответ. – Пришлите теперь мне с капралом двоих людей, чтобы надеть оковы на англичанина, а четверо пусть сторожат другую карету.

Наконец маленький отряд удалился, и Маргарите показалось, что с ним исчезла последняя надежда на спасение. Самая отчаянная самозащита ни к чему не привела бы; оставалось лишь покориться. Но Маргарита жаждала теперь одного: быть в последние минуты возле любимого мужа. Завтра она спокойнее взглянет в лицо смерти, если ей еще хоть раз удастся увидеть глаза, в которых выражалась готовность на благородное самопожертвование, которые горели такой страстной любовью к ней. Она попробовала открыть дверцу кареты, но ее держали снаружи и чей-то голос грубо приказал Маргарите сидеть смирно. Высунувшись в окно кареты, она, присмотревшись, различила в темноте стоявшую неподалеку другую карету и услышала все еще сдержанный голос Эрона и воркотню его людей.

– Кажется, пленник-то без сознания, – сказал кто-то.

– Так вытащите его из кареты, – коротко приказал Эрон, – а вы, – обратился он к другим, – ступайте открыть ворота часовни.

Маргарита увидела темные силуэты двоих мужчин, с трудом вынувших из кареты тяжелое, неподвижное тело человека, бывшего, очевидно, без сознания; затем они, спотыкаясь, понесли его к часовне. Больше Маргарита не могла ничего различить.

– Он без сознания! – долетело до ее слуха.

– Да оставьте его там. Он никуда не уйдет. Заприте ворота!

– Арман, ступай к нему! – в отчаянии крикнула Маргарита, мгновенно утратив всякое хладнокровие. – Пойдем к нему, Арман! Ради Бога, возьми меня с собой!

– Заставьте женщину молчать! – ясно прозвучал в ночной тиши голос Эрона. – Наденьте поскорее кандалы на обоих!

Пока Маргарита тщетно напрягала последние силы, чтобы присоединиться к мужу, ее брату удалось вырваться из рук схватившего его солдата и добежать до ворот часовни, не обращая внимания на сыпавшиеся на него со всех сторон удары. Застывшими пальцами он стал отыскивать невидимый замок, как вдруг сильный удар здорового кулака Эрона сшиб его с ног, но Арман все еще не уступал, с безумием отчаяния цепляясь за решетку. Пока он пробивался к часовне, один из солдат нанес ему удар саблей по голове, но Арман не замечал крови, лившейся из раны, думая лишь о том, чтобы добраться до Перси, живого или мертвого.

– Черт бы побрал его! – ругался Эрон. – Да укротите же этого сумасшедшего!

Получив еще один сильнейший удар, Арман упал на землю, не выпуская из рук решетки. Чьи-то сильные руки заставили его разжать онемевшие пальцы; затем он почувствовал, как его подняли с земли и втолкнули в карету. Маргарита услышала, как он застонал, но не могла помочь ему сесть поудобнее, так как один из солдат только что надел кандалы на ее нежные руки. Дверца кареты снова захлопнулась.

– Смотрите, не выпускайте арестованных из кареты! За это вы ответите жизнью! – приказал Эрон и спросил: – Все в порядке?

– Да, гражданин. Только арестант стонет.

– Пусть его стонет!

– Что делать с пустой каретой, гражданин? Лошадей увели.

– Оставьте ее стоять на том же месте. Завтра она понадобится гражданину Шовелену.

– Арман, – шепнула Маргарита, – ты видел Перси?

– Было очень темно, – слабым голосом ответил Сен-Жюст, – но я видел его за решеткой, куда его положили. Он стонал. О Боже мой! Боже мой!

– Тише, дорогой мой! – остановила его сестра. – Мы ничего больше не можем сделать, только умереть так, как он жил: мужественно, со спокойной улыбкой – в его память.

– Номер тридцать пятый ранен, гражданин, – сказал один из солдат.

– Будь проклят дурак, от которого ему досталось! – спокойно ответили ему. – Оставьте его здесь с караулом… Сколько вас еще осталось? – прибавил тот же голос через несколько минут.

– Только двое, гражданин, кроме раненого, да тех, что будут со мной караулить часовню.

– Мне двоих довольно, а пятеро окажутся нелишними у дверей часовни, – сказал Эрон со своим обычным жестким смехом. – Ну, пусть один сядет в карету, а другой поведет лошадей под уздцы. А вы, капрал Кассар, помните, что вы и ваши люди ответите французскому народу жизнью за англичанина.

Вслед за тем дверца кареты открылась, и солдат уселся против Маргариты и Армана, между тем как Эрон вскарабкался на ко́злы. Маргарите было слышно, как он ворчал, собирая вожжи.

Карета двинулась, мягко покачиваясь на рессорах. Маргарита почувствовала, как Арман тяжело прислонился к ее плечу.

– Тебе больно, милый? – нежно спросила она.

Не получив ответа, она подумала, что брат потерял сознание, и даже обрадовалась этому: в таком состоянии ему легче будет перенести утомительный переезд. Вскоре дорога сделалась ровнее, и карета стала быстрее продвигаться вперед.

Теперь Маргарита лишена была возможности выглянуть в окно, так как при каждом ее движении кандалы впивались в ее нежные руки. В лесу царила мертвая тишина; ветер стих; дикие животные и ночные птицы умолкли. Карета мерно покачивалась на рессорах, унося Маргариту все дальше и дальше от человека, беспомощно лежавшего за решеткой маленькой часовни.

Глава 19

Придя в сознание, Арман продолжал сидеть, прижавшись к сестре, и это тесное единение было теперь их единственной отрадой. Обоим казалось, что они едут уже целую вечность. Один раз карета остановилась, и грубый голос Эрона приказал солдату, который вел лошадей, сесть к нему на ко́злы. Вскоре после этого в ночной тишине раздался душераздирающий крик, и тотчас вслед за этим карета поехала быстрее. Маргарите показалось, что тот же крик, постепенно слабея, повторился еще несколько раз и затем замер в отдалении.

Сидевший в карете солдат также, по-видимому, услышал крик; по крайней мере он быстро вскочил, словно очнувшись ото сна, и, высунувшись в окно, спросил Эрона:

– Вы слышали крик, гражданин?

Вместо ответа его обругали и грубо приказали не спускать глаз с арестантов, вместо того чтобы высовываться из кареты.

– А вы слышали крик? – спросил солдат Маргариту.

– Слышала. Что бы это могло быть? – прошептала она.

– Мне кажется, опасно так быстро ехать в темноте, – робко заметил солдат. – Кажется, мы уже выезжаем из леса; на обратном пути дорога кажется короче.

В эту самую минуту карета неожиданно накренилась на один бок и остановилась неподвижно. Эрон, ворча и ругаясь, слез с ко́зел. Через минуту дверца кареты распахнулась, и грубый голос строго произнес:

– Живо вылезайте, гражданин солдат, черт вас дери! Мы потеряем лошадь, если вы не поспешите!

Солдат быстро поднялся с места: небезопасно было медлить, когда гражданин агент торопил. Так как солдат только что проснулся, а его ноги онемели от холода и долгой езды, то его схватили за шиворот и живо вытащили из кареты. Дверца снова захлопнулась, затем послышался крик, одновременно выражавший и ужас, и ярость, и сопровождаемый проклятиями Эрона, потом все стихло.

От этой внезапно наступившей тишины Маргариту охватил необъяснимый страх, и, только услыхав ровное дыхание брата, она несколько успокоилась. Наклонившись к окну, она почувствовала, что на нее пахнуло свежим морским воздухом. Несшиеся по небу облака наконец рассеялись, и из-за них вышла луна, бывшая на ущербе, как когда-то предсказывал сэр Перси.

Маргарита с недоумением следила за луной. Она взошла направо, значит, направо восток; следовательно, карета направлялась на север, тогда как Креси…

Среди полной тишины чуткое ухо Маргариты уловило бой часов на отдаленной колокольне: была полночь. В ту же минуту ей послышались чьи-то твердые шаги, приближавшиеся к карете. Сердце Маргариты билось так сильно, что она готова была потерять сознание.

Еще минута – и дверца кареты распахнулась, в карету ворвалась струя свежего морского воздуха, и Маргарита почувствовала на руке горячий поцелуй.

– Мой дорогой, любимый! – прошептала она.

Закрыв глаза, она откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как сильные пальцы снимают кандалы с ее рук и как горячие губы целуют ее запястья.

– Так ведь лучше, дорогая женушка? А теперь надо позаботиться о бедном Армане.

– Перси! – воскликнул пораженный Сен-Жюст.

– Тише, милый! – чуть слышно прошептала Маргарита. – Мы с тобой на небесах.

В ответ в ночной тишине раздался громкий смех.

– На небесах, дорогая? – Смех звучал самой настоящей земной радостью. – С Божьей помощью я еще до рассвета доставлю вас обоих в Ле-Портель.

Внутри кареты было темно, и леди Блейкни ощупью отыскала руки мужа, трудившиеся над освобождением ее брата от оков.

– Не прикасайся к грязному плащу этого животного своими прелестными ручками, дорогая, – весело сказал сэр Перси. – Великий Боже! Я более двух часов просидел в одежде этого негодяя; мне кажется, будто грязь проникла до самых моих костей.

Привычным жестом Блейкни обеими рукам взял жену за голову и, дождавшись, когда луна осветит обожаемое лицо, заглянул ей прямо в глаза. Маргарита чувствовала близость мужа, и у нее от счастья кружилась голова.

– Выходи из кареты, моя дорогая, – нежно прошептал Рыцарь Алого Первоцвета, и по его голосу Маргарита поняла, что он улыбался. – Пусть чистый Божий воздух освежит твою милую головку. Тут неподалеку есть небольшой домик, где ты с Арманом можешь немного отдохнуть, прежде чем мы пустимся дальше в путь.

– А ты, Перси? Тебе не грозит никакая опасность?

– Никому из нас ничто не грозит до утра, а к утру мы уже доберемся до Ле-Портеля, чтобы быть на «Мечте» к тому времени, когда мой любезный друг месье Шамбертен откроет, что его достойный товарищ лежит связанный, с кляпом во рту, в маленькой часовне замка д’Ор. Воображаю, как начнет ругаться старина Эрон, когда его избавят от кляпа!

Перси почти вынес жену из экипажа. Быстрый переход от душной кареты к чистому морскому воздуху чуть не лишил Маргариту сознания, и она непременно упала бы, если б ее не подхватили могучие руки мужа.

– В состоянии ли ты дойти? – спросил он. – Обопрись на меня. Это недалеко, а отдых тебе необходим. – Прижав ее руку к своему сердцу, Блейкни другой рукой указал на темную стену оставшегося позади них леса, которому утихший ветер посылал свой прощальный привет. – Моя дорогая, любимая, – сказал он дрожащим от волнения голосом, – далеко-далеко за этим лесом по-прежнему раздаются крики и вопли страдальцев, и я по-прежнему слышу их. Если бы не ты, мое сокровище, я завтра утром был бы опять в Париже. Если бы не ты, мое счастье! – повторил он, жарким поцелуем прильнув к ее губам, с которых уже готов был сорваться горестный крик.

Они молча пошли дальше. Счастье Маргариты было безгранично. Судьба возвратила ей человека, которого она научилась обожать, супруга, которого она уже не надеялась никогда увидеть на земле. Теперь осуществилась давно закравшаяся в ее сердце надежда, что любовь восторжествует над страстью к опасным подвигам, над неудержимым стремлением к самопожертвованию.

Глава 20

В кармане Эрона оказалось несколько сотен франков. Забавно было думать, что деньги этого жестокого негодяя помогли убедить угрюмого хозяина уединенного домика принять полуночных посетителей, дать им приют в душной комнате и снабдить пищей и вином. Маргарита молча сидела рядом с мужем, держа его за руку. Напротив них сидел бледный, уставший Арман. Положив локти на стол, он не сводил взгляда с Блейкни.

– Ах ты, мой милый идиот! – весело проговорил сэр Перси. – Своими криками и воплями перед часовней ты чуть было не разрушил всего моего плана.

– Я хотел быть с тобой, Перси. Я ведь думал, что эти скоты засадили тебя в часовню.

– Нет, это они связали моего милого друга Эрона, которого завтра утром с удивлением обнаружит другой мой приятель, месье Шамбертен.

– Но как ты устроил все это, Перси? И при чем тут был де Батц? – спросил Сен-Жюст.

– Ему была предназначена роль в том плане, который я составил раньше, чем эти животные придумали взять Маргариту заложницей за мое хорошее поведение. Я надеялся, что во время стычки мне удастся под шумом ускользнуть. Конечно, это была бы случайность, но вы знаете мое доверие к доброму случаю, обладающему одним-единственным волоском. На него я и рассчитывал. В худшем случае я по крайней мере умер бы на чистом воздухе, под открытым небом, а не в той ужасной норе, как какой-нибудь зловредный гад. Я знал, что де Батц пойдет на эту приманку, и написал ему, что дофин нынешней ночью будет в замке д’Ор, но что я боюсь, как бы революционное правительство не узнало об этом и не послало вооруженного отряда, чтобы вернуть ребенка. Я знал, что де Батц употребит все усилия, чтобы захватить дофина, и этим даст мне возможность сделать попытку к побегу. Поездку нашу я рассчитал так, чтобы мы приехали к Булонскому лесу к ночи; ведь ночь всегда бывает полезным союзником. Но, приехав на улицу Сент-Анн, я узнал, что попал в такие тиски, о каких и не думал.

Блейкни на минуту остановился, и в его глазах снова засветилась безумная смелость при воспоминании о всем, что пришлось только что пережить.

– В то время я был таким жалким, слабым, – продолжал он. – Да простит мне небо, что мне пришлось впутать сюда твою дорогую жизнь, – обратился он к жене. – Клянусь, нелегко было ехать в этой трясучке с таким отвратительным спутником, как Эрон. Я сытно ел и пил, и крепко спал три дня и две ночи, пока не настал час, когда мне удалось в темноте схватить Эрона сзади, едва не задушив его. Затем я связал ему руки, а рот заткнул кляпом. Накинув на себя его грязный плащ и завязав лоб отвратительной тряпкой, я прикрыл все измятой шляпой необыкновенно изящного фасона, и дело было сделано. Взрыв бешенства у Эрона, когда я напал на него, перепугал всех лошадей; вы, верно, помните это? Из-за этого шума никто не слышал нашей борьбы. Один только Шовелен мог бы что-нибудь заподозрить, но он уже уехал вперед, и мне удалось схватить удачу за хвост. Дальше все уже оказалось легко. Сержант и солдаты очень мало видели Эрона, а меня и совершенно не знали в лицо; их нетрудно было обмануть, ночная темнота сыграла мне на руку. Нетрудно было перенять и грубый голос Эрона, тем более что в темноте даже голоса кажутся совсем иными. Да неотесанные солдаты никогда и не заподозрили бы, что с ними сыграли такую шутку. Все так привыкли сразу слушаться его приказаний, что им и в голову не пришло рассуждать, почему, после того как он настаивал на многочисленном конвое, он вдруг решил вести двоих арестантов только с двумя провожатыми. Да они и не смели рассуждать! Эти двое провожатых проведут неприятную ночь в Булонском лесу, привязанные к деревьям на расстоянии двух миль друг от друга. А теперь пожалуйте в карету, прекрасная леди! И ты также, Арман! До Ле-Портеля семь миль, а нам надо быть там до рассвета.

– Сэр Эндрю намерен был сначала отправиться в Кале, потом сговориться со шкипером «Мечты», а затем уже пробраться в Ле-Портель, – сказала Маргарита. – После этого он хотел отправиться к замку д’Ор отыскивать меня.

– В таком случае мы еще застанем его в Ле-Портеле; я знаю, где найти его. Но вы двое должны немедленно переправиться на «Мечту», потому что мы с Фоуксом всегда можем сами позаботиться о себе.

Был час пополуночи, когда Маргарита, Арман и сэр Перси, подкрепившись пищей и отдыхом, снова собрались в путь. Маргарита осталась ждать у двери домика, пока Арман и Перси пошли за каретой.

– Перси, – шепотом спросил Сен-Жюст, – Маргарита не знает?

– Разумеется, не знает, милый мой безумец, – беззаботно ответил Блейкни, – а если ты когда-нибудь вздумаешь рассказать ей это, то я размозжу тебе голову.

– Но ты, Перси, – с внезапной горячностью заговорил Арман, – как ты можешь выносить мое присутствие? Боже мой! Когда я только подумаю…

– Не думай об этом, милый Арман! Думай лишь о той женщине, ради которой ты совершил преступление; если она – честная, добрая девушка, женись на ней… не сейчас, конечно, потому что было бы безумием вернуться теперь за ней в Париж, но когда она приедет в Англию и все это будет предано забвению. Учись любить лучше, чем умел я; не заставляй Жанну Ланж плакать от горя, как плакала твоя сестра из-за моего безумия. Ты был прав, Арман, когда говорил, что я не знаю, что значит любовь!

Говоря так, Блейкни был не прав. Когда всякая опасность миновала и они уже переправились все на «Мечту», Маргарита убедилась, что ее муж знал, что значит любовь.

Примечания

1

Сапожнику Симону было вверено воспитание дофина Людовика XVII после казни короля Людовика XVI.

2

Революционеры называли короля Людовика XVI гражданином Капетом; тем же именем они называли и дофина.

3

«Вперед! Вперед! На фонари аристократов!» (фр.).

4

Тюрьма при здании суда в Париже. Во времена террора в ней содержались приговоренные к смерти.

5

На фонарный столб аристократов! Смерть аристократам! (фр.)

6

Ребенок (фр.).

7

Короля (фр.).

8

«Монитер» – официальный правительственный орган Французской Республики.


home | Клятва Рыцаря | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу