Book: Теплица




Теплица
Теплица

Брайан Олдис

Теплица

От переводчика

Брайан Олдис не перестает удивлять читателя; это его «визитная карточка» и одновременно — источник раздражения для большинства критиков. Книги Олдиса невозможно охватить в короткой справке литературоведческой энциклопедии — для этого они чересчур разнообразны и сложны, а отсутствие в них единого стиля, причудливый тематический калейдоскоп и богатейшая палитра художественных приемов составляют, собранные воедино, подлинное обаяние этого автора.

Брайан Уилсон Олдис родился в Норфолке в 1925 году и с момента публикации первого рассказа «Список преступлений» (в журнале «Science Fantasy» за 1954 год) по сей день остается весьма плодовитым писателем-фантастом. В придачу к трем десяткам научно-фантастических романов и трем сотням рассказов им также написано немало критических обзоров, не говоря уже об «обычных» романах, публицистических трудах и поэтических работах. Пожалуй, писатель Брайан Олдис как критик известен не меньше: принадлежащая его перу книга «Кутеж длиною в миллиард лет» (1973), описывающая появление и развитие научной фантастики как литературного жанра и позднее значительно расширенная в соавторстве с Дэвидом Вингроувом — «Кутеж длиною в триллион лет» (1986), — широко признана как весьма удачная попытка постичь закономерности самого «незакономерного» из жанров. За этим, надо признать, скрывается огромный опыт Олдиса как рецензента научно-фантастических романов, редактора огромного количества антологий, сборников и журналов, — опыт закаленного в битвах воина, всю свою жизнь отстаивавшего читательское право на хорошую фантастику.

Наивысшая заслуга самого Олдиса, однако, заключается в том, что он сумел перекинуть своим творчеством мостик от старомодного стиля «приключений в космосе» к новейшим тенденциям пост-«новой волны», включая какой угодно киберпанк. Вместе с Олдисом британский читатель конца 60-х совершил восхождение от привычных тем межзвездных странствий к более современным, сложным, столь же изощренным литературно, сколь и научно, произведениям.

В конце 60-х Олдис стал по-настоящему знаменит как один из ярчайших представителей британской «новой волны» — вместе с Дж. Баллардом и другими авторами, работавшими в редактировавшемся Майклом Муркоком журнале «New Worlds». Читательское внимание привлекало в первую очередь то, что эти писатели берут на вооружение стилистические находки далеких от фантастики модернистов. Действительно, олдисовский «Отчет о Возможности А» (1968) многое заимствовал в приемах у французского «нового романа», тогда как гораздо более оригинальный «Босиком в голове» (1969), повествуя о последствиях Третьей мировой — не атомной, но «кислотной» — войны, использует технику «потока сознания» и хитроумную игру слов в духе «Поминок по Финнегану».

Более ранняя «Теплица» — произведение куда более традиционное по форме, зато не менее странное, спорное и даже отчасти шокирующее по содержанию. Пожалуй, это вовсе не роман в обычном понимании этого слова, а долгая, нарративная пьеса — в греческом стиле, с несколькими актерами, постоянно меняющими маски. Первобытная «Одиссея»: хождение за три моря, опасное путешествие «туда и обратно» с действием, заброшенным не в прошлое, но в бесконечно далекое будущее. Вот только основные роли в пьесе играют не действующие лица, а… богато украшенный, с любовью расшитый занавес и прихотливые декорации. Что подчеркивает и самый предмет долгих поисков — это не банальное золотое руно и не сколь угодно чудотворный, но вещественный Грааль: в конце «Теплицы» низведенное за многие миллионолетия до положения насекомых Человечество обретает само себя, не больше и не меньше. Чтобы спастись в глубинах Неведомого Космоса или погибнуть вместе со старушкой Землей — на усмотрение читателя.

Неизвестность поджидает нас в романе повсюду; о природе ряда описанных в нем явлений и сущностей мы можем лишь догадываться. Формальная «основная линия» романа, то бишь история взросления Грена — далеко не типичного представителя своей расы, — мало что способна прояснить в отношении далеко не развлекательных целей, преследуемых книгой. Ведь путешествие, этап за этапом открывающее перед Греном истинную природу его мира, бессильно сломить его нежелание узнавать новое, пересилить его тягу к забвению, заставить его взглянуть в Неведомое не с покорством, но с отвагой. Описанная в романе «теплица» — это не только одряхлевшая Земля, поделенная на две столь разных половины (одна кипит жизнью, другая стынет во тьме), но и претерпевшее мучительную метаморфозу сознание человека. И эта другая «теплица» гораздо страшнее, поскольку призывает увлеченного великолепными описаниями и неистощимой авторской выдумкой читателя вглядеться не в фантастический мир романа, а в глубины человеческого рассудка, лишь слегка затронутого цивилизацией. О явно аллегорической природе мыслящего грибка, планирующего овладеть человечеством и использовать его в собственных целях, читатель пусть догадывается сам…

«Эволюционно-экологический» шедевр Олдиса «Теплица» — единственный роман, когда-либо удостоенный престижнейшей премии «Хьюго» в номинации «Лучший фантастический рассказ» (произошло это в 1962 году). Заключенная в этом изрядная порция иронии подкреплена запутанной историей публикации книги и оригинальностью замысла, детальное воплощение которого на страницах романа, давая пищу восторгам большинства читателей, одновременно подкрепляет доводы тех критиков, кто воспринял сагу о «тихой старости Земли» как небезынтересный, но все же неудавшийся литературный эксперимент.

Роман появился в журнале «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» за 1961 год как серия из пяти публикаций с продолжением; отсюда и престижная награда за произведение короткой формы, и гораздо лучшая «увязка» действия «Теплицы» по сравнению с некоторыми другими фантастическими романами, собранными из разбросанных по иным страницам фрагментов. Отдельной книгой роман вышел в Великобритании уже в следующем, 1962 году, — тогда как в США одновременное издание претерпело ряд купюр и смену названия: укороченная на 10 тысяч слов версия книги там называлась «Долгий вечер Земли». Лишь в 1976 году американский читатель получил наконец полную версию романа, едва избежавшего мучительной гибели из-за редакторского произвола. Сам Олдис так описывает случившееся: «Рукопись вернулась ко мне, испещренная поправками и снабженная просьбой подтвердить и одобрить нанесенные ей увечья… Причиной трансформации был назван чрезмерный объем рукописи, слов примерно на 8000 больше, чем надо. Изрезали ее немилосердно. Моими любимыми героями в романе всегда были назойливые, примитивные люди-толстячки; их спасительный юмор действует как защита от агрессии холодной и жестокой реальности, окружающей остальных героев. Но американский редактор вырезал практически все их реплики, да и многое другое осталось оголенным по самую кость. Я чувствовал, что книга уничтожена; редакторский скальпель в вопросах сокращения готового теней — все равно что вооруженный грабеж или изнасилование… Я резко ответил, что предпочту вообще не публиковать роман в Штатах, чем публиковать его в исковерканном виде. И предложил оставить книгу как она есть, за исключением двойной купюры, которую сделаю сам. На чем мы и сошлись…»

Когда роман был опубликован, некоторые критики обрушились на него, обвиняя автора в неправдоподобии, научной безграмотности и нелогичности сюжетных ходов, — так, словно единственной целью Олдиса было «всего-навсего» подробно описать Землю неизмеримо далекого будущего. Другие, более многочисленные, рецензенты уверяли, что в этом романе Олдис выбросил за борт само понятие «научной фантастики», создав всецело сказочный мир, расцвеченный буйной фантазией автора и свободный от условностей жанра. И те и другие нередко высказывались в том смысле, что как роман книга, основанная на журнальных публикациях, так и не состоялась; что некоторые куски затянуты, а некоторые линии напрасно оборваны; что, увлекаясь описаниями все более и более удивительных порождений пышно разросшегося растительного мира, Олдис забывает насытить приключениями судьбу главного героя…

Могу лишь возразить, что роман не настолько поверхностен и описателен, чтобы отнестись к нему с подобным неуважением. Олдис создал произведение, подчиняющееся собственным законам, а вовсе не фэнтезийную сагу, замаскированную под научно-фантастический роман. И законы эти, судя по всему, выверены и четки при всей своей сложности — совсем как ускользающее от нашего понимания экологическое равновесие, столь мастерски описанное на страницах романа.


Анатолий Ковжун

Теплица

Смотри, жизнь снова восстает из мертвых трав

И вновь цветет, и вновь бежит стремглав;

Все виды гибнут, чтоб насытить новый вид

(И нам само дыханье жизни смерть сулит),

Любая форма — что пузырь в обширном море,

Поднявшись, лопнет он и вновь вернется вскоре…

Александр Поп. «Опыт о человеке»

Часть 1

Глава 1

Повинуясь закону жизни, все здесь тянулось ввысь с нарастающими буйством и смелостью, заложенными уже в самом импульсе роста.

Тепло, свет, влажность — они оставались неизменными в течение миллионов лет. Никого больше не заботили некогда казавшиеся такими важными вопросы, начинавшиеся со слов «сколько» и «почему». Рассудку здесь более нет места. Этот мир создан для роста, для растительности. Теплица, да и только.

Небольшой группкой наружу выбрались дети — поиграть в напоенной солнцем зелени. С привычной настороженностью они пробежали по ветви, окликая друг дружку приглушенными голосами. Куст быстрорастущей скок-ягоды метнулся вверх, поблескивая липкой алой кожицей грозди. Этот куст готовился рассеять семена и едва ли намеревался причинить детям какой-либо вред. Они прошмыгнули мимо, не замедлив бега. Пока дети спали, у них на пути, чуть в стороне от ветви, появилась свежая поросль крапивного мха, зашевелившаяся при их приближении.

— Убейте его, — просто сказала Той, возглавлявшая группу. Ей десять; за время ее жизни фиговое дерево уже десять раз покрывалось цветами. Остальные дети, даже Грен, подчинялись Той. Выхватив из ножен палки, которые, подражая взрослым, носил каждый ребенок, они бросились на свежие побеги мха, принялись колотить по ним, стараясь размозжить отравленные кончики, и их азарт нарастал по мере расправы.

Клат, потянувшись вперед, утратила равновесие. Ей, самой младшей, было всего пять, и, упав, девочка угодила в самую гущу ядовитых стеблей. Вскрикнув, Клат перекатилась в сторону. Другие дети тоже закричали, но не бросились в мох, чтобы спасти ее.

В смятении маленькая Клат вскочила, пошатнулась и, оказавшись еще дальше от остальных, вскрикнула снова. Пальцы ее впились в твердую древесную кору… но они были слишком слабы, и Клат не удержалась на ветви.

Дети видели, как она упала на огромный, еще не совсем развернувшийся лист, сжалась на нем и замерла, дрожа в трепещущей вокруг нее зелени. Клат жалобно смотрела вверх, боясь подать голос.

— Беги за Лили-Йо, — сказала Той Грену, и тот поспешил по ветви назад. С рассерженным утробным жужжанием на него спикировал летучий тигр; взмахом кулака Грен отбросил насекомое в сторону, даже не остановившись. Девятилетний, он был редким у людей ребенком-мужчиной, уже очень храбрым и ловким, и гордым. Со всех ног мчался Грен к хижине Предводительницы.

Внизу, под ветвью, укрылась гроздь из восемнадцати гигантских орехов. Выскобленные изнутри, пустые, они были намертво приклеены к ветви очищенным соком уксусного злака. Здесь жило восемнадцать человек, принадлежащих к племени Лили-Йо, — по хижине на каждого: сама Предводительница, пять ее женщин, их мужчина и одиннадцать выживших детей.

Услышав зов, Лили-Йо выбралась наружу, вскарабкалась по лиане и оказалась на ветви, рядом с вестником.

— Клат упала! — выкрикнул Грен.

Громкими щелчками отозвались удары палки Лили-Йо о сук, и она побежала впереди ребенка.

Сигнал предназначался шестерым взрослым — женщинам Флор, Даф, Хи, Айвин и Жури, а также мужчине Харису. Все они поспешили с оружием в руках выйти из хижин, готовые атаковать или спасаться бегством.

На бегу Лили-Йо издала резкий, дрожащий свист.

Немедленно из густой листвы к ее плечу скользнул пушистый зонтик дамблера, управлявшего полетом при помощи растопыренных спиц. Дамблер закружился, приноравливаясь к бегу женщины.

И дети, и взрослые окружили Лили-Йо, когда она застыла, созерцая Клат, все еще распростертую на своем листе где-то внизу.

— Лежи смирно, Клат! Не двигайся! — сказала Лили-Йо девочке. — Я спущусь к тебе. — Клат повиновалась; ей было и больно, и страшно, но она с надеждой смотрела вверх.

Лили-Йо присела на загнутое основание зонтика, успокаивая дамблера тихим посвистыванием. Из всего племени только ей одной удалось в полной мере овладеть искусством укрощения дамблеров, лишь отчасти чувствительных плодов свистополоха. Семена украшали их топорщившиеся перьями спицы — семена настолько странной формы, что шепот легчайшего ветерка превращал их в уши, внимавшие каждому дуновению: именно это обеспечивало им условия для размножения. После долгих лет практики некоторые люди могли освоить язык, понятный этим примитивным, но чутким ушам, и пользоваться им в собственных целях, как Лили-Йо.

Дамблер заскользил вниз; Лили-Йо спешила спасти беспомощное дитя. Клат лежала на спине, наблюдая за ее приближением. Глаза девочки были обращены вверх, когда лист, на котором она лежала, внезапно пронзили бесчисленные зеленые иглы.

— Прыгай, Клат! — крикнула Лили-Йо.

У ребенка было время, чтобы перевернуться и встать на колени: растительные хищники двигаются все же не быстрее людей. Но затем зеленые зубы сомкнулись, зажимая Клат поперек туловища.

Под листом притаился быстрохват, который теперь задвигался, поудобнее захватывая жертву. Ее присутствие он почуял сквозь толщу листвы. Быстрохват — рогатое, похожее на чемодан существо: просто пара квадратных челюстей с защелкой и множеством длинных зубов. Очень сильный, шире человека, и похожий на мускулистую шею, стебель быстрохвата крепится к одному краю челюсти. Теперь он сложился, унося Клат к своей настоящей пасти, вместе с остальным телом растения остававшейся далеко внизу, на неведомой Почве леса, во тьме и смраде распада.

Лили-Йо свистом направила дамблера вверх, спеша вернуться на ветвь, служившую ее племени домом. Помочь Клат было невозможно. Таков Путь.

Остальные уже расходились. Стоять на ветви всем вместе значило навлечь на себя неприятности в лице бесчисленных лесных врагов. Кроме того, смерть Клат была отнюдь не первой, которую им пришлось увидеть.

Племя Лили-Йо некогда состояло из семи подчинявшихся ей женщин и двух мужчин. Две женщины и мужчина упали в зелень. Восемь женщин племени выносили двадцать два ребенка, пятеро из которых были детьми-мужчинами. Дети погибали часто, так было всегда. Теперь, с гибелью Клат, уже более половины всех детей упали в зелень. Лили-Йо знала: смертей слишком много, и могла винить в этом лишь себя, Предводительницу. Пусть меж ветвей скрывалось множество опасностей, все они были ей знакомы, и против каждой можно было как-то защищаться. Тем сильнее она ругала себя, поскольку лишь трое из выживших были детьми-мужчинами — Грен, Поас и Вегги. Отчего-то Предводительнице казалось, что из этих троих Грен был рожден лишь затем, чтобы притягивать к себе неприятности.


Лили-Йо возвращалась домой пешком, по залитой зеленым светом ветви. Дамблер рассеянно скользнул прочь, повинуясь тихому шепоту лесного ветерка, прислушиваясь, не прозвучит ли где призыв рассыпать семена. Мир еще не знал такой перенаселенности. Пустот уже не существовало, и порой дамблеры столетиями дрейфовали сквозь джунгли, ожидая знака высадить своих пассажиров, воплощая собой присущие всем растениям одиночество и отчужденность.

Дойдя до одной из хижин, Лили-Йо спустилась по лиане к одному из орехов. То было жилище Клат. Предводительница едва сумела забраться внутрь — таким маленьким было отверстие входа. Люди старались иметь как можно более узкие двери, расширяя их по мере собственного роста. Это помогало отваживать непрошеных гостей.

В орехе Клат было чистенько. Из внутренней мякоти ореха вырезана кровать; пятилетняя девочка на ней спала, сюда из неизменной лесной зелени к ней приходили сны. На кровати лежала душа Клат, и, подняв ее, Лили-Йо сунула фигурку за пояс.

Предводительница выбралась наружу, на лиану, вытащила нож и принялась бить по тому месту, где некогда был срезан лоскут древесной коры, чтобы прикрепить орех к живой плоти дерева. После нескольких ударов затвердевший клей поддался. Хижина Клат накренилась, на мгновение замерла и затем начала падение.



Когда она пропала из виду в хаосе громадных толстых листьев, зелень внизу заходила ходуном: кто-то там яростно сражался за привилегию сожрать гигантское лакомство.

Лили-Йо вскарабкалась обратно на ветку и замерла, сделав глубокий вдох. Дыхание уже не давалось ей так легко, как прежде: слишком много детей она выносила, в слишком многих охотах участвовала, билась в слишком многих сражениях. Редко дававшееся, мимолетное знание о себе самой заставило Лили-Йо опустить глаза на собственные нагие зеленые груди. Они потеряли упругость с тех пор, как она впервые взяла к себе мужчину Хариса; опустились ниже. Форма их утратила безупречность.

Инстинкт подсказал Лили-Йо, что юность ее позади. Инстинкт дал ей знание, что пришла пора Подняться Наверх.

Племя ждало ее, стоя у Впадины. Лили-Йо подбежала к ним, с виду бодрая, как и прежде, но сердце внутри все равно что умерло. Впадина напоминала перевернутую подмышку, образовавшуюся там, где ветвь отходила от ствола. Здесь, во Впадине, люди сохраняли запас воды.

Племя наблюдало за ползущей по стволу цепочкой термитов. Одно из насекомых то и дело приветствовало людей сигналом. Люди помахали в ответ. Если у человечества и остались теперь союзники, то ими были термиты. Лишь пять великих семейств выжило среди неистовства зеленой жизни. Летучие тигры, древесные пчелы, зеленые муравьи и термиты жили сообществами, могучими и выносливыми. Пятым семейством были люди, занимавшие более скромное положение, слабые и непритязательные, легкая добыча для врагов, не организованные, как насекомые, но и не пожелавшие исчезнуть — последний вид млекопитающих в вездесущем растительном мире.

Лили-Йо подошла к племени. Вместе с остальными подняла глаза, следя за движением цепочки термитов, пока те не пропали из виду среди густой зелени. Термиты могли жить на любом уровне Великого Леса — на Верхушках или внизу, на самой Почве. Они были первыми и последними из насекомых; пока существует хоть какая-то жизнь, в этом мире останутся термиты и летучие тигры.

Опустив взгляд, Лили-Йо воззвала к племени.

Когда люди обернулись на призыв, она вытащила из-за пояса душу Клат и подняла над головой, показывая остальным.

— Клат упала в зелень, — сказала Лили-Йо. — Следуя обычаю, ее душа должна отправиться на Верхушки. Мы с Флор уходим немедленно, чтобы не отстать от термитов. Даф, Хи, Айвин и Жури, останьтесь и хорошенько охраняйте мужчину Хариса и детей до нашего возвращения.

Женщины послушно кивнули. Затем все они, друг за другом, подошли, чтобы прикоснуться к душе Клат.

Грубовато вырезанная из куска дерева, ее душа имела форму женской фигуры. Когда на свет появлялся ребенок, отец вырезал для него душу-тотем, куклу, соблюдая все положенные обряды, — ибо в лесу, когда кто-то падал в зелень, едва ли оставалась хоть одна косточка, которую можно было похоронить. Всю свою жизнь люди берегли души, чтобы когда-нибудь упокоить их на Верхушках.

Коснувшись души Клат вслед за остальными, Грен безрассудно ускользнул от племени. Он был лишь немногим младше Той, столь же активен и силен. У него не просто хватало сил на бег: он мог карабкаться. Он умел плавать. Более того, у него имелась собственная воля. Не послушав дружеского окрика Вегги, Грен мигом взобрался на край Впадины и нырнул.

Открыв под водой глаза, он увидел мир не столь яркий и ясный, как тот, другой. Несколько зеленых созданий, похожих на листья клевера, вяло потянулись навстречу, намереваясь обхватить его стеблями за ноги. Грен увернулся, опускаясь еще глубже. Затем он увидел мокрозуба — прежде, чем тот увидел его самого.

Мокрозуб — водное растение, полупаразит по своей природе. Живя во впадинах и полостях, он погружает вооруженные пилкой зубов присоски в древесину, насыщаясь соком деревьев. Но верхняя его часть, шершавая и плоская, словно язык, может найти и другое пропитание. Теперь она развернулась, обхватывая левую руку Грена, и немедленно стянула свои волокна, мертвой хваткой застегиваясь на ней.

Грен ждал этого. Одним ударом ножа он рассек мокрозуба надвое и, отплывая прочь, оставил нижнюю часть растения бестолково дергаться на месте.

Прежде чем он сумел подняться к поверхности, опытная охотница Даф оказалась рядом с ним; лицо ее искажал гнев — пузырьки воздуха, словно серебряные рыбки, скользили меж ее сжатых зубов. Даф сжимала в руке нож, готовая защитить Грена от нападения.

Он улыбнулся ей, прорвав пленку воды и выбравшись на сухой берег Впадины. Беспечно встряхнулся, когда она оказалась на суше рядом с ним.

— Никто не бегает, не плавает, не карабкается в одиночку, — бросила ему Даф, цитируя один из законов. — Грен, неужели в тебе нет страха? Твоя голова — что пустой шип!

Другие женщины тоже выказали гнев, но ни одна не прикоснулась к Грену. Он был ребенком-мужчиной, табу. Ему дана магическая сила вырезать души и дарить детей… или скоро будет дана, если он немного подрастет.

— Я Грен, ребенок-мужчина! — похвастал он, стукнув себя кулаком в грудь. Глаза его поискали Хариса, который мог похвалить за смелость, но тот просто отвернулся. Теперь, когда Грен вырос, Харис уже не радовался ему, как прежде, хотя поступки мальчика все чаще говорили о его храбрости.

Немного сбитый с толку, Грен запрыгал вокруг женщин, размахивая лентой мокрозуба, все еще обернутой вокруг его левой руки. Воинственным криком он бросал женщинам вызов, показывая им свое безразличие.

— Ты все еще младенец, — прошипела Той, бывшая на год его старше. Грен замолчал. Придет время, и он покажет всем, какой он особенный.

Хмурясь, Лили-Йо сказала:

— Дети выросли, справляться с ними стало слишком сложно. Когда мы с Флор вернемся с Верхушек, схоронив там душу Клат, племя будет разделено. Пришла пора расстаться. Берегите себя и будьте начеку!

Махнув им рукой, Лили-Йо отвернулась, готовясь к восхождению; Флор — рядом с ней.

Другие покорно наблюдали, как Предводительница их покидает. Раз уж Лили-Йо решила, что племени придется расколоться, никто не поставит это под сомнение. Скоро времена покоя и счастья — так казалось им всем — уйдут, и, возможно, навсегда. Детей ждал долгий период скитаний среди тягот и опасностей леса; им самим придется заботиться о себе, прежде чем они примкнут к другим племенам. Взрослых ждали старость, суд богов и смерть: уже совсем скоро им придется Уйти Наверх, в неизвестность.

Глава 2

Лили-Йо и Флор легко поднимались по грубой коре. Для них подъем походил на восхождение по каменным, более-менее симметрично лежащим ступеням. То и дело им попадались какие-то растительные враги, иглоклык или мехострел, но то была мелюзга, без труда отдиравшаяся от коры, чтобы кануть в зеленом мареве далеко внизу. Их настоящие враги были врагами и для термитов, так что идущая впереди колонна уже успела разделаться с ними. Лили-Йо и Флор старались не отставать от насекомых, радуясь их компании.

Карабкаться пришлось довольно долго. Однажды они присели отдохнуть на пустой ветке, поймали два бродячих шипа и, расколов их, съели белую маслянистую мякоть. По пути наверх им попались одна-две группки людей; порой эти встречные сухо приветствовали их взмахом рук, порой делали вид, что не замечают. В итоге женщины забрались слишком высоко для людей.

У Верхушек их поджидали новые опасности. Люди предпочитали более спокойную жизнь на средних уровнях леса, избегая тем самым крайностей Верхушек или Почвы.

— Надо идти, — поднимаясь на ноги, сказала Лили-Йо, когда они отдохнули. — Скоро будем у самых Верхушек.

Волнение заставило обеих замолчать. Они смотрели вверх, съежившись у одного из стволов. Над головами женщин шумели листья, не умолкшие, даже когда сама смерть нанесла удар.

Охваченная бешенством или жадностью, прыгун-лиана впилась плетьми в кору и напала на колонну термитов. Корни и усики служили ей оружием. Обхватив побегами ствол, лиана бросила в атаку острые липкие язычки, настигая то одного, то другого термита.

Этому врагу, гибкому и сильному, насекомые мало чем могли ответить. Строй термитов был нарушен, но они упрямо продолжали подъем; каждый, вероятно, положился на проверенный веками закон — даже если кто-то погибнет, остальные выживут.

Для людей прыгун-лиана представляла меньшую опасность — по крайней мере когда попадалась им на ветке. Если же встретиться приходилось на стволе, лиана с легкостью могла оторвать врага от коры и сбросить его, беспомощного, вниз, в зелень.

— Дальше полезем по другому стволу, — решила Лили-Йо.

Они с Флор проворно пробежали по ветке, перепрыгнув через яркий цветок-паразит, вокруг которого басовито гудели древесные пчелы, — предвестник иного, яркоокрашенного мира над ними.

Куда более серьезное препятствие поджидало их в безвредном на вид отверстии в коре. Когда Флор и Лили-Йо приблизились, перед ними взмыл в воздух рассерженный летучий тигр. Это насекомое, наделенное и страшным оружием, и разумом, не уступало людям в росте. Оно атаковало их, движимое единственно скверным нравом; глаза тигра горели, жвалы работали, прозрачные крылья молотили воздух. Голову насекомого покрывала смесь густых волос и защитных щитков, а за тонкой талией вращалось огромное вздутое тело, раскрашенное желтыми и черными полосами, вооруженное смертельно опасным жалом на конце.

Летучий тигр нырнул между женщинами, намереваясь сбить их с ног ударами крыльев. Бросившись на ветку, они прижались к ней, и тигр промчался мимо. Раздраженное неудачей насекомое опустилось перед лежащими и снова развернулось к врагам; изогнутое золотисто-коричневое жало то появлялось, то пропадало в своих ножнах.

— Я справлюсь! — бросила Флор спутнице. Тигр убил кого-то из ее детей.

Насекомое уже спешило к замершим на месте женщинам, быстро перебирая лапами по ветви. Перегнувшись, Флор схватила его за пучок волос, заставляя попятиться. Быстро подняла меч и, опустив мощным ударом, рассекла узкую хитиновую талию.

Крылатый тигр распался на две части. Женщины побежали дальше.

Ветка под ними не становилась уже; она устремлялась вперед и вперед, пока не врастала в другой ствол. Дерево, уже очень старое, было самым долгоживущим организмом, способным существовать в этом маленьком мире, и у него было несметное множество стволов. Очень давно — два миллиарда лет назад — деревьев было много, и они делились на самые разные виды — в зависимости от почвы, климата и других условий. Когда же температура на планете начала подниматься, деревья, разрастаясь, вступили в битву друг с другом. На этом континенте смоковница, преуспевшая в душном климате благодаря сложной системе самокоренящихся ветвей, постепенно добилась превосходства над прочими видами. Под их постоянным давлением она крепла, развивалась, адаптируясь к новым условиям. Каждая смоковница отбрасывала побеги все дальше и дальше, порой делая петли и возвращаясь назад за поддержкой и защитой. Каждое новое дерево поднималось выше и забиралось дальше прежних; они защищали родительское древо по мере взросления потомства, развивали ствол за стволом, вытягивали ветку за веткой, пока наконец не научились вращивать себя в соседнюю смоковницу, создавая чащу, с которой уже не могло соперничать ни одно другое дерево. Так крепость их сплетения осталась непревзойденной, так установилось их бессмертие.

На континенте, где жили люди, теперь росло одно-единственное дерево, смоковница. Оно стало править лесом, а затем превратилось в сам этот лес. Оно покорило пустыни, и горы, и болота. Оно заполонило весь континент своими строительными мостками. Лишь перед самыми широкими реками и у границ моря, где его атаковали смертельно опасные водоросли, дерево отступало.

И у грани, отделявшей день от ночи, где все живое погибало, где царил вечный мрак, — там дерево тоже остановилось.

Теперь женщины взбирались очень медленно, опасаясь нападения и других тигров, которые могли прятаться поблизости. Повсюду играли всплески цвета — цвели растения, обосновавшиеся прямо на дереве, свисавшие с длинных стеблей или свободно парящие. Цвели лианы и грибы. Сквозь плотное кружево зелени сновали дамблеры. По мере подъема воздух становился все свежее, а цвет — все неистовей: лазурь и пурпур, желтизна и фиолет — чудесно окрашенные ловушки и западни, созданные природой.

Мокрогуб окрасил ствол багряными струйками смолы. Несколько иглоклыков, доказав всю немощь растительного разума, подкрались к самым крупным каплям, сделали по выпаду и погибли. Лили-Йо и Флор прошли по другой, чистой стороне ствола.

Встретив побеги саблелиста, они также отступили, чтобы взобраться в другом месте.

Множество фантастических растительных форм обитало здесь; одни походили на птиц, другие — на бабочек. То и дело к ним протягивались плети и лапы, спеша оборвать их полет.

— Смотри! — шепнула Флор. Она указывала куда-то прямо над головой.

В этом месте кора дерева имела едва заметный изъян, причем одна из створок проема тихонько шевелилась. Вытянув руку с зажатой в ней палкой, Флор приподнялась, чтобы коснуться прорези концом орудия. Затем сунула палку прямо в дыру.

Кора с одной стороны разреза широко распахнулась, открывая жуткую бледную пасть. Здесь въелась в дерево и спряталась в образовавшемся дупле здоровая живоустрица. Быстрым движением Флор впихнула конец своей палки в западню. Челюсти привычно захлопнулись, и, поддерживаемая Лили-Йо, Флор надавила на них всем своим весом. Захваченная врасплох живоустрица пробкой вылетела из дупла.

Открыв от неожиданности пасть, она описала в воздухе широкую дугу. Пролетавший мимо лучекрыл подхватил ее без всякого труда.

Лили-Йо и Флор продолжали восхождение.

Верхушки сами по себе были странным миром, растительным царством во всей его экзотической красе.

Если смоковница правила лесом, даже была этим лесом, то Верхушками заправляли ползуны. Именно они сформировали ставший обыденным пейзаж Верхушек. Им принадлежали гигантские паутины, протянутые буквально повсюду, им принадлежали гнезда, выстроенные на вершинах дерева.

Когда ползуны покидали гнезда, там начинали строительство другие существа, вырастали новые растения, возносившие свои яркие краски до самого неба. Строительный мусор и испражнения превращали эти гнезда в твердые платформы. Здесь и росли кусты огнежога, которые Лили-Йо искала ради души Клат.

Подтягиваясь на руках и помогая себе ногами, две женщины забрались на одну из таких платформ и, укрывшись от грозящих с неба опасностей под широким листом, присели передохнуть. Царившую на Верхушках жару трудно было переносить даже в тени. Над головой, парализуя половину небесного свода, пылало огромное солнце. Оно горело без устали, всегда недвижно висящее в одной и той же небесной точке, и так оно будет гореть до того самого дня — уже не столь необозримо далекого, — когда выжжет наконец себя дотла.

Здесь, на Верхушках, положившись на это вечно пылавшее солнце в выборе средства защиты, огнежог возвышался над другими привязанными к месту растениями. Чувствительные корни уже предупредили его о присутствии поблизости незваных гостей. Лили-Йо и Флор видели, как по зелени над их головами прополз кружок света; он пересек поверхность листа из конца в конец и остановился, сузился. Лист задымился, потемнел и вспыхнул живым огнем. Сфокусировав на пришельцах одну из своих коробочек, растение напало на них, вооруженное страшным оружием — пламенем.

— Беги! — крикнула Лили-Йо, и обе бросились к кусту свистополоха, прячась за его шипами, напряженно всматриваясь оттуда в огнежога.

Роскошное то было зрелище.

Высоко поднялось растение, показывая, наверное, с пяток светло-вишневых цветков, каждый больше человека. Другие, уже опыленные цветы успели сложить лепестки и превратились в многогранные сосуды-коробочки. Видны были и прочие стадии их развития — там, где в основании сосуда набухали семена, он начинал терять окраску. И наконец, когда семя созревало, коробочка — теперь пустая и чрезвычайно прочная — делалась прозрачной как стекло, становясь оружием, которым растение могло пользоваться даже после рассеивания семени.

Каждое растение, каждое живое создание бежит от огня — но не люди. Они одни научились справляться с огнежогом и использовать его силу в собственных целях.

Двигаясь с особой осторожностью, Лили-Йо метнулась вперед и срезала большой, выше себя самой, лист, проросший сквозь платформу. Прижав его к груди, она подбежала прямо к огнежогу, пролезла через заросли его стеблей и взобралась на самый верх, спеша, чтобы растение не успело сфокусировать на ней свои смертоносные линзы.

— Давай! — крикнула она Флор.

Флор уже вскочила на ноги и бежала к ней.

Лили-Йо подняла свой лист над огнежогом, закрывая от него солнце, чтобы грозившие огнем коробочки оказались в тени. Словно осознав, что ничто ему не поможет, огнежог поник без солнечного света, бессильно свесив и цветы, и коробочки, — само воплощение растительного уныния.



С одобрительным смешком Флор бросилась вперед и срезала одну из огромных прозрачных урн. С этой добычей женщины вновь удалились под защиту свистополоха. Едва заслонявшая свет помеха пала, огнежог вернулся к прежней бурной деятельности и снова принялся молотить в воздухе линзами-коробочками, пока те жадно впитывали солнце.

Лили-Йо и Флор достигли убежища как раз вовремя. С неба на них упало похожее на птицу хищное растение — и наткнулось на один из шипов.

Без всякого промедления в битву за поживу вступило с десяток падальщиков. Тем временем Лили-Йо и Флор попытались вскрыть добытую линзу. С помощью ножей они едва сумели приоткрыть один из затвердевших лепестков — как раз настолько, чтобы поместить туда деревянную фигурку. Лепесток, одна из граней урны, тут же захлопнулся, встав на место и вновь перекрыв доступ воздуха. Сквозь прозрачные стены сосуда широко распахнутыми деревянными глазами на женщин взирала душа Клат.

— Да будет суждено тебе Подняться Наверх и достичь рая, — сказала Лили-Йо.

Предводительнице вменялось в обязанность проследить, чтобы у души появился пусть ничтожный шанс исполнить это ритуальное напутствие. С помощью Флор Лили-Йо отнесла урну к одному из натянутых ползунами канатов. Верхняя ее часть, где прежде покоились семена, выделяла чрезвычайно клейкую смолу. Прозрачная коробочка огнежога с легкостью пристала к канату и закачалась на нем, отблескивая на солнце.

В следующий раз, когда ползун взберется по этой веревке, у сосуда появится прекрасная возможность пристать, подобно репью, к одной из его лап. И быть унесенным прочь из этого мира, в рай.

Когда женщины закончили работу и отступили, их накрыла тень — к ним уже приближалось огромное тело, с милю длиной. Ползун — громадный растительный аналог паукообразных — опускался на Верхушки с небес.

Спеша, женщины зарылись в платформу из листьев. Последний ритуал для Клат был исполнен; настало время возвращаться.

Прежде чем начать спуск в более густые средние уровни леса, Лили-Йо оглянулась.

Ползун медленно перехватывал канат, опуская гигантское тело все ближе к лесу, — грандиозный пузырь с набором ног и челюстей, большая часть вздувшегося брюха покрыта лохмами волокнистой поросли. Для Лили-Йо он был словно бог, обладавший всею мощью богов. Торжественно и степенно ползун нисходил на Землю по канату. Длинному канату, терявшемуся далеко в небе.

Невдалеке и поодаль виднелись и другие тросы, восходившие из джунглей ввысь. Все они наклонно шли вверх, похожие на тонкие вытянутые пальцы; канаты сияли там, где на них падал солнечный свет. Все они тянулись в одном направлении; там парила серебристая полусфера, далекая и холодная, но видимая даже на свету.

Недвижимая, безучастная половинка далекой планеты всегда пребывала на одном и том же участке неба.

За долгие эпохи притяжение Луны постепенно замедлило осевое вращение материнской планеты, пока не остановило ее бег вовсе, пока день и ночь не замедлили шаг и не разделили затем свои владения навечно: день на одной стороне, ночь — на другой. В то же время обратный эффект остановил извечное движение Луны. Отодвинувшись от Земли, она перестала быть ее спутником и мчалась теперь рядом — вполне самостоятельная планета, захватившая один из углов равностороннего треугольника, вовлекшего в свою геометрию Землю и Солнце. Весь остаток заката вечности Земле и Луне суждено пребывать в неизменном положении друг относительно друга. Они остановились, застыв лицом к лицу, и так будет, пока не прекратят падение песчинки времени или пока Солнце не перестанет светить.

Многочисленные волокна переброшенных через космическую бездну канатов соединяли два эти мира. Взад-вперед по ним скользили ползуны, огромные бесчувственные растительные астронавты, вплетшие и Землю, и Луну в свою равнодушную сеть.

С поразительной меткостью метафоры старость одряхлевшей Земли оказалась затянута паутиной.

Глава 3

Путешествие домой прошло почти без происшествий. Лили-Йо и Флор не спешили, вновь опускаясь на знакомый средний уровень дерева. Вопреки обыкновению, Предводительница не торопила спутницу, с неохотой готовясь к неизбежному распаду племени.

Она даже не сумела бы выразить сейчас собственные мысли. В гуще затянутых зеленью тысячелетий у человека в ходу осталось не так уж много мыслей, еще меньше — слов.

— Скоро мы должны будем Взойти Наверх, подобно душе Клат, — сказала она Флор, пока обе спускались по стволу.

— Таков Путь, — отвечала Флор, и Лили-Йо знала, что не услышит от нее более глубокомысленного замечания. Да и сама Предводительница не сумела бы произнести вслух слова, которые отразили бы смысл ее переживаний; рассудок человека был ныне похож на совсем тоненький ручеек. Таков был Путь.

По возвращении их ждала сдержанная встреча. Кратко поприветствовав остальных, уставшая Лили-Йо удалилась в свой орех. Жури и Айвин вскоре принесли ей пищу, даже и пальца не просунув внутрь ее жилища, — их сдерживало наложенное табу. Поев и выспавшись, Лили-Йо вновь выбралась на ветку и призвала остальных.

— Поспешите! — крикнула она, пристально глядя на Хариса, который никуда не спешил. Как мог этот мужчина сердить ее, зная, что именно его Лили-Йо предпочитает остальным? Как что-то, вечно сулящее неприятности, может быть таким драгоценным?.. Или как нечто, столь драгоценное, может вызывать такое раздражение?

В этот миг, когда внимание Лили-Йо отвлеклось на эти пустяки, из-за ствола ей навстречу метнулся длинный зеленый язык. Разматываясь, он чуть задержался, будто привередничая, прежде чем обхватить Лили-Йо вокруг пояса, одновременно сковывая руки жертвы, и поднять ее с ветки, в то время как та брыкалась и кричала, негодуя на себя за собственную беспечность.

Харис вытащил из-за пояса нож, сузил глаза и, прыгнув вперед, метнул лезвие. Прозвенев в воздухе, оно пронзило язык, пригвоздив его к твердой древесной коре.

Затем Харис кинулся к обездвиженному языку. Даф и Жури бежали рядом, а Флор увела детей прочь от опасности. Извиваясь в агонии, язык ослабил свою хватку на Лили-Йо.

Жуткая дрожь сотрясала скрытую за стволом листву; казалось, весь лес наполнился вибрацией. Лили-Йо свистом подозвала пару дамблеров, высвободилась от опутывавших ее зеленых колец и невредимая вернулась на ветку. Корчившийся от боли язык выписывал беспорядочные петли. Вытащив оружие, четыре человека двинулись вперед, чтобы разделаться с ним.

Само дерево сотрясалось из-за пойманного за язык существа. Обойдя ствол, люди увидели его: с разинутым в гримасе ртом, страшным пальчатым зрачком единственного глаза на них уставился вялохват. В ярости он колотился о дерево, истекая пеной и хлопая пастью. Вялохваты попадались и прежде, но люди все равно вздрогнули при виде чудища.

В своем теперешнем состоянии вялохват многократно превосходил ширину ствола. При необходимости он мог бы вытянуться почти до самых Верхушек, выпрямляя и утончая тело по мере подъема. Как отвратительная игрушка-попрыгунчик, он поднимался с Почвы в поисках пищи — не имея рук и развитого мозга, он медленно прокладывал себе дорогу по лесным тропинкам на широких, коренастых лапах.

— Приколите его к дереву! — вскричала Лили-Йо. — Не дайте ему уйти!

Спрятанные от чужих глаз, вдоль всей ветки хранились заостренные шесты, предназначенные как раз для таких экстренных случаев. Люди принялись ими бить по языку, все еще плясавшему, словно кончик плети, над их головами. Наконец им удалось его закрепить, здесь и там приколов к дереву. Как бы ни извивался теперь вялохват, ему не спастись.

— Теперь мы должны уйти, чтобы Подняться Наверх, — сказала Лили-Йо.

Никто из людей не в силах убить вялохвата, ведь жизненно важные части его огромного тела скрыты от глаз далеко внизу. Но его тщетные попытки вырваться привлекли других хищников — иглоклыков (этих безмозглых акул, промышлявших на среднем уровне леса), лучекрылов, быстрохватов, горгулий и растительных паразитов помельче. Они разорвут вялохвата на куски, от него не останется ничего, — и если тогда им попадется человек… что ж, таков Путь. Поэтому племя людей быстро растворилось в чаще леса, спеша отойти подальше от поверженного врага.

Лили-Йо была вне себя. Она сама навлекла на племя эту беду, застигшую Предводительницу врасплох. Будь Лили-Йо начеку, ее ни за что не утащил бы с ветки медлительный вялохват. Ее сознание было сковано мыслями о собственном скверном предводительстве, ведь это из-за нее придется совершить два опасных восхождения на Верхушки, когда хватило бы и одного. Если бы Лили-Йо взяла с собою все племя, избавляясь от души Клат, они не встретили бы тех трудностей, что сейчас легли на их плечи. Что замутило ей разум? Почему она не предвидела все это заранее?..

Предводительница хлопнула в ладоши. Укрывшись под большим листом, она поманила к себе остальных. Шестнадцать пар глаз доверчиво смотрели на Лили-Йо, ожидая ее слова, и она еще пуще злилась, видя, что они по-прежнему верят ей.

— Мы, взрослые, состарились, — сказала Предводительница. — Мы поглупели. Я сама поглупела, я позволила медленному вялохвату поймать себя. Я больше не могу возглавлять племя. Пришло время взрослым Взойти Наверх и вернуться к богам, создавшим нас. Тогда дети останутся сами по себе. Будет новое племя, и Той станет его Предводительницей. Когда племя обретет свой дом, Грен и затем Вегги достаточно повзрослеют, чтобы дать вам собственных детей. Позаботьтесь о мужчинах. Не дайте им упасть в зелень, ибо тогда смерть настигнет все племя. Лучше самой упасть в зелень, чем позволить погибнуть племени.

Лили-Йо никогда еще не говорила так долго, а прочие никогда не слышали столь длинных речей. Некоторые и вовсе их не поняли. Что за разговоры о том, чтобы упасть в зелень? Либо ты падаешь, либо нет; какие еще могут быть рассуждения? Что бы ни случилось, таков Путь, и никакие слова его не изменят.

Мэй, ребенок-женщина, сказала с хитрым прищуром:

— Живя сами по себе, мы многому сможем порадоваться.

Дотянувшись, Флор дала нахалке затрещину.

— Сначала тебе предстоит трудный подъем к Верхушкам, — напомнила она.

— Да, надо идти, — кивнула Лили-Йо.

Был задан порядок восхождения: кому идти впереди, кому следом. Никаких больше разговоров, никаких вопросов. Только Грен задумчиво протянул:

— За свою ошибку Лили-Йо наказывает всех.

А вокруг пульсировал лес, зеленые создания продирались сквозь зелень, спеша разорвать пойманного в ловушку вялохвата.

— Подъем тяжел. Надо поторапливаться, — сказала Лили-Йо, с беспокойством оглядевшись и пристально посмотрев на Грена.

— Зачем карабкаться самим? — упрямо бросил ей Грен. — Мы можем взлететь на Верхушки на дамблерах и ничуть не устать.

Объяснять ему, что парящие в воздухе люди гораздо уязвимей, чем люди, прикрытые щитом ствола, рядом с готовыми убежищами в виде наростов коры на случай атаки, было слишком хлопотно.

— Пока я веду племя, ты полезешь сам, — сказала Лили-Йо. — Слишком много говоришь, Грен. У тебя в голове жаба. — Табу запрещало ей ударить Грена, ребенка-мужчину.

Люди забрали свои души из подвешенных к ветке орехов. Никакого торжественного прощания со старыми домами. Души заткнуты за пояс, мечи — самые острые, самые твердые шипы, какие только можно сыскать, — зажаты в руках. Людское племя пробежало по ветви вслед за Лили-Йо, прочь от разрываемого на части вялохвата, прочь от своего прошлого.

Восхождение на Верхушки затянулось из-за самых младших детей. Люди привычно боролись с трудностями пути, но с усталостью, одолевавшей их потомство, нельзя было совладать. На полпути к Верхушкам племя нашло подходящую для отдыха боковую ветвь, там росла пухоломка, и люди укрылись в ней.

Пухоломка была красивым, аморфным грибом. Пусть она и выглядела словно во много раз увеличенный куст крапивного мха, людям вреда не приносила, с отвращением втягивая свои ядовитые пластинки при их приближении. Легким шагом передвигаясь по бесконечным ветвям дерева, пухоломка интересовалась исключительно растительной пищей. Поэтому все племя спокойно забралось в самую середину гриба и уснуло. В желтизне своих выростов среди колыхания зелени гриб уберегал их практически от всех хищников.

Флор и Лили-Йо спали крепче остальных, устав от прежнего восхождения. Мужчина Харис был первым, кто проснулся, почуяв неладное. И, очнувшись, разбудил Жури, толкнув ее своим шестом.

Харис был ленив; кроме того, в его обязанности входило держаться от опасности подальше. Жури уселась и, испустив яростный вопль, сразу вскочила на защиту детей.

К пухоломке приблизились четыре крылатых существа. Они схватили Вегги, ребенка-мужчину, и Байн, одну из младших девочек, и, сунув им в рот по кляпу, связали их прежде, чем те успели по-настоящему проснуться.

Заслышав крик Жури, крылатые пришельцы обернулись.

Летуны!

В некотором отношении они напоминали людей. Иначе говоря, у каждого было по одной голове, по две длинных и крепких руки, короткие ноги и сильные пальцы на руках и ногах. Но, вместо гладкой зеленой кожи, летунов покрывала блескучая роговая субстанция, где черная, где розова тая. И большие чешуйчатые выросты, напоминавшие крылья растительных птиц, тянулись у них от запястий до лодыжек. Лица летунов были остры и умны. Глаза их блестели.

Увидев, что люди просыпаются, летуны подхватили двух пойманных детей. Пробиваясь сквозь гриб, не причинивший им вреда, они отбежали к краю ветви, чтобы спрыгнуть вниз.

Летуны были ловкими врагами, их редко можно было встретить на ветках, хотя племена людей отчаянно их боялись. Летуны жили воровскими налетами; они не убивали, если только их не вынуждали к этому, но они похищали детей, что считалось едва ли не более страшным преступлением. Поймать летуна было непросто. Они не летали сами по себе, однако кожистые крылья быстро переносили их через лес, и люди не могли их преследовать.

Жури со всех сил бросилась вперед, Айвин — за ней. Одного из летунов удалось ухватить за ногу прежде, чем тот успел оттолкнуться от ветви, и Жури крепко вцепилась в кожистый мешок крыла там, где он крепился к лодыжке. Летун покачнулся от удара и повернулся, чтобы высвободиться, одновременно выпуская из рук Вегги. Второй летун, принявший вес мальчика на себя, замешкался, выхватывая нож.

Айвин налетела на него со всей яростью. Она дала Вегги жизнь; его нельзя было отнять у нее без боя. Лезвие летуна поднялось ей навстречу, и Айвин бросилась прямо на него. Нож вспорол ей живот, открыв клубок темных внутренностей, и Айвин упала с ветки, не издав ни звука. Зелень внизу пришла в движение, когда быстрохваты вступили в борьбу за право впиться в падавшее тело.

Отброшенный назад выпадом Айвин, летун уронил связанного Вегги, оставив своего дружка в одиночку бороться с Жури. Он распростер крылья, тяжело снимаясь с ветки вслед за двумя первыми летунами, уносящими Байн куда-то в зеленую чащу.

Все племя было уже на ногах. Лили-Йо молча развязала Вегги, который не плакал, будучи ребенком-мужчиной. Тем временем Харис встал на колени рядом с Жури и ее крылатым противником, который отбивался, не раскрывая рта, стараясь вырваться. Харис поднял нож, чтобы решить исход этой битвы.

— Не убивай! Я улечу! — вскричал летун. Голос его был груб, слова едва понятны. Сама чужеродность этого существа наполнила Хариса отвагой, его губы шевельнулись, обнажая зубы, между которыми показался язык.

Нож глубоко вонзился меж ребер летуна, снова и снова — четыре раза подряд, пока по судорожно сжатому кулаку Хариса не потекла кровь.

Жури встала и, задыхаясь, оперлась о Флор.

— Старею, — сказала она. — Прежде убить летуна было так легко…

Она смотрела на Хариса с благодарностью. У этого мужчины больше чем единственное применение.

Ногой она столкнула поверженного врага с ветки. Обмякшее тело перевернулось, затем полетело вниз. Летун упал в зелень с бестолково перекрученными над головой крыльями.

Глава 4

Они лежат под острыми листьями двух кустов свистополоха: расслабились на ярком солнце, но все же готовы отразить опасность. Восхождение завершено. Так дети впервые посетили Верхушки — и умолкли, лишившись при виде их дара речи.

Еще один раз Лили-Йо и Флор взяли в осаду огнежога, и Даф помогала им затенить растение высоко поднятыми листьями. Едва огнежог бессильно поник, Даф сорвала с его стеблей шесть громадных прозрачных сосудов, которые станут для них гробами. Хи помогла оттащить их подальше, и после этого Лили-Йо и Флор бросили свои листья и бежали под прикрытие свистополоха.

Облачко бумашек проплыло рядом, вспыхивая цветами, непривычными для глаз среди однообразной зелени — небесно-голубым, и лимонным, и бронзой, и вспыхивавшим, подобно бликам на воде, ярко-зеленым.

Одна из них, трепеща, опустилась на пучок изумрудной листвы рядом с наблюдавшими за ее полетом людьми. Листва принадлежала мокрогубу, и почти моментально бумашка посерела, когда ее ничтожно малое питательное содержимое оказалось высосано из тельца. Затем она просто рассыпалась, подобно кучке пепла.

Опасливо поднявшись на ноги, Лили-Йо подвела остальных к ближайшему канату, протянутому ползунами и вплетенному в их гигантскую сеть. Каждый из взрослых держал на весу собственную капсулу-урну.

Ползуны, самые большие из всех живых существ, ни за что не смогли бы опуститься в лес. Они привязывали свои канаты к верхним ветвям дерева, надежно скрепляя их боковыми нитями.

Найдя подходящий канат без признаков скорого появления на нем ползуна, Лили-Йо обернулась, делая знак опустить сосуды. Затем она заговорила с Той, Греном и семью остальными детьми:

— Помогите нам всем войти в урны огнежога вместе с нашими душами. Проследите, чтобы лепестки оказались закрыты. Затем подтащите к канату и подвесьте к нему. И тогда — прощайте. Мы поднимемся Ввысь, а вы останетесь племенем. Отныне вы — живущие!

Той на мгновение заколебалась. Она была гибкой, стройной девочкой, с подобными плодам персика грудками.

— Не уходи, Лили-Йо, — попросила она. — Ты все еще нужна нам, и сама знаешь, как мы в тебе нуждаемся.

— Таков Путь, — твердо отвечала Лили-Йо.

Нажав на створку своей урны, она приоткрыла ее и скользнула внутрь. С помощью детей другие взрослые последовали ее примеру. Лили-Йо привычно следила за тем, чтобы мужчина Харис не подвергся опасности.

Наконец все они оказались в прозрачных клетках. Удивительное спокойствие охватило их, и в сознании каждого утвердился мир.

Дети несли гробы, обхватив их за прозрачные стенки и не забывая с беспокойством оглядываться вокруг. Им было страшно. Они чувствовали себя беспомощными. Один лишь ребенок-мужчина Грен выглядел так, будто ему нравилось это пока еще не ставшее привычным чувство независимости. Скорее Грен, а не Той, направлял действия других, и вскоре урны остались висеть под канатом ползуна.

Лили-Йо почуяла в своей урне какой-то неуловимый странноватый запах. По мере того как он впитывался в ее легкие, прочие чувства Лили-Йо стали отдаляться, тускнея и слабея. Мир снаружи, совсем еще недавно такой ясный и четкий, подернулся поволокой и как-то съежился. Словно со стороны, ей виделось, как ее сосуд беспомощно покачивается рядом с урнами Флор, Хариса, Даф, Хи и Жури под канатом ползуна, над вершинами дерева. Ей виделось, как дети, вновь возникшее людское племя, бегут к укрытию. Так и не оглянувшись, нырнули они в спутанные листья платформы и пропали из виду.

Ползун скользил очень высоко над Верхушками, куда не добирался никто из его врагов. Пространство вокруг него было окрашено в насыщенный синий цвет, и невидимые космические лучи омывали ползуна, его же и питая. И все же в вопросах пропитания он по-прежнему зависел от планеты. После множества часов растительной дремоты он развернулся и начал спускаться по канату.

Другие ползуны неподвижно висели невдалеке от первого. Порой кто-то из них выдувал шар кислорода или выпрастывал ногу, пробуя отцепить надоедливого паразита. То был досуг, никогда ранее не достигавший подобной степени безделья. Время создавалось не для них; ползунам принадлежало само Солнце, и оно останется их собственностью, пока не потеряет устойчивости, не обернется сверхновой звездой и не выжжет и их, и себя самое.

Ползун снижался, едва касаясь каната мелькающими лапами. Он сходил прямо в джунгли, направляясь к покрытым листвою величественным соборам леса. В воздухе кружили враги, ростом во много крат меньше самого ползуна, зато гораздо более злобные, гораздо более умные. Гиганты-ползуны становились поживой для одного из последних семейств насекомых, летучих тигров.

Только им под силу убить ползуна — своим собственным, незаметным, скрытым способом.

За долгие, медленно истекшие эпохи интенсивность солнечной радиации росла, и согретая ею растительность, развиваясь, завоевала неоспоримое первенство. Осы также развивались, поддерживая темп изменений. Они выросли — и числом, и размером, — в то время как царство животных подошло к собственному закату и стало быстро сокращаться, захлебываясь в поднимавшейся волне зелени. Именно осы стали со временем основными противниками паукоподобных ползунов. Атакуя целыми роями, они парализовывали их примитивные нервные центры, оставляя ползунов ковылять навстречу собственному распаду. Кроме того, летучие тигры откладывали яйца в тоннелях, пробуренных в телах врагов; когда яйца лопались, личинки с удовольствием питались живой плотью.

Именно эта угроза, более чем серьезная, заставляла ползунов на протяжении многих тысячелетий постепенно отдаляться от Земли, спасаясь бегством в космосе. В его, казалось бы, негостеприимной пустоте они достигли полного и грандиозного по своим масштабам расцвета.

Суровая радиация превратилась для них в необходимость. Первые астронавты природы, они изменили внешний облик небесного свода. Минули неисчислимые века после того, как человек свернул свою деятельность и возвратился на деревья, где не когда появился, и ползуны заново проложили оставленный людьми путь. Разум пал с вершины обретенного когда-то превосходства, и ползуны связали воедино две сферы — голубую и белую — при помощи паутины, древнего символа небрежения.

Ползун карабкался по своему канату среди зелени Верхушек, топорща волосы на спине; зеленые и черные пятна создавали ему естественный камуфляж. По пути вниз ползун подобрал несколько созданий, пойманных на лету липким канатом, и безразлично всосал их. Когда аппетитные шумы прекратились, ползун занялся перевариванием съеденного.

От дремы его пробудило возникшее рядом гудение. Желто-черные полосы замелькали перед слабыми, неразвитыми глазами: пара летучих тигров нашла его.

С величайшим проворством ползун двинулся назад. Массивный пузырь съежившегося в атмосфере тела в длину был около мили, но двигался, тем не менее, с легкостью летучей пыльцы, удирая вверх по канату, возвращаясь в безопасное место, даруемое вакуумом.

Во время отступления, пока ползун сучил ногами по канату паутины, он подобрал несколько спор, шипов и прилипших к нему крошечных созданий. Он также прихватил с собой шесть сосудов огнежога, каждый с бесчувственным человеком внутри, которые, раскачиваясь, повисли незамеченными на его голени.

Поднявшись на несколько миль, ползун остановился. Оправившись от страха, он изверг из себя шар кислорода и мягким движением прикрепил его к канату. Время шло. Щупальца ползуна трепетали. И затем он направился в глубины космоса, вырастая в размерах по мере уменьшения давления.

Скорость его все увеличивалась. Сложив ноги, ползун принялся выпускать из спрятанного под объемистым брюхом прядильного органа свежую нить паутины. Так оно выстреливало себя вперед — огромное растение, почти начисто лишенное чувств, оно медленно вращалось, в точном равновесии поддерживая температуру тела.

Радиация омывала ползуна, и тот наслаждался этим душем. Без радиации его жизнь была бы невозможна.

Что-то пробудило Даф. Она открыла глаза и сделала движение головой, бессознательно осматриваясь. Увиденное не имело смысла. Даф знала только, что Поднялась Наверх, и не ожидала узреть в этом ином, новом существовании что-либо знакомое.

Часть обзора закрывали колючие желтые пучки чего-то, напоминавшего волосы или солому. Остальное различалось с трудом, будучи погруженным то в слепящий свет, то в глубокую тень. Свет и тень сменяли друг друга.

Постепенно Даф обнаружила и узнала другие объекты. Самым интересным был красивый зеленый полушар, покрытый белыми и голубыми пятнами. Был ли это какой-то незнакомый фрукт?.. К нему тянулись нити, поблескивавшие тут и там, множество нитей — серебряных или золотых в этом странном свете. Вдалеке куда-то спешили два ползуна, какие-то ссохшиеся на вид. Яркие блики света отдавались болью в глазах людей. Все было спутано.

То был мир, принадлежащий богам.

Даф ничего не чувствовала. Странное онемение не давало ей двигаться, да и желания пошевелиться не возникало. В сосуде стоял непонятный запах. Сам воздух казался плотным, почти твердым. Все вокруг напоминало какой-то злой, страшный сон. Даф медленно открыла рот, не без труда заставив челюсть повиноваться. Она крикнула, но не услышала собственного голоса. Тело ее заполнила боль, особенно ломило в боках.

Даже когда глаза ее вновь закрылись, рот остался широко распахнутым.

Как огромный косматый воздушный шар, ползун приближался к Луне.

Едва ли можно сказать, что ползун был способен мыслить, оставаясь лишь созданным природой механизмом или чем-то немногим более того. И все же где-то внутри в нем шевелилось осознание: приятное путешествие было слишком коротким, а в пространстве есть и другие маршруты, открытые для плавания. В конце концов, ненавистные летучие тигры уже расплодились и на Луне, доставляя почти столько же беспокойства. Возможно, где-то там может найтись новый покойный мир, еще одна полукруглая штуковина, населенная зелеными существами и омытая теплыми вкусными лучами…

Возможно, когда-нибудь стоит отправиться на его поиски, поплотнее набив брюхо и проложив новый курс…

Над Луной висело множество ползунов. Их сети тянулись отовсюду. То была счастливая гавань, более любимая ползунами, нежели Земля с ее плотным воздухом, в котором проворные конечности становились медлительными и неуклюжими. То было место, впервые открытое и населенное ими, — не считая тщедушных созданий, исчезнувших задолго до их появления здесь. Ползуны были последними владыками природы. Самые большие, самые величественные, они наслаждались своим могуществом в эти долгие, наполненные ленивым покоем сумерки Солнечной системы.

Ползун остановился, прекратив вить канат. С ленивой небрежностью он прокладывал дорогу среди хитросплетений сети, понемногу опускаясь к мертвенно-бледной растительности Луны…

Здесь мало что напоминало о тяжелой планете, висевшей напротив. Многоствольные смоковницы так и не добились здесь превосходства; в разреженном воздухе и при слабом притяжении они переросли собственные возможности и были покорены. Вместо них здесь царили могучие побеги сельдерея и петрушки, и в застланную их зеленью постель как раз и опускался ползун. Шипя после проделанного путешествия, он выдул облако кислорода и расслабился.

Пока он поудобнее устраивался в лунной листве, огромный тюк его тела терся о стебли. Ноги царапали по зеленой массе. С тела и конечностей просыпался целый ворох легкого мусора — шипы, семена, песок, орехи и листья, захваченные липкими волокнами там, на далекой Земле. Среди этих обломков жизни были и шесть прозрачных футляров, выращенных огнежогом. Они покатились по земле и застыли.

Мужчина Харис был первым, кто очнулся. Постанывая от неожиданной боли в боках, он попытался сесть. Лоб коснулся чего-то вогнутого, и это напомнило ему о том, где он оказался. Уперев колени в стенку и вытянув руки, он толкнул крышку своего саркофага.

Какое-то время створка сопротивлялась его усилиям. Но затем вся урна рассыпалась на куски, выбросив Хариса наружу в самой неловкой позе. Суровость вакуума разрушила связующие узлы ее структуры.

Неспособный подняться, Харис лежал там, где упал. В висках стучало, легкие заполнил неприятный запах. С жадностью он втягивал в себя свежий воздух Луны. Поначалу воздух казался разреженным и холодным, но Харис вдыхал его с благодарностью.

Некоторое время спустя он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы осмотреться.

Из ближайших зарослей к нему протянулись чьи-то длинные желтые усики, осторожно, на ощупь подбираясь поближе к упавшему. Харис с тревогой оглянулся, ожидая увидеть рядом защищающих его женщин. Никого. Непослушными руками медленно вытащил он из-за пояса свой нож, перекатился на бок и перерубил усики, когда те подтянулись ближе. Нет, этот враг был вовсе не опасен!

И лишь увидев собственную плоть, Харис взвыл от ужаса и нетвердо поднялся на ноги, с отвращением себя оглядывая. Все его тело покрыла корка каких-то струпьев. Хуже того, когда с него упали лохмотья одежды, Харис увидел дряблую кожу, свисающую с его рук, ребер, ног. Когда он поднял руки, складки растянулись, почти как крылья. Хариса не стало — его красивое тело лежало в руинах.

Какой-то звук заставил его обернуться, и Харис впервые вспомнил о своих спутницах. Лили-Йо с трудом выбралась из обломков капсулы и подняла руку, приветствуя его.

К собственному ужасу, Харис увидел, что теперь и ее отягощали выросты кожи, подобные его собственным. По правде сказать, поначалу он едва мог ее узнать. Больше всего Лили-Йо напоминала теперь одного из мерзких летунов. Харис бросился наземь и заплакал; сердце бешено колотилось в его груди — от страха и отвращения.

Лили-Йо была не робкого десятка. Не обратив внимания на собственные болезненные деформации, с трудом дыша, она бродила меж безразличных ко всему ног ползуна, выискивая четыре остальные саркофага.

Первой ей попалась полузарытая в почву капсула Флор. Удар камнем разнес ее вдребезги. Лили-Йо подняла подругу, столь же сильно изменившуюся, как и она сама, и немного времени спустя Флор очнулась. С хрипом втягивая непривычный воздух, она с трудом села. Лили-Йо оставила ее, чтобы найти остальных. Даже в этом притупленном состоянии рассудка она была благодарна своим ноющим конечностям за то, что тело казалось таким легким.

Даф оказалась мертва. Окоченевшая, она лежала в своем саркофаге, и тело ее отливало синевой. Лили-Йо разбила урну и громко позвала ее по имени, но Даф не пошевелилась. Опухший ее язык по-прежнему высовывался изо рта. Даф была мертва; Даф, которая жила; Даф, которая умела петь прекрасные песни.

Хи тоже погибла — бедная съежившаяся форма в прозрачном гробу, треснувшем во время исполненного опасностей путешествия между двумя мирами. Когда под ударом Лили-Йо саркофаг разлетелся, тело Хи также рассыпалось в пыль. Хи была мертва; Хи, родившая ребенка-мужчину; быстроногая Хи.

Урна Жури была последней. Девочка шевельнулась, когда Предводительница подошла и смахнула с капсулы налипшие шипы. Минутой позже Жури сидела на земле, со стоической неприязнью рассматривая собственные уродства, вдыхая свежий воздух. Она выжила.

Харис, спотыкаясь и прихрамывая, подошел к женщинам. В руке он нес фигурку своей души.

— Нас четверо! — воскликнул он. — Приняты мы богами или нет?

— Мы чувствуем боль, значит, мы живы, — сказала Лили-Йо. — Даф и Хи упали в зелень.

С глубоким отчаянием Харис бросил свою душу под ноги и растоптал ее.

— Посмотри на нас! Лучше уж смерть! — кричал он.

— Прежде чем решать подобные вопросы, мы поедим, — ответила Лили-Йо.

Испытывая ломоту во всем теле, они углубились в чащу, вновь насторожившись при мысли об опасностях, которые могут грозить им здесь.

Флор, Лили-Йо, Жури, Харис шли, поддерживая друг друга. Сама идея табу отчего-то оказалась ими забыта.

Глава 5

— Здесь не растут нужные деревья, — протестовала Флор, когда они пробирались меж стволов гигантского сельдерея, чьи гребни раскачивались высоко над головами.

— Осторожно! — крикнула Лили-Йо и потянула Флор назад. Что-то похожее на цепного пса лязгнуло челюстями совсем рядом с ее ногой.

Быстрохват, упустив жертву, вновь медленно открывал челюсти, обнажая зеленые зубы. Этот был лишь слабым подобием кошмарных быстрохватов, плодившихся на нижнем уровне земных джунглей. Его зубы были мелкими, а движения — куда проще. Без прикрытия толстых стволов земной смоковницы быстрохваты лишились всего, что полагали принадлежащим себе по праву.

Подобное чувство охватило и людей. Они сами, как и бесчисленные поколения их предков, жили на ветвях высоких деревьев. Их безопасность зависела от Великого Дерева. Здесь тоже росли деревья, но сельдерей и петрушка не предлагали ни прочной как камень опоры, ни удобных ветвей.

Так они и шли, пугливо озираясь, — потерянные, страдающие от боли, не понимающие ни того, где оказались, ни как это стало возможным.

На них набрасывались тихопрыги и пилошипы, но с легкостью были побеждены. А вот густые заросли крапивного мха, куда выше и гуще любых земных чащ, люди обошли стороной. Те же условия, что препятствовали одной группе растений, благоприятствовали другим. Люди взобрались по склону холма и набрели на озерцо, в которое впадал ручеек. Над гладью воды покачивались ягоды и фрукты, сладкие на вкус, пригодные в пищу.

— Не так уж и плохо, — сказал Харис. — Возможно, мы все равно выживем.

Лили-Йо улыбнулась ему. Самый ленивый, он причинял ей наибольшее беспокойство; и все же она была рада, что Харис по-прежнему рядом. Пока они купались, Лили-Йо еще раз рассмотрела его. Вопреки всем чешуйкам и двум широким складкам плоти, свисавшим по бокам, смотреть на него все еще было приятно, поскольку он был Харисом. Она надеялась, что тоже выглядит не слишком омерзительно. С помощью шипа она расчесала волосы, отбросила назад; они поредели, но совсем немного.

Искупавшись, люди насытились. Харис взялся за работу: выломал новые ножи из куста ежевики. Они были не столь тверды, как те, что остались на Земле, но сойдут и эти. Потом люди устроились отдохнуть на солнце.

Лежа, Лили-Йо оглядывалась вокруг. Все было настолько чужим, что у нее щемило сердце.

Хотя солнце сияло, как и прежде, небо своим глубоким синим цветом напоминало ягоды вандалики. И полушар, сверкавший в небе, пестрел зеленым, и синим, и белым, — Лили-Йо не сумела узнать тот мир, где жила раньше. Призрачные серебристые нити тянулись к нему, а совсем близко блестело кружево сотканной ползунами паутины, затянувшей все небо своей прихотливой сетью.

Подобно облакам, по ней двигались сами ползуны — немного обмякшие, но по-прежнему чудовищно огромные.

Все это было их царством, их порождением. Во времена пробных путешествий сюда, многие тысячелетия тому назад, ползуны в самом буквальном смысле заронили первые семена этого мира. Вначале ползуны слабели и тысячами гибли на неприветливом пепелище. Но даже и мертвые, они явились источником кислорода и других газов, доставили с Земли почву, споры и семена, часть которых потом дала всходы на их плодородных трупах. Так под гнетом сонных веков растения Луны обрели под собой опору.

Они росли. Поначалу хилые и больные, все равно росли. С растительным упорством. Они дышали. Они размножались. Они цвели. Мало-помалу изломанные пустоши освещенного лика Луны подернулись зеленым. Кратеры заселили ползучие, вьющиеся побеги. По изрытым склонам взобралась петрушка. По мере образования атмосферы волшебство жизни набирало силу, укрепляя свой ритм, наращивая темп. Ползуны колонизовали спутник Земли с большим тщанием, чем некогда — другой доминантный вид.

Крошечная по сравнению с ними Лили-Йо ничего об этом не знала. И отвернула лицо от небес.

Флор подползла к мужчине Харису. Наполовину прикрытая его новой кожей, она лежала в его объятиях и гладила Хариса по волосам.

Лили-Йо подпрыгнула, охваченная гневом. Она пнула Флор в голень и набросилась на нее, зубами и ногтями отдирая от Хариса. Жури подбежала помочь.

— Время для игр мужчины и женщины еще не настало! — кричала Лили-Йо. — Как посмела ты коснуться Хариса?

— Отпусти меня! Отпусти! — стонала Флор. — Он первый до меня дотронулся.

В испуге Харис вскочил на ноги. Вытянув руки, он помахал ими и без особого труда поднялся в воздух.

— Смотрите! — с радостным удивлением крикнул он дерущимся. — Посмотрите, что я умею!

Он описал над их головами рискованный круг. Затем потерял равновесие и стал падать в путанице крыльев, с открытым от ужаса ртом. Головой вниз он рухнул в воды озера.

Три обеспокоенных, исполненных благоговейного ужаса и любви человеческих существа нырнули, чтобы спасти его.

Пока они, сидя на берегу, обсыхали, в чаще послышался шум. Люди мгновенно преобразились, привычно насторожившись. Вытащили свои мечи и замерли, вглядываясь в заросли.

Появившийся оттуда вялохват не походил на своих земных собратьев. Он не торчал прямо вверх, как игрушка на пружинке, но передвигался ползком, подобно гусенице. Люди видели, как замутненный его взор отвлекся от верхушек сельдерея. Тогда они устремились прочь.

Даже когда опасность осталась далеко позади, они все равно двигались очень быстро, не зная сами, куда бегут. Поспали, поели и снова углубились в бесконечные заросли, в немеркнущий дневной свет, — пока не подошли к месту, где джунгли расступались.

Впереди, как им показалось, весь мир замирал, обрываясь, чтобы продолжить свое буйство там, впереди.

Они подошли осторожно и медленно, чтобы рассмотреть препятствие. Почва под ногами уже не казалась такой твердой. А чуть дальше она вообще расходилась в стороны, открывая широкую расселину. За нею опять поднимались заросли… Но как же пересечь эту бездну? Все четверо стояли у последних кустов папоротника, взирая на противоположную сторону трещины, выжидая.

Мужчина Харис скривил лицо, как от боли: у него появилась небезопасная идея.

— То, что я показывал раньше. Можно пройти по воздуху, — осторожно начал он. — Если теперь мы сделаем это снова, все вместе, то перелетим прямо на другую сторону.

— Нет! — отрезала Лили-Йо. — Чем выше поднимаешься, тем больнее падать. Ты упадешь в зелень!

— Я справлюсь лучше, чем тогда. Кажется, я уже научился.

— Нет! — повторила Лили-Йо. — Ты не пройдешь по воздуху. Это небезопасно.

— Пусть попробует, — сказала Флор. — Он говорит, что научился.

Женщины удивленно уставились друг на дружку. Получив свой шанс, Харис поднял обе руки, помахал ими, немного приподнялся над землей и заработал ногами. Он бросился через пропасть прежде, чем ему изменило хладнокровие.

Когда же Харис, брыкаясь, полетел вниз, движимые инстинктом Флор и Лили-Йо вместе нырнули в зев расселины. Раскинув руки, они, крича, скользили рядом с ним. Жури осталась позади, в смятении взывая к ним.

Вновь обретя какой-то контроль, Харис тяжело приземлился на выступе скалы. Ворча и охая, обе женщины пристроились рядом. И подняли глаза, прижавшись спинами к скале. Два покрытых папоротником края пропасти обрамляли клочок багрового неба над их головами. Жури не было видно, хотя ее крики по-прежнему достигали их далеким эхом. Они крикнули ей в ответ.

За выступом, на котором они оказались, в глубину склона уходил тоннель. Поверхность скалы вся была изрыта подобными норами и уже напоминала губку. Из тоннеля выбежали трое летунов, двое мужчин и одна женщина, с пиками и веревками в руках.

Флор и Лили-Йо встали, загораживая собой Хариса, но все трое оказались сбиты с ног и связаны прежде, чем смогли оправиться от испуга. Другие летуны повылезали из соседних нор и, скользя в воздухе, поспешили помочь накрепко связать непрошеных гостей. Их полет казался более уверенным, более грациозным, чем на Земле. Возможно, летуны здесь попросту были легче.

— Заносите их внутрь! — командовали летуны друг другу. Смышленые лица закружились вокруг пленников; их подняли в воздух и потащили в полумрак тоннеля.

Охваченные тревогой, Лили-Йо, Флор и Харис совсем забыли о Жури, припавшей наверху к кромке расселины. Больше они ее не видели.

Тоннель плавно уходил вниз. В конце он поворачивал, ведя в другой коридор, ровный и прямой. В свою очередь, тот заканчивался невероятных размеров пещерой с тщательно выровненными потолком и стенами. В одном из углов пещеру наполнял льющийся сверху серый свет, ибо она находилась прямо под расселиной.

Подведя пленников к центру пещеры, их развязали, предварительно отобрав у них ножи. Когда они неловко прижались друг к другу, один из летунов вышел вперед и заговорил с ними.

— Мы не причиним вам зла, если только вы сами нас к тому не вынудите, — заверил он. — Вы прибыли сюда из Тяжелого Мира с одним из ползунов. Вы новички здесь. Когда вы узнаете наши обычаи, то присоединитесь к нам.

— Я Лили-Йо, — надменно объявила Лили-Йо. — Вы должны отпустить меня. Мы трое — люди, вы же — летуны.

— Да, вы люди, а мы — летуны. И еще: мы люди, а вы — летуны, ибо все мы — одно. Сейчас вам ничего не ведомо, но скоро вы будете знать больше, когда повидаете наших Пленников. Они многое откроют вам.

— Я Лили-Йо. Я знаю много всего.

— Пленники расскажут тебе куда больше, — настаивал летун.

— Если бы можно было знать больше, я знала бы все, ибо я — Лили-Йо.

— Я — Банд Аппа Бонди, и я говорю тебе: ступай поговори с Пленниками. Твои слова — лишь пустая болтовня Тяжелого Мира, Лили-Йо.

Несколько летунов начали нервничать, угрожающе перешептываясь, так что Харис подтолкнул Лили-Йо локтем и шепнул ей:

— Сделаем, как он просит. Не стоит навлекать на нас новые беды.

Рассерженная Лили-Йо все же позволила похитителям провести себя и обоих ее спутников в другой покой, полуразрушенный и вдобавок наполненный каким-то смрадом. На дальнем конце этой новой залы груда осколков отмечала место падения части свода; золотистым занавесом из дыры падал свет. Здесь и помещались Пленники летунов.

— Не страшись встречи. Они не причинят вам зла, — сказал Банд Аппи Бонди, вновь шагнув вперед.

Увещевания были необходимы, поскольку с виду Пленники вовсе не располагали к себе.

Восемь их было — восемь Пленников, запертых в восьми огромных коробочках огнежога, таких больших, что они служили узникам не гробами, но тесными камерами. Коробочки стояли одной группой, расположенной полукругом. Банд Аппа Бонди подвел Лили-Йо, Флор и Хариса к центру этого полукруга, откуда они могли всё видеть и быть увиденными.

На уродства Пленников было больно смотреть. Один не имел ног. Другому недоставало плоти на нижней челюсти. У третьего было две пары скрюченных, шишковатых ручонок. Четвертый имел короткие крылья, соединявшие мочки его ушей с большими пальцами рук, отчего ему приходилось жить, постоянно держа ладони поднятыми к лицу. Лишенные костей руки пятого безвольно свисали по бокам; одна из его ног напоминала желе. Шестой был окружен собственными громадными крыльями, закрывшими, подобно плотному покрывалу, всю его фигуру. Седьмой скрывал уродливое тело за ширмой из собственных выделений, размазывая их по прозрачным стенам узилища. Последний имел вторую голову — сморщенный, высохший нарост на первой голове, глядевшей на Лили-Йо единственным злобным глазом. Этот последний Пленник, показавшийся ей предводителем остальных, заговорил, пользуясь нижним ртом:

— Я вождь Пленников. Приветствую вас, дети, и приглашаю вас узнать о себе самих. Вы принадлежите Тяжелому Миру, мы же — Миру Истинному. Отныне вы — нашего племени. Пусть крылья и шрамы и новы для вас, я приглашаю присоединиться к нам.

— Я Лили-Йо. Мы трое — люди, а вы все — только летуны. Мы не станем жить с вами.

Пленники застонали от скуки, а их вождь заговорил снова:

— Всегда одни и те же речи от вас, пришельцев из Тяжелого Мира! Пойми же, вы уже с нами, поскольку уподобились нам. Вы теперь летуны, а мы — люди. Нам многое известно, вы же знаете мало.

— Но мы…

— Прекрати свои глупые речи, женщина!

— Мы…

— Замолчи, женщина, и послушай, — посоветовал Банд Аппа Бонди.

— Нам многое известно, — повторил вождь Пленников. — И кое-что мы откроем вам теперь же, чтобы заставить понять. Каждый, кто совершает путешествие сюда из Тяжелого Мира, меняется. Некоторые погибают. Но большинство выживает и отращивает крылья. Между нашими мирами проходят могучие лучи, которые нельзя увидеть или почувствовать, и они меняют наши тела. Когда вы явились сюда, когда вы прибыли в Истинный Мир, вы тем самым превратились в истинных, подлинных людей. Личинка летучего тигра — пока еще не тигр, но станет им. Так меняются и люди, превращаясь в тех, кого вы зовете летунами.

— Эти его слова, это знание не для моих ушей, — упрямился Харис, рухнув на пол пещеры. Но Лили-Йо и Флор продолжали слушать стоя.

— В Истинный Мир, как вы его называете, мы явились, чтобы умереть, — с сомнением произнесла Лили-Йо.

Пленник с костяной челюстью возразил ей:

— Личинка летучего тигра полагает, что умирает, начиная свое превращение.

— Вы все еще молоды, — сказал вождь Пленников. — Вы начали новую жизнь. Где ваши души?

Лили-Йо и Флор переглянулись. Во время бегства от вялохвата они необдуманно побросали фигурки своих душ. Харис свою растоптал. Немыслимо!

— То-то же. Вы больше в них не нуждаетесь. Вы еще молоды и способны завести детей. Некоторые из этих детей с самого рождения будут наделены крыльями.

Пленник с руками без костей добавил:

— Некоторые могут родиться не такими, как все. Таковы и мы. Другие будут подобны обычным людям.

— Вы слишком непотребны для того, чтобы жить! — взвыл Харис. — Почему же вас не умертвили, увидев подобную мерзость?

— Оттого, что нам известно все, — сказал вождь Пленников. Его вторая голова приподнялась и сипло объявила: — Быть таким, как все, — не самое главное в жизни. Знать тоже очень важно. Мы не слишком хорошо умеем двигаться, но мы умеем думать. Людское племя Истинного Мира добродетельно и знает цену мысли, какую бы форму та ни принимала. Поэтому и дозволяет нам править людьми.

Флор и Лили-Йо, не сговариваясь, что-то забормотали.

— Вы говорите нам, что это вы, несчастные Пленники, правите Истинным Миром? — наконец вопросила Лили-Йо.

— Именно так.

— Тогда почему же вы — «пленники»?

Летун с соединенными мочками и пальцами вновь повторил свой вечный жест протеста, впервые заговорив глубоким, отчасти сдавленным голосом:

— «Править» значит служить, женщина. Те, кто наделен властью, подчинены ей, словно рабы. Лишь отверженный свободен. У нас есть время на беседы и раздумья, на составление планов и на получение знаний, ибо мы — Пленники. Лишь те, кто знает, направляют ножи остальных. Мы — власть, хоть и правим, не имея силы.

— С вами не случится ничего плохого, Лили-Йо, — добавил Банд Аппа Бонди. — Вы будете жить среди нас и радоваться этой жизни, вдали от несчастий.

— Нет! — произнесли оба рта вождя Пленников. — Прежде чем они смогут насладиться ею, Лили-Йо и ее спутница Флор — ибо это мужеподобное создание, по-видимому, совершенно бес полезно — должны помочь нам претворить Великий План.

— Ты полагаешь, нам следует рассказать им о вторжении? — спросил Бонди.

— Почему бы и нет? Флор и Лили-Йо, вы явились сюда в надлежащее время. Воспоминания о Тяжелом Мире и о его дикарской жизни все еще свежи в вас. Нам надобны такие воспоминания. И посему мы хотим, чтобы вы вернулись туда, исполняя Великий План, подготовленный нами.

— Вернулись? — ахнула Флор.

— Да. Мы хотим напасть на Тяжелый Мир. Вы должны нам помочь, возглавив наши войска.

Глава 6

Закат вечности все тянулся и тянулся — та долгая тропа золотых сумерек мира, которая когда-нибудь приведет его к вечной ночи. Нет, мир не остановился, выжидая; но движение, которым он был охвачен, не содержало в себе ничего, кроме разве что тех малозначимых событий, что казались грандиозными для существ, в них участвовавших.

Для Лили-Йо, Флор и Хариса событий было великое множество; самое главное, они научились правильно летать.

Боль, напоминавшая о себе всякий раз, когда им приходилось напрягать обретенные крылья, вскоре ушла совсем, когда чудесная новая плоть налилась силой и сухожилия окрепли. Парить при слабой лунной гравитации стало для них удовольствием, которое со временем лишь усиливалось, — ведь уродливые суматошные движения летунов Тяжелого Мира здесь были не нужны.

Они познали науку общего полета, научились охотиться в стае вместе с остальными. Со временем они узнали достаточно, чтобы исполнить придуманный Пленниками План.

Набор разрозненных случайностей, приведший спящих в своих прозрачных саркофагах людей в этот мир, подарил им радость, и она нарастала по мере того, как новая эпоха освоения Луны разворачивалась перед ними. Ибо мало-помалу люди все лучше приспосабливались к жизни в Истинном Мире. Доля выживающих становилась все большей, их превосходство над прочими видами — все более очевидным. Тогда как в Тяжелом Мире условия все более и более благоприятствовали растениям и ничему иному.

По крайней мере, Лили-Йо быстро ухватила, насколько проще живется на Луне, в этом новом для нее мире. Она сидела рядом с Флор и десятком других людей, насыщаясь разбитым в щепы мехострелом, вместе со всеми готовясь выполнить наказ Пленников и отправиться в путешествие к Тяжелому Миру.

Не так-то легко было выразить обуревавшие ее чувства.

— Здесь мы в безопасности, — произнесла она, указывая на покрытую зеленью лунную почву, изнемогавшую от зноя под серебристыми сетями ползунов.

— Если не считать летучих тигров, — кивнула Флор.

Они отдыхали на оголенной вершине горы, где воздух был разрежен и куда не добрались даже гигантские вьюнки. Перед ними распахивался вид на беспокойную бескрайнюю зелень, совсем как дома, — хотя то здесь, то там виднелись округлые края скалистых кратеров.

— Этот мир меньше, — сказала Лили-Йо, снова пытаясь поделиться с Флор тем, что засело у нее в голове. — Здесь мы сами больше. Нам уже не приходится так часто сражаться.

— Вскоре придется.

— Но потом мы сюда вернемся. Это хорошее место, здесь меньше опасностей и нет столько врагов. Здесь племена людей могли бы жить, не испытывая великого страха. Вегги, и Той, и Мэй, и Грену, и всем остальным малышам понравится здесь жить.

— Они будут скучать по деревьям.

— Зато у нас есть крылья. Ко всему можно привыкнуть.

Эта неспешная беседа шла в неподвижной тени скалистого выступа. Над головами людей парили ползуны — серебряные пузыри на фоне багрового неба, — меряя шагами свои паутины и лишь изредка опускаясь к верхушкам сельдерея, шумевшим далеко внизу. Обратив свой взор на этих ослепительных существ, Лили-Йо вернулась мыслями к придуманному Пленниками Великому Плану и вновь пережила его в серии живых, ярких картин.

Да, многое было известно Пленникам. Они умели смотреть в будущее — в отличие от самой Лили-Йо. Она и все прочие вокруг нее жили подобно растениям, интересуясь происходящим сейчас и не загадывая на завтра. Одни лишь Пленники не были растениями. Из своих тесных камер они видели дальше тех, кто наслаждался свободой.

Пленники знали: те немногие, что достигали Истинного Мира, вынашивали мало детей, потому что были уже стары или потому что лучи, заставившие их отрастить крылья, убивали в них семя. Истинный Мир хорош и станет еще лучше, когда в нем будет больше людей. Поэтому похищать детей и младенцев из Тяжелого Мира необходимо, ведь это единственный способ заселить планету. Все это видели Пленники.

Это делалось издавна, на протяжении бессчетных веков: храбрые летуны являлись за детьми в тот, другой мир. Летуны, напавшие на племя Лили-Йо во время их восхождения к Верхушкам, прибыли именно за этим. Они забрали Байн, чтобы доставить ее сюда в коробочке огнежога, и ни о ком из них с тех пор не было слышно.

Многие опасности и несчастья подстерегали людей в долгом путешествии туда и обратно. Из тех, кто отваживался на это, немногие возвращались.

И вот теперь Пленники придумали лучший, еще более дерзкий план.

— К нам приближается ползун, — сказал Банд Аппа Бонди, пробуждая Лили-Йо от ее раздумий. — Надо приготовиться.

Он прошелся перед группой из двенадцати летунов, избранных для этой новой вылазки. Он был их лидером. Лили-Йо, Флор и Харис подчинялись ему, как и восемь других, трое мужчин и пять женщин. Самого Банда Аппу Бонди еще ребенком принесли в Истинный Мир; все прочие явились сюда тем же образом, что и Лили-Йо.

Медленно поднялись они на ноги, медленно расправили крылья. Настал решающий миг их великого путешествия. И все же люди почти не чувствовали страха, не умея смотреть вперед так, как это делали Пленники, — может, за исключением Банды Аппы Бонди и Лили-Йо. Она укрепила в себе волю, прошептав: «Таков Путь». Затем все они широко раскинули руки и взмыли навстречу ползуну.

Ползун успел покушать.

Он поймал в паутину одного из злейших своих врагов, летучего тигра, и высасывал соки, пока не осталась лишь хрупкая скорлупа. Теперь же он опустился на ложе сельдерея, подминая растения огромным брюхом. Двигаясь осторожно и медленно, ползун принялся отращивать почки, чтобы уже очень скоро направиться в черную пучину, куда его манили тепло и радиация. Он появился на свет здесь и, будучи еще очень молод, ни разу не совершал такого жуткого и с таким нетерпением ожидаемого путешествия к иному миру.

Почки ползуна проклюнулись из спины, свесились вниз, лопнули, упали на почву и поспешили прочь, чтобы поглубже зарыться в грязь, где, в мире и спокойствии, смогли бы начать неспешное, десятитысячелетнее развитие.

Пусть ползун и был молод, его тело пожирала болезнь. Он об этом не догадывался. На ползуна напал его смертельный враг — летучий тигр, но он не ведал этого. Огромное брюхо ползуна мало что могло чувствовать.

Двенадцать человек скользнули по воздуху и опустились на спину ползуну и на нижнюю часть брюха, скрытую от грозди его подслеповатых глаз. Они провалились в жесткую поросль, доходившую им до плеч и служившую ползуну волосяным покровом, после чего принялись осматриваться. Лучекрыл пронесся над их головами и пропал из виду. Три затаившихся кувыркуста бросились кто куда и затерялись в шерсти. Никакого движения — словно люди оказались не на живом существе, а где-то на невысоком пустом холме.

Постепенно им удалось растянуться цепочкой и двинуться вперед — опустив головы, поводя глазами: Банд Аппа Бонди с одного краю, Лили-Йо — с другого. Огромное тело ползуна было изрезано, изрыто и покрыто шрамами, так что движение по уходящему вниз склону не было легким. Шерсть росла пучками и была различных оттенков — зеленого, желтого, черного; тем самым одно гигантское тело превращалось, если смотреть сверху, во множество фигур помельче, создавая ползуну естественную защиту. То здесь, то там коренились колючие растения-паразиты, впитывавшие соки из тела своего носителя; большинство их погибнет, когда ползун пустится в странствие между мирами.

Люди выбивались из сил. Однажды, когда ползун пошевелился, они оказались сбиты с ног; по мере продвижения склон становился все более крутым, так что идти приходилось все медленнее и осторожнее.

— Здесь! — вскричала Ю Койн, одна из женщин.

Наконец им удалось найти то, что они искали, то, за чем их послали Пленники.

Собравшись вокруг Ю Койн с ножами наготове, стая людей принялась рассматривать то место на спине ползуна, где волокна его шерсти были аккуратно, полосами срезаны, оставляя оголенным участок не больше человеческого роста в поперечнике. Центр его украшал круглый шрам. Наклонившись, Лили-Йо приложила руку: на ощупь шрам показался ей очень твердым.

Ло Жинт приникла к нему ухом. Тишина.

Люди посмотрели друг на друга.

Никакого сигнала не было нужно, никакого сигнала не было дано.

Все вместе они опустились на колени и воткнули ножи вокруг шрама. Ползун зашевелился, и им всем пришлось упасть ничком. Неподалеку поднялся стебель с почкой на конце, она раскрылась, выплюнув семя, и то упало на далекую почву, прокатившись по спине ползуна. Иглоклык сожрал его, когда семя покатилось прочь от места падения. Люди же продолжали работать ножами.

Короста задвигалась, и люди, приподняв, легко ее оторвали. Темный, покрытый чем-то липким тоннель явился перед ними.

— Я пойду первым, — сказал Банд Аппа Бонди.

Он спустился в нору, и остальные последовали за ним. Круглый участок неба темнел над ними, пока последний из двенадцати не спустился, водворив крышку из твердой коросты на прежнее место. Раздался влажный чмокающий звук, когда та принялась заживлять рану, присасываясь к ее краям.

Люди съежились и надолго замерли там, где были, — во мраке едва заметно пульсировавшей пещеры. Они съежились с ножами в руках, сложив крылья, и человеческие их сердца тревожно бились в унисон.

Они оказались на вражеской территории — в нескольких смыслах сразу. В лучшие времена ползуны могли быть только случайными союзниками; они питались людьми с тем же удовольствием, с каким высасывали соки из всего остального. Но этот извилистый ход был делом лап черно желтого убийцы, летучего тигра. Одно из последних выживших насекомых, хитрый и изобретательный тигр инстинктивно сделал своей жертвой самое неуязвимое из всех живых существ.

Самка летучего тигра парит над ползуном, затем начинает выгрызать свой тоннель в его плоти. Зарываясь все глубже, она выбирает наконец место для камеры-ясель, выдалбливая ее прямо в живом ползуне, парализуя стены жалом, чтобы предотвратить их попытки заполнить, заживить пустоту. Там она откладывает яйца, прежде чем вновь выбраться наружу, из тьмы — к солнечному свету. И когда яйца раскрываются, личинки получают свежее пропитание, которого не может оказаться слишком мало.

Выждав какое-то время, Банд Аппа Бонди подал сигнал, и люди двинулись вперед, не без опаски спускаясь по тоннелю. Их движения направлялись слабым свечением. Спертый, насыщенный зеленью воздух проникал в легкие. Очень медленно, как можно тише, предельно осторожно спускались они — ибо впереди что-то шевелилось.

Внезапно оно подступило совсем близко.

— Смотрите! — выкрикнул Банд Аппа Бонди.

Из кромешной тьмы на людей набросилось нечто жуткое.

Прежде чем люди успели сообразить, где оказались, описавший дугу тоннель постепенно расширился, выведя их в камеру-ясли. Яйца летучего тигра уже успели лопнуть, и несметное количество личинок с широкими, в человеческую руку, челюстями обернулось к пришельцам, пощелкивая от ярости и страха.

В тот же миг, когда Банд Аппа Бонди рассек первую атаковавшую его личинку надвое, другая лишила его головы. Он рухнул, и его спутники встали над ним в полутьме. Продвигаясь вперед, они старались увернуться от щелкавших челюстей.

Если не считать их твердых как камень голов, личинки были мягкими и пухлыми. Одно движение меча — и они взрывались, заливая все кругом содержимым своих внутренностей. Они сражались, не умея сражаться. Люди яростно кололи их ножами, пригибались и кололи вновь. Никто из людей больше не погиб. Упершись спинами в стену, они рубили и резали, ломая челюсти, вспарывая тонкую кожу. Без устали они убивали, не испытывая ни ненависти, ни жалости, пока не оказались по колено в слякоти. Личинки хлопали своими пастями, корчились и умирали. Довольно хмыкнув, Харис зарубил последнюю из них.

И тогда одиннадцать человек устало отползли по тоннелю обратно, чтобы подождать, пока высохнет грязь в камере… И погрузиться затем в еще более долгое ожидание.

Ползун заерзал на своей постели из сельдерея. Слабые импульсы пробежали сквозь все его существо. Вещи, которые были исполнены. Вещи, исполнить которые еще предстояло. С первыми уже было покончено, вторые еще ждали конкретных действий. Выпустив кислород, ползун тяжко приподнялся.

Двигаясь поначалу очень медленно, он ухватился и повис на канате, чтобы затем взобраться ввысь, где в разреженном воздухе его ждала сеть. Прежде ползун всякий раз останавливался в этом вечернем небе, достигнув паутины. Но сейчас, кажется, ничто не мешало продолжить подъем. Воздух — ерунда, значение имеет лишь тепло; то самое тепло, что жжет до волдырей и жалит, согревает и ласкает, возрастая по мере подъема…

Ползун выпустил нить паутины из прядильного органа. Набирая скорость и все более укрепляясь в принятом решении, он послал свое великолепное растительное тело прочь, подальше от места, где попадались ему летучие тигры. Впереди, на не поддающейся определению дистанции, плыл полукруг света: белый, и голубой, и зеленый; этот полукруг был интересен, к нему стоило стремиться.

Ибо молодой ползун оказался вдруг в одиноком месте, ужасающем и прекрасном, насыщенном и непроглядной тьмой, и ярким светом, — в месте совершенно пустом. Надо лишь спешить вперед и хорошенько прогреваться со всех сторон… никаких больше забот…

…Разве что там, внутри, глубоко зарывшись в твою кору, засела небольшая стайка людей, использующих тебя на манер ковчега. Даже не догадываясь об этом, ты несешь их в мир, который некогда — ошеломляюще давно — всецело принадлежал их пращурам.

Глава 7

Почти повсюду в лесу звенела тишина.

Казалось, она обладает той же плотностью, что и слой зелени, который укрывал освещенную сторону планеты. То была тишина, стоявшая уже миллионы лет, обретавшая силу по мере того, как Солнце выплескивало все больше и больше энергии на первых этапах своего распада. Тишина вовсе не означала отсутствие жизни. Жизнь, набравшая воистину устрашающую мощь, присутствовала везде. Усилившаяся солнечная радиация, стеревшая с лица земли большую часть животного царства планеты, привела к триумфу растительности. Куда ни брось взгляд, в тысячах фантастических форм и личин, этим миром правила зелень. А растения лишены голосов.

Юное человеческое племя с Той во главе следовало по бесчисленным ветвям в своем долгом скитании, совсем не нарушая тишины. Они путешествовали высоко, у самых Верхушек, и по зеленой коже людей скользили, сменяя друг друга, прихотливые узоры, сотканные светом и тенями. Постоянно готовьте к любым неожиданностям, они спешили по занавешенным зеленью тропам со всей возможной осторожностью. Страх подгонял людей, не давая останавливаться, — у них, по сути, и не было определенной цели. Бег по ветвям давал им необходимую иллюзию безопасности, и потому они продолжали бежать.

Белая лента чьего-то языка заставила их замереть.

Язык медленно опускался в стороне от них, держась поближе к дающему убежище стволу. Бесшумно он тонул в листве, указывая с Верхушек куда-то далеко вниз, направляясь к далекой Почве, — жилистое щупальце, похожее на змею, твердое и голое. Люди следили за тем, как его кончик исчезает из виду в зелени под ветвью, пробивая себе дорогу к затянутому тенями нижнему уровню леса; как, разматываясь, белая лента языка погружается все ниже и ниже.

— Хобот-птица! — пояснила Той остальным. Пусть ее лидерство пока окончательно не утвердилось, остальные дети — все, кроме Грена, — собрались вокруг нее и с тревогой переводили взгляд с лица Той на продолжавший двигаться язык.

— Она не опасна? — спросила Фэй. Самой младшей, ей было пять лет.

— Мы убьем ее, — заявил Вегги, ребенок-мужчина. Он высоко подпрыгнул на ветви, и фигурка души звонко хлопнула по его бедру. — Я знаю как, я сам убью ее!

— Нет, ее убью я, — возразила Той, уверенно возвращая себе лидерство. Шагнув вперед, она принялась разматывать обвязанную вокруг талии плетеную веревку.

Остальные с тревогой наблюдали за ней, еще не слишком доверяя умению Той. Большей частью племя состояло из уже вполне зрелых, хоть и очень юных людей — широких в плечах, с сильными руками и длинными пальцами. Трое из них — а это достаточно много — были детьми-мужчинами: хитроумный Грен, самоуверенный Вегги, тихий Поас. Грен был старшим из троих и теперь шагнул навстречу Той.

— Я тоже знаю, как поймать хобот-птицу в ловушку, — сказал он, не сводя глаз с длинной белой трубки, продолжавшей свое погружение в лесную пучину. — Я буду держать тебя за веревку, Той, храня от опасности. Моя помощь нужна тебе.

Той с улыбкой обернулась: Грен был прекрасен, и когда-нибудь ему еще предстоит возлечь с ней. Затем она сдвинула брови, потому что лидер вновь созданного племени не мог допускать возражений.

— Ты теперь мужчина, Грен. Касаться тебя, кроме сезона ухаживания, — табу. Я сама поймаю эту птицу. Потом все мы поднимемся на Верхушки, чтобы убить ее и съесть. Это будет целый пир, и мы хорошо отпразднуем мое главенство.

Взгляды Грена и Той вызывающе скрестились. Но так же, как и Той еще не успела присвоить роль Предводительницы, он тоже еще не свыкся — да и не хотел свыкаться — с ролью бунтаря. Грен не соглашался с Той, но пока старался держать это при себе. Он отступил, сомкнув пальцы на свисавшей с пояса фигурке души — маленьком деревянном изображении себя самого, придававшем ему уверенности.

— Делай как знаешь, — сказал он, но Той уже успела отвернуться.

Хобот-птица восседала на самых верхних ветвях леса. Имея растительную природу, она могла похвастать крошечным мозгом и лишь простенькой, рудиментарной нервной системой. Нехватку всего этого она, впрочем, компенсировала внушительными размерами и живучестью.

Напоминая собой громадное семечко с двумя крыльями, хобот-птица ни за что не смогла бы сложить их вдоль округлого тела. Крылья вообще практически не двигались, хотя покрывавшие их чувствительные гибкие волоконца и размах в пару сотен метров позволяли им использовать силу ветра, колыхавшего этот мир-теплицу.

Устроившись на насесте, хобот-птица принялась разматывать уложенный в зобу невероятной длины язык, опуская его все ниже и ниже — к пище, спрятанной в туманных глубинах леса. И наконец мягкие выросты на кончике ее языка коснулись Почвы.

Осторожно и медленно чувствительные щупы начали исследовать поверхность, готовые втянуться в язык при малейшей из многочисленных опасностей, подстерегавших хобот-птицу в том темном краю. Искусно избежав гигантских наростов плесени и грибков, язык обнаружил клочок голой земли, влажной, рыхлой, наполненной питательными веществами. И сразу же погрузился в почву. Хобот-птица принялась за еду.

— Тихо! — шепнула Той, готовясь напасть. За спиной она ощущала охватившее остальных возбуждение. — Ни звука.

Веревка уже была привязана к ножу. Теперь Той подалась вперед и, обернув свободный конец вокруг белесой трубки, завязала ее, превратив в скользящую петлю. Лезвие ножа она погрузила в ствол дерева, закрепив тем самым ловушку. Немного погодя язык набух и стал увеличиваться в диаметре, когда грунт внутри него начал долгий подъем к желудку хобот-птицы. Хватка петли упрочилась. И пусть хобот-птица пока не понимала этого, теперь она стала пленницей и уже никуда не могла улететь со своего насеста там, наверху.

— Хорошая работа! — с уважением похвалила Пойли. Она была ближайшей подругой Той и во всем старалась подражать ей.

— Быстро, на Верхушки! — крикнула Той. — Мы убьем хобот-птицу, она уже не может спастись.

Все они стали карабкаться ввысь по ближайшему стволу, стремясь скорее добраться до пойманной хобот-птицы, — все, кроме Грена. Он не был особенно своевольным, но знал о существовании иных, более простых способов подняться на Верхушки, кроме утомительного лазания по стволу. Теперь он коротко свистнул уголком рта, как научился у старших в прежнем племени, у Лили-Йо и мужчины Хариса.

— Полезай же, Грен! — позвал его Поас, сидевший уже высоко на стволе.

Когда Грен покачал головой в ответ, Поас пожал плечами и пополз дальше, догоняя остальных.

Подчиняясь зову Грена, сквозь кружево листвы к нему, кружась, опустился зонтик дамблера. Лопасти бесшумно вращались, а на конце каждой спицы притаились крохотные пассажиры — странной формы семена.

Грен взобрался на дамблера, тесно прижался телом к его черенку и высвистел новый приказ. Медленно повинуясь, зонтик понес его вверх, так что Грен оказался на Верхушках сразу за остальными членами племени — совершенно спокойный, тогда как прочие тяжело дышали после быстрого восхождения.

— Не стоило этого делать, — раздраженно бросила ему Той. — Ты подвергался опасности.

— Ничто не поймало и не съело меня, — возразил Грен.

Но, несмотря на это, по его спине внезапно пробежал холодок, ибо Грен знал, что Той права. Карабканье по дереву было трудным, но куда более безопасным средством подъема. Полет среди листьев, откуда в любое мгновение могли появиться ужасные создания, чтобы утащить отважного летуна в неведомые зеленые глубины, был одновременно и легок, и крайне опасен. И все же Грен избежал всех опасностей. Племя очень даже скоро увидит, насколько он умен.

Длинный белый язык пойманной хобот-птицы все еще пульсировал неподалеку. Сама птица припала к ветви прямо над их головами, скосив свои необъятные примитивные глаза на врагов. Головы у нее вообще не было. Меж ее напряженными, распростертыми в стороны крыльями вниз свисала тяжелая сумка тела, испещренная роговыми выростами глаз и утолщениями почек, среди которых свешивался зоб, протянувший язык вниз. Развернув свою маленькую армию, Той смогла атаковать это страховидное создание сразу с нескольких сторон.

— Убейте ее! — кричала Той. — Прыгайте разом! Быстро, дети мои!

Завывая от нетерпения так, что непременно навлекли бы на себя гнев Лили-Йо, они набросились на хобот-птицу там, где она восседала без намека на грациозность, — среди верхних ветвей.

Тело хобот-птицы вздулось, крылья ее задрожали в растительной пародии на страх. Восемь человек — все племя, исключая Грена, — рассыпались по мягкой, перьеобразной зелени ее спины, нанося птице глубокие раны, поражая ее несложную нервную систему. Опасность ждала и здесь: внезапно пробужденный от дремоты, из-под низкой поросли на спине птицы выполз летучий тигр, оказавшийся почти лицом к лицу с Поасом.

Увидав перед собой готового сразиться с ним черно-желтого врага размером с себя самого, ребенок-мужчина отшатнулся с громким писком. В эти последние дни Земли, сонно тянувшей лямку долгого заката своего существования, выжили, мутировав, лишь несколько семейств из некогда обширных орденов перепончатокрылых и двукрылых; самым страшным были летучие тигры.

Вегги бросился помочь другу. Увы, поздно! Потеряв равновесие, Поас упал навзничь, и летучий тигр завис прямо над ним. Округлые пластины тела насекомого выгнулись дугой, в воздухе сверкнул загнутый конец его жала, и черный крюк этого грозного орудия с силой вонзился в незащищенный живот Поаса. Многочисленные клешни вцепились в мальчика, и с торопливым рокотом крыльев летучий тигр поднялся над хобот-птицей, унося прочь парализованную жертву. Вегги швырнул вслед свой меч, но даже не задел быстро удалявшееся насекомое.

Времени горевать не было. Волны какого-то подобия боли стали расходиться по телу растения, и хобот-птица все отчаяннее пыталась вырваться. Лишь слабый захват веревки Той удерживал ее на месте, но кинжал с легкостью мог выдернуться из дерева, освободив птицу.

Все еще сидя на корточках под брюхом у хобот-птицы, Грен слышал вопль Поаса и понял, что произошло что-то неладное. Он видел, как содрогается зависшее над ним громадное тело, слышал скрежет сочленений крыльев птицы, когда те принялись молотить воздух. На его голову просыпался целый дождь мелких веток и обрывков зелени, вокруг ломались ветви, сыпались листья. Конечность, в которую он вцепился мертвой хваткой, мелко дрожала.

Греном овладела паника. Он твердо знал лишь одно: хобот-птица может спастись, и потому должна умереть как можно быстрее. Не имея необходимого опыта, он тупо принялся бить ножом по вытянутому языку, молотящему ствол дерева далеко внизу в судорожных попытках освободиться.

Снова и снова Грен погружал свой нож в белую мякоть, и вскоре в шланге живой землечерпалки появилась прореха. Полужидкий грунт, высосанный птицей из почвы и предназначавшийся ей в пропитание, хлынул из дыры, обдав Грена потоком грязи. Птица конвульсивно дернулась, и рана стала еще шире.

Охвативший Грена ужас не помешал ему понять, что должно сейчас произойти. Он вскочил, вытянув кверху руки, ухватился за некое подобие протуберанца на теле хобот-птицы и, содрогаясь, приник к ее спине. Все что угодно, лишь бы не остаться одному в лабиринтах леса, где можно провести половину жизни, так и не повстречав людей.

Хобот-птица дергалась, борясь за свободу. Новые и новые рывки увеличивали сделанную Треном дыру на ее языке, но птица продолжала тянуть, пока не оторвала его совсем. Наконец высвободившись, она взмыла в воздух.

В смертельном ужасе цепляясь за выросты и щупальца, Грен вскарабкался на широкую спину птицы, к которой приникли еще семеро перепуганных людей. Он присоединился к остальным, не проронив ни слова.

Хобот-птица мчалась ввысь, прямо к слепящему небу. Там пылало Солнце, медленно готовившее наступление того дня, когда оно обратится наконец в сверхновую звезду и выжжет дотла и себя, и все свои планеты. А внизу, под брюхом хобот-птицы, вращавшейся подобно семени сикомора, которое она так напоминала, качалась бескрайняя зелень, поднимавшаяся в своей неудержимости, подобно кипящему молоку, навстречу породившему ее пламени.

Той что-то кричала племени.

— Режьте птицу! — взывала она, встав на колени и размахивая мечом. — Бейте ее ножами! Режьте на куски! Убейте ее — или мы никогда уже не вернемся в джунгли.

Той была прекрасна в лучах солнца, покрывших бронзой ее зеленую кожу. Ради нее Грен вновь и вновь вонзал свой нож в птицу. Вегги и Мэй трудились сообща, вырезая большую дыру в твердой шкуре хобот-птицы, отбрасывая прочь ошметки. Подхватываемые хищниками, куски зеленой плоти даже не успевали долететь до колышущегося внизу леса.

Еще довольно долго хобот-птица продолжала полет, не подозревая о происходящем. Люди устали прежде, чем она успела хоть что-то почувствовать. Но даже частичная чувствительность имеет пределы стойкости; истекая зеленоватой жидкостью, хлеставшей из множества ран, хобот-птица наконец дрогнула, и ее крылья утратили плавность взмахов. Все еще достаточно ровно удерживаясь в воздухе, она начала снижение.

— Той! Той! Живые тени, ты только посмотри, куда мы летим! — вскричала Дрифф. Она указывала прямо перед собой, на сияющую рябь, к которой они стремительно приближались.

Никто из этих юных людей в жизни своей еще не видел моря; лишь интуиция и глубоко сидящее знание о родной планете подсказали им, что птица несет их к каким-то новым суровым опасностям.

Полоска берега двинулась им навстречу, словно приветствуя, — здесь шла никогда не прекращавшаяся схватка, одно из самых жестоких сражений за выживание: здесь порождения суши встречались с созданиями, явившимися из глубин океана.

Цепляясь за выросты на коже хобот-птицы, Грен пробился вперед, туда, где лежали Той и Пойли. Он понимал, что на нем немалая часть вины за их теперешние беды, и хоть в чем-то надеялся оказаться полезным.

— Мы можем позвать дамблеров и спастись, улетев на них, — предложил он. — Они отнесут нас прямо домой.

— Хорошая мысль, Грен, — воодушевленно подхватила Пойли, но брошенный на них обоих взгляд Той ничего не выражал.

— Так попробуй, позови дамблера, Грен, — сказала она.

Он послушно скривил лицо, чтобы свистнуть. Но потоком воздуха звук отнесло в сторону. В любом случае, они летели слишком высоко для семян свистополоха. Пристыженный, Грен умолк и отвернулся от остальных, чтобы повнимательнее разглядеть, куда же они летят.

— Если бы эта идея была нам хоть чем-то полезна, она явилась бы мне, — сказала Той, обращаясь к Пойли. «Вот дура», — подумал Грен, не удостоив ее взглядом.

Хобот-птица уже не так быстро теряла высоту; она достигла теплого восходящего потока воздуха и теперь парила в нем. Ее слабые, запоздалые попытки развернуться к проносящейся внизу полоске берега привели лишь к тому, что полет продолжался параллельно, и у людей появилось сомнительное преимущество увидеть то, что их там ожидало.

На морском берегу шла сложно организованная бойня, продолжавшаяся бесчисленные тысячелетия, безо всяких полководцев. Или, может быть, одна из воюющих сторон все же имела своего генерала, ибо всю сушу без остатка покрывало то единственное непобедимое дерево, что выросло, и раскинулось, и расползлось, и поглотило собою все, от одного побережья до другого. Соседи его голодали, враги были побеждены. Дерево захватило целый континент, вплоть до линии, раз и навсегда отделившей дневную сторону Земли от противоположной, где царила вечная ночь. Дерево почти победило само время, ибо бесчисленные стволы наделили его жизнью, окончание которой нельзя было даже предвидеть; впрочем, победить море оно было бессильно. У побережья Великое Дерево остановилось, отшатнувшись.

На этой узкой полоске, меж камнями, в песке и в болотцах вдоль береговой линии отдельные виды побежденных смоковницей деревьев держали последнюю оборону. Морское побережье стало им негостеприимным прибежищем. Искореженные, смирившиеся со своим поражением, они здесь росли как могли. Это место называлось Нейтральной Полосой, поскольку с обоих флангов их осаждали враги.

Со стороны континента им противостояла молчаливая мощь гигантского дерева-победителя. На всем протяжении берега вдоль его рубежей побежденным деревьям приходилось сдерживать набеги ядовитых водорослей и прочих неприятелей, чей натиск никогда не ослабевал.

И надо всем этим сияло солнце — равнодушный сеятель раздора.

Раненая хобот-птица падала уже быстрее, и люди вскоре смогли услышать хлюпанье шевелившихся внизу морских растений. Наездники птицы сбились в тесную кучку, без надежды на чью-то помощь, покорно ожидая своей участи.

Птица падала почти отвесно, покачиваясь из стороны в сторону. Она летела над побережьем, которое было отмечено бахромой растительности, взросшей в спокойных, не знающих приливов и отливов водах. С трудом шевеля крыльями, птица отклонилась от линии берега, направившись к узкому каменистому мысу, выступавшему далеко в море.

— Смотрите! Там внизу замок! — вскричала Той.

Замок стоял на краю мыса; серого цвета, высокий и тонкий, он, казалось, ходил ходуном, но причиной тому были судорожные усилия стремившейся к нему хобот-птицы. Она опускалась все быстрее, намереваясь обрушиться на мыс. Видимо, погибающее растение углядело небольшой пустырь у подножия замка и направлялось туда, посчитав его единственным безопасным клочком суши.

Но хлопающие крылья, подобно старым парусам в бурю, уже не подчинялись ничьим приказам. Громада тела хобот-птицы накренилась, Нейтральная Полоса и море подались ей навстречу, а замок вместе с мысом буквально бросились к ней.

— Держитесь крепче! — завопил Вегги.

В следующий миг птица врезалась в шпиль замка, и резкий удар швырнул людей вперед. Одно из ее крыльев треснуло пополам, а сама птица пристала к уходящему ввысь контрфорсу шпиля.

Той первая сообразила, что должно сейчас произойти: хобот-птица неизбежно рухнет, увлекая за собою людей. Проворно, словно кошка, Предводительница прыгнула в сторону, в нишу, образовавшуюся между несимметричными верхушками двух опор-контрфорсов и корпусом самого замка. Затем она крикнула, призывая остальных присоединиться к ней.

Один за другим они прыгали на найденную Той узкую платформу, она же каждого ловила и удерживала от падения. Последней была Мэй. Сжав в кулаке деревянную фигурку собственной души, она прыгнула и оказалась в безопасности.

Хобот-птица беспомощно смотрела на них, закатив бороздчатый, полосатый глаз. У Той было время заметить, что недавний удар расколол огромное тело на чудом державшиеся вместе две половины. И тогда птица стала соскальзывать.

Ее изуродованное крыло поползло вниз по стене замка. Хватка птицы ослабла. Она упала.

Перегнувшись через естественный вал, люди наблюдали за падением.

Хобот-птица ударилась о пустую площадку у основания замка и перекатилась в сторону. С присущей ее роду цепкой хваткой за жизнь птица еще была далека от гибели; подобравшись, она захромала прочь от серого строения, описывая неровный полукруг, волоча за собой ошметки крыльев.

Одно крыло свесилось с каменистого обрыва, и кончик ненадолго там задержался, указывая на недвижное море.

Поверхность воды немедленно вздыбилась под напором водорослей. На протяжении всей своей длины эти ленты были украшены пунктиром напоминавших лезвия наростов. Почти нехотя они принялись стегать ими крыло хобот-птицы.

Хотя их попытки зацепить кончик крыла поначалу казались неуверенными, но затем они возобновлялись с новой силой. Все дальше и дальше в море, уже до четверти мили от берега, воды бурлили под яростными ударами плетей, снова и снова наносимыми водорослями, охваченными упрямой, неизбывной ненавистью к любым формам жизни, кроме своей собственной.

Едва один из ударов достиг цели, хобот-птица попыталась отползти от обрыва. Но предел досягаемости водорослей, когда те разошлись не на шутку, оказался на удивление далеким, и птица уже не могла спастись бегством, как ни старалась ускользнуть под градом сыпавшихся на нее ударов.

Некоторые из напоминавших кинжалы выростов, хлеставших несчастное существо, настолько сильно били по ее телу, что лопались. Темная, напоминающая раствор йода жидкость выплескивалась из них, пенясь и дымком поднимаясь в воздух.

Там, где яд попадал на хобот-птицу, пострадавшие участки ее тела исходили коричневым паром.

Хобот-птица не имела возможности испускать вопли, тем облегчая очевидные страдания. Странным способом, напоминавшим нечто среднее между полетом и прихрамывающим бегом, она припустила вдоль края обрыва, направляясь к побережью, поднимаясь при первой возможности в воздух, пытаясь спастись от ударов. Крылья ее тлели, источая пар.

Но кошмарное побережье давало пропитание не единственному виду водорослей. Лихорадочные удары прекратились, и усаженные лезвиями плети исчезли в волнах, измотанные бурной деятельностью.

Им на смену из воды выпрыгнули длиннозубые зеленые создания, окружившие весь мыс частоколом шипов. Бежавшая в страхе птица лишилась части своей кожуры, но достигла пляжа перед строем древесных стволов прежде, чем крючья надежно схватили ее, удерживая на месте. Все больше и больше водорослей вытягивали свои колышущиеся в воздухе лапы, чтобы вцепиться ими в крыло хобот-птицы. Сопротивление стало бесполезным. Перегнувшись через край обрыва, птица не удержалась и с шумом рухнула в воду. Казалось, целое море ощетинилось голодными глотками, чтобы встретить ее.

Напуганные люди наблюдали за происходящим с вершины замка.

— Мы никогда больше не вернемся в лес, — прохныкала Фэй. Она была младшей и не смогла удержать слез.

Водоросли заслужили награду, но еще не выиграли схватку за нее, ибо растения Нейтральной Полосы тоже учуяли поживу. Тесно зажатые между джунглями и морем, некоторые из них, формой напоминавшие мангры, давным-давно поселились на мелководье. Другие, по своей природе более паразитические, росли на соседях, спуская вниз твердые и колючие, похожие на ежевику, побеги — своего рода рыболовные снасти с целым набором крючков.

Эти два вида первыми заявили свои претензии на жертву, не дожидаясь спешащих к ней прочих хищников, и попытались отбить ее, выудив из цепких объятий своих морских недругов. Вперед метнулись их гибкие корни, восставшие из морской глади, подобно щупальцам некоего устоявшего перед всемирным потопом спрута. Они ухватили птицу, и битва закипела.

Вся береговая линия вдруг ожила. Страшная армия, вооруженная цепами и копьями, бросилась в атаку. Все кругом исступленно корчилось, вытягиваясь и сокращаясь. Море оказалось взбито в пену, что усилило ужас происходящего, частично скрыв дерущихся. Летающие создания, «кожистые перья» и лучекрылы, налетели из лесу в надежде извлечь собственную выгоду из схватки.

В азарте бессмысленной бойни хобот-птица была разодрана на куски и забыта. Части ее плоти мелькали над водой и пропадали в пене.

Той поднялась на ноги, понемногу обретая уверенность.

— Мы должны бежать отсюда, — сказала она. — Сейчас мы сумеем добраться до берега.

Семь испуганных бледных лиц обернулись к ней, словно Той вдруг сошла с ума.

— Мы все там погибнем, — выдавила Пойли.

— Нет! — с яростью возразила Той. — Теперь мы не должны погибнуть. Все эти твари сражаются друг с другом и потому слишком заняты, чтобы нам навредить. Надо спешить, пока не стало слишком поздно.

Авторитет Той еще не был абсолютным. Абсолютного доверия у племени пока не вызывал никто. Увидев, что они собираются начать спор, Той разъярилась и принялась колотить Фэй и Шри. Но основными ее оппонентами оставались Мэй и Вегги.

— Там нас могут настичь в любой момент, — сказал Вегги. — Спасения нет. Разве мы не видели, что произошло с хобот-птицей, такой большой и сильной?

— Мы не можем остаться здесь и погибнуть, — со злостью сказала Той.

— Надо остаться и подождать, пока не произойдет еще что-нибудь, — сказала Мэй. — Пожалуйста, давайте останемся!

— Ничего тут не произойдет, — мотнула головой Поили, принимая сторону подруги. — Ничего хорошего, уж точно. Таков Путь. Мы сами должны заботиться о себе.

— Нас всех убьют, — упрямо повторял Вегги.

В отчаянии Той повернулась к Грену, старшему из детей-мужчин.

— Что скажешь ты? — спросила она.

Грен с напряженным, застывшим лицом наблюдал за бушевавшей внизу битвой. Он был так же напряжен, когда обернулся.

— Ты возглавляешь племя, Той. Все, кто способен подчиняться, должны это делать. Так гласит закон.

Той встала.

— Пойди, Вегги, Мэй, все остальные — за мной! Мы пройдем сейчас, пока эти злые существа заняты схваткой и ничего не видят. Мы сумеем вернуться в лес.

С этими словами она перебросила ногу через куполообразное навершие опоры и начала скользить вниз по ее наклонной поверхности. Остальными внезапно овладела паника; испугавшись, что могут остаться одни, они последовали за Той. Всей гурьбой вскарабкались они на опору и принялись съезжать по ней, цепляясь за ничтожные неровности.

У подножия замка, превратившись в карликов рядом с уходящей ввысь серой стеной, они на мгновение остановились. Их удерживал страх.

Знакомый им мир имел нереально плоские очертания. Из-за горевшего в небе грандиозного солнечного диска их тени лежали под ногами, подобные никому не нужной, не обращавшей на себя внимание грязи. Теней почти не было, и окружающий их пейзаж казался плоским, словно вырезанным из бумаги. Он был мертв, как на скверном, неумелом рисунке.

Битва на побережье не стихала. В эту последнюю эпоху Земли — как, пожалуй, и всегда — всеми важными событиями управляла Природа. Она была здесь всесильной хозяйкой и под конец словно прокляла творение собственных рук.

Совладав со страхом, Той двинулась вперед.

Когда ее соплеменники бежали за Той, прочь от загадочного замка, подошвы их ног пощипывал яд, коричневыми лужицами расплесканный на камнях. Солнечный жар быстро высушил его, почти обезвредив.

Уши наполнял шум кипящей рядом битвы. Тела беглецов обдавало клочьями пены — но охваченные яростью воюющие стороны не обращали на людей внимания, настолько были поглощены своим бездумным противоборством. Поверхность моря то и дело покрывалась воронками взрывов. Некоторые из деревьев, росшие на Нейтральной Полосе, век за веком осаждаемые с моря на этой узкой территории, погружали свои корни в скудный песок, находя там не только питание, но и защиту от врагов. Они нашли там древесный уголь, они высосали оттуда серу, они откопали там нитрат калия. В своих заплетенных узлами внутренностях они очистили и смешали их.

Получившийся в результате порох возносился затем по венам дерева к связкам орехов, подвешенным у верхушки кроны. И ветви швыряли теперь свои взрывоопасные орехи в клубки водорослей. Оцепеневшее море извивалось под грохотом бомбардировки. План, придуманный Той, был не особенно хорош; людям удалось выжить благодаря скорее счастливой случайности, чем взвешенному анализу. С одной стороны мыса огромная масса водорослей далеко выбралась из воды, чтобы облепить пороховое дерево. Своим весом водоросли тянули его вниз, и вокруг кипел отчаянный бой. Крошечные люди пробежали мимо, не замеченные в пылу сражения, и укрылись от опасности в высоких зарослях пырея.

Только тогда они осознали, что с ними нет Грена.

Глава 8

Грен все еще лежал на слепящем солнце, съежившись за низкой стеной, окружавшей верхнюю площадку замка.

Он не последовал за Той и остальными, но не только из-за страха. Грен знал, как важно подчиняться Предводительнице, потому и поддержал ее. И все же Грена не так-то просто было заставить слушаться. Особенно теперь, когда предложенный Той план побега с мыса сулил так мало надежды на спасение. Вдобавок у Грена появились собственные соображения, которые он даже не смог бы высказать вслух.

— И как только люди могут говорить друг с другом! — сказал он себе. — Кажется, существует так мало слов. Должно быть, когда-то их было гораздо больше!

Возникшая у Грена идея имела прямое отношение к замку, на вершине которого он оказался.

Остальные не так часто предавались размышлениям, как Грен. Высадившись на шпиль, они сразу перевели внимание на что-то другое. Грен был не таков; он быстро понял, что замок сложен вовсе не из камня. Построить такое могли лишь разумные существа. Только одному из видов было под силу возвести такое строение, и в распоряжении у этого вида непременно должен быть безопасный путь от замка к берегу.

Поэтому сразу после того, как Грен проследил за бегством своих сотоварищей по каменистой тропинке, он постучал рукоятью ножа по стене, рядом с которой сидел.

Поначалу стук оставался без ответа.

Но вскоре, безо всякого предупреждения, часть башни позади Грена раздалась в стороны. Он обернулся на еле слышный шум, чтобы встретить восьмерых термитов, которые вышли к нему из темноты, царившей в недрах замка.

Некогда злейшие враги, ныне термиты и люди встречались почти с родственным добросердечием, словно долгая череда тысячелетий сковала их прочными узами. Теперь, когда люди оказались скорее изгоями, чем покорителями Земли, с этими насекомыми они были на равных.

Термиты окружили Грена и внимательно изучали его, непрерывно работая жвалами. Он стоял неподвижно и смирно, пока их белые тела суетились вокруг. Термиты почти не уступали ему ростом. Он чувствовал исходящий от них запах — кисловатый, но вовсе не отталкивающий.

Удостоверившись, что человек безвреден, термиты вернулись к опорам. Грен не знал, могут ли они что-то видеть под пылающим солнцем, но, по крайней мере, отзвуки борьбы в море долетали до них достаточно явственно.

Колеблясь, Грен придвинулся ближе к отверстию в башне. Оттуда исходил странный свежий аромат.

Двое термитов подскочили к нему и заступили путь, выровняв челюсти с его горлом.

— Я хочу спуститься, — сказал им Грен. — Я не причиню вам беспокойства. Позвольте мне пройти.

Один из термитов исчез в дыре. Через минуту он вернулся с еще одним термитом. Грен попятился. Голову пришедшего украшало гигантское утолщение.

Эта поросль была нездорового коричневого цвета; ее пористую поверхность покрывали тесно расположенные ямки наподобие сотов, изготавливаемых древесными пчелами. Она покрывала всю голову термита, неопрятным кольцом охватывая и шею. Вопреки этой страшноватой ноше, термит казался достаточно активным. Он шагнул вперед, и остальные термиты расступились. Казалось, он уставился на Грена, но вскоре отвернулся.

Водя по песку, лежащему под ногами, термит принялся рисовать. Грубый, но четкий рисунок изображал замок и длинную линию по соседству, соединив их узкой полосой, образованной двумя параллельными чертами. Очевидно, длинная линия должна была изображать побережье, а полоса — мыс.

Грен был поражен. Прежде он и не подозревал о подобных художественных способностях насекомых. Не отрывая взгляда от линий, он обошел вокруг рисунка.

Термит отступил на шаг и стоял, как бы рассматривая Грена. Было ясно, что теперь от него чего-то ждут. Собравшись с духом, он склонился и добавил к рисунку на песке несколько нерешительных, кривых линий. Грен провел черту от вершины башни к ее центру, а оттуда — через середину полоски, к берегу. Выпрямившись, он ткнул себя в грудь.

Сложно сказать, поняли ли насекомые эту его просьбу или нет. Они просто развернулись и заспешили обратно, внутрь башни. Решив, что ничего больше от него не ждут, Грен последовал за ними. На сей раз его не остановили; видимо, просьба была понята и удовлетворена.

Он вновь почувствовал странный, насыщенный темнотой запах.

Нельзя сказать, чтобы Грен чувствовал себя уверенно, оказавшись внутри замка, особенно после того, как вход был наглухо закрыт. После яркого солнечного света внутренность башни казалась погруженной в полную, беспросветную тьму.

Спуск внутри башни оказался легким для такого подвижного, проворного человека, каким был Грен, тем более что это очень походило на спуск в нечто подобное естественному дымоходу, на стенках которого хватало выступов для опоры. С растущей уверенностью Грен спускался, цепляясь за них сильными пальцами.

Когда глаза привыкли к темноте, Грен увидел, что тела термитов слабо светятся, что придает им несколько призрачный вид. В башне их было множество, но все они хранили полное молчание. Как некие фантомы, они перемещались, бесшумно двигаясь целыми рядами — вниз и вверх, навстречу друг другу. Грен не мог понять, чем вызвана подобная активность.

В конце концов Грен и его проводники достигли подножия замка и ощутили под ногами твердую почву. По прикидкам Грена, теперь они должны были оказаться под уровнем поверхности моря. Воздух здесь был тяжел и влажен.

Далее Грена сопровождал лишь термит с ноздреватыми наростами на голове; остальные ушли и темноту, построившись по-военному и даже не оглянувшись. Грен заметил, что внизу разлит загадочный зеленоватый свет, делающий предметы видимыми, скорее не высвечивая их, а подчеркивая глубокой тенью; поначалу Грен не понимал, откуда идет это свечение. Ему надо было спешить за проводником. Неровный коридор, по которому они шли, был полон движения. Повсюду куда-то спешили целеустремленные термиты, но вокруг хватало и существ поменьше, их вели куда-то, подгоняя, иногда поодиночке, иногда целыми группами.

— Не так быстро, — взмолился Грен, но его проводник не замедлил шага, ничем не показав, что слышал просьбу.

Зеленый свет становился все сильнее, зыбким туманом окутывая стены коридора. Грен видел, что он просеивается сквозь куски слюды неправильной формы, очевидно оказавшиеся в тоннеле благодаря творческому гению насекомых. Эти слюдяные стекла представляли собой настоящие окна, выходившие в море, и через них можно было наблюдать за действиями копошащихся там грозных водорослей.

Целеустремленность обитателей этого подземного мира поразила Грена. По крайней мере, они были слишком заняты своими делами, чтобы замечать идущих; никто не остановился, чтобы их рассмотреть, пока ими не заинтересовалось одно из существ, принадлежавших термитам. Четырехлапое и пушистое, оно имело длинный хвост и светящиеся желтые глаза, а ростом почти не уступало самому Грену. Устремив на него горящие зрачки, существо вскричало: «Ми-ау!» — и попыталось потереться о него. Длинные усы существа коснулись его руки. Содрогнувшись, Грен отдернул руку и поспешил дальше.

Пушистое создание смотрело ему вслед с чем-то вроде сожаления. Затем оно повернулось и последовало за термитами — биологическим видом, который по прошествии тысячелетий научился относиться к нему терпимо и кормил его. Чуть погодя Грен увидел еще нескольких представителей того же мяукающего племени; некоторые из них также были заражены и почти полностью покрыты разросшимся на их теле грибком.

Наконец Грен и его проводник подошли к развилке, где широкий основной тоннель разделялся на несколько ходов поуже. Не задержавшись ни на мгновение, проводник выбрал путь, уходивший куда-то ввысь. Царившая здесь тьма внезапно рассеялась, когда термит приподнял плоский камень, загораживавший вход, и протиснулся наружу, где сияло солнце.

— Вы были добры ко мне, — сказал Грен, выбираясь вслед за термитом. Он старался держаться подальше от коричневой поросли на голове термита.

Термит, даже не оглянувшись, вновь забрался в нору и затворил ее камнем.

Грен не нуждался в подсказках, чтобы понять, где очутился. Вокруг него простиралась Нейтральная Полоса.

Он чувствовал зловещий запах моря. До него доносились отзвуки битвы между водорослями и наземными растениями, хотя этот шум теперь часто прерывался: враждующие стороны устали и нуждались в передышке. Он ощущал вокруг напряжение, непривычное для человека, родившегося и выросшего в относительно безопасных средних слоях леса. И еще он видел пылавшее надо всем этим солнце, с легкостью пронизывавшее спутанное кружево листвы.

Земля под ногами Грена была вязкой смесью глины и песка с торчащими тут и там камнями. То была бесплодная почва, и росшие на ней деревья выживали с трудом. Их стволы были перекручены, листва худосочна. Многие обвивались друг вокруг друга, пытаясь обрести поддержку, а неудачники лежали здесь же, на земле, застыв в невообразимых корчах. Более того, некоторые из них развили такие странные способы самозащиты за протекшие века, что едва напоминали собою деревья.

Грен решил, что лучше всего будет пробраться к началу мыса и попробовать найти там следы Той и остальных. Добравшись до кромки побережья, углядеть мыс с замком будет нетрудно; должно быть, он виден отовсюду.

Гадать, в каком направлении лежит море, Грену не пришлось: прогалины меж скрученными стволами ясно показывали, где проходит внутренняя граница Нейтральной Полосы. Ее ни с чем нельзя было спутать.

Вдоль линии, отмечавшей конец плодородной почвы, смоковница обозначила и хранила свой периметр. Она стояла неколебимо, хоть ее ветви и покрывали шрамы от бесконечных посягательств ежевики и когтистых веток других растений. И для того, чтобы помочь дереву в обороне, в усмирении изгнанных на Нейтральную Полосу видов, здесь собрались создания, пользовавшиеся им как убежищем, — быстрохваты и вялохваты, кусты скок-ягоды и мехострела, не считая прочих хранителей границы, следивших за любым движением вдоль всего края разросшейся до размеров континента смоковницы.

Повернувшись спиной к этому грозному барьеру, Грен осторожно двинулся вперед.

Он шел не спеша. Каждый звук заставлял его вздрагивать. Однажды ему пришлось броситься наземь, когда из чащи в него выстрелило целое облако длинных смертоносных игл. Приподняв голову, Грен увидел кактус, который, встряхнувшись разок-другой, принялся перезаряжать свои самострелы. Грен никогда не видел ничего подобного, и у него сжалось сердце при мысли о всех неведомых опасностях, таившихся вокруг.

Чуть дальше он столкнулся с еще более диким способом охоты.

Грен шагнул в проем искривленного ствола дерева, образовавшего петлю. Едва он сделал шаг, петля с треском затянулась. Грен чудом избежал ее мертвой хватки и содрал при этом кожу на лодыжке. Пока он лежал, тяжело дыша, мимо него прошмыгнуло какое-то существо — настолько близко, что Грен мог бы дотронуться до него рукой.

То была длинная, затянутая в твердые латы рептилия с дружелюбной ухмылкой, открывавшей множество мелких, но острых зубов. Некогда (в те далекие дни, когда человек имел названия для всего в этом мире) эта рептилия звалась аллигатором. Она бросила на Грена смиренный взгляд и шмыгнула под лежавшее рядом бревно.

Почти все виды животных вымерли миллион лет тому назад. Их подавила и истребила масса быстрорастущей зелени — ведь солнце отдало свое предпочтение растениям. И все же, когда последние остатки старых деревьев были вытеснены в болота и на берег океана, вместе с ними в изгнание удалились и некоторые, очень немногие, виды животных. Здесь, на Нейтральной Полосе, они и пребывали, радуясь теплу и наслаждаясь жизнью — пока еще эта жизнь не оставила их.

Поднявшись, Грен продолжал путь еще медленнее, оглядываясь с еще большей опаской.

К этому времени доносившийся с моря шум прекратился, и он шагал в полной тишине. Все вокруг хранило молчание, словно ожидая чего-то, как бы на время обращенное в камень.

Склон становился все более пологим. Под ногами скрипела галька. Деревья, росшие здесь еще более редко, сбивались в группки, чтобы вместе отражать набеги с моря.

Грен остановился. Тревога все еще владела его сердцем. Он по-прежнему хотел воссоединиться с остальными, хоть и чувствовал неловкость при мысли об этом: не потому, что повел себя упрямо, оставшись позади, на уступе замка термитов, а потому, что прочие повели себя глупо, не предложив ему возглавить племя.

Осторожно оглядевшись по сторонам, он свистнул. Никакого ответа. Установилась плотная, тягостная тишина, как если бы даже и те, что не имели ушей, пытались прислушаться.

Греном овладела паника.

— Той! — крикнул он. — Вегги! Поили! Где вы все?

Пока он кричал, из переплетения ветвей над его головой вниз устремилась клетка-ловушка, пригвоздившая Грена к земле.

Когда Той вывела шестерых своих спутников к побережью, все они кинулись в высокую траву, пряча глаза, чтобы не выдать переполнявшего их страха. Тела их были покрыты клочьями пены, летевшей с моря, которое стало полем битвы для самых разных растений.

Наконец они достаточно успокоились, чтобы сесть в траве и, подобравшись друг к дружке, обсудить отсутствие Грена. Ребенок-мужчина, он был особенно ценен; хоть они и не могли вернуться за ним, по крайней мере можно было подождать, не появится ли он. Оставалось лишь найти относительно безопасное место для ожидания.

— Долго ждать мы не станем, — заявил Вегги. — Зачем Грену было оставаться? Мы должны бросить его здесь и забыть о нем.

— Он нужен нам для спаривания, — просто сказала Той.

— Я сам буду с тобой спариваться, — возразил Вегги. — Я тоже ребенок-мужчина с большой штукой, которую смогу в тебя засунуть. Посмотрите, ее нельзя истощить! Женщины, я буду спариваться со всеми вами прежде, чем фиги снова дадут плоды! Я уже возмужал, я более зрелый, чем фиги!

В возбуждении Вегги вскочил на ноги и принялся танцевать, демонстрируя свое тело девушкам, которые отнюдь не чувствовали отвращения. Он остался их единственным ребенком-мужчиной — как же он мог не быть желанным?

Мэй вскочила, чтобы танцевать с ним. Вегги кинулся к ней. Склонив голову, она отпрыгнула, и Вегги метнулся следом. Она смеялась, он что-то кричал.

— Вернитесь! — с гневом позвали Той и Пойли.

Не прячась, Мэй и Вегги выбежали из высокой травы на песчаный откос, на камни-голыши. И почти сразу же огромная лапа поднялась из песка и ухватила Мэй за щиколотку. Когда она вскрикнула, вверх взметнулась еще одна лапа, затем еще одна, чтобы мертвой хваткой прижать девушку к земле. Мэй упала вниз лицом, в ужасе отчаянно брыкаясь. Вегги, выхватив нож, бесстрашно бросился ей на выручку. Из песка к нему потянулось множество других цепких лап, от которых он не смог увернуться.

Когда растительная жизнь еще только завоевывала Землю, морские твари чувствовали себя в безопасности. То была среда, менее подходящая для быстрых перемен, чем суша. Впрочем, широкое распространение водорослей заставило многих животных изменить своим привычкам, приспособиться к новым условиям.

Появившиеся вскоре гигантские водоросли оказались большими специалистами по отлову крабов — они оборачивали их трепещущими от алчности листьями во время прогулок по морскому дну, они давили их, загнав меж валунов в тот чувствительный период, когда крабы отращивали себе новый панцирь. За несколько миллионов лет все клешнерукие были сожраны.

Осьминоги также не избежали преследования. Уменьшение поголовья крабов заставило их отказаться от основного блюда их рациона. И эти факторы, и ряд других заставили осьминогов приспособиться к совершенно новому для них образу жизни. Вынужденные спасаться от водорослей и искать себе пропитание, многие из них оставили океан. Они превратились в скитальцев земли, и так возник песчаный спрут, напавший сейчас на Вегги.

Гой и остальные люди ее племени побежали ему на выручку, напуганные этим нападением — на единственного оставшегося у них ребенка-мужчину. Песок полетел во все стороны, когда они вступили в бой. Но песчаный спрут имел достаточно рук, чтобы справиться со всеми ними. Даже не приподняв своего спрятанного в песке тела, он своими щупальцами схватил всех семерых, как те ни отбивались.

Ножи были мало полезны в борьбе с этими эластичными, будто резиновыми объятиями. Люди падали один за другим; щупальца крепко вжимали их лица в осыпающийся песок, заглушая крики.

Каков бы ни был окончательный триумф растений, их успех в той же мере зависел от простого количества особей, в какой и от их умения приспосабливаться. Снова и снова они одерживали победу, имитируя некие способности, развитые и используемые на протяжении множества тысячелетий — пусть и в меньшем объеме — такими представителями животного царства, как, например, ползун, это наиболее могущественное из растительных существ, что процветало, попросту переняв образ жизни, избранный скромным паучком еще в каменноугольный период.

На Нейтральной Полосе, где борьба за выживание принимала наиболее яростные формы, процесс подобной имитации бывал особенно заметен. Живым примером могли послужить ивы: они скопировали повадки песчаных спрутов и потому стали непобедимыми бойцами жуткого побережья.

Ивы-убийцы жили теперь, зарывшись в песок и гальку и лишь частично высунув наружу листву. Их корни приобрели гибкость стали, превратившись в щупальца. И одному из этих жестоких, бесчувственных созданий небольшое племя людей было теперь обязано своим спасением.

Песчаный спрут намеревался как можно быстрее умертвить свои жертвы. Слишком долгая и напряженная борьба привлекала наследников его тактики — ив-убийц, ибо имитаторы превратились в его злейших соперников и врагов. Две ивы сразу двинулись к спруту; они передвигались под тонким слоем песка, выставив наружу лишь листья, с виду напоминавшие невинные кустики, и оставляя за собой развороченную, уродливую борозду влажной грязи.

Они атаковали без промедления, без предупреждения.

Их корни были длинными, и жилистыми, и ужасно твердыми. Одна ива с одной стороны, другая — с другой, они крепко вцепились в щупальца песчаного спрута. Тот узнал эту смертоносную хватку, эту слепую силу. Ослабив кольцо своих щупалец, спрут развернулся, чтобы сразиться с ивами-убийцами — уже за собственную жизнь.

Одним броском, разметавшим людей по берегу, он выпрыгнул из песка, широко раскрыв клюв и в страхе округлив свои белесые глаза. Неожиданный рывок одной из ив-убийц заставил его перевернуться в воздухе и упасть щупальцами кверху, но спрут извернулся, возвращаясь в прежнюю боевую стойку и сумев высвободить все свои щупальца, кроме одного. С яростью спрут отсек это мешавшее ему щупальце одним мощным ударом клюва, как если бы собственная плоть вдруг стала ему врагом.

Совсем рядом раскинулось зловеще-спокойное море. Первым желанием спрута было вернуться туда и обрести там спасение, как он привык это делать в случае опасности. Но и тогда, когда спрут уже начал поспешное бегство, щупальцеобразные корни ив-убийц продолжали слепо молотить вокруг, отыскивая потерю. И нашли ее! В гневе спрут поднял целую стену из песка и мелких камней, когда отступление было замечено.

Но ивы-убийцы уже схватили его; на двоих у деревьев оказалось тридцать пять крепких узловатых ног.

Забыв о собственном спасении, люди завороженно следили за разворачивавшимся на их глазах неравным поединком. Затем слепо шарящие по песку корни метнулись в их направлении.

— Бежим! — закричала Той и высоко подпрыгнула, когда совсем рядом с ней взметнулось песчаное облако.

— Оно схватило Фэй! — взвизгнула Дрифф.

Ива поймала самую младшую девочку племени. В поисках надежной опоры одно из тонких белых щупалец обвилось вокруг груди Фэй. Она не смогла даже крикнуть. Ее лицо и руки мгновенно стали багровыми. В следующий миг Фэй оказалась в воздухе, и ее тело ударилось о ствол растущего рядом дерева. Люди видели, как разорванные, кровоточащие останки Фэй покатились по песку.

— Таков Путь, — сдавленно сказала Поили. — Скорее!

Они отбежали к ближайшим зарослям и, тяжело дыша, там залегли. Оплакивая потерю самой младшей из своих спутниц, они вслушивались в доносившиеся до них звуки, сопровождавшие гибель разрываемого на мелкие куски песчаного спрута.

Глава 9

Еще долго после того, как ужасный шум прекратился, шестеро людей из племени Той продолжали лежать там, где оказались. В конце концов Той села и обратилась к остальным.

— Видите, что случилось? — спросила она. — Это потому, что вы не позволили мне возглавить племя. Грен потерян. Теперь и Фэй мертва. Скоро все мы погибнем, и наши души останутся гнить на песке.

— Мы должны уйти с Нейтральной Полосы, — угрюмо сказал Вегги. — Это все хобот-птица виновата. — Он прекрасно сознавал свою вину в нападении спрута.

— Мы никуда не пойдем отсюда, — фыркнула Той, — пока вы не станете мне подчиняться. Неужели вам всем нужно оказаться перед лицом гибели, чтобы понять это? После того, что было, все вы будете делать только то, что я говорю. Ты понял меня, Вегги?

— Да…

— Мэй?

— Да.

— А вы, Дрифф и Шри?

— Да, — повторили они вслед за остальными, а Шри добавила:

— Я есть хочу.

— Идите за мной и старайтесь не шуметь, — приказала Той, поглубже затыкая свою душу за пояс.

Она вела их, не делая ни шагу без того, чтобы не оглядеться.

К тому времени шум морской схватки начал мало-помалу стихать. Несколько деревьев водоросли утащили под воду. Но и немало водорослей оказалось на суше. Теперь они были разорваны деревьями-победителями, жаждущими пропитания, скудного на этой истощенной почве.

Пока племя тихо пробиралось вперед, мимо прошмыгнуло что-то пушистое, на четырех лапах, но это существо исчезло прежде, чем люди успели среагировать.

— Мы могли поймать это и съесть, — брюзжала Шри. — Той обещала нам хобот-птицу, но мы не получили ни кусочка.

Едва быстролапое существо успело скрыться, как послышалась какая-то возня, громкий писк, затем шум жадного глотания, и сразу же — тишина.

— Его поймал кто-то другой, — шепнула Той. — Станьте цепочкой, мы подкрадемся к нему незаметно. Держите ножи наготове!

Разойдясь веером, они двинулись дальше, раздвигая высокую траву и радуясь, что оказались вовлечены хоть в какие-то разумные действия. С этой стороной жизненного процесса они были хорошо знакомы; они могли это понять.

Выявить источник того быстрого булькающего глотания оказалось совсем несложно. Тот, кто издал эти звуки, был надежно пойман и не мог убежать.

С особенно узловатого дерева неподалеку свисал длинный шест; к его концу прикреплялась грубая клетка из двенадцати деревянных прутьев. Заостренные, эти прутья глубоко ушли в почву. В клетке сидел молодой аллигатор, с пастью, высунутой в одну сторону, и хвостом — в другую. Рядом с ним лежали куски шкурки — остатки того пушистого существа, которое племя видело живым всего несколько минут назад.

Аллигатор уставился на появившихся из высокой травы людей, и те ответили ему тем же.

— Мы можем убить его. Оно не способно двигаться, — сказала Мэй.

— Мы можем съесть его, — объявила Шри. — Даже моя душа, и та проголодалась.

Впрочем, убить аллигатора оказалось не так-то просто, из-за его толстой, словно бронированной кожи. Едва люди подошли ближе, как аллигатор хвостом сбил Дрифф с ног, бросив ее на груду щебня, и та сильно расшибла лицо. Но удары ножей, посыпавшиеся на аллигатора со всех сторон сразу и в первую очередь направленные на глаза, быстро вымотали рептилию, так что Той вскоре смогла храбро просунуть руку в клетку и перерезать аллигатору глотку.

Едва он забился в агонии, произошло нечто странное. Заостренные снизу прутья клетки оторвались от земли и взмыли в воздух, после чего вся хитроумная конструкция сложилась наподобие сжавшихся в кулак пальцев. Наверху прямой шест свернулся в несколько петель и растворился в непроглядной кроне дерева вместе с повисшей на нем клеткой.

С благоговейным страхом племя подняло аллигатора на плечи и бежало прочь.

Прокладывая себе путь меж тесно стоящих стволов, люди наткнулись на торчащий из земли валун. Он выглядел достаточно безопасным, к тому же вокруг него поднимались побеги местной шипастой разновидности свистополоха.

Присев на корточках на валуне, люди принялись поглощать свою неприглядную с виду добычу. Даже Дрифф присоединилась к трапезе, хотя ее лицо по-прежнему кровоточило после падения на острый щебень.

Но они едва успели по-настоящему заработать челюстями, как совсем неподалеку раздались крики взывавшего о помощи Грена.

— Ждите здесь и охраняйте пищу, — скомандовала Той. — Пойли идет со мной. Мы найдем Грена и приведем его сюда.

Ее распоряжения были разумны. Путешествовать, неся с собой съестное, не слишком разумно; путешествие налегке достаточно опасно само по себе.

Когда Той вместе с Пойли миновала укрывавшие валун заросли свистополоха, крик Грена повторился, указав им верное направление. Две девушки обошли раздувшийся розовато-лиловый кактус и сразу же наткнулись на своего потерянного было спутника. Он лежал ничком, распростершись под деревом, походившим на то, под которым люди убили аллигатора, пригвожденный к земле такою же клеткой.

— О Грен! — вскричала Пойли. — Нам так тебя не хватало!

Они уже бежали к нему, когда ползучая лиана свесилась с сука ближайшего дерева — напоминавшее змею гибкое создание, оскалившееся влажным ярко-красным зевом, ярким, словно цветок, и смертельно опасным на вид, подобно ядовитому мокрогубу. Лиана устремилась вниз, прямо к голове Грена.

Чувство, которое Пойли питала к Грену, теперь усилилось во сто крат. Не раздумывая, она бросилась на ползучую лиану, преградив ей путь в тот самый момент, когда та рванулась к жертве. Пойли схватила ее за стебель — повыше, чтобы уберечься от пухлых алых губ. Занеся нож, Пойли полоснула по черенку-шее, пульсировавшей под ее пальцами, и замерла, сделав легкий, танцующий шаг назад. Избежать бессильной ярости глотки, которая корчилась, судорожно открываясь и захлопываясь вновь, было уже нетрудно.

— Вверху, Пойли! — с тревогой выкрикнула Той, бросаясь вперед.

Паразит, осознавший грозящую ему опасность, развернул над ними с десяток извивавшихся пастей. Они окружили голову Пойли, быстро раскачиваясь и скалясь. Но Той уже была рядом, и обе девушки ловко принялись за дело: они рубили и кололи, пока из ран лианы не хлынул белый сок, пока все ее с трудом глотавшие воздух пасти не оказались у них под ногами. Время, которое требуется растению для реакции, — далеко не рекорд Вселенной; возможно, потому, что растения редко бывают вынуждены действовать быстро, подгоняемые болью.

Тяжело дыша, обе девушки вновь обратили внимание на распростертого меж прутьями клетки Грена.

— Вы можете вытащить меня отсюда? — спросил он, беспомощно глядя на них, запрокинув голову.

— Я веду племя. Конечно, я могу тебя вытащить, — заявила Той. Пользуясь знанием, полученным в ходе борьбы с пойманным в такую же клетку аллигатором, она добавила: — Эта клетка принадлежит дереву, это его часть. Мы заставим дерево убрать ее и выпустить тебя.

Встав на колени, Той принялась пилить прутья клетки своим ножом.

Повсюду, где заправляла разросшаяся смоковница, основной проблемой для остальных было поддержание существования собственных видов. Растения вроде свистополоха, развившего странные зонтики-парашюты для семян, или огнежога, превратившего свои коробочки в смертоносное оружие, проявили здесь подлинное вдохновение.

Не менее гениальным был выход, найденный флорой Нейтральной Полосы для решения своих особых задач. Там первейшей проблемой было не размножение, а скорее поиск пропитания; это и служило причиной радикальных различий между живущими здесь отщепенцами и их дальними родственниками, оставшимися в лесу.

Некоторые деревья, наподобие мангровых, вошли в море и занялись ловлей смертоносных водорослей, которые они использовали затем для удобрения почвы. Другие же — ивы-убийцы например — переняли свои привычки у животных, охотясь на манер плотоядных хищников и питаясь продуктами разложения своих жертв. Но дуб, пока напоенные солнцем миллионолетия сменяли друг друга, сумел вылепить из некоторых своих ветвей нечто вроде клеток и ловил мелких животных живьем, чтобы их помет подпитывал его изнывающие от голода корни. Когда же животные погибали в своих клетках, разлагаясь, они продолжали подкармливать хитроумное дерево.

Ни о чем подобном Той не догадывалась. Она знала лишь, что клетку, поймавшую Грена, необходимо заставить убраться наверх, в крону, вслед за той, что схватила аллигатора. Упорно и непреклонно, с помощью Поили, она все глубже впивалась в прутья. Работая по очереди, девушки слегка подпилили все двенадцать прутьев. Возможно, дуб счел ущерб от этих действий большим, чем они успели нанести; неожиданно он выдернул из земли прутья клетки, и вся конструкция, сложившись, вознеслась наверх.

Забыв о строгости табу, девушки подхватили Грена и бегом возвратились к остальным.

Воссоединившись, люди вернулись к прерванному было пиршеству, но не потеряли при этом бдительности, то и дело озираясь по сторонам.

Не без определенной доли хвастовства Грен поведал соплеменникам о виденном в гнезде термитов. Те ему не поверили.

— У термитов недостаточно разума, чтобы быть способным на то, о чем ты говоришь, — заявил Вегги.

— Вы все видели замок, который они выстроили.

— Лесные термиты не настолько умны, — возразила Мэй, по обыкновению поддерживая Вегги.

— Это вам не лес, — сказал Грен. — Здесь происходят невероятные, ужасные вещи.

— Все они происходят у тебя в голове и нигде больше, — поддразнила его Мэй. — Ты рассказываешь нам чепуху, чтобы мы простили тебя за непослушание. Как могут под землей быть какие-то окна, из которых видно море?

— Я говорю вам только то, что видел сам, — настаивал разозлившийся Грен. — На Нейтральной Полосе все устроено иначе. Таков Путь. На многих термитах я видел скверный, дурной грибок, который не попадался мне прежде. И потом я снова увидел его. Он… отвратителен.

— Где ты его видел? — спросила Шри.

Грен подбросил в воздух кусочек стекла странной формы и снова поймал его — для того ли, чтобы заполнить возникшую паузу, или же просто не желая упоминать о недавно пережитом страхе.

— Когда меня поймало дерево-ловушка, — сказал он наконец, — я поднял голову и там, среди листьев, увидел нечто ужасное. Я не мог разобрать, что это такое, пока листья отчего-то не затряслись. Тогда я понял: на дереве вырос тот же грибок, что и на термитах, только весь сверкающий, точно большой глаз.

— Слишком многое здесь приносит с собой смерть, — сказала, подумав, Той. — Нам нужно вернуться в лес, где мы могли бы жить счастливо. Вставайте все!

— Дай только покончить с этой косточкой, — взмолилась Шри.

— Пусть Грен продолжит рассказ, — предложил Вегги.

— Вставайте, все вы. Заткните свои души поглубже за пояса и делайте что я вам говорю!

Грен сунул свое стеклышко за пояс и первым вскочил на ноги, показывая, что он готов повиноваться. Когда остальные тоже поднялись, над их головами пронеслась большая тень; то пролетели, раскачиваясь, два сплетшихся в схватке лучекрыла.

Над полоской земли, называвшейся Нейтральной Полосой и служившей постоянной ареной борьбы, пролетало множество имевших растительное происхождение птиц — и те, что кормились в море, и те, что находили себе пропитание на земле. Их быстрые тени скользили над растениями-изгоями, окрашивая их в темные тона.

Лучекрылы были настолько заняты борьбой, что не видели, куда летят. Удар распластал их по верхним ветвям совсем рядом с племенем.

И в тот же миг Нейтральная Полоса оживилась.

Изголодавшиеся, злобные деревья вытянули свои превратившиеся в плети ветви. Развернулся усыпанный зубами-колючками шиповник. Гигантские мхи встряхнули своими бородами. Движущийся кактус подполз ближе и метнул свои пики. Лианы швырнули в противника липкие плоды на длинных тугих стеблях. Напоминающие кошек создания, соплеменников которых Грен повстречал в переходах под замком термитов, пробежали мимо и поспешили забраться на дерево, присоединяясь к атаке. За ними, подгоняемые голодом, последовали все, кто только мог двигаться. В какую-то секунду Нейтральная Полоса преобразовалась в военный, четко налаженный и смертоносный механизм.

Те растения, что не располагали возможностью передвигаться, напружинились, ожидая, не перепадут ли им крохи с чужого стола. Заросли свистополоха, рядом с которым залегли дрожащие от страха люди, в нетерпении встряхнули шипами. Свистополох, в нормальных условиях вполне безвредный, здесь занял наступательную позицию из-за необходимости находить и доставлять пищу своим корням. Эти кусты с радостью проткнут всякого, кто случится поблизости, — если только сумеют дотянуться. Подобно им, сотня других растений, невысоких, привязанных к почве, хорошо вооруженных, приготовилась, не обращая внимания на уже приговоренных лучекрылов, наброситься на тех, кто (возвращаясь со своей кормежки) неосторожно подойдет к ним ближе, чем следовало бы.

Появилась огромная ива, с трудом тащившая себя из земли, размахивая корнями-щупальцами. Песок и гравий сыпались с ее верхушки, когда она рывками поднимала себя из глубины на поверхность. Вскоре и она сцепилась с несчастными лучекрылами, с деревьями-ловушками и вообще со всеми вокруг растениями, само существование которых отравляло ей жизнь.

Стройная картина обернулась хаосом. У лучекрылов не было никаких шансов.

— Смотрите! — крикнул Грен, указывая пальцем. — Вот он, тот грибок!

Меж коротких, напоминавших змей ветвей-выростов, образовывавших вершину ивы-убийцы, рос мерзкого вида грибок. Но Грен уже не впервые видел его с момента падения лучекрылов. Некоторые растения, ковылявшие мимо, несли на себе следы его пребывания. Грен содрогнулся, видя это, но остальные не были особенно напуганы. В конце концов, смерть имела множество самых разных обличий; с нею был знаком каждый… таков был Путь.

Сверху, где кипела схватка, на людей дождем посыпались мелкие ветки. К этому времени лучекрылы уже были разорваны в клочья; борьбу теперь вели пирующие.

— Мы слишком близко, — сказала Поили. — Надо отсюда уходить.

— Я как раз собиралась приказать это, — напряженно выдавила Той.

Люди пробирались среди растений, стараясь найти дорогу получше. Каждый был вооружен длинным шестом, которым ощупывал перед собой почву, проверяя, безопасен ли путь. Беспощадность встреченных ранее ив-убийц заставляла их быть осторожными.

Они шли довольно долго, преодолевая одно препятствие за другим и часто чудом избегая гибели. В конце концов их самих одолел сон.

Племя Той наткнулось на поваленный ствол дерева, пустой внутри. Люди выгнали оттуда сидевшее там усыпанное листьями ядовитое существо и уснули, прижавшись друг к дружке, — хотя бы ненадолго обретя чувство безопасности. Проснувшись, они обнаружили, что стали пленниками. Оба конца ствола были теперь наглухо запечатаны.

Дрифф, проснувшаяся первой и раньше других обнаружившая это, издала крик, который очень скоро заставил всех очнуться и заняться изучением пробок. Нечего было сомневаться, они теперь были заперты и уже очень скоро могли задохнуться. Стенки древесной пещеры, прежде на ощупь сухие и трухлявые, теперь сочились сладковатым сиропом. В общем, их хотели переварить заживо!

Упавший ствол оказался не чем иным, как желудком, в который они так беспечно забрались отдохнуть.

За длинную череду прошедших эпох вяз окончательно оставил попытки выцедить хоть какое-то пропитание из скудной почвы Нейтральной Полосы. Втянув внутрь себя все формы корневой системы, в итоге он взял на вооружение свой нынешний, горизонтальный способ выживания. Он замаскировал себя под давным-давно упавший мертвый ствол. Система листьев и ветвей отделилась, развившись в симбиотическое существо, которое племя выгнало прочь из брюховяза, — оно служило прекрасной приманкой, заманивая хищников в отверстый желудок партнера.

Хотя в пасть брюховяза обычно попадала растительная пища, он не отказывался и от мелких животных. Семеро человек — сравнительно небольших существ из плоти и крови — пришлись ему, что называется, по нутру.

Эти семеро отчаянно боролись в кромешной тьме, скользя в грязи и стараясь поглубже ранить поймавшее их странное растение своими ножами. Все их усилия были тщетны. Сладенький дождик усилился, как если бы у брюховяза по-настоящему разыгрался аппетит.

— Ничего не выходит, — выдохнула Той. — Отдохнем немного и подумаем, что еще можно сделать.

Собравшись в тесный кружок, они присели на корточки. Растерянные, напуганные, оцепеневшие из-за окружавшей их тьмы, только на корточках они и могли сидеть.

Грен пытался вообразить какую-нибудь картинку, которая теперь могла бы оказаться полезной. Он сосредоточился, перестав замечать струящийся по спине липкий сок.

Грен постарался вспомнить, на что было похоже поймавшее их бревно, когда они увидели его впервые. Племя искало тогда более-менее надежное место для сна. Они взобрались на пригорок, обошли стороной подозрительный участок голого песка и на вершине небольшого холмика в невысокой траве наткнулись на брюховяза. Снаружи он был довольно гладким…

— Ха! — выкрикнул Грен в темноту.

— Что? — переспросил Вегги. — Чего ты разорался?

Вегги был зол на всех остальных; разве не был он мужчиной, которого следует защищать от опасностей и от чужой глупости?

— Мы все вместе навалимся на стену, — сказал Грен. — Тогда, быть может, столкнем бревно, и оно покатится.

Невидимый во тьме Вегги громко фыркнул.

— Ну и чем это нам поможет? — с вызовом спросил он.

— Делай, как говорит Грен, мелкий ты червяк! — Голос Той был свиреп. Все вздрогнули, как от удара бичом. Той, как и Вегги, не могла понять, что задумал Грен, но ей было необходимо поддержать свою власть. — Все толкают эту стену, быстро!

Скользя в клейкой жиже, вымазанные ею с головы до ног, они сбились в кучу, ощупывая друг дружку, чтобы увериться, что каждый обращен лицом в нужную сторону.

— Все готовы? — спросила Той. — Толкаем! И еще раз! Еще! Еще!

Пальцы их ног скользили в патоке, но они толкали и толкали. Той подбадривала остальных криком.

Брюховяз перекатился на другой бок.

Теперь уже все племя было охвачено возбуждением. Они вновь с энтузиазмом навалились на стену, крича в унисон. И брюховяз перекатился вновь. И вновь. А потом он стал катиться сам по себе, без остановок.

Теперь нужды толкать не было. Как и надеялся Грен, ствол покатился под уклон под своей собственной тяжестью. Семеро человек в его брюхе обнаружили, что кувыркаются внутри проглотившего их бревна, все быстрее и быстрее.

— Приготовьтесь бежать сразу, как только сумеете! — завопил Грен. — Если только сумеете. Бревно может расколоться, докатившись до самого низа.

Выкатившись на песок, брюховяз замедлил бег и вскоре замер. Его партнер, существо, покрытое листьями, преследовавшее бревно всю дорогу, смогло наконец догнать напарника. Оно вскочило на ствол брюховяза и глубоко погрузило свои нижние придатки в трещины его коры; впрочем, времени на прихорашивание и чистку листьев у него уже не было.

Что-то задвигалось под слоем песка.

Снизу высунулось белое, похожее на гладкий корень щупальце, затем еще одно. Они слепо шарили вокруг, пока не обвили брюховяза за середину его огромного туловища. Существо, покрытое листьями, помчалось прочь, спасая свою шкуру, когда песок вспучился, открывая зарывшуюся в него иву-убийцу. Все еще запертые в ловушке брюховяза, люди услышали, как в страхе застонал пленивший их монстр.

— Приготовьтесь выпрыгнуть и бежать, — прошептал Грен.

Мало кто способен вывернуться из цепких объятий ивы-убийцы! А попавшаяся ей жертва была полностью беспомощна. С громким хрустом ломающихся ребер она треснула по всей длине под давлением щупалец, так напоминавших стальные тросы. У брюховяза не было шансов — он раскололся, подобно сухому печенью, растянутый во множество направлений сразу.

Солнечный свет смешался с летящими щепами. Люди бросились наружу, в безопасное место.

Одна лишь Дрифф не могла последовать примеру прочих. Она оказалась зажата в одном из просевших, обрушившихся концов брюховяза. Отчаянно крича, она задергалась, но так и не смогла освободиться. Остальные — уже спешившие к зарослям высокой травы — приостановили свой бег и оглянулись.

Той и Пойли, переглянувшись, побежали спасать Дрифф.

— Вернитесь, дуры несчастные! — завопил Грен. — Оно и вас тоже поймает!

Девушки подбежали к месту, где была зажата Дрифф. Охваченный паникой, Грен поспешил за ними.

— Уходите оттуда! — кричал он.

Метрах в трех от людей из песка поднялось огромное тело ивы. На ее верхушке блестел грибок, темный, испещренный морщинистыми складками грибок, виденный ими раньше. Встретить такое вновь, и совсем близко, Грену было крайне неприятно, и он не понимал, как девушки могут оставаться на месте. Он потянул Той прочь, ударил ее, призывая убираться и спасать свою жизнь, пока еще есть возможность.

Той не замечала его призывов. Бок о бок со сжимавшимися, терзавшими обломки брюховяза щупальцами они с Поили тянули Дрифф за руки, пытаясь выдернуть ее из вороха щепок. Нога несчастной угодила между двух тесно притертых кусков дерева. И лишь когда один из этих кусков зашевелился, утягиваемый вниз, Дрифф оказалась свободна. Поддерживая ее с двух сторон, Пойли и Той помчались к зарослям высокой травы, где укрылись остальные, а Грен бежал за ними.

Несколько минут все они лежали там, тяжело дыша. Их было почти не узнать, настолько плотно всех покрывал толстый слой липкой грязи.

Той выпрямилась первой, сев в траве. Повернувшись к Грену, она произнесла ледяным от гнева голосом:

— Грен, я прогоняю тебя из племени. С этой минуты ты изгнан.

Грен вскочил с брызжущими из глаз слезами, чувствуя на себе пристальные взгляды прочих. Для любого человека нет кары страшнее изгнания. Женщины подвергались такому наказанию крайне редко, прогнать же из племени мужчину было немыслимо.

— Ты не можешь! — выкрикнул Грен. — Зачем ты это делаешь? У тебя нет на то никакой причины.

— Ты ударил меня, — спокойно ответила Той. — Я — Предводительница племени, но ты все равно ударил меня. Ты пытался помешать нам спасти Дрифф, ты позволил бы ей погибнуть. И ты всегда хочешь, чтобы все было по-твоему. Я не могу вести тебя, и поэтому ты должен уйти.

Остальные — все, кроме Дрифф, — тоже поднялись на ноги, недоверчиво приоткрыв рты и озабоченно хмурясь.

— Ты врешь, врешь!

— Нет, я говорю правду. — Опустив плечи, Той обернулась к беспокойно наблюдавшим за этой сценой пятерым соплеменникам. — Разве это не правда?

Баюкавшая пострадавшую ногу Дрифф охотно поддержала ее. Шри, подруга Дрифф, также согласилась с доводами Предводительницы. Вегги и Мэй попросту кивнули, ничего не говоря; они чувствовали за собой вину, потому что не вернулись ради спасения Дрифф, и теперь пытались оправдаться, поддакивая Той. Единственная нота диссонанса исходила, как ни странно, от лучшей подруги Предводительницы, Пойли.

— Какая разница, правду ты говоришь или нет, — объявила она. — Если бы не Грен, все мы были бы уже мертвы в утробе брюховяза. Он спас племя, и за это мы должны быть ему благодарны.

— Нет, это ива-убийца спасла нас, — возразила Той.

— Если бы Грен не…

— Лучше помолчи, Пойли. Ты видела, он ударил меня. Грен должен уйти из племени. Он станет изгоем, говорю я вам.

Обе девушки рассерженно уставились друг на друга, их щеки покрылись румянцем, пальцы впились в рукояти ножей.

— Он наш мужчина. Мы не можем изгнать его! — заявила Пойли. — Ты говоришь ерунду, Той.

— У нас останется Вегги, или ты про него забыла?

— Вегги лишь ребенок-мужчина, ты прекрасно это знаешь!

Вегги вскочил, переживая обиду.

— Я достаточно взрослый, чтобы сделать это с тобой, Пойли, толстая ты гадина, — провыл он, подпрыгивая и демонстрируя себя женщинам. — Посмотри, каков я — ничуть не хуже Грена!

Несколькими пощечинами Вегги удалось успокоить, но противостояние продолжалось. Следуя примеру спорщиц, остальные тоже загомонили. И лишь когда Грен залился слезами злости, все затихли.

— Какие же вы все дуры, — выдавил он, всхлипывая. — Один я знаю, как нам выбраться с Нейтральной Полосы. Как вы можете справиться с этим без меня?

— Без тебя мы сможем все что угодно, — парировала Той, но тут же добавила: — Каков твой план?

Грен горько рассмеялся.

— Ты замечательная Предводительница, Той! Ты даже не знаешь, где мы оказались. Ты не можешь понять, что мы вышли к границе Нейтральной Полосы. Взгляни, отсюда виден наш лес.

Вытянув палец, Грен демонстративно ткнул им перед собой.

Глава 10

Спешно спасаясь от брюховяза, люди едва ли могли хорошо рассмотреть новый пейзаж. В правоте Грена нельзя было усомниться. Племя Той действительно оказалось рядом с границей Нейтральной Полосы.

Впереди глухой стеной стояли скорченные, искореженные деревья местных пород, словно бы сплачивая ряды. Среди них были и деревья-солдаты, всевозможные колючки и бамбук, равно как и высокая трава с достаточно острыми краями листьев, чтобы походя отрубить человеку руку. Все они были сплетены воедино плотной баррикадой побегов ежевики. То была гуща, сквозь которую невозможно пробиться, войти в ее сень было равнозначно самоубийству. Каждое растение несло там свою вахту — словно ряды хорошо вооруженного войска перед лицом знакомого ненавистного врага.

Нельзя сказать, чтобы вид этого врага внушал оптимизм.

Великая смоковница, забравшись настолько далеко, насколько позволял ей ее рацион, высокой темной стеной возвышалась над изгнанниками, влачащими свое существование в пределах Нейтральной Полосы. Самые длинные ветви несли небывало тяжкий груз листьев; они тянулись как можно ближе к врагу, подобные готовой обрушиться гигантской волне, отрезая сразу как можно больше солнечного света.

Смоковнице помогали создания, жившие в ее дебрях, — быстрохваты, попрыгунчики-вялохваты, скок-ягоды, истекавшие смертоносной смолой мокрогубы и множество других. Они сновали туда-сюда по периметру могучего дерева, словно извечные спутники, верные псы.

Лес, всегда казавшийся людям гостеприимным хозяином, показывал им теперь свои мощные челюсти.

Грен наблюдал за лицами соплеменников, пока они вглядывались в эту двойную стену враждебных друг другу растений. Ничто там не двигалось; легчайший ветерок с моря, которому удавалось закрасться в листву, не способен был даже покачнуть хотя бы один тяжелый, затянутый твердым панцирем лист. Люди замерли, и лишь их сердца бешено колотились от охватившего все племя ужаса.

— Сами видите, — сказал Грен. — Я останусь здесь! Погляжу, как вы пройдете сквозь барьер! Хочу посмотреть, как это у вас получится.

Теперь он перехватил инициативу и буквально упивался этим.

Они смотрели на него, отворачивались, снова оглядывали далекую неприступную стену и затем переводили взгляды на Грена.

— Ты сам не знаешь, как пройти, — с трудом выдавил Вегги.

Грен фыркнул.

— Я-то знаю, — твердо сказал он.

— Думаешь, термиты тебе помогут? — спросила Поили.

— Нет.

— Что тогда?

Грен вызывающе обвел их всех взглядом. И повернулся к Той.

— Я покажу вам путь, если вы пойдете за мной. У Той нет мозгов, а у меня они есть. Изгнанник? Нет, это я поведу вас дальше, вместо Той. Сделайте меня Предводителем племени, и я выведу всех вас в безопасное место.

— Ха, ты просто ребенок-мужчина! — бросила ему Той. — Ты слишком много треплешь языком. Ты постоянно хвастаешь.

Остальные что-то забормотали, оцепив их кружком.

— Племя могут вести только женщины, а вовсе не мужчины, — сказала Шри, но в ее голосе явственно скользнуло сомнение.

— Той плохая Предводительница, — выкрикнул Грен.

— Нет, не плохая, — возразила ему Дрифф, — у тебя нет ее храбрости. — И с этим согласились все прочие, даже Пойли. Пусть их вера в Той имела свои пределы, они не испытывали к Грену большего доверия.

Подойдя к нему, Пойли тихо сказала:

— Ты знаешь людские законы и обычаи. Они прогонят тебя, если ты не укажешь им надежный путь к спасению в лесу.

— А если укажу? — Грубость ушла из голоса Грена, ибо внешность Пойли радовала его взор.

— Тогда ты сможешь остаться с нами, как это и должно быть. Но ты не сможешь вести нас вместо Той. Это неправильно.

— Я сам знаю, что правильно, а что нет.

— Это тоже неправильно.

Лицо Грена исказилось.

— Ты хорошая женщина, Пойли. Не спорь со мною.

— Я не хочу, чтобы тебя изгнали из племени. Я на твоей стороне.

— Ну, тогда смотрите! — Грен повернулся к остальным. Из своего пояса он вынул кусочек стекла неправильной формы, который крутил в руках и раньше. Он вытянул его на ладони.

— Я подобрал это, когда дерево поймало меня в клетку-ловушку, — сказал Грен. — Это называется слюдой или стеклом. Возможно, оно встречается в воде. Возможно, именно из него термиты делают свои окна, выходящие в море.

Той склонилась над осколком, но Грен отдернул руку.

— Если подержать его на солнце, оно делает маленькое солнце под собой. Лежа в клетке, я обжег себе руку. Я мог бы выжечь выход из ловушки, если бы вас не оказалось рядом. Стало быть, мы сумеем прожечь себе ворота в стене, проход в лес из Нейтральной Полосы. Зажжем здесь ветки и траву, и огонь быстро разгорится. Ветер погонит его к лесу. Ничто не любит огня… и где пройдет огонь, там пройдем и мы. Так мы вернемся в лес, не подвергаясь опасности.

Все ошарашенно смотрели друг на друга.

— Грен очень умный, — сказала Поили. — Его план спасет нас.

— Он не сработает, — упрямо ответила Той.

В приступе ярости Грен швырнул в нее свою грубую линзу.

— Глупая девчонка! Твоя голова набита жабами. Это тебя следует прогнать из племени! Это ты станешь изгнанницей!

Поймав линзу, Той отшатнулась.

— Ты спятил, Грен! Сам не знаешь, что говоришь. Уходи, — крикнула она, — или нам придется убить тебя!

Грен резко развернулся к Вегги.

— Видишь, как она поступает со мной, Вегги? Она не должна оставаться Предводительницей. Либо мы с тобою уйдем вместе, либо уйдет она!

— Той никогда не нападала на меня, — угрюмо пробурчал Вегги, пытаясь избавиться от нужды спорить с кем-то. — Я не стану изгнанником.

Той угадала настроение соплеменников и быстро воспользовалась им:

— В племени не может быть раздора, или племя погибнет. Таков Путь. Кто-то должен уйти, я или Грен, и вы все должны решить, кто из нас. Голосуйте сейчас. Пусть говорят те, кто желал бы изгнать меня, а не Грена.

— Нечестно! — крикнула Пойли. Настала неловкая, напряженная тишина. Все молчали.

— Пусть уходит Грен, — прошептала Дрифф.

Грен вытащил нож. Вегги сразу же вскочил со своим ножом в руке. Мэй за его спиной сделала то же. Вскоре все они стояли, вооруженные, отступив от Грена. Лишь Пойли не двинулась с места.

Лицо Грена было перекошено злобой.

— Верни мне стекло, — сказал он, протягивая руку к Той.

— Оно принадлежит нам, — ответила Той. — Мы сделаем маленькое солнце без твоей помощи. Уходи — или умрешь.

В последний раз Грен обвел соплеменников взглядом. Затем крутанулся на пятках и молча зашагал прочь.

Поражение ослепило его. У Грена не оставалось будущего. Оказаться в одиночестве в джунглях было крайне опасно — здесь это было опасно вдвойне. Если бы Грен сумел пробраться в средние слои леса, тогда он, возможно, смог бы отыскать другие человеческие племена. Но все эти группы были очень редки и осторожны. Если даже предположить, что они его примут, возможность оказаться среди чужаков и пытаться приспособиться к их обычаям не казалась Грену привлекательной.

Нейтральная Полоса вовсе не была лучшим местом, где можно укрыться человеку, ослепленному поражением. Пробыв изгнанником не более пяти минут, Грен пал жертвой враждебно настроенного растения.

Впереди показались уступы, ведшие к узкому руслу давно пересохшей речушки. Вокруг громоздились валуны, толще самого Грена, под ногами хрустел гравий. Не считая травы с листьями-лезвиями, здесь ничего не росло.

Когда Грен бездумно спустился к руслу, что-то упало ему на голову — он едва ощутил это легкое, совсем безболезненное касание.

Уже несколько раз Грен озабоченно наблюдал за темным мозгоподобным грибком, прикрепившимся к другим существам. Эта дисковидная растительная форма была мутировавшим сморчком. За многие века он познал новые способы питания и размножения.

Какое-то время Грен стоял неподвижно, вздрагивая под прикосновениями этого существа. Потом он приподнял руку, но тут же безвольно уронил ее вновь. Голова его, почти занемев, ощущала прохладу.

Наконец он сел у ближайшего валуна, уперся в него спиной и стал глядеть в ту сторону, откуда пришел. Грен сидел в глубокой тени, в месте влажном и относительно прохладном; вверху, на речном берегу, покоилась яркая полоска солнечного света, позади которой плотный занавес листвы был окрашен в безликие бело-зеленые тона. Грен все смотрел и смотрел на него, пытаясь выявить хоть какой-то смысл в этом хаотичном узоре.

У Грена явилось слабое, едва уловимое понимание того, что вся эта зелень останется тут и после того, как он сам погибнет. Она даже станет чуть богаче красками после его смерти, когда фосфаты его тела впитаются другими созданиями: едва ли Грену придется Подняться Наверх тем способом, который опробовали и одобрили его многочисленные предки; рядом не было никого, кто мог бы проследить за восхождением его души. Жизнь коротка, да и что он такое, в конце концов? Ничто!

Ты человек, — произнес голос. Это был призрачный голос, не произносивший звуков, не нуждавшийся в обычных аккордах человеческой речи. Подобно забытой, запыленной арфе он запел в голове Грена, наполняя ее тихим звучанием невидимых струн.

В своем нынешнем состоянии Грен не испытал удивления. Спина его упиралась в камень; отбрасываемая валуном тень покрывала не только его самого; тело Грена состояло из обычных природных материалов; отчего же призрачным голосам не зазвучать в унисон с его мыслями?

— Кто это говорит? — лениво спросил Грен.

Ты назвал бы меня сморчком. Я не брошу тебя. Я могу помочь.

У Грена появилось смутное подозрение, что сморчок еще никогда прежде не пользовался словами, так размеренно они следовали друг за другом.

— Мне нужна помощь, — кивнул он. — Я изгой среди людей.

Вижу. Я прикрепился к тебе, чтобы помочь. Я останусь с тобой навсегда.

Грен чувствовал странное безразличие, но сумел выговорить:

— Как же ты мне поможешь?

Как и другим помогал, — ответствовал сморчок. — Когда я привязываюсь к ним, я никогда их не оставляю. У многих существ нет сознания; я заменяю им мозг. Я собираю мысли. Я и мне подобные действуем как мозги, и потому существа, к которым мы прикрепляем себя, становятся более способными и умными, чем прочие.

— Буду ли и я умнее, чем все другие люди? — спросил Грен. Полоса солнца на противоположном берегу оставалась неизменной. Все смешалось в его голове. Было так, словно он говорил с богами.

Люди еще никогда нам не попадались, — сказал голос, уже быстрее подбирая нужные слова. — Мы, сморчки, живем лишь на самом краю Нейтральной Полосы. Вы живете в лесах. Ты — моя самая удачная находка. Я наделю тебя властью. Ты пройдешь повсюду, не разлучаясь со мной.

Не дав ответа, Грен отдыхал, оперевшись спиной о холодный камень. Он был совсем истощен, и отсутствие желания что-либо делать позволило ему праздно наблюдать, как мимо скользит неумолимый поток времени. Так продолжалось еще долго, прежде чем невидимые струны вновь запели в его голове.

Я многое знаю о людях. Этот мир, как и многие другие миры в пространстве космоса, чрезвычайно стар. Некогда, очень и очень давно, еще до того, как солнце сделалось по-настоящему горячим, твои двуногие сородичи правили этим миром. Тогда вы были крупными созданиями, раз в пять больше, чем ныне. Вы съежились, уменьшились, чтобы приспособиться к новым условиям, это было необходимо для вашего выживания. В те далекие дни мои предки были малы, но перемены происходят постоянно, пусть и слишком медленно для того, чтобы быть замеченными. Теперь люди стали мелкими существами, таящимися в лесу, тогда как я могу использовать вас.

Послушав и подумав, Грен задал новый вопрос:

— Как же ты можешь знать все это, сморчок, если прежде никогда не встречал человека?

Я узнал все это, исследовав структуру твоего мозга. Многие твои воспоминания и мысли унаследованы от далекого прошлого и погребены так глубоко, что тебе самому до них не добраться. Но я способен на это. Внимая твоим воспоминаниям, я читаю историю твоего рода, каким он был в прошлом. Мой собственный род мог бы сравняться с твоим в его былом величии…

— Тогда буду ли и я столь же велик?

Вероятно, так оно и будет…

И сразу же дремота теплой волной захлестнула Грена. Дремота бездонная, но полная странной рыбешки — сновидений, которые Грен не сумел бы потом ухватить за их блестящие, вертлявые хвосты.

Проснулся он так же внезапно. Что-то поблизости двигалось.

Над вечно озаренным солнцем берегом стояла Пойли.

— Грен, милый мой! — вскричала она, когда легчайшее движение Грена выдало его. — Я бросила остальных, чтобы остаться с тобой и стать тебе подругой.

Сознание Грена было теперь ясным и кристально чистым, словно струя родника. Многие вещи, сокрытые доселе, оказались теперь явлены Грену. Он вскочил, пораженный этим.

Пойли смотрела на него сверху. Словно в кошмаре, она увидела темный грибок, выросший на голове Грена, — точно так же, как он рос на деревьях-ловушках и на ивах-убийцах. Он виднелся в его волосах, гребнем охватил шею и, подобно ожерелью из перьев, закрывал ключицы. Он влажно и темно блестел в сложном орнаменте своих морщинистых изгибов.

— Грибок, Грен! — закричала Пойли, в ужасе пятясь. — Он на тебе… повсюду!

Грен быстро вскарабкался на береговой откос и поймал ее за руку.

— Это нормально, Пойли; незачем бояться. Этот гриб зовется сморчком. Он не обидит нас. Он может нам помочь.

Сначала Пойли не отвечала. Она знала основной закон леса и Нейтральной Полосы: каждый сам за себя, никто ни о ком не заботится. У Пойли блеснула догадка, что настоящей целью сморчка было питаться за чужой счет и размножаться — настолько активно, насколько это возможно; и что поэтому для него было, наверное, естественным убивать всех, кто его носит на себе, — и, по возможности, медленно.

— Грибок плохой, Грен, — нерешительно сказала она. — Как же он может быть хорошим?

Грен опустился на одно колено и потянул Пойли за собой, успокаивая ее ласковым бормотанием. Взъерошил ее красно-коричневые волосы.

— Сморчок может многому научить, — сказал он. — Мы можем стать намного лучше, чем мы есть теперь. Мы бедные разумом создания. Какой же вред может быть в том, чтобы стать сильнее, умнее, лучше?

— Как твой грибок сделает нас лучше?

В голове Грена подал голос сморчок:

Она ни за что не должна погибнуть. Одна голова — хорошо, а две — лучше. Ваши глаза необходимо раскрыть. И тогда… вы уподобитесь богам!

Почти слово в слово Грен повторил для Пойли то, что сказал ему сморчок.

— Кто знает, Грен, может, ты и прав, — запинаясь, произнесла она. — Ты всегда был очень умен.

С неохотой расслабилась она в объятиях Грена, прислонившись спиной к его груди.

Кусочек гриба с шеи Грена упал ей на лоб. Пойли вырывалась и боролась, пыталась что-то сказать, но вместо этого вдруг прикрыла глаза. Когда она открыла их снова, ее взгляд был очень ясным.

Подобно новой Еве, Поили притянула Грена к себе. Они занялись любовью прямо на солнцепеке, позволив своим деревянным душам упасть там, где на землю легли их пояса.

Наконец они встали, улыбаясь друг другу.

Грен взглянул себе под ноги.

— Мы уронили свои души, — сказал он.

Пойли беспечно пожала плечами.

— Оставь их здесь, Грен. Они только мешают ходить. Души больше нам не нужны.

Они поцеловались, и сладко потянулись, и задумались о множестве самых разных вещей, уже вполне привыкнув к короне грибка на своих головах.

— Нам не следует больше беспокоиться о Той и остальных, — заявила Пойли. — Они проделали ворота в стене, окружавшей лес, и оставили их открытыми. Смотри!

Пойли обвела Грена вокруг высокого дерева. Дым веером тянулся ввысь, понемногу продвигаясь в глубь леса — туда, где пламя пробивало себе тропинку к смоковнице. Рука в руке, они пошли к выходу из Нейтральной Полосы, прочь от своего полного опасностей Райского Сада.

Часть 2

Глава 11

Маленькие, не имевшие развитого мозга создания бесшумно кружили над тропой, вылетая из густой зеленой тьмы и снова пропадая в ней.

По тропе шествовали две фруктовые скорлупки. Из-под них за бесшумно кружащими созданиями искоса наблюдали две пары глаз, отыскивая вслед за порхающими вокруг существами признаки затаившейся опасности.

Тропа шла почти вертикально; брошенный невзначай взгляд не различил бы ни конца ее, ни начала. Во все стороны от тропы отходили отдельные ветви, но путники под скорлупой игнорировали их в своем медленном, но верном продвижении. Поверхность тропы не была гладкой, что помогало цепляться пальцам, высунутым из-под твердой фруктовой кожуры. Кроме того, поверхность эта была цилиндрической, ибо тропа представляла собой один из стволов росшего здесь могучего дерева — смоковницы.

Две скорлупки продвигались от средних слоев леса к земле, питавшей дерево. Листва отфильтровывала свет, так что сторонний наблюдатель мог заключить, что они движутся в плотном зеленом тумане, опускаясь к началу уходящего в кромешную тьму длинного тоннеля.

Наконец двигавшаяся впереди скорлупа на мгновение замешкалась и свернула на одну из горизонтальных веток-тропинок, усмотрев на ней некий едва заметный след. Вторая скорлупа последовала за нею, и вместе они присели, спинами оперевшись о только что оставленный ими ствол и прижавшись друг к дружке боками.

— Мне страшно спускаться к Почве, — произнесла Пойли из-за своей скорлупы.

— Мы должны идти туда, куда направляет нас сморчок, — терпеливо ответил ей Грен, вновь пускаясь в объяснения. — В нем больше ума, чем в нас обоих. И теперь, когда мы наткнулись на признаки другого племени, было бы глупо не подчиниться. Мы не смогли бы выжить в лесу, оставшись одни.

Грен знал, что облепивший голову его спутницы сморчок успокаивает ее схожими аргументами. И все же, с тех пор как они покинули Нейтральную Полосу несколько снов тому назад, Пойли не знала покоя: самовольный уход из племени нанес ей более серьезную травму, чем она ожидала.

— Нам следовало остаться и поискать следы Той и остальных, — сказала Пойли. — Мы смогли бы найти их, если бы дождались, когда погаснет огонь.

— Мы должны были бежать, — напомнил ей Грен. — Кроме того, ты сама знаешь, что Той прогнала бы нас. В ней нет жалости, она не способна понять никого, даже тебя, собственную подругу.

Услышав это, Пойли лишь вздохнула; ненадолго воцарилась полная тишина. Помолчав, Пойли заговорила снова:

— Нам обязательно нужно идти дальше? — тихо спросила она, сжимая запястье Грена.

С робким, боязливым чувством люди ждали ответа, который, они знали наверняка, прозвучит в головах у обоих.

Да, вам следует идти дальше, Поили и Грен, ибо таков совет, который даю вам я, имеющий больше силы, чем есть у вас.

Голос был уже хорошо им знаком. То был голос, произносящий слова без помощи губ, голос, возникающий не в ушах, — голос, появляющийся и пропадающий внутри их мозга, подобный чертику на пружинке, навечно заключенному в своей тесной коробочке, ключ от которой давно утерян. Голос этот походил на звучание старой, покрытой пылью и плесенью арфы.

Я привел вас сюда живыми и здоровыми, — продолжал сморчок, — и поведу вас дальше, не подвергая опасности. Это я научил вас надеть скорлупки, чтобы они скрыли вас и позволили проделать долгий путь, не привлекая внимания врагов. Предстоит пройти еще совсем немного, и в конце этого пути вас ждет слава.

— Нам нужно отдохнуть, сморчок, — возразил Грен.

Тогда отдохните, прежде чем идти дальше. Мы нашли следы еще одного человеческого племени, и не время теперь позволять слабости захватить ваши сердца. Мы должны найти этих людей.

Подчиняясь голосу, они прилегли отдохнуть. Громоздкие скорлупки, недавно принадлежавшие двум произраставшим в лесу отечным плодам, с грубыми отверстиями, которые дали возможность спрятавшимся внутри людям высунуть руки и ноги, не позволяли по-настоящему лечь, вытянувшись на ветви. Оба скорчились как могли, неуклюже раскинув руки и ноги, словно задыхались под грузом колыхавшейся над ними зеленой листвы.

Где-то за пределами сознания головы людей наполнял тихий гул мыслей сморчка. В эту наступившую на земле эпоху зелени растения увеличились в размерах, так и не получив мозга; гриб сморчок, впрочем, обладал интеллектом — цепким, но ограниченным интеллектом джунглей. Чтобы увеличить ареал своего распространения, он научился паразитировать на других видах, объединяя свою способность размышлять логически с их способностью передвигаться. Сморчок, разделившийся надвое для того, чтобы захватить обоих — и Грена, и Пойли, — трудился в недрах их сознания, постоянно испытывая удивление: копаясь в нервных центрах, он открыл нечто не встречавшееся ни у одного из существ иных видов — память, включавшую слабые отголоски расовых воспоминаний, сокрытые даже от их собственных владельцев.

Пусть сморчок и не подозревал о существовании пословицы «Среди слепцов и одноглазый — король», он обладал меж тем именно такой властью. Обитатели гигантской теплицы, в которую превратился мир, проводили время, гоняясь за чем-то или спасаясь от чего-то, прежде чем упасть в зелень и обратиться в компост, питающий следующие поколения живущих. Для них не существовало ни прошлого, ни будущего; они были подобны отдельным фигурам, вплетенным в роскошный гобелен, — они не имели глубины, будучи плоскими. Сморчок, обстукивавший теперь стенки человеческого разума в поисках новых открытий, отличался от всех них. Он видел перспективу.

То было первое за целый миллиард лет существо, способное бросить взгляд назад, в лабиринты времени. Являвшиеся ему видения пугали — они почти заглушали арфоподобные каденции его голоса.

— Как сможет сморчок защитить нас от ужасов Почвы? — спросила Поили немного погодя. — Как он нас спасет от вялохвата или мокрогуба?

— Ему многое известно, — просто ответил Грен. — Он заставил нас надеть на себя кожуру фруктов, чтобы спрятаться от врагов. Под ними мы в безопасности. И когда мы найдем это новое племя, опасностей станет еще меньше.

— Моя скорлупа натирает мне бедра, — пожаловалась Пойли, имевшая чисто женскую привычку перебивать течение беседы незначащими замечаниями, привычку, которую даже пролетевшие эпохи не смогли заглушить.

Лежа, она почувствовала, как ладонь Грена коснулась ее бедра и ласково его погладила. Но глаза Пойли были прикованы к сучьям над головой; беспокойно скользящий взгляд высматривал признаки опасности.

На одну из ветвей над ними спорхнуло какое-то растительное существо, яркость окраски которого напоминала о существовавшем некогда длиннохвостом попугае. Почти сразу из своего укрытия на него упал швабротряс, звонко щелкнувший по птице-растению. Брызнула неприятного вида жидкость. Затем раздавленная птица была унесена прочь, и лишь клякса зеленого сока отмечала то место на ветке, где она только что сидела.

— Грен! — прошептала Пойли. — Надо уходить, пока он не напал на нас.

Сморчок тоже наблюдал за случившимся — и, надо признать, не без одобрения: мелкие летающие растения были весьма охочи до вкусных сморчков.

Если вы отдохнули, люди, мы пойдем дальше, — согласился он. Один повод для продолжения спуска был ничем не хуже любого другого; будучи паразитом, сморчок не нуждался в отдыхе.

Люди не проявили должного рвения в возобновлении спуска, поскольку жалели об утраченном кратком комфорте, невзирая даже на шнырявшего вверху швабротряса, и поэтому сморчку пришлось их подгонять. До сей поры он обходился с людьми достаточно мягко, не желая меряться с ними силой по какому-то ничтожному поводу и нуждаясь в их готовности к сотрудничеству. Окончательная задача сморчка была туманна, широка в своем размахе и совершенна в великолепии. Ему грезилось, как он вновь и вновь воспроизводит сам себя, затягивая всю поверхность Земли, заполняя холмы и долины своими извилинами.

Подобный счастливый конец не мог быть достигнут без помощи людей. Лишь они могут стать средством для достижения этой великой цели. Сейчас сморчок желал — по-своему неспешно и хладнокровно — получить в свое распоряжение как можно больше человеческих особей. И потому подгонял Пойли и Грена. Те повиновались.

Они снова взобрались головами вниз на служивший им тропой ствол дерева, приникнув к его округлой шероховатой поверхности, и продолжили путь.

Другие существа также пользовались этой дорогой: некоторые — безвредные, как листопалы, протягивавшие свои бесконечные цепочки из глубин джунглей к их вершинам, иные же, чьи когти и зубы отливали зеленью, — далеко не столь безвредные. Лишь один из видов оставлял на стволе едва заметные метки — зарубку здесь, пятно там, — и опытному взгляду сразу становилось ясно, что где-то неподалеку расположились люди. Именно по этому следу и шли Грен и Поили.

Великое Дерево и населявшие его сень существа занимались своими делами, соблюдая царившую здесь тишину. Так же поступали и Грен с Пойли. Когда отметины, которым они следовали, уходили в сторону, на боковую ветвь, они сворачивали, не обсуждая поворота.

Так они и шли — то вниз, то вбок, — пока Пойли не заметила какого-то движения. Рядом бесшумно пробежал человек. Присев среди листьев, он схоронился в гуще пухоломки на одной из передних ветвей: мелькнули очертания человеческого тела, и вновь тишина.

Они видели не более чем локоть и смазанное движением лицо, напряженное под копной волос, и все же это взбудоражило Пойли.

— Она убежит, если ее не поймать, — сказала Пойли. — Грен, позволь мне, я попробую схватить ее! Останься и осмотрись на тот случай, если ее спутники где-то рядом.

— Давай пойду я.

— Нет, я сама ее поймаю. Когда сочтешь, что пора напасть, пошуми немного, чтобы ее отвлечь.

Сбросив с себя фруктовую кожуру и медленно двинувшись вперед на животе, Пойли обогнула извилину ветви и вскоре повисла под ней, цепляясь за кору пальцами. Когда она устремилась дальше, обеспокоенный собственной безопасностью сморчок вошел в ее сознание. Органы чувств Пойли сразу же обострились, взгляд прояснился, а кожа приобрела дополнительную чувствительность.

Зайди сзади. Поймай, но не убивай, и она приведет нас к своим соплеменникам, — прозвенел голос в голове Поили.

— Тихо, она может услышать, — выдохнула она.

Меня можете слышать только вы с Греном; вы двое — мой оплот.

Пойли подползла под куст пухоломки, прежде чем вновь взобраться на верхнюю сторону ветви, не шелохнув при этом ни единого листочка. Медленно заскользила она вперед.

Над мягкими шариками бутонов пухоломки она разглядела голову намеченной добычи. Хорошенькая юная самочка осторожно осматривалась, и ее подвижные темные глаза влажно блестели под прикрывающей их от света ладонью и венцом волос.

Под фруктовой скорлупой она не признала в вас людей и потому прячется, — объявил сморчок.

«Глупость», — подумала Пойли. Узнала эта девушка людей или нет, она в любом случае спряталась бы от незнакомцев. Сморчок впитал эту мысль прямо из мозга Пойли и понял, отчего собственное умозаключение оказалось ложным; несмотря на все приобретенные им знания, представление о человеке в целом по-прежнему оставалось для него слишком чуждым.

Сморчок тактично удалился из сознания Пойли, предоставив ей свободу действий на время поимки спрятавшейся незнакомки.

Пойли сделала один шаг вперед, затем еще один, потом пригнулась. Склонив голову, она ждала, когда Грен подаст условленный сигнал.

По другую сторону от зарослей пухоломки Грен покачал прутиком. Девушка-незнакомка повернулась в ту сторону, откуда донесся шум, и провела языком по открытым губам. Прежде чем она успела вытащить из-за пояса нож, на нее сзади прыгнула Пойли.

Они боролись в гуще листвы; незнакомка пыталась вцепиться в глотку нападавшей. В ответ Пойли укусила девушку в плечо. Подбежавший к ним Грен ухватил незнакомку за шею и тянул назад, пока ее шафрановые волосы не закрыли его лицо. Девушка отчаянно забилась, но ее держали крепко. Вскоре она была связана и лежала теперь на ветви, глядя на пленивших ее снизу вверх.

Вы оба хорошо потрудились! Сейчас она приведет нас… — начал было сморчок.

— Тихо! — Грен с такой яростью оборвал его, что тот немедленно подчинился.

Что-то быстро двигалось в листве прямо над ними.

Грен знал лес. Он знал, что шум борьбы всегда привлекает хищников. Он все еще молчал, когда по ближайшему стволу, подобно быстрому ручейку, спустился по спирали иглоклык, сразу же приготовившийся напасть. Грен уже ждал его.

Против иглоклыков мечи бесполезны. Грен ударил палкой, когда нападавший бросился к нему, и заставил иглоклыка, вращаясь, отлететь в сторону. Тот быстро нашел опору хвостом-пружинкой и попятился, готовясь напасть вновь, — и тогда к нему из верхнего яруса листвы слетел лучекрыл, подхватил его и устремился дальше.

Пойли и Грен замерли рядом со своей пленницей и ждали. Исполненная ужаса звенящая тишина, подобно приливной волне, вновь заполнила все пространство вокруг, и лес снова стал безопасен.

Глава 12

Пленница полти лишилась дара речи. Тяжело дыша, она только мотала головой в ответ на расспросы Пойли. Они смогли вытащить из нее лишь одно — ее собственное имя, Яттмур. Очевидно, она была напугана жуткими воротниками на шеях незнакомцев и блескучими нашлепками на их головах.

— Сморчок, она слишком боится, чтобы говорить, — сказал Грен, тронутый красотой сидевшей у его ног связанной девушки. — Твой вид ее пугает, и она ничего нам не скажет. Может, оставим ее и пойдем дальше? Скоро мы найдем и других людей.

Ударь ее, и тогда она, возможно, заговорит, — тихо прогнусавил сморчок.

— Но от этого она испугается еще больше.

Или же это развяжет ей язык. Ударь ее по лицу, по лицу, которое, похоже, так тебе понравилось…

— Несмотря даже на то, что она ничем мне не угрожает?

Глупое ты создание, почему ты никак не можешь заставить свои мозги поработать в полную силу? Она подвергает опасности всех нас, задерживая здесь.

— Наверное, ты прав. Об этом я не подумал. Твои мысли глубоки, сморчок, это я готов признать.

Тогда делай что тебе сказано и ударь ее.

Грен неохотно поднял руку. Сморчок дернул его за мускулы, и ладонь Грена с силой шлепнула по щеке Яттмур, отчего голова девушки мотнулась в сторону. Моргнув, Пойли с немым вопросом уставилась на своего партнера и спутника.

— Грязная тварь! Мое племя убьет вас обоих, — пригрозила Яттмур, оскалившись.

С блеском в глазах Грен вновь занес над нею руку.

— Ты хочешь, чтобы я ударил снова? Отвечай нам. Где ты живешь?

Девушка задергалась в своих путах, но не сумела их ослабить.

— Мы всего только пастухи. Если вы оба подобны мне, то поступаете плохо, причиняя мне боль. Что я вам сделала? Я всего лишь собирала фрукты.

— Нам нужны ответы. Я больше не ударю тебя, если ты станешь отвечать на наши вопросы. — Рука Грена снова поднялась над Яттмур, и на сей раз она сдалась.

— Я пастушка… пасу попрыгунчиков. Сражаться или отвечать на вопросы — не мое дело. Если хотите, я могу отвести вас к своему племени.

— Расскажи, где живет ваше племя.

— Оно живет на Отрогах Черной Глотки, это совсем близко. Мы мирные люди. Мы не прыгаем на других с неба.

— Отроги Черной Глотки? Ты отведешь нас туда?

— Вы желаете нам зла?

— Мы никому не хотим зла. К тому же, сама видишь, нас только двое. Чего же тебе опасаться?

Яттмур нахмурилась, словно не доверяя словам Грена.

— Тогда вы должны поставить меня на ноги и развязать руки. Мой народ не должен видеть меня связанной. Я не убегу.

— Я проткну тебя мечом, если ты попробуешь сбежать, — сказал Грен.

Ты быстро учишься! — с одобрением пробубнил сморчок.

Пойли сняла с Яттмур веревки. Девушка пригладила волосы, потерла запястья и на четвереньках стала пробираться меж недвижных листьев; пленившие ее люди следовали за нею по пятам. Они не обменялись более ни словом, но в сердце Пойли все глубже закрадывалось сомнение, особенно когда она увидела, что бесконечное однообразие зарослей смоковницы начинает сменяться чем-то новым.

Следуя за Яттмур, они спускались по дереву. Огромная куча обломков камней, увенчанная крапивным мхом и кустиками скок-ягоды, появилась в стороне от их пути, затем еще одна. Но по мере спуска к земле воздух над головой становился все светлей; это могло означать лишь одно — в этих местах смоковница вовсе не столь высока, как обычно. Ветви ее все чаще были искривлены, становились все тоньше. Вскоре острый солнечный луч пронзил листву и упал на путников. Верхушки все приближались к Почве. Что бы это могло значить?

Пойли задала этот вопрос в своем сознании, и сморчок ответил ей:

Лес не может расти повсюду. Мы пришли туда, где земля недостаточно плодородна, где леса нет. Не стоит пугаться.

— Должно быть, мы приближаемся к Отрогам Черной Глотки. Мне не нравится это название, сморчок. Позволь нам вернуться, пока мы еще живы.

Нам некуда возвращаться, Пойли. Мы странники и можем лишь идти дальше. Не бойся. Я помогу вам и никогда не оставлю в беде.

Ветви истончились до того, что стали слишком слабы, чтобы нести людей. Ловко оттолкнувшись, Яттмур полетела вниз и приземлилась на грандиозной куче камней. Пойли и Грен последовали за ней. Они замерли, вопросительно глядя друг на друга. Затем Яттмур подняла палец.

— Слышите? Сюда скачут попрыгунчики! — воскликнула она, когда по лесу, подобно дождю, пробежал знакомый ей шум. — Это звери, которых ловит мое племя.

Под ними каменистый островок соприкасался с землей. То была не грязная трясина разложения и смерти, о которой Грен и Пойли не раз слышали за время жизни в племени Лили-Йо. Подобно замершему вдруг морю, окрашенная красным и черным земля была странно искорежена, испещрена выбоинами. Здесь росли лишь очень редкие, чахлые растения. Казалось, земля восполняет этот пробел собственной замершей жизнью, настолько она была покрыта расщелинами, превращавшимися в искореженные пупки, искривленные глазницы или же в приоткрытые от вожделения пасти.

— У этих скал страшные лица, — прошептала Пойли, с ужасом глядя вниз.

— Тихо! Они бегут прямо сюда, — предостерегла Яттмур.

Прислушиваясь и всматриваясь в полумрак между стволами, они увидели целое стадо странных существ, скакавших по изрезанной трещинами земле, невиданным аллюром выныривавших из лесных глубин. То были жилистые создания — растения, едва научившиеся за череду промелькнувших веков грубо копировать повадки семейства заячьих.

Бег их был не слишком быстрым и довольно-таки неуклюжим — по меркам тех животных, которым унаследовали попрыгунчики. На бегу их натянутые сухожилия резко щелкали; самих попрыгунчиков шатало из стороны в сторону. Голова каждого была оснащена челюстями ковшиком и громадными ушами, тело же не знало плавных линий и было покрыто странными пятнами. Передние ноги, коротенькие и неказистые, напоминали жалкие обрубки, зато задняя пара была куда длиннее и, по крайней мере, частично сохраняла грациозность, присущую давно вымершим зайцам.

Лишь скромная часть всего этого была очевидна для Грена и Пойли. Для них попрыгунчики были всего лишь новым видом живых существ с невыразимо отвратительными лапами. Для Яттмур попрыгунчики значили нечто совсем иное.

Еще до их появления она развернула обмотанный вкруг пояса моток волокнистой веревки с подвешенным к ней грузом и взвесила его в руках. Когда стадо, щелкая и топая, полилось по земле прямо под их камнем, она проворно швырнула веревку вниз. Веревка тут же развернулась во что-то похожее на примитивную сетку с грузилами, болтающимися на концах.

Сеть настигла сразу трех попрыгунчиков, опутав уродливые конечности. Яттмур тут же поспешила спуститься, подбежав к брыкавшимся в сети попрыгунчикам прежде, чем те смогли встать, и накрепко опутала всех троих веревкой.

Мчавшееся мимо стадо разделилось надвое и пропало из виду, не снижая скорости. Трое пленников Яттмур покорно застыли на месте, олицетворяя собой поражение растений в столкновении с хитростью человека. Яттмур с вызовом посмотрела на Грена с Пойли, словно бы испытывая облегчение после демонстрации своей ловкости, — но Поили глядела мимо, указывая на поляну впереди и прижимаясь к своему спутнику.

— Грен! Посмотри! Это… монстр. Грен! — сдавленно бормотала она. — Разве я не говорила, что это нехорошее место?

Опираясь на широкий каменный скат вблизи от мчащихся прочь попрыгунчиков, там разворачивался, надуваясь, какой-то серебристый пакет. Быстро увеличиваясь, он постепенно превращался в громадный шар, намного превышавший размерами человеческий рост.

— Это зеленобрюх! Не надо смотреть! — пояснила, оглянувшись, Яттмур. — Это плохо для людей!

Но, завороженные зрелищем, они уже не могли отвести глаз; разворачиваясь, пакет раздулся во влажную сферу с тяжелыми складками, а на этой сфере рос, набухая, единственный глаз, огромный желеобразный глаз с зеленым зрачком. Глаз поворачивался, осматриваясь вокруг, пока не замер, рассматривая притихших людей.

Внизу пакета-шара появилась глубокая прорезь. Последние несколько попрыгунчиков увидели ее, ненадолго замешкались и затем, пошатываясь, направились к конверту. Шестеро из них прыгнули прямо в разрез, который тут же захлопнулся за ними, подобно широкому рту, тогда как сам конверт начал понемногу оседать, сморщиваясь.

— Живые тени! — ахнул Грен. — Что это такое?

— Это зеленобрюх, — ответила ему Яттмур. — Неужели ты никогда не видел таких? Их здесь полно, они живут, приклеившись к высоким камням. Идем же, я должна отнести этих попрыгунчиков своему племени.

Сморчок считал иначе. Он загнусавил в головах у Грена и Пойли; с неохотой им пришлось подчиниться и подойти поближе к облюбованному зеленобрюхом обломку скалы.

Сфера уже успела окончательно съежиться. Она втянулась сама в себя, прильнув к поверхности скалы множеством влажных складок. Все еще шевелящееся вздутие у самой земли отмечало место, где находилась сумка с добычей. Пока охваченные смятением люди осматривали зеленобрюха, тот взирал на них своим единственным полосчатым зеленым глазом. Затем глаз закрылся, и людям вдруг показалось, что они смотрят на пустой, ничем не примечательный камень. Идеальный камуфляж.

Он не может причинить нам вреда, — объявил наконец сморчок. — Это всего-навсего желудок.

Они двинулись дальше. И вновь Яттмур шла впереди, а Грен и Пойли — за ней, с трудом переставляя ноги по иссушенной солнцем земле; три плененных существа прыгали рядом, будто только этим и занимались всю свою жизнь.

Впереди их ждал довольно крутой склон, на который предстояло подняться. Сморчок в головах Пойли и Грена предположил вслух, что именно поэтому смоковница не подчинила себе эти земли — она просто не удержалась бы на таком откосе, — и подождал, не ответят ли они собственной догадкой.

Пойли сказала;

— Наверное, длинные задние лапы попрыгунчиков нужны им, чтобы быстрее бежать вверх по склону.

Должно быть, так, — согласился сморчок.

«Чепуха, — подумал Грен. — Ведь они же порой спускаются с этих холмов, разве нет? Сморчок не может знать всего, иначе он не согласился бы с глупостью, сказанной Пойли».

Ты прав, я действительно не знаю всего, — прогудел сморчок, удивив Грена. — Но я быстро обучаюсь, а вы на это не способны, ибо, в отличие от давно умерших представителей собственной расы, вами в основном движет инстинкт.

— Что такое «инстинкт»?

Зеленые мысли, — ответил сморчок и отказался объяснить подробнее.

Прошло немало времени, прежде чем Яттмур остановилась. Ее прежняя угрюмость пропала без следа, словно совместное путешествие объединило всех троих, сделав друзьями. Под конец этого путешествия она, кажется, даже развеселилась.

— Вы стоите на земле моего племени, куда и хотели добраться, — объявила она.

— Тогда созови сородичей; скажи им: мы явились с добрыми намерениями и я хочу говорить с ними, — попросил Грен, с волнением добавив — для сморчка: — Хоть я и не представляю, что мне сказать этим людям.

Я подскажу, — пробубнил сморчок.

Яттмур поднесла к губам сложенную в кулак ладонь и дунула, издав дрожащую ноту. Тревога заставила Грена и Пойли оглянуться по сторонам… прошелестели листья, и их окружили воины, появившиеся, казалось, из самой земли. Бросив взгляд наверх, Пойли увидела странные лица, взирающие на нее с ветвей.

Три попрыгунчика неловко переминались на месте.

Грен и Пойли стояли совершенно неподвижно, давая возможность хорошенько себя рассмотреть.

Далеко не сразу племя Яттмур решилось приблизиться к незнакомцам. Большая часть этих людей, как водится, была женщинами и убирала гениталии цветами. Все они были вооружены, и многие выглядели не менее привлекательно, чем сама Яттмур. Как и она, еще несколько женщин носили сложенную вокруг пояса сеть для ловли попрыгунчиков.

— Пастухи! — торжественно заговорила Яттмур. — Я привела к вам двух чужаков, Поили и Грена, которые хотят присоединиться к пастушьему племени.

Подстрекаемая сморчком, Пойли сказала:

— Мы мирные странники и не желаем вам зла. Обойдитесь с нами хорошо, если хотите Подняться Наверх в мире. Мы нуждаемся в отдыхе и убежище, а позже покажем вам свои умения.

Отделившись от остальных, вперед вышла коренастая женщина с заплетенными волосами, в которых поблескивала морская раковина. Она протянула к незнакомцам руку ладонью вверх.

— Приветствую вас, чужаки. Меня называют Хатвир. Я возглавляю этих пастухов. Если вы присоединитесь к нам, будете подчиняться мне. Согласны ли вы с этим?

«Если мы не согласимся, нас убьют», — подумал Грен.

Надо с самого начала показать им, кто будет верховодить в племени, — ответил ему сморчок.

«Их ножи смотрят прямо на нас», — напомнил Грен.

Мы должны показать свое превосходство сейчас или никогда, — возразил сморчок.

Пока Грен был поглощен этим внутренним спором, Хатвир нетерпеливо хлопнула в ладоши.

— Отвечайте, чужаки! Пойдете ли вы за Хатвир?

«Мы должны согласиться, сморчок».

Нет, Грен, мы не можем себе этого позволить.

«Но они же убьют нас!»

Значит, ты должна убить ее первой, Поили!

«Нет!»

А я говорю, да.

«Нет… нет… нет…»

Обмен мыслями проходил все быстрее, трехсторонний спор накалялся.

— Пастухи, будьте наготове! — призвала Хатвир. Опустив руку к поясу с висящим на нем мечом, она сделала еще один шаг вперед с окаменевшим, строгим лицом. Похоже, эти незнакомцы все же не были друзьями.

А с незнакомцами творилось что-то странное. Они начали дергаться, словно в неземном, чуждом танце. Руки Поили взлетели к темно отблескивавшему воротнику на шее, а затем их как будто бы отдернули силой. Оба незнакомца медленно извивались, суча ногами по земле. Лица их исказились и застыли в гримасе неведомой боли. Из распахнутых ртов полилась пена, и оба, не выдержав напряжения, обмочились прямо на твердую почву.

Медленно они двигались, дергались, поворачивались, выгибаясь всем телом, кусая губы, тогда как их безумные глаза уставились в никуда.

Пастухи с опаской отпрянули.

— Они упали на меня с неба! Должно быть, эти двое духи! — простонала Яттмур, закрывая лицо руками.

Побледневшая Хатвир выронила вынутый из ножен меч, и это послужило знаком ее людям. Испуганные, они поспешили бросить наземь свое оружие и спрятать лица.

Видя, что желаемое достигнуто, хоть и нечаянно, сморчок ослабил хватку своей воли на сознаниях Грена и Поили. Они упали бы сразу, как только исчезло выворачивающее их наизнанку давление на мозг, но грибок заставил их мышцы затвердеть.

Мы одержали желанную победу, Поили, — пропел он голосом, подобным журчанию арфы. — Хатвир опустилась перед нами на колени. Теперь ты должна заговорить с пастушьим племенем.

— Я ненавижу тебя, сморчок, — мрачно отвечала она. — Пусть Грен трудится для тебя, а я не стану.

Тогда грибок взял в оборот Грена, и тот, подойдя к Хатвир, взял Предводительницу пастушьего племени за руку.

— Теперь, когда все вы узнали нас, — сказал он, — вам не следует бояться. Не забывайте лишь об одном: мы оба духи, населенные другими духами. Мы будем работать рядом с вами. Вместе мы сможем основать новое могучее племя, в котором и вы, и мы сами сможем жить в мире и безопасности. Люди перестанут быть лесными затворниками, всеми преследуемыми беглецами. Мы выведем вас из этого леса вперед, к великолепию и славе.

— Выход из леса совсем рядом, он прямо впереди, — рискнула заметить Яттмур. Она передала пойманных ею попрыгунчиков другой женщине и теперь подошла ближе, послушать, что говорит Грен.

— Мы поведем вас еще дальше, — объявил он, повернувшись к ней.

— Но освободите ли вы нас от духа Черной Глотки? — напрямик спросила Хатвир.

— Вас будут вести так, как вы того заслужите, — отрезал Грен. — Сначала я и мой дух-собрат Пойди желаем получить пищу и сон, и тогда будем говорить с вами. Сейчас же отведите нас в свое убежище.

Хатвир низко склонилась перед ним — и пропала у самых ног Грена, словно провалилась сквозь землю.

Глава 13

Истерзанные потоки застывшей лавы, на которой они стояли, пронизывало множество отверстий. Отдельные участки осыпались сами, в других местах ходы были прорыты пастушьим племенем; так возникли уютные подземные укрытия. Здесь эти люди жили — лишь отчасти в безопасности и лишь отчасти в темноте, — в обширной пещере с множеством запасных выходов, удобно расположенных над головой.

Поили и Грена убедили спуститься в подземный полумрак, и помощь Яттмур оказалась куда действенней, чем наглядный пример Хатвир. Там они уселись на скамьях и почти сразу же получили пищу.

Они отведали мяса попрыгунчика, которое пастушье племя приправило незнакомым обоим странникам способом: специями, сделавшими блюдо аппетитным, и перцем, придавшим ему остроту. Попрыгунчик, объяснила Яттмур, издавна стал основной пищей племени, но порой им перепадает и иная, особая пища, которую тут же почтительно поднесли Грену и Пойли.

— Это называется «рыба», — сказала Яттмур, когда оба выразили одобрение. — Она выходит из Долгой Воды, льющейся из Черной Глотки.

Сморчок в голове у Грена немедленно заинтересовался и заставил переспросить:

— Как же вы ловите эту вашу «рыбу», если она живет в воде?

— Мы ее не ловим. Мы и близко не подходим к Долгой Воде, ибо там живет племя странных людей, именующих себя Рыболовы. Мы встречаем их иногда и, поскольку наши племена не враждуют, обмениваем попрыгунчиков на рыбу.

Жизнь пастушьего племени казалась размеренной и приятной. Пытаясь выяснить, каковы в точности их преимущества перед остальными, Пойли спросила у Хатвир:

— Много ли врагов окружает вас?

Хатвир улыбнулась.

— Врагов здесь совсем мало. Их пожирает наш большой враг — Черная Глотка. Мы живем рядом с ней, ибо верим, что справиться с одним большим врагом намного проще, чем с множеством мелких.

Услыхав об этом, сморчок тут же заспорил с Греном. Тот научился говорить со сморчком не открывая рта, — искусство, которым Пойли так никогда и не овладела.

Мы должны взглянуть на Глотку, о которой они столько говорят, — гнусавил сморчок. — Чем быстрее, тем лучше. И поскольку вы потеряли лицо, вкушая пищу на виду у них, совсем как обычные люди, ты произнесешь впечатляющую речь. Вы оба пойдете вместе. Надо выяснить, что такое эта Глотка, и показать племени, что мы совсем ее не боимся, произнеся речь прямо там.

«Нет, сморчок! Ты умен, но в твоих мыслях нет толку! Если эти замечательные люди, пастушье племя, так боятся Черной Глотки, я готов последовать их примеру».

Если так, мы все погибнем.

«Мы с Пойли устали. Ты же не представляешь, что такое усталость. Обещал, что дашь нам выспаться, так исполни же обещание».

Вы только и делаете, что спите. Сначала мы должны показать этому племени свою силу.

— Как это у нас получится, если мы совсем ослабли от усталости? — вмешалась Пойли.

Ты хочешь, чтобы вас обоих убили во сне?

Последний довод решил исход спора, и Грен с Пойли потребовали, чтобы их немедленно отвели взглянуть на Черную Глотку.

Услышав это, пастухи оцепенели. Поднялся опасливый шепоток, но Хатвир заставила всех замолчать:

— Да будет так, как вы просите, о Духи. Выйди вперед, Икколл, — призвала она, и к ней сразу же подскочил молодой мужчина с белой грудной косточкой птицы в волосах. Он протянул руку ладонью кверху, приветствуя Пойли.

— Юный Икколл — лучший из наших Певцов, — сказала Хатвир. — Пока он сопровождает вас, беды не случится. Он покажет вам Черную Глотку и приведет обратно, мы же будем ожидать вашего возвращения.

Втроем они вновь выбрались к яркому, вечному солнечному свету. Пока они стояли, щуря глаза и ощупывая подошвами горячую пемзу, Икколл одарил Пойли ослепительной улыбкой и сказал:

— Я знаю, вы чувствуете усталость, но идти нам придется недолго.

— О, я совсем не устала, благодарю тебя, — ответила Пойли, возвращая ему улыбку, ибо у Икколла были большие темные глаза и нежная кожа и по-своему он был не менее симпатичен, чем Яттмур. — У тебя в волосах красивая кость, она подобна прожилкам на листе.

— Они очень редки… но, возможно, мне удастся найти для тебя такую.

— Если уж мы вышли, давайте идти, — резко сказал Грен Икколлу, думая о том, что еще никогда не встречал человека с такой глупой ухмылкой. — Как может обычный певец… если ты и правда поешь… служить защитой от этого могучего врага, Черной Глотки?

— Это просто. Черная Глотка поет, я пою тоже… И пою лучше, — объяснил ничуть не смутившийся Икколл, пробираясь первым меж листьев и разбитых каменных колонн с видом, отчасти самодовольным и дерзким.

Как он и предсказывал, идти было недолго. Шли слегка в гору, земля все чаще оказывалась покрыта черно-красной вулканической породой, на которой уже ничего не могло вырасти. Даже смоковница, пересекшая тысячу миль континента своим размашистым шагом, здесь была вынуждена остановиться и попятиться. Крайние стволы были покрыты шрамами от прошлых лавовых потоков, но все же выпускали воздушные корни, стараясь нашарить среди голых камней хоть какое-то пропитание.

Икколл проскользнул меж этими корнями и съежился за валуном, поманив Пойли и Грена за собой. Он указал вперед.

— Вон она, Черная Глотка, — прошептал он.

Для Грена и Пойли то было странное переживание. Представление об открытом пространстве было совершенно чуждо обоим, родившимся и выросшим в лесу. Теперь же их глаза расширились от удивления: они и не представляли себе, что на свете встречаются столь неожиданные, странные пейзажи.

Целое поле лавы, изломанной и измятой, раскинулось перед ними, уходя к горизонту. Опрокинутые, собранные в многочисленные складки потоки вздыбливались поодаль, образуя огромный конус неправильной формы. Эта скорбная возвышенность главенствовала в открывшейся перспективе, хоть и находилась довольно далеко.

— Вот она, Черная Глотка, — вновь прошептал Икколл, следя за опасливым выражением на лице Пойли. И протянул палец в направлении поднимавшегося с вершины конуса и терявшегося в небе облачка дыма, добавив: — Глотка дышит.

Грен не без труда отвел глаза от лавового холма, чтобы окинуть взглядом вечный лес, далеко позади них утверждающий свое верховенство в этом мире. Но затем, почувствовав, как сморчок впился в его сознание, Грен вновь обернулся к лавовой горе и испытал головокружение, заставившее его поднять руку и вытереть лоб. Взор Грена замутился, когда гриб таким образом выразил свое негодование по поводу этого жеста.

Сморчок зарылся еще глубже в тину бессознательных воспоминаний Грена, подобно пьянице, нетвердой рукой перебирающему поблекшие фотографии. Грена одолела слабость; он также видел контуры этих беглых зарисовок, некоторые из которых были мучительно яркими, но не мог ухватить их смысл. Теряя сознание, он ткнулся лицом в лаву.

Пойли и Икколл подняли его, но приступ уже прошел, и сморчок получил необходимые сведения.

С чувством триумфа он развернул в сознании Грена целую панораму. Пока тот приходил в себя, сморчок объяснял ему содержание этих картин:

Эти пастухи боятся теней, Грен. А нам не нужно бояться. Их великая Глотка — всего лишь вулкан, причем совсем небольшой. Глотка нам не страшна. Вероятно, этот вулкан давно уже остыл. — И сморчок продемонстрировал Грену и Пойли, что такое настоящий вулкан, пользуясь знанием, выуженным из их собственной памяти.

Успокоенные, они вернулись в подземное жилище племени, где их ожидали Хатвир, Яттмур и остальные.

— Мы видели вашу Черную Глотку и не боимся ее, — объявил Грен. — Мы мирно уснем и будем видеть тихие сны.

— Когда зовет Черная Глотка, все должны следовать призыву и явиться к ней, — сказала Хатвир. — Пусть вы могущественны, но вы похваляетесь оттого, что видели молчащую Глотку. Когда же она запоет, мы увидим, как вы будете танцевать, о Духи!

Пойли спросила, где обитают Рыболовы, упомянутое Яттмур племя.

— Оттуда, где мы стояли, их деревьев не видать, — сказал Икколл. — Из брюха Черной Глотки выходит Долгая Вода. Ее мы тоже не видели из-за поднятой земли. Рядом с Долгой Водой стоят деревья, и там живут странные люди Рыболовы, поклоняющиеся им.

В этот момент сморчок вошел в мысли Пойли, заставив ее спросить:

— Если Рыболовы живут гораздо ближе к Черной Глотке, чем вы сами, о Хатвир, то какое волшебство помогает им выживать, когда звучит призыв Глотки?

Пастухи зашептались между собой, стараясь найти ответ на заданный ею вопрос. Ничего путного не приходило им в головы. И наконец одна из женщин произнесла:

— У Рыболовов длинные зеленые хвосты, о Дух.

Этот ответ не удовлетворил ни ее саму, ни прочих. Грен рассмеялся и открыл рот, подчиняясь сморчку:

— О вы, послушные дети пустого зева, вы знаете слишком мало и строите слишком много догадок! Неужели вы верите в то, что люди способны отрастить себе длинные зеленые хвосты? Вы беспомощные простаки, и мы поведем вас сами. Мы отправимся к Долгой Воде, когда выспимся, и все вы пойдете туда с нами. Там мы создадим Великое Племя, поначалу объединившись с Рыболовами, а затем и с другими племенами леса. Более вы не станете убегать в страхе. Отныне все существа будут бояться нас самих.

В сетчатых извилинах мозга сморчка возникло видение будущей плантации, которую выстроят для него. Там он сможет развиваться и размножаться в мире, хранимый своими заботливыми слугами — людьми. В настоящее время (неудобство ситуации то и дело заставляло сморчка сокрушаться) он не имел еще веса, достаточного для нового раздвоения, с помощью которого мог бы захватить некоторых пастухов. Но как только он сумеет разрастись, настанет день, и он станет мирно расти на удобно устроенной плантации, чтобы оттуда распространить свою власть на все человечество. И нетерпение заставило сморчка вновь заговорить устами Грена:

— Мы не будем более бедными слабыми тварями, рыщущими в подлеске. Мы убьем подлесок. Мы убьем джунгли и всех скверных созданий, которые населяют лес. Мы позволим жить лишь полезным существам. У нас появятся сады, и там, в этих кущах, мы будем расти — мы будем становиться все сильнее и сильнее, пока весь мир вновь не окажется наш, как уже было некогда, давным-давно.

Стояло напряженное молчание. Пастухи беспокойно переглядывались, сбитые с толку, но явно не спешащие высказать несогласие.

Про себя Поили решила, что произнесенные Греном громоздкие слова не имели смысла. Самого же Грена это уже не заботило. Даже рассматривая сморчка как очень сильного союзника и друга, он ненавидел чувство, возникавшее, когда ему приходилось говорить чужие слова и действовать далеким от его понимания образом.

Он устало растянулся в углу и сразу же заснул. Равно не интересуясь, что там думают другие, Пойли также легла и отошла ко сну.

Какое-то время пастухи стояли, с изумлением оглядывая спящих. Затем Хатвир их всех прогнала, хлопнув в ладоши.

— Пусть отдохнут, — решила она.

— Какие странные люди! Я останусь здесь, с ними, — сказала Яттмур.

— В том нет нужды; у нас будет достаточно времени для беспокойства, когда они проснутся, — заявила Хатвир, толкая Яттмур вперед себя.

— Мы еще посмотрим, как поведут себя духи, когда услышат пение Черной Глотки, — пробормотал Икколл, вылезая наружу.

Глава 14

Пока Грен и Пойли спали, сморчок бодрствовал. Сон был чужд его природе.

В настоящее время сморчок был подобен мальчишке, случайно забравшемуся в пещеру, полную сказочных богатств; он наткнулся на драгоценности, о которых даже не подозревал их подлинный владелец, и был настолько заинтригован, что не смог удержаться, чтобы их не исследовать. И первое же исследование привело его к потрясающему открытию.

Сон Грена и Пойли был исполнен множества странных фантазий. Целые пласты прошлого светились там; подобно погруженным в туман городам, они мерцали перед их спящим внутренним взором, чтобы тут же исчезнуть. Приступая к своим раскопкам без лишних предубеждений, чтобы не спровоцировать неприятие на бессознательном уровне, сквозь который проходило его погружение, сморчок уходил все дальше по зыбким коридорам памяти, где хранились интуитивные реакции Грена и Пойли.

Путешествие не было коротким. Многие из встречавшихся сморчку знаков, затемненных бесчисленными поколениями, уводили его в сторону. Сморчок продвигался все дальше в поисках сведений, относящихся к эпохе, предшествовавшей тому, как солнце начало выбрасывать лишнюю энергию, к тем дням, когда человек был куда разумнее и агрессивнее, чем его нынешний живущий на деревьях потомок. Перед восхищенным и озадаченным сморчком предстали великие цивилизации — но он погружался все глубже и глубже, в ту длиннейшую из эпох человеческой истории, еще до начала самой истории, еще до того, как у людей появился хотя бы огонь, согревавший их по ночам, или мозг, направлявший руку на охоте.

И там сморчок, пробиравшийся меж самых основ, опор человеческой памяти, сделал свою замечательную находку. И затаился, переждав множество ударов сердец спящих, прежде чем попытаться усвоить суть того, на что наткнулся почти случайно.

Устроив в их головах настоящий трезвон, сморчок разбудил Пойли и Грена. Измученные, они заворочались, но спастись от внутреннего голоса было невозможно.

Грен! Пойли! Я сделал величайшее открытие! Вы еще не знаете, но мы с вами почти что братья!

Пульсируя от избытка эмоций, которых прежде не выказывал вовсе, сморчок буквально забросал их картинами, хранившимися в плотно закрытых камерах их собственного подсознания.

Сначала сморчок показал им величие человека, виды прекрасных городов и прямых дорог, относившиеся к эпохе рискованных полетов на ближайшие планеты. То было время великих планов и свершений, время коммерции, комитетов и коммун. И все же тогдашние люди были не намного счастливее собственных предков. Подобно им, они жили под гнетом условий и условностей, раздираемые противоречиями. И с тою же легкостью миллионами гибли в вихре экономических или военных потрясений.

Затем сморчок показал картины, относившиеся к эпохе, когда температуры Земли начали расти по мере вхождения Солнца в фазу разрушения. Уверенные в собственной технологии, люди приготовились встретить эту опасность и противостоять ей.

— Не надо больше показывать, — прохныкала Пойли, ибо сцены эти были чрезмерно яркими и болезненными. Впрочем, сморчок не услышал ее просьбы и продолжал пичкать обоих знаниями.

Сделав все необходимые приготовления, люди начали страдать от неведомой болезни. Солнце выплескивало новый, прежде неизвестный спектр излучения, и постепенно человечество поддалось странному недомоганию. Оно напрямую поражало их кожу, глаза… и их мозг.

После длительных страданий люди приобретали иммунитет и уже не замечали последствий радиации. Они выползали из спален, выходили из домов. Но что-то успело измениться. Люди не обладали более властью командовать, рассуждать, бороться.

Они стали совсем другими!

Люди ползком выбирались из великолепных и красивых жилищ, оставляли города — словно все, что раньше они считали домом, стало вдруг чужим и опасным. Социальные структуры рухнули, вся организация общества прекратила существование за единственную ночь. С тех самых пор улицами завладели растения, и цветочная пыльца припорошила молчащие кассовые аппараты; джунгли начали свой реванш.

Падение человечества не было постепенным, оно происходило с лихорадочной быстротой, подобно падению высокой башни.

— Довольно, — сказал Грен сморчку, сопротивляясь его власти над собой. — Что было когда-то, прошло. Зачем нам беспокоиться о случившемся так давно? Ты достаточно напугал нас! Дай теперь поспать.

И тут же Грена охватило странное ощущение; словно он сотрясался изнутри, внешне оставаясь неподвижным. Метафорически говоря, сморчок тряс его за плечи.

Вы такие безразличные, — гнусавил все еще возбужденный сморчок. — Вы должны это увидеть. Смотрите! Мы возвращаемся к тем далеким дням, когда у человечества еще не было истории или наследия, когда человек еще не стал Человеком. Он был тогда всего лишь тщедушным существом, похожим на вас теперешних…

И Пойли с Греном уже не сопротивлялись, забрасываемые новыми картинами. Хотя эти образы были мутными и грязноватыми, они видели невысоких, похожих на долгопятов, существ, торопящихся куда-то, скользящих с ветки на ветку, бегущих, раздвигая высокие папоротники. То был маленький народец, нервный и не знавший языка. Эти существа сидели на земле, прыгали, прятались в кустах. Детали были смазаны, ибо еще не было восприятия, способного их запечатлеть. Запахи и звуки были особенно ярки — но, незнакомые, они оставались насмешкой: Грен и Пойли не понимали их значения. Они видели только мутноватый свет, возникавший и пропадавший снова, освещая сцены той первобытной жизни. Мгновения острых наслаждений мелькали, чтобы тут же исчезнуть, унеся с собою еще одну короткую жизнь.

По некой неведомой причине обоими завладела непонятная ностальгия, и Пойли разрыдалась.

Появилась более четкая картинка. Небольшая группка маленьких людей плескалась в болотце под сенью гигантских папоротников. Оттуда, сверху, на их головы падали какие-то темные капли, в которых Грен с Пойли далеко не сразу распознали грибок.

В том давнем мире олигоцена мои сородичи первыми научились мыслить, — продолжал гнусавить сморчок. — И вот доказательство! В идеальных условиях полумрака и влажности первобытного леса мы первыми обнаружили всю силу, заключенную в способности к размышлению. Но мысль предполагает наличие конечностей, которые она могла бы направлять. И поэтому мы стали паразитировать на тех мелких животных, ваших прародинах!

И сморчок снова погрузил Пой ли и Грена в самую толщу времен, показывая им истинную историю развития человечества, которая была также историей сморчков. Ибо начинавшие паразитами сморчки с течением времени сумели стать симбиотами.

Поначалу они цеплялись за внешнюю сторону черепов подобных долгопятам людей. Затем, когда эти люди начали процветать в одной связке с оседлавшими их грибами, когда они уже познали науку организации и охоты сообща, их начали подталкивать — медленно, поколение за поколением — к увеличению объема черепа. И наконец уязвимые сморчки смогли проникнуть внутрь, залезть в саму черепную коробку, чтобы по-настоящему стать частью человеческого организма и продолжить совершенствование своих способностей под прочным костяным укрытием…

Так родилась истинная раса людей, — нараспев говорил сморчок, забрасывая Грена и Поили вихрем картинок. — Они выросли и завоевали мир, забыв о первопричине собственного успеха, о мозгах-сморчках, которые жили и умирал и вместе с ними… Без нас они до сих пор блуждали бы под деревьями — как и нынешние племена, живущие без нашей поддержки.

Чтобы подкрепить свои аргументы, сморчок вновь вызвал к жизни дремлющие воспоминания о времени, когда Солнце вошло в последнюю фазу своей жизни и человечество почувствовало то фатальное недомогание.

Физически люди были сильнее сморчков. Хоть сами они и пережили усиление солнечной радиации, их мозги-симбиоты не справились и тихонько умерли, сваренные заживо в приспособленных для них тесных костяных убежищах. А люди остались… заботиться о себе, используя лишь тот мозг, которым их наделила природа, который ничем был не лучше мозга высших животных форм… Нечего и удивляться, что прекрасные города были оставлены и человек вновь залез на деревья!

— Это ничего для нас не значит… совсем ничего, — промычал Грен. — Зачем тебе преследовать нас теперь этим древним несчастьем, разразившимся бессчетные миллионы лет тому назад?

Сморчок издал в его голове тихий звук, похожий на сдавленный смех.

Затем, что вся эта драма, возможно, еще не кончена! Я принадлежу к более сильной породе, чем мои предки; я способен переносить сильную радиацию. Как и вы сами. Лишь теперь настал тот исторический момент, когда мы могли бы начать новый симбиоз, столь же великий и взаимовыгодный, как и тот, что вышколил тех долгопятов, — пока они не умчались к далеким звездам! Вновь начинают бить колокола разума. У часов вновь появились стрелки…

— Грен, он же сумасшедший, я его не понимаю! — рыдала Поили, напуганная шумом, который раздавался у нее в голове.

Услышьте бой часов! — пел сморчок. — Они бьют для нас, дети!

— О, о! Я их слышу! — стонал Грен, без конца ворочаясь на своем ложе.

И тогда в их уши влился звук, затопивший все прочее, звенящий гул, похожий на дьявольскую музыку.

— Грен, мы оба сойдем с ума! — кричала Пойли. — Этот ужасный звук!..

Это бой, бой часов! — гнусаво вторил ей сморчок.

И тут Грен и Пойли проснулись в поту; сморчок огнем жег их головы и шеи… а гул продолжал нарастать, становясь все ужаснее!

Сквозь беспорядочный бег мыслей они могли осознать лишь то, что остались одни в пещере под застывшими потоками лавы. Пастушье племя оставило их.

Пугающий шум шел снаружи. Сложно было сказать, отчего Грен и Пойли испытывали такой страх. Основной звук вырастал почти что в мелодию, хоть и без какого-либо гармонического разрешения. Пение звучало скорее не в ушах, а в самой крови, и кровь отвечала тем, что попеременно замирала в жилах и вновь начинала бежать, послушная его призыву.

— Мы должны идти! — сказала Пойли, неуверенно поднимаясь на ноги. — Песня призывает нас.

Что же я натворил? — стонал сморчок.

— Что случилось? — недоумевал Грен. — Почему мы должны куда-то идти?

В страхе они вцепились друг в дружку, но настойчивый зов, разливавшийся по венам, не позволял оставаться в пещере. Ноги двигались сами, не слушаясь хозяев. Чем бы ни была эта дикая мелодия, они вынуждены были спешить к ее источнику. Даже у сморчка не явилось и мысли воспротивиться.

Не чувствуя собственных тел, они взобрались на каменную осыпь, служившую ступенями, и выбежали наружу, чтобы оказаться в самом центре кошмарного сна.

Теперь ужасный мотив гремел повсюду, он пронизывал все, подобно сильному ветру, хотя ни один листок не шелохнулся. В лихорадочной спешке он тянул и дергал за мускулы. И Грен с Пойли были не единственными, кто отвечал этому воплю сирен. И летающие, и бегающие создания, и прыгающие, и те, что ползают в грязи, — все они спешили пересечь поляну лишь в одном направлении: к Черной Глотке.

Глотка! — возопил сморчок. — Это поет Черная Глотка, призывая нас, и мы должны идти к ней!

Он впился не только в их уши, но и в глаза. Сама сетчатка глаз частично потеряла чувствительность, так что мир вокруг Грена и Пойли оказался окрашенным в черно-белые тона. Белым казалось небо, мелькавшее над головой, серой стала пятнавшая его листва, черные с серым камни прыгали под бегущими. С простертыми вперед руками Грен и Пойли помчались к Глотке, присоединившись к прочим спешащим на зов существам.

И лишь теперь, сквозь вихрь ужаса и безотчетного стремления вперед, они увидели пастушье племя.

Словно множество теней, пастухи стояли, тесно прижавшись к последним стволам смоковницы. Они привязали себя к ним с помощью веревок. И в самом центре, также привязанный, стоял Икколл Певец. Теперь он пел! Он пел, находясь в особенно неудобной позе, будто изжеванный, будто его шея была сломана, и голова, болтаясь на ней, свисала вниз, а вытаращенные глаза застыли, уткнувшись в землю.

Он пел, напрягая весь данный ему от природы голос, до последней капли выжимая кровь из собственных жил. Доблестная, храбрая песня вырывалась из его рта, споря с мощью Черной Глотки. Она имела собственную мощь — силу противостоять злу, которое в ином случае увлекло бы все пастушье племя к источнику той, другой мелодии.

Пастухи с угрюмой сосредоточенностью вслушивались в звуки песни Икколла. И все же они не бездействовали. Прикованные к стволам дерева, они бросали перед собой плетеные сети, ловя текших мимо существ, спешащих на неодолимый зов.

Пойли и Грен не могли уловить слов песни Икколла. Они не были научены понимать их. Значение слов было захлестнуто, затоплено эманациями могучей Глотки.

С неистовой яростью они боролись с этими эманациями — отчаянно, но безрезультатно. Спотыкаясь, они шли вперед, вопреки собственным желаниям. Задевал щеки, мимо порхали летающие создания. Весь черно-белый мир бежал, полз и летел в одном лишь направлении! И только пастушье племя оставалось невосприимчивым к призыву Глотки, пока внимало песне Икколла.

Когда Грен, споткнувшись, упал, галопирующие растительные существа, спеша, перепрыгивали через него.

И затем широкой, пришедшей из глубин джунглей волной мимо полились попрыгунчики. С прежней отчаянной решимостью внимая песне Икколла, пастухи метали перед бегущими свои ловушки, хватая и убивая их в самой гуще неразберихи.

Пойли с Греном проходили мимо последних из пастухов. Они двигались все быстрей по мере того, как ужасная мелодия набирала силу. Перед ними раскинулось пустое пространство, и, обрамленная узором ближних веток, там стояла далекая Черная Глотка! Сдавленный крик — чего? преклонения? ужаса? — вырвался у них при виде этого зрелища.

Ужас теперь имел формы, и ноги, и чувства, оживленный и направляемый песней Черной Глотки.

К ней — как увидели они своими вдруг высохшими глазами — устремился полноводный поток жизни, отвечая на ненавистный зов, стараясь как можно быстрее миновать лавовое поле, взобраться на склоны вулкана и наконец — в экстазе триумфа — перевалить через край его кратера, прямо в разверстое жерло!

Еще одна кошмарная деталь бросилась им в глаза. Над кратером Глотки появились три гигантских, длинных хитиновых пальца, которые раскачивались теперь, приманивая и очаровывая бегущих в такт роковому мотиву.

При виде их оба вскрикнули — и все же удвоили скорость, ибо серые пальцы манили к себе.

О Пойди! О Грен, Грен!

Крик родился в них, слабый, как тонкая струйка дыма на ветру. Но нет, они не замедлили бега. Лишь Грену удалось бросить мимолетный взгляд назад, на пляшущие серые и черные пятна леса.

Последним пастухом, мимо которого они бежали, была Яттмур; забыв о песне Икколла, она сбросила с себя путы, привязывавшие ее к дереву. Волосы ее развевались на бегу, когда она, по колено в потоке живности, попыталась присоединиться к ним. Руки ее были протянуты вперед, к Грену, словно во сне — к возлюбленному.

В жутковатом свете лицо ее было серым, но она на бегу храбро пела, стараясь песней, подобной той, что пел Икколл, одолеть ту, другую, злую мелодию.

Грен снова обратил лицо вперед, и глаза его сразу же оказались прикованы к Черной Глотке; он немедленно забыл о бегущей Яттмур. Длинные пальцы над кратером манили к себе лишь его одного.

Грен держал Пойди за руку, но когда они, спеша со всех ног, огибали обнажившуюся из-под лавы скалу, пальцы Яттмур сомкнулись на его свободной руке.

На один спасительный миг они обратили внимание на присоединившуюся к ним девушку. На один спасительный миг ее храбрая песня возобладала у них в сознании. И сморчок мгновенно ухватился за предоставившийся шанс сорвать оковы.

В сторону! — гнусаво заорал он. — Сворачивайте, если хотите выжить!

Рядом стояло нечто вроде молодой рощицы. Рука в руке, все втроем они свернули к этому сомнительному убежищу. Один из попрыгунчиков несся впереди, без сомнения, высмотрев короткую дорогу. Вместе они вбежали в серый полумрак.

И сразу же кошмарный мотив Черной Глотки потерял немало силы. Яттмур пала Грену на грудь, всхлипывая, — но их беды еще не закончились.

Пойли коснулась одного из тонких соседних стволов и вскрикнула. Клейкая масса стекла с побега ей на голову. Она трясла побег, впившись в него пальцами и едва ли сознавая, что делает.

В отчаянии люди осмотрелись вокруг и лишь теперь поняли, что оказались в каком-то сундуке. Зрение изменило им, заставив свернуть прямо в ловушку. И попрыгунчик, вбежавший вместе с ними, уже накрепко увяз в топком желе, испускаемом побегами.

Яттмур первой осознала, где они очутились.

— Зеленобрюх! — вскричала она. — Нас проглотил зеленобрюх!

Надо прорубаться наружу! — взвыл сморчок. — Меч, Грен! Скорее, скорее! Он уже оседает!

Прорезь входа сомкнулась, и теперь они оказались в мешке. «Потолок» начал проваливаться. Иллюзия пребывания в молодой рощице растаяла: они действительно находились в желудке зеленобрюха.

Выхватив мечи, они начали сражение за собственные жизни. Прутья вокруг них — растущие без видимой симметрии, чтобы сойти за стволы молодых деревьев, — набухли, складываясь наподобие подзорных труб; потолок опустился, и его складки принялись источать свое тошнотворное желе. Высоко подпрыгнув, Грен сильно рубанул мечом, и в сумке зеленобрюха появилась внушительная прореха. Обе девушки делали что могли, помогая Грену увеличить ее. Когда мешок рухнул, им удалось просунуть головы в щель, избежав тем самым верной гибели.

Но в тот же момент о себе напомнила прежняя угроза. Их жилы снова подхватили исходящий из Глотки смертный зов. И все трое с новой силой принялись врубаться в складки зеленобрюха, чтобы поскорее высвободиться и помчаться на кошмарный призыв.

Они уже были свободны, не считая лодыжек, увязших в желе. Зеленобрюх был накрепко привязан к скале, и потому сам не мог подчиниться зовущей песне Черной Глотки. Теперь он уже совсем сдался и скорбно, беспомощно наблюдал своим единственным глазом за тем, как люди пытаются разрубить его на части.

— Надо бежать! — вскричала Пойли, сумев наконец вырваться на волю. С ее помощью Грен и Яттмур тоже выбрались из упавшего, смятого, разбитого чудища. Зеленобрюх захлопнул свой глаз, как только они поспешили прочь.

Промедление оказалось куда большим, чем они рассчитывали. Налипшая на ноги вязкая жидкость мешала идти. Они двигались по застывшим потекам лавы как только могли быстро, по-прежнему сопровождаемые разными порождениями леса. Яттмур была слишком измотана, чтобы вновь попробовать петь, и воля бегущих целиком оказалась во власти силы, вибрировавшей в песне Черной Глотки.

Они начали карабкаться по склонам лавового конуса, окруженные галопирующей фантасмагорией жизни. Над их головами раскачивались, подманивая, три длинных пальца, но вскоре к ним присоединился четвертый, а затем и пятый, — словно тот, кто сидел в жерле, постепенно приближался к пику наслаждения.

Они теперь бежали в плотной серой мгле, тогда как мелодия усилилась до почти невыносимого накала, заставив их сердца колотиться еще быстрее. Попрыгунчики показывали все, на что были способны: их сильные и длинные задние ноги прекрасно помогали им преодолевать не слишком крутые склоны. Они лились мимо, вскакивали на краешек кратера и в последнем мощном прыжке падали вниз — к чему-то, поджидавшему их с таким нетерпением.

Людей также наполняло необъяснимое стремление встретиться наконец с ужасным певцом… Дыша с хрипом, с трудом высвобождая ноги из липкой густой слизи, они преодолели последние несколько метров, отделявшие их от кромки Черного жерла.

И тогда кошмарная песня затихла — прямо посреди очередной ноты. Это случилось настолько неожиданно, что все трое рухнули ничком. Изнеможение и облегчение попеременно окатывали их терпкими волнами. Они лежали рядышком, вздрагивая, закрыв глаза. Мелодия Глотки замерла, прекратилась совсем.

И лишь множество ударов сердца спустя Грен приоткрыл один глаз.

Естественные цвета вновь возвращались в мир; белый вновь заполнился розовым, серые оттенки обернулись голубым, и зеленым, и желтым, черные растворились в темных красках леса. Кроме того, всесокрушающее желание бежать дальше сменилось отвращением перед тем, что они едва не совершили.

Окружавшие их создания, прибывшие слишком поздно, чтобы воспользоваться страшной привилегией оказаться проглоченными Черной Глоткой, очевидно, чувствовали то же. Развернувшись, они устремились обратно, к лесу, поначалу медленно, но затем все быстрей и быстрей, пока их прежний аллюр не возобновился, сменив направление.

И вскоре вокруг не осталось никого.

Аккуратно сложенные на каменной губе Черной Глотки, пять жутких длинных пальцев отдыхали прямо над лежащими. Затем, один за другим, они медленно втянулись в жерло, приняв в сознании Грена образ какого-то монстра, ковыряющего в зубах после страшной трапезы.

— Если бы не зеленобрюх, мы уже были бы мертвы, — потрясенный, пробормотал он. — С тобою все в порядке, Пойли?

— Оставь меня в покое, — сказала она, по-прежнему укрывая лицо в ладонях.

— У тебя хватит сил идти? Ради богов, давайте поскорее вернемся к пастушьему племени, — сказал Грен.

— Подожди! — вскрикнула Яттмур. — Вы обманули Хатвир и остальных, назвавшись великими духами. Но вы бежали к Черной Глотке, и они уже поняли, что никакие вы не духи. Вы обманули их, и поэтому мое племя обязательно постарается убить вас обоих, если вы вернетесь.

Греном и Пойли овладело отчаяние, они не сводили друг с друга глаз. Вопреки всем маневрам сморчка, они были бы рады вновь оказаться среди человечьего племени; перспектива новых странствий в одиночестве вовсе их не радовала.

Долой страх! — прогнусавил сморчок, прочитавший их мысли. — Есть и другие племена! Как насчет тех Рыболовов, о которых мы слышали? По рассказам, их племя более послушно, чем пастухи. Просите Яттмур отвести вас туда.

— Далеко ли живут Рыболовы? — спросил Грен у девушки-пастушки.

Улыбнувшись, она сжала его руку.

— Я с удовольствием отведу вас к ним. Отсюда видно то место, где они обитают.

Яттмур указала вниз, на подножье вулкана. В направлении, противоположном их бегу, у основания Черной Глотки зиял провал. Оттуда вытекал широкий быстрый поток.

— Там бежит Долгая Вода, — сказала Яттмур. — Видишь те странные деревья, числом три, что растут на берегу? Там-то и живут Рыболовы.

Она вновь улыбнулась, глядя в лицо Грену. Красота девушки не могла его оставить равнодушным.

— Давай выбираться отсюда, Пойли, — сказал он.

— Этот поющий кошмар… — проронила она, протягивая руку. Взяв ее, Грен рывком поставил спутницу на ноги.

Пастушка молча взирала на них.

— Что ж, значит, идемте, — резко бросила она. Яттмур пошла впереди, и все трое, спотыкаясь, принялись спускаться по склону вулкана к воде, то и дело со страхом оглядываясь через плечо, чтобы убедиться: ничто не вылезает из жерла, чтобы схватить их.

Глава 15

У самого подножия Черной Глотки они подошли к потоку по имени Долгая Вода и, едва выбравшись из тени вулкана, прилегли на солнце. Вода бежала мимо — быстрая, темная, гладкая. На дальнем берегу снова начинались джунгли, демонстрируя наблюдателю целую колоннаду древесных стволов. Здешний берег был пустым; тут лава держала оборону перед буйным ростом леса.

Пойли опустила ладонь в воду. Течение здесь было столь стремительным, что целый веер брызг мгновенно украсил ее руку изысканной манжетой. Пойли побрызгала себе в лицо, провела мокрой ладонью по лбу.

— Я так устала, — сказала она. — Меня уже тошнит от усталости. Я не хочу идти дальше. Места здесь настолько странные… они совсем не похожи на средние ветви джунглей, где мы так счастливо жили с племенем Лили-Йо. Что происходит с миром? Он сходит с ума или просто разваливается? Может, здесь он кончается?

— Должен ведь мир где-то кончаться, — кивнула Яттмур.

Место, где кончается мир, может оказаться точкой, с которой мы возобновим его развитие, — прогнусавил сморчок.

— Нам станет легче, когда мы отдохнем, — заявил Грен. — И тогда ты вернешься к своим пастухам, Яттмур.

Глядя на нее, Грен заметил краешком глаза какое-то движение за спиной. Выхватывая меч, он обернулся и подскочил, оказавшись лицом к лицу с тремя покрытыми волосами мужчинами, появившимися, казалось, прямо из земли.

Обе девушки также вскочили.

— Не обижай их, Грен, — вскричала Яттмур. — Это Рыболовы, и они совсем безобидны.

И верно, появившиеся выглядели невинно. Рассмотрев их получше, Грен вообще засомневался, люди ли это. Все трое были пухлыми, и их плоть под обильно растущими волосами рыхлостью напоминала гниющую растительную массу. Хотя за поясом у каждого был меч, в руках у Рыболовов не было оружия — руки бессильно свисали вдоль тел. Пояса, сплетенные «косичкой» из ползучих лесных лиан, служили им единственной одеждой. Глуповатое выражение трех лиц было настолько одинаковым, что казалось едва ли не расовым признаком.

Прежде чем Рыболовы заговорили, Грен заметил и еще одну стоящую упоминания деталь: невероятно, но у каждого из них имелся длинный зеленый хвост, как и уверяли пастухи.

— Вы несете нам пищу поесть? — спросил первый.

— Принесли ли вы пищу для наших животиков? — осведомился второй.

— Можно, мы съедим ту пищу, что вы принесли? — высказался третий.

— Они думают, что вы принадлежите моему племени, ведь они не знают никаких других, — пояснила Яттмур. Повернувшись к Рыболовам, она отвечала им: — У нас нет еды для ваших животиков, о Рыболовы. Мы пришли не затем, чтобы встретиться с вами, мы просто путешествуем.

— У нас нет рыбы для вас, — ответил первый Рыболов, и все трое добавили в унисон: — Время ловли придет очень скоро.

— Нам нечего обменять на пищу, но мы с радостью взяли бы у вас немного рыбы, — сказал Грен.

— Для вас рыбы нет. И для нас рыбы нет. Очень скоро настанет время ловли, — отвечали Рыболовы.

— Да. Я и в первый раз понял, — заметил Грен. — Я хотел сказать, не дадите ли вы нам немного рыбы, когда ее поймаете?

— Рыбу хорошо поесть. Когда приходит рыба, ее хватает на всех.

— Отлично, — сказал Грен, добавляя для Пойли, Яттмур и сморчка: — По-моему, они редкостные простаки.

Простаки они или нет, но они не бежали сломя голову к Черной Глотке, пытаясь покончить с жизнью в ее жерле, — глубокомысленно молвил сморчок. — Надо бы расспросить их об этом. Как удается им противостоять ее дикой песне? Давайте последуем за ними, ибо на вид они достаточно беззлобны.

— Мы пойдем с вами, — сказал Грен Рыболовам.

— Скоро придет рыба, мы станем ее ловить. Вы, люди, не знаете как.

— Тогда мы пойдем посмотреть, как ее ловите вы.

Рыболовы переглянулись, и легкая нервная дрожь пробежала по гладкой поверхности их глуповатых лиц. Не сказав более ни слова, они зашагали прочь, вдоль берега реки. Остальным не оставалось ничего другого, как двинуться вослед.

— Хорошо ли ты знаешь обычаи этих людей, Яттмур? — спросила Поили.

— О них я знаю мало. Иногда мы обмениваемся едой, как вы слышали, но мое племя боится Рыболовов, потому что они ведут себя так странно, что напоминают мертвых. Они никогда не покидают своей узкой полоски берега.

— Они не могут быть законченными идиотами, потому что знают достаточно, чтобы хорошо питаться, — сказал Грен, не отрывая взгляда от пухлых гузок шедших впереди.

— Посмотрите, как они несут свои хвосты! — вскричала Пойли. — Какой странный народец. Никогда не видела ничего подобного.

Править ими не составит для меня труда, — решил сморчок.

На ходу Рыболовы сматывали хвосты, аккуратными кольцами складывая их на согнутой правой руке; движение это, дававшееся им так легко, явно было отработано до полного автоматизма. Лишь теперь остальные заметили необычайную длину этих хвостов; честно сказать, их концов вообще не было видно. Там, где хвосты соединялись с телами Рыболовов, у основания позвоночника, виднелось некое зеленое образование, вроде мягкой подушечки.

Внезапно Рыболовы остановились и все как один обернулись.

— Вы не можете идти дальше, — сказали они хором. — Мы подошли к нашим деревьям, и вы не должны следовать за нами. Останьтесь здесь, и скоро мы принесем вам рыбы.

— Отчего же мы не можем идти дальше? — спросил Грен.

Один из Рыболовов неожиданно расхохотался.

— Да оттого, что у вас нет хвостов! А теперь ждите, и скоро мы принесем вам рыбы. — Сказав это, Рыболов удалился, не позаботившись даже оглянуться и убедиться, что его приказ исполняется.

— До чего же странные люди, — вновь сказала Пойли. — Они мне не нравятся, Грен. Они вовсе не похожи на людей. Давай уйдем от них; мы и сами легко найдем себе пищу.

Чушь! Они могут оказаться весьма полезны, — пробубнил сморчок. — Видите, у них там что-то вроде лодки.

Чуть дальше по берегу работало несколько людей с длинными зелеными хвостами. Они трудились под деревьями, затаскивая в свою лодку нечто напоминавшее сеть. Подобная тяжелой барже, лодка находилась у ближнего берега, иногда покачиваясь в неизменном течении Долгой Воды.

Трое первых встреченных ими Рыболовов присоединились к основной группе и принялись помогать им с сетью. Движения их были апатично-вялыми, хотя, по-видимому, Рыболовы спешили.

Взгляд Пойли перешел от Рыболовов к трем деревьям, в тени которых они работали. Прежде такие деревья ей не попадались, и их необычная форма заставила ее занервничать.

Стоявшие поодаль от всей прочей растительности, деревья напоминали собой грандиозные ананасы. Из земли поднимался колючий воротник жестких листьев, защищавший растущий в середине массивный ствол, который у каждого из трех деревьев невообразимо раздулся, превратившись в гигантское яйцо, покрытое шишковатыми выпуклостями. С кончиков выпуклостей свешивались длинные отростки; вершину яйца укрывали новые листья: острые и шипастые, до двух сотен футов в длину, они торчали прямо в небо или же нависали над Долгой Водой жестким венчиком.

Поили, давай-ка сходим поглядим на них поближе, — гнусаво запричитал сморчок. — Грен и Яттмур подождут нас здесь и будут присматривать за нами.

— Мне не нравится это место и люди, что живут здесь, сморчок, — возмутилась Пойли. — Делай что хочешь, но я не оставлю Грена наедине с этой женщиной.

— Я и пальцем не трону твоего друга, — негодующе возразила ей Яттмур. — И как такая глупость пришла тебе в голову?

Повинуясь внезапному толчку сморчка, Пойли неуверенно шагнула вперед. С немой мольбой она посмотрела на Грена, но, усталый, тот не встретил ее взгляда. Неохотно Пойли подчинилась сморчку и вскоре подошла к раздутым деревьям. Они возвышались над нею, отбрасывая острые тени. Их набухшие стволы торчали из земли, словно занемогшие желудки.

Казалось, сморчок предпочел не замечать исходящей от них угрозы.

Я так и думал! — воскликнул он после тщательного осмотра. — Здесь-то и кончаются хвосты наших Рыболовов. Их крестцы соединены с этими выступами… да, наши простодушные друзья принадлежат деревьям!

— Люди не вырастают из деревьев, сморчок. Разве ты не знаешь… — Пойли умолкла, ибо чья-то ладонь легла ей на плечо.

Она обернулась. Перед нею застыл один из Рыболовов, тупо глядевший ей в лицо своими пустыми глазами и надувавший щеки.

— Ты не должна подходить к деревьям, — произнес он. — Их сень священна. Мы говорили, что ты не должна подходить к нашим деревьям, но ты об этом забыла. Я отведу тебя назад, к твоим друзьям, которые не пошли с тобой.

Пойли искоса смотрела на хвост стоящего перед ней Рыболова. Как и уверял сморчок, тот кончался утолщением на ближайшем колючем дереве. Она ощутила дрожь и неосознанно отодвинулась от толстяка.

Подчинись! — посоветовал сморчок. — Здесь поселилось зло, Пойли, и мы должны сразиться с ним. Пусть этот Рыболов отведет нас к Грену и Яттмур, тогда все вместе мы поймаем его и зададим несколько вопросов.

Это кончится неприятностями, подумала Пойли. Но сморчок тут же занял ее сознание, произнеся:

Эти люди нужны нам, и, кроме того, нам может понадобиться их лодка.

Так что ей пришлось сдаться Рыболову, и тот, схватив ее за руку, медленно привел Пойли назад, к Грену и Яттмур, внимательно наблюдавшими за обоими. По дороге Рыболов меланхолично разматывал свой хвост.

Давай! — крикнул сморчок, едва они дошли до остальных.

Подстрекаемая сморчком, Пойли бросилась на Рыболова и повисла на нем. Это было настолько неожиданным, что толстяк покачнулся и рухнул лицом вниз.

— Помоги! — крикнула Пойли Грену, но он уже подбегал к ней, сжимая в кулаке нож. В тот же самый миг другие Рыболовы испустили горестный вопль. Бросив свою огромную сеть, они все разом затрусили к Грену и его спутникам, тяжело топая по земле босыми ногами.

Скорее, Грен, руби ему хвост, — повторила за сморчком Пойли, возясь в пыли со своим поверженным противником.

Не задавая лишних вопросов, поскольку приказы сморчка звенели так же и в его сознании, Грен потянулся вперед и нанес единственный удар.

Зеленый хвост оказался перерублен в полуметре от огузка Рыболова. И толстяк сразу же прекратил борьбу. Крепившийся к нему хвост начал извиваться на манер раненой змеи и, хлопая по земле, обвил Грена своим кольцом. Тот еще раз рубанул по нему ножом. Источая зеленоватый сок, тот изогнулся и, свернувшись в петлю, пополз к дереву. Словно по сигналу, все прочие Рыболовы разом остановились; бесцельно потоптавшись, они развернулись и преспокойно направились обратно, загружать свою сеть в лодку.

— Хвала богам! — выдохнула Яттмур, отбрасывая с лица волосы. — Что заставило тебя кинуться на этого беднягу, Пойли? Ты прыгнула ему на спину точно так же, как прежде набросилась на меня!

— Все эти Рыболовы не похожи на нас с тобой, Яттмур. Они не могут быть людьми: их хвосты врастают в те три дерева. — Не поднимая взгляда на девушку, Пойли следила за обрубком хвоста плачущего у ее ног толстяка.

Эти жирные Рыболовы — рабы деревьев, — гнусавил сморчок. — Отвратительно! Ростки деревьев врастают им в позвоночники и заставляют этих людей охранять их. Посмотрите на эту несчастную развалину, пресмыкающуюся перед вами… их бывший раб!

— Чем это хуже того, что ты сам сотворил с нами, сморчок? — спросила Пойли, на глаза которой навернулись слезы. — Где разница? Почему ты не хочешь отпустить нас? Я не хотела нападать на этого человека.

Я помогаю вам… Я сохраняю ваши жизни. А теперь подойди к бедняге Рыболову и перестань говорить глупости.

Бедняга Рыболов уже начал шевелиться; он уселся и рассматривал теперь оцарапанное в падении колено. Странно, но тревога во взгляде, которым он обвел своих освободителей, не стерла с его лица глупость. Скорчившийся на земле, Рыболов походил на кусок рыхлого теста.

— Ты можешь подняться, — мягко сказал Грен, протягивая ему ладонь, чтобы помочь встать на ноги. — Ты весь дрожишь. Но тебе нечего бояться. Мы не причиним тебе зла, если ты ответишь на наши вопросы.

Рыболов разразился целым потоком слов, большей частью непонятных, размахивая при этом полными руками.

— Говори помедленней. Ты что-то сказал о деревьях? Повтори еще раз.

— Пожалуйста… Деревья-толстячки, да. Я и они одно целое, животик и ручки животика. Голова животика, которая думает вместо меня, когда я служу деревьям-толстячкам. Ты оборвал мне пуповину, в моих жилах больше не течет хороший, вкусный сок. Вы дикие потерянные люди, у вас нет своего дерева-толстячка, в вас не течет сок, чтобы понять, что я сказал…

— Хватит! Говори по-человечески, жирное ты брюхо! Ты ведь человек, правда? Ты зовешь те раздутые растения «деревьями-толстячками»? И тебе приходится служить им? Когда они похитили тебя? Давно это случилось?

Рыболов оперся ладонью о колено, бестолково покрутил головой и снова разразился речью:

— Невысоко дерево-толстячок берет нас, прячет, укладывает спать, баюкает, там тихо и хорошо, как у мамы. Деток прячет в складочки, только ножки наружу, и все время сосут животик, и пуповина, чтобы ходить. Пожалуйста, отпустите меня назад, стараться искать новый пупочек, а то я совсем бедный малыш, как и вы, без такого.

Пока Рыболов говорил, Пойли, Грен и Яттмур таращились на него, не понимая и половины сказанного.

— Не понимаю, — прошептала Яттмур. — Он говорил куда яснее, пока хвост еще был при нем.

— Мы освободили тебя… Мы освободим всех твоих друзей, — повторил Грен за сморчком. — Мы заберем всех вас подальше от этих отвратительных, грязных деревьев-толстячков. Вы станете свободными людьми, будете работать вместе с нами, начнете новую жизнь, без всякого рабства.

— Нет, нет, ну пожалуйста… Деревья-толстячки выращивают нас бережно, будто собственные цветочки! Мы не имеем хотения стать дикими людьми вроде вас, нет, милые деревья-толстячки…

— Молчи ты про эти деревья! — Грен поднял руку, и Рыболов мгновенно умолк, кусая губы и в беспокойстве почесывая толстые ляжки. — Мы твои освободители, и ты должен быть нам благодарен. А теперь быстро отвечай, что это за рыбалка, о которой мы слышали? Когда она начнется? Скоро?

— Уже скоро, так скоро, пожалуйста, — взмолился Рыболов, пытаясь поймать Грена за руку. — Почти всегда рыбка не плавает в Долгой Воде, слишком остры камни в дыре у Черной Глотки, больно режутся, так что рыба не плавает. А нет рыбы — значит, нет и рыбалки, понимаете? Потом Черная Глотка поет всем вокруг: приходите, станьте пищей в моем рту, и тогда деревья-толстячки очень громко баюкают нас, сворачивают клубочками, не пускают стать пищей во рту у Глотки. И тогда, скоро, Глотка отдыхает, не поет, не кушает, не шумит. Потом Глотка выплевывает все, что ела, не хотела, не съела, не надо, плюет под себя в Долгую Воду. Потом поднимается большая рыба очень голодная, чтобы кушать выплюнутые кусочки, а мы, быстрые люди-толстячки Рыболовы, мы идем ловим большую рыбу очень голодную, кормим большое довольное дерево-толстячок, кормим людей-толстячков, всех кормим…

— Ладно, хватит, — сказал Грен, и Рыболов покорно затих, поставив одну ногу на другую и все так же дрожа. Когда начался оживленный спор, он опустился на землю и уронил голову на руки.

Заодно со сморчком, Грен и Поили быстро выработали план действий.

— Мы должны спасти их всех от такой позорной жизни, — сказал Грен.

— Они не хотят, чтобы их спасали, — возразила Яттмур. — Они счастливы.

— Они омерзительны, — отрезала Пойди.

Пока они спорили, струи Долгой Воды окрасились в иной цвет. На поверхность реки всплыли мириады клочков и объедков, подгоняемые течением к деревьям-толстячкам.

— Остатки пиршества Глотки, — объявил Грен. — Бежим, надо успеть, пока лодка не отошла от берега, а Рыболовы не принялись ловить. Достаньте ножи.

Подгоняемый сморчком, он помчался к берегу; Пойди и Яттмур — за ним. Последняя бросила взгляд назад, на оставшегося без хвоста Рыболова. Он катался по земле в припадке отчаяния, равнодушный ко всему, кроме собственного несчастья.

Остальные Рыболовы уже погрузили сеть в лодку. При виде всплывших на поверхность отбросов они издали радостный вопль и залезли на свое судно, бережно выложив хвосты на корму. Последний уже карабкался на борт, когда подбежали Грен и девушки.

— Прыгайте! — заорал Грен, и все трое прыгнули, чтобы разом приземлиться на грубо сколоченной скрипучей палубе. Ближайшие Рыболовы одновременно повернулись к ним.

Хоть и неуклюжая, выстроенная по указке лишь отчасти разумных деревьев-толстячков, лодка служила цели, ради которой была сколочена: она позволяла ловить питавшуюся падалью рыбу, живущую в Долгой Воде. У нее не было ни весел, ни паруса, поскольку единственным маршрутом ее оставался кратчайший путь с берега на берег — закинуть невод и подобрать улов, ничего больше. Соответственно, над рекой была натянута крепкая плетеная веревка, привязанная к стоящим по обе стороны деревьям. К этой веревке лодка была наскоро прикреплена при помощи петель, не позволявших течению ее сносить. Совершать путь через реку и обратно лодка могла лишь при помощи простой грубой силы — половина Рыболовов тянула за путеводную веревку, другая половина опускала сеть в воду. Так повелось с незапамятных времен.

Жизнью Рыболовов управляла рутина. Когда посреди них на палубе очутились трое незваных гостей, то ни они сами, ни деревья-толстячки не знали четко, что предпринять. Рыболовы разрывались между двумя противоположными задачами — надо было тащить лодку на стремнину и одновременно защищаться от вторжения. В конце концов группа Рыболовов также разделилась надвое.

Одним быстрым движением группа защитников бросилась на Грена и девушек.

Яттмур оглянулась. Прыгать назад было поздно; лодка успела отойти от берега. Выхватив нож, она встала рядом с Греном и Пойли. Когда в них врезались бегущие Рыболовы, она ткнула ножом в живот ближайшему из них. Тот споткнулся, но остальные своим натиском повалили Яттмур. Нож заскользил по доскам палубы, и руки Яттмур оказались зажаты грудой навалившихся тел прежде, чем она успела вытащить из-за пояса меч.

Между тем толстяки бросились на Пойли и Грена. Хотя они отчаянно сопротивлялись, повалили и их тоже.

По всей вероятности, и сами Рыболовы, и их оставшиеся на берегу хозяева не вспомнили бы о ножах, если бы не Яттмур. Теперь же — все как один — они повытаскивали их.

Сквозь сознание Грена, сквозь переполнявшие его панику и ярость прорвался сердитый трезвон мыслей сморчка:

Безмозглые олухи! Не теряйте времени с этими куклами. Рубите им пуповины, хвосты, хвосты им режьте, дурачье! Отрубите им хвосты, и они вас не тронут!

Ругаясь, Грен ударил коленом в пах, а рукой — в лицо ближайшего толстяка, отбил метящий в него загнутый книзу нож, после чего рухнул на колени. Под аккомпанемент причитаний сморчка он схватил еще одного Рыболова за шею, сжал со всей силы и оттолкнул в сторону. Теперь его путь был свободен. Одним могучим прыжком он оказался на корме.

Зеленые хвосты лежали там рядком, всего тридцать, — и, перевалившись через корму, все они тянулись к берегу.

Грен издал боевой клич. И опустил лезвие меча.

Пяток сильных, яростных ударов — и дело сделано!

Лодка качнулась, и Рыболовы попадали, тряся жирными телесами. Вся их активность куда-то улетучилась. С криками и стонами они поднимались на ноги, чтобы в итоге сбиться в беспомощную плотную кучку; обрубки пострадавших хвостов болтались за их спинами. Утратив движущую силу, лодка остановилась посреди речного потока.

Видите? — удовлетворенно спросил сморчок. — Сражение окончено.

Когда Пойли сумела подняться, она заметила какое-то быстрое движение и повернулась к только что оставленному берегу. Хриплый стон ужаса сорвался с ее губ. Грен и Яттмур вглядывались в берег, стараясь понять, что же могло так ее напугать. Они застыли на месте, все еще сжимая в руках ножи.

— Ложись! — крикнула Пойли.

Над ними просвистели блестящие листья, напоминавшие формой усаженные зубьями лезвия мечей. Деревья на берегу раскачивались в праведном гневе. Лишенные своих верных прислужников, они готовились к стрельбе длинными листьями, украшавшими их крону. Толстые стволы дрожали, и темно-зеленые лезвия секли воздух над лодкой.

Когда Пойди распростерлась на палубе, в грубые доски ударил первый лист, оставивший широкий рубец. Полетели щепки. Второй и третий листы ударили почти одновременно. Пойли понимала, что при подобной бомбардировке жить им осталось совсем недолго.

Страшен был вид охваченных бешенством деревьев, но Пойли не дала парализовать себя. В то время как Грен и Яттмур сжались под непрочным прикрытием кормы, она вскочила. Не имея нужды в распоряжениях сморчка, она перегнулась через борт и рубанула по твердым волокнам, удерживавшим лодку на месте.

Вооруженные зубьями листья крошили деревянный борт рядом с ней. Сбившиеся в кучу толстяки лишились сперва одного из Рыболовов, затем другого; палуба окрасилась кровью. С громким плачем обнявшиеся бедолаги рухнули, откатившись с середины палубы. Но деревья продолжали свой беспощадный обстрел.

Хоть и была прочна крепежная снасть, Пойли ее наконец разрубила — и закричала от радости: высвобождаясь, лодка развернулась под напором течения.

Пойли еще не успела скрыться за спасительным бортом, когда просвистел еще один лист, и шипы на его кромке с сокрушительной силой пропороли ей грудь.

— Пойли! — в один голос вскричали Грен с Яттмур, подскочив словно на пружинах.

Подбежать они не успели. Удар заставил Пойли потерять равновесие. Она согнулась, когда кровь потоком хлынула из рваной раны. Колени ее подкосились, и она опрокинулась навзничь. На краткий миг взгляд ее в тихой мольбе встретился с глазами Грена, но сама Пойли тут же пропала из виду, рухнув за борт.

Подбежав к борту, они смотрели вниз. Вода здесь особенно бурлила, отмечая место падения. Над поверхностью появилась лишь оторванная кисть с разжатыми пальцами, но она почти сразу же исчезла в мельтешении гладких рыбьих тел, и более они не видели ничего, что говорило бы о существовании Пойли.

Упав на палубу и молотя ее кулаками, Грен воззвал к сморчку:

— Неужто ты не мог ее спасти, злосчастный грибок, бесполезная плесень? Неужели ты не мог что-то придумать? Что, кроме несчастий, принес ты Пойли?

Последовало долгое молчание. Грен закричал снова — с ненавистью и скорбью. И прошло немало времени, прежде чем сморчок ответил.

Я сам наполовину погиб, — шепнул он.

Глава 16

К тому времени лодку уже успело подхватить стремительное течение. Деревья-толстячки остались позади и уже без всякой надежды на успех продолжали обстреливать воды реки, взбивая их в пену своими убийственными снарядами.

Видя, что их сносит, Рыболовы подняли слаженный вой. Яттмур подошла к ним с ножом в руке, заставляя себя не выказывать жалости к их ранам.

— Эй, вы, живопузые! Длиннохвостые дети разбухших тыкв! Прекратите вопить! Только что настоящий живой человек погиб. Замолчите, или я всех вас покидаю за борт вот этими самыми руками.

Услыхав это, Рыболовы послушно умолкли. Сбившись в кучу, они принялись тихо утешать друг дружку, зализывая раны. Подбежав к Грену, Яттмур обняла его и прижалась щекой к его щеке. Сопротивлялся он совсем недолго.

— Не печалься о Пойди без меры. В жизни она была прекрасна, но со временем все мы упадем в зелень, рано или поздно. Я все еще здесь, с тобой, и я буду тебе подругой.

— Ты захочешь вернуться к своему племени, к пастухам, — с тоской выговорил Грен.

— Ха! Они остались далеко позади. Как я смогу вернуться? Встань же и посмотри, как быстро мы плывем! Я едва различаю Черную Глотку, она уже не больше моего соска. И мы подвергаемся опасности, Грен. Поднимись! Спроси своего волшебного друга, сморчка, где мы теперь оказались.

— Мне все равно, что с нами будет.

— Послушай, Грен…

Рыболовы загомонили вдруг, выказав нечто вроде апатичного интереса. Они улюлюкали, показывая вперед, и этого было достаточно, чтобы Яттмур и Грен тут же вскочили на ноги.

Их лодка быстро приближалась к какому-то неуклюжему судну. На берегах Долгой Воды имелись и другие колонии Рыболовов, так что впереди их ждала встреча с еще одной лодкой. Два надутых дерева-толстячка на берегу точно указывали, где натянута веревка. Сеть, принадлежащая этой колонии, уже была заброшена, и лодка с Рыболовами качалась у противоположного берега. Их хвосты висели над водой, над самой сетью.

— Мы столкнемся с ними! — сказал Грен. — Что же делать?

Нет, мы разминемся с их лодкой. Возможно, сеть остановит нас, и тогда мы спокойно выберемся на сушу.

— Погляди, как эти дурачки лезут на борт. Лодка перевернется, и они все свалятся в воду!

Грен воззвал к Рыболовам, которые сгрудились на носу лодки:

— Эй, бесхвостые! Уйдите оттуда, пока не оказались в реке!

Его крик заглушили нестройные возгласы Рыболовов и рев воды. Их неудержимо несло ко второй лодке. И в следующий миг они врезались в переброшенную с берега на берег сеть.

Громоздкое судно со скрипом накренилось. Несколько Рыболовов сразу же оказались в реке, пошатнувшись от удара. Один из них, однако, сумел перемахнуть через сужавшуюся полоску воды между лодками и оказался в гуще Рыболовов другой колонии. Лодки слегка столкнулись, отпрянули друг от дружки — и тогда лопнул страховочный канат, натянутый через реку.

Их снова развернуло течением и потащило. Другая лодка, уже коснувшаяся берега, неловко раскачивалась на месте. Большая часть ее команды рассыпалась по берегу, причем некоторые оторвали себе хвосты. В любом случае, эти прискорбные детали навсегда укрылись от глаз Грена за изгибом русла и джунглями, подошедшими вплотную к воде по обоим берегам.

— Что нам теперь делать? — дрожа, спросила Яттмур.

Грен пожал плечами. Ему нечего было ответить. На поверку мир оказался иным — слишком обширным и слишком ужасным.

— Проснись, сморчок, — сказал он. — Что теперь с нами будет? Это ты втянул нас в неприятности, так что потрудись и вытащить из них.

В поисках ответа сморчок перевернул вверх дном всю память Грена. Почувствовав головокружение, Грен тяжело опустился на дно лодки. Яттмур взяла его пальцы в свои, пока фантомы воспоминаний и обрывки мыслей мелькали перед его внутренним взором. Сморчок изучал принципы навигации.

И наконец сказал:

Чтобы заставить эту лодку слушаться, необходимо править ею. Но править нам нечем. Что будет дальше? Поживем — увидим.

То было признание в бессилии. Грен сидел на палубе, обняв рукой Яттмур, совершенно равнодушный ко всему происходящему. Мысли его вернулись к тому времени, когда они с Пойли были беспечными детьми и жили в племени Лили-Йо. Жизнь тогда казалась настолько простой, настолько приятной, и как же мало они ценили это! К тому же было гораздо теплее; солнце сияло над самой головой.

Грен приоткрыл один глаз. Солнце стояло довольно низко.

— Мне холодно, — признался он.

— Прижмись ко мне, — предложила Яттмур.

Рядом она заметила ворох свежих листьев; возможно, Рыболовы нарвали их для того, чтобы завернуть в них ожидаемый улов. Яттмур набросила листья на Грена и легла рядом, прижимаясь к нему и крепко его обнимая.

В ее объятьях Грену удалось расслабиться. В нем пробудился интерес к Яттмур, и, ведомые древним инстинктом, его пальцы принялись исследовать ее тело. Страстно прижимаясь к нему в ответ на прикосновения, тело Яттмур сохраняло тепло и сладость его детских снов. Руки Яттмур также пустились в полное открытий странствие. Радость от близости друг друга заставила их забыть про все на свете. Когда же Грен овладел Яттмур, она точно так же овладела им.

Даже сморчок, и тот был успокоен блаженством их возни под нагретыми солнцем листьями. Лодка спешила вниз по реке, порой задевая днищем за отмель, но ни разу не прервав движения.

Ниже по течению река впадала в гораздо более широкую реку, и лодка немного покружила в создавшемся водовороте, отчего всем ее пассажирам стало дурно. Как раз в это время умер один из раненых Рыболовов; тело бросили за борт; может, это послужило толчком, потому что лодка сразу же вырвалась из омута и вновь заскользила по широкой глади реки — та становилась все шире, и со временем люди потеряли из виду оба ее берега.

Для всех них, особенно для Грена, не имевшего прежде представления об обширных пустых пространствах, то был целый новый мир. Люди таращились по сторонам лишь для того, чтобы вскоре отвернуться, пряча глаза. Все кругом было вовлечено в движение! И не только под ними, в вечном течении воды. Поднимался холодный ветер — тот, что заплутал бы в густой листве бессчетных лесных миль, но здесь он был настоящим хозяином. Он взрезал водную гладь, раскачивал лодку, заставляя ее отчаянно скрипеть, он швырял клочья пены в озабоченные лица Рыболовов и ерошил им волосы. Набирая силу, ветер обдавал холодом и тянул по небу облачную дымку, затягивая ею скользящих там ползунов.

В лодке оставались две дюжины Рыболовов, шестеро из которых страдали от ран, полученных при нападении деревьев-толстячков. Поначалу они побаивались близко подходить к Грену и Яттмур и проводили время лежа, подобно живым монументам, воплощавшим само отчаяние. За бортом, под несвязный хор плакальщиков-собратьев, оказался сначала один умерший, а затем и второй.

Так река вынесла их лодку в океан.

Ширина реки не позволила гигантским водорослям, промышлявшим у побережья, на них напасть. В самом деле, ничто не отмечало их выхода из русла реки в ее дельту и оттуда — в море; широкий коричневый поток пресной воды уходил далеко в окружавшие его соленые воды.

Постепенно коричневые струи растворились в глубинах синевы и зелени, тогда как ветер усилился, потащив лодку в другом направлении, параллельно берегу. Отсюда могучий лес казался совсем узенькой полоской.

Один из Рыболовов, подбадриваемый своими компаньонами, скромно приблизился к Грену и Яттмур, отдыхавшим в листьях. Он вежливо поклонился им.

— О великие пастухи, услышьте нашу речь, когда мы заговорим, если позволите мне говорить, — промолвил он тихо.

— Мы не причиним тебе вреда, толстяк, — резко ответил ему Грен. — Как и вы, мы тоже попали в беду. Неужели не ясно? Мы хотели помочь вам, и сделаем это, если мир вновь обретет сухость. Но попытайся собрать свои мысли, чтобы твои слова стали ясны нам. Чего ты хочешь?

Рыболов низко поклонился. Позади него остальные Рыболовы также низко склонились в нелепом подражании.

— Великий пастух, мы видим тебя с того времени, как ты явился. Мы, умницы ребята из деревьев-толстячков, видим твой размер. Поэтому мы знаем, скоро тебе понравится убивать нас, когда ты встанешь после игры в бутерброд со своей дамой в листьях. Мы умницы ребята, не дураки и недурно умны для того, чтобы радостно умереть для твоего удовольствия. Все равно печаль не дает нам поумнеть настолько, чтобы умереть без кормления. Все мы, бедные грустные люди-толстячки, не имеем пищи и молим тебя: дай нам покушать, ведь теперь у нас нет мамочек деревьев-тол…

Грен нетерпеливо махнул рукой.

— У нас у самих нет пищи, — сказал он. — Мы такие же люди, как и вы. Нам тоже приходится самим заботиться о себе.

— Увы, мы не решались иметь надежду, что ты разделишь с нами свою пищу, ибо твоя пища священна, и ты желаешь видеть наши голодные муки. Ты весьма умно прячешь от нас попрыгунчиков — пищу, которую, мы знаем, всегда носишь при себе. Мы очень рады, великий пастух, что ты заставляешь нас голодать на тот случай, если наше умирание даст тебе повод посмеяться, спеть веселую песенку и снова сыграть в бутерброд. Поскольку мы скромны и ничтожны, нам не нужна пища, чтобы набить животики перед умиранием…

— Я и правда поубиваю этих недоумков, — угрожающе заявил Грен, отстраняя Яттмур и усаживаясь в листьях. — Сморчок, что нам с ними делать? Ты навлек на нас эту беду, так что теперь помоги выпутаться.

Заставь их закинуть сеть и наловить рыбы, — прогнусавил сморчок.

— Прекрасно! — сказал Грен. Вскочив, он помог Яттмур подняться и принялся покрикивать на Рыболовов.

Жалкие, неумелые, покорные, они растянули сеть и перевалили ее через борт лодки. Море здесь кипело жизнью. И едва сеть успела развернуться, как что-то тяжелое тут же вцепилось в нее… вцепилось и упорно принялось карабкаться по ней в лодку.

Посудина сильно накренилась. Рыболовы с воплем попадали, когда над планширом защелкала гигантская пара клешней, и Грен оказался в самом низу свалки. Не раздумывая, он выхватил свой нож и рубанул.

Голова омара, больше его собственной, качалась перед Греном. Сначала отлетел один глазной стебелек… и второй, когда он ударил ножом еще раз.

Морское чудище ослабило хватку и рухнуло обратно в породившие его глубины, оставив насмерть перепуганных Рыболовов стенать, скорчившись у другого борта. Напуганный ничуть не меньше — ибо из собственного сознания ему передался страх сморчка, — Грен накинулся на них, раздавая пинки и затрещины.

— А ну, мягкопузые толстячки! Вставайте! Хотите погибнуть, лежа тут? Ну так я вам не позволю. Вставайте и тяните сеть, пока не появились новые чудовища. Ну, шевелитесь! Втаскивайте сеть! Быстро, бормоталы-тугоумы!

— О великий пастух, ты можешь бросить всех нас на съедение чудищам мокрого мира, и мы не станем жаловаться. Мы не можем пожаловаться! Видишь, мы воздаем тебе хвалу даже и тогда, когда ты травишь нас исчадиями мокрого мира, вынимая их из воды, и мы слишком ничтожны, чтобы жаловаться, так будь же милосерден…

— «Милосерден»? Да я заживо сдеру кожу с каждого, кто немедленно не вытащит эту сеть! Шевелитесь! — заорал Грен, и они подчинились, и волосы на их боках трепетали на ветерке.

Сеть появилась из-за борта, нагруженная существами, которые минуту спустя забились у их ног.

— Чудесно! — вскричала Яттмур, заключая Грена в объятия. — Я так голодна, любимый. Мы все останемся живы! Я чувствую, я знаю, скоро этой Долгой Воде настанет конец.

Но лодка все продолжала свой дрейф. Они вновь устроились отдохнуть, и затем вторично, и воздух все не становился теплее, и тогда они проснулись, чтобы обнаружить: палуба под ними уже не качается.

Грен открыл глаза. Жадный взгляд его упал на поросший кустарником песчаный берег. Они с Яттмур остались в лодке одни.

— Сморчок! — взревел он, вскакивая. — Ты никогда не спишь, так почему же ты не разбудил меня и не сказал, что вода кончилась? Все толстопузые разбежались!

Грен оглянулся на принесший их сюда океан. Яттмур молча поднялась, прижимая руки к груди и с удивлением взирая на высокий утес, отвесно поднимавшийся невдалеке из зарослей кустарника.

Сморчок издал что-то вроде призрачного смешка в голове Грена.

Рыболовам не уйти далеко… пусть они первыми выяснят, что может угрожать нам в этих местах. Я позволил вам с Яттмур спать, чтобы вы проснулись отдохнувшими. Вам обоим потребуются все ваши силы. Возможно, мы прибыли туда, где нам предстоит основать свое царство!

Грен с сомнением огляделся. В небе над ними не было видно ползунов, и он счел это недобрым знаком. Кроме непривлекательной картины островного пляжа и океанских просторов, не было видно вообще ничего, за исключением парящей под высоким облачным сводом птицы-семястрела.

— Наверное, нам стоит выбраться на берег, — сказал Грен.

— Я бы предпочла остаться в лодке, — возразила Яттмур, с опаской разглядывавшая грандиозный отвесный утес. Но когда Грен протянул ей руку, она без возражений перелезла через борт.

Грен слышал, как стучат ее зубы.

Они стояли, тесно прижавшись друг к дружке, на этом негостеприимном пляже, отыскивая глазами возможные опасности.

Семястрел все еще парил в небе. Не меняя скорости полета, он чуть изменил направление. Его путь пролегал высоко над океаном, и деревянные крылья семястрела скрипели, словно натянутые снасти бегущего по волнам парусника.

Двое людей на пляже услышали этот скрип и подняли головы. Семястрел заметил клочок земли. Замедлив полет, он описал круг и начал терять высоту.

— Не за нами ли он летит? — спросила Яттмур.

Им было где спрятаться. Убежищем могла послужить лодка, но они успели бы скрыться и в бахроме джунглей, нависавшей над пляжем. Лодка окажется непрочным укрытием от огромной птицы, если та вздумает броситься на них. Поразмыслив, мужчина и женщина осторожно вступили под сень леса.

Семястрел тем временем начал круто снижаться. Крылья его не могли сложиться и, широко расставленные, дребезжали, дрожа от увеличивавшейся скорости.

Сколь бы грозен ни казался семястрел, он оставался лишь грубым подражанием настоящим птицам, некогда населявшим небо Земли. Последняя из настоящих птиц погибла множество эпох тому назад, когда Солнце с новой энергией принялось выбрасывать радиацию, входя в последнюю фазу своего существования. Семястрелы имитировали форму вымершего класса летающих существ с величественным неведением, свойственным и прочим представителям растительного мира, вступившим в эру безраздельного владычества на планете. Шум от вибрации крыльев семястрела заполнил, казалось, все небо.

— Он нас увидел, Грен? — спросила Яттмур, вглядываясь в небо.

Здесь, в тени возвышавшегося над ними утеса, было довольно прохладно.

Вместо ответа Грен крепко сжал ее плечо, не опуская устремленных к небу прищуренных глаз. Он был раздражен и испуган и потому не доверял даже собственному голосу. Сморчок ничем не мог его успокоить, ожидая дальнейших событий в уединении временного затворничества.

Теперь уже стало ясно, что неуклюжая птица не сумеет выправить полет и тем самым избежать удара о землю. Она падала вниз, ее тень покрыла соседние кусты; листья всколыхнулись, когда она промчалась над стоящим неподалеку деревом, — и наступила тишина. До людей не долетело ни единого шороха от удара семястрела оземь, хотя падение должно было произойти совсем рядом.

— Живые тени! — ахнул Грен. — Неужто кто-то проглотил его?

Сознание заупрямилось, не в силах вообразить существо, достаточно большое, чтобы проглотить птицу-семястрела на лету.

Глава 17

Они застыли в ожидании, но по-прежнему было тихо.

— Он исчез, будто привидение! — прошептал Грен. — Пойдем поглядим, что с ним стало.

Яттмур приникла к нему, пытаясь удержать.

— Это чужое место, полное неизведанных опасностей, — сказала она. — Давай не станем искать беду, когда беда сама готова найти нас. Мы ничего не знаем о том, где оказались. Сначала надо выяснить, где мы и можно ли тут жить.

— Я предпочту искать опасность, чем дожидаться, пока она сама найдет меня, — возразил Грен. — Но, может быть, ты и права, Яттмур. Я нутром чую, что это место нехорошее. Что могло случиться с теми глупыми людьми-толстячками?

Они выбрались на пляж и медленно пошли вдоль берега, не переставая внимательно осматриваться, отыскивая знаки присутствия их несчастных спутников, двигаясь меж линией прибоя и прибрежным высоким утесом.

Знаки, которые они искали, не замедлили найтись.

— Они здесь были, — бросил Грен, бегом пускаясь вдоль побережья.

Следы ступней и капель отмечали места, где люди-толстячки проковыляли по берегу, едва волоча ноги. Многие отпечатки были смазаны, указывали то туда, то обратно; частенько попадались отпечатки ладоней, отмечавшие места, где Рыболовы спотыкались друг о друга и падали. Песок явственно выдавал неуклюжий и неуверенный характер их перемещений. После недолгого пути по пляжу следы сворачивали к узкому поясу деревьев с печальными кожистыми листьями, протянувшемуся между пляжем и утесом. Когда Грен и Яттмур шагнули вслед за Рыболовами в полумрак, их заставил остановиться низкий неясный звук. Вблизи раздались стоны.

Вытаскивая меч, Грен заставил себя закричать. Продолжая вглядываться в рощицу, получавшую скудное пропитание из песчаного грунта, он воззвал:

— Кто бы ты ни был, выйди и покажись — или я вытащу тебя оттуда сам!

Стоны стали громче — то была низко звучащая погребальная песнь, смысл которой терялся из-за ее невнятности.

— Это толстячок! — воскликнула Яттмур. — Ты только не сердись на него, если он ранен. — Глаза ее привыкли к тени, и эти слова она прокричала на бегу, прежде чем опуститься на колени в колючей траве.

Один из Рыболовов лежал здесь, тогда как трое его компаньонов сгрудились вокруг. При появлении Яттмур лежащий откатился в сторону, содрогаясь всем телом.

— Я не причиню тебе зла, — сказала Яттмур. — Мы искали, куда вы все подевались.

— Слишком поздно, ибо наши сердца разбиты оттого, что вы не пришли раньше, — провыл Рыболов, и по его пухлым щекам потекли слезы.

Подсохшая кровь, из длинного пореза на предплечье, спутала в этом месте волосы, но Яттмур убедилась, что рана неглубока.

— Хорошо, что мы нашли вас, — сказала она. — Ничего страшного не случилось. Все вы теперь можете встать и вернуться к лодке.

Услышав это, человек-толстячок разразился новыми стенаниями; его товарищи хором поддержали его, просыпав множество торопливых слов на своем путаном диалекте.

— О великие пастухи, видеть вас — несчастье, которое мы испытываем наравне со множеством других. Как же радуемся мы, увидев вас снова, хоть и знаем, что вы убьете нас, бедных безоружных славных толстячков, которые мы и есть.

— Да, да, это мы, и хотя мы рады любить вас, вы нас любить не можете, ибо мы всего лишь бесполезная жалкая пыль, а вы — жестокие убийцы, которые так жестоки с пылью.

— Вы убьете нас, хоть мы и так умираем! О, как мы восхищаемся вашей храбростью, о умные бесхвостые герои!

— Прекратите болтать ерунду! — приказал Грен. — Мы не убийцы и никогда не хотели причинить вам боль.

— Какой же ты умный, повелитель, что делаешь вид, будто остаться без чудесного хвоста нам было совсем не больно! О, мы решили, что вы оба умерли и перестали делать бутерброд в лодке, когда водянистый мир вдруг стал твердым, и мы уползли прочь в добром сокрушении, уползли на всех своих ногах, ибо храп ваш был очень громок. Теперь ты настиг нас снова, и потому, что ты больше не храпишь, мы знаем точно, ты убьешь нас!

Грен дал пощечину ближайшему толстячку, и тот завыл и задергался, будто в агонии.

— Молчите, бормочущее дурачье! Мы не тронем вас, если вы нам доверитесь. Встаньте и расскажите, куда делись остальные.

Это распоряжение вызвало целый шквал новых стонов.

— Ты сам видишь, что мы, четверо печальных страдателей, смертельно погибаем от смерти, которая является ко всем существам, зеленым и розовым, и потому ты приказываешь нам встать, ведь принять любую стоячую позу было бы для нас страшной смертью, и ты смог бы пинать нас ногами, когда наши души уже отлетели бы, и мы останемся, только уже мертвые, рядом с тобой и не заплачем больше своими безвредными ртами. О, мы падаем ниц, уже и так лежа на земле, услыхав про такую хитроумную идею, великий пастух!

Плача, они слепо тыкались в ноги Яттмур и Грена, пытаясь ухватить их за лодыжки и поцеловать, отчего обоим пришлось отпрыгнуть в сторону, избегая этих объятий.

— По-моему, с этими глупыми существами все в порядке, — сказала Яттмур, пытавшаяся осмотреть пресмыкающихся перед ними Рыболовов во время их рыданий. — Они исцарапаны и покрыты синяками, не более.

— Сейчас я их вылечу, — мрачно ответил ей Грен. Его лодыжку поймали жадные пальцы; размахнувшись, он ударил по рыхлому лицу. Содрогаясь от отвращения, он схватил одного из лежавших людей-толстячков и, рывком подняв его, поставил на ноги.

— Как же замечательно ты силен, повелитель, — простонал тот, пытаясь одновременно поцеловать Грену руку и укусить ее. — Твои мускулы и твоя жестокость велики перед бедными маленькими умирающими ребятами вроде нас, чья кровь испортилась внутри них из-за плохих вещей и других плохих вещей, увы!

— Я затолкаю твои зубы тебе в глотку, если ты сейчас же не замолчишь! — пообещал Грен.

С помощью Яттмур он заставил подняться и трех других плачущих людей-толстячков; как она и уверяла, с ними было практически все в порядке, если не считать отчаянных приступов жалости к себе самим. Утихомирив их. Грен спросил, куда делись остальные шестнадцать их товарищей.

— О чудесным образом бесхвостый, ты щадишь это бедное малое число четыре, чтобы насладиться убийством намного большего числа шестнадцать. Какую жертву приносишь ты, жертвуя собой! Мы с радостью говорим тебе о радости, которую ощущаем, рассказывая, в какую сторону ушли наши восхитительные печальные числом шестнадцать, чтобы нас смогли помиловать и мы продолжали бы жизнь, наслаждаясь твоими толчками, и пинками, и жестокими ударами в наши нежные переносицы. Числом шестнадцать уложили нас здесь умереть с миром, прежде чем побежать туда, где ты легко поймаешь их всех и вволю поиграешь в убийство…

И все как один Рыболовы уныло вытянули указательные пальцы в сторону побережья.

— Оставайтесь здесь и не гомоните больше, — приказал им Грен. — Мы вернемся за вами, когда найдем ваших дружков. Не уходите отсюда, или кто-нибудь съест вас.

— Мы будем в страхе ждать твоего возвращения, даже если сперва умрем.

— Уж постарайтесь.

Грен и Яттмур продолжили обход пляжа. Тишина вернулась в мир; даже океан издавал лишь слабое мурлыканье, продолжая ласково тереться о берег. И вновь люди ощутили сильное беспокойство, словно миллион невидимых глаз уставился на них, разглядывая.

Уходя все дальше по берегу, они внимательно осматривали окружавший их мир. Родившиеся в джунглях, они не видели ничего более странного и чуждого, чем пространство моря; тем не менее земля здесь была, кажется, даже еще более странной. И дело было вовсе не в деревьях (с кожистыми листьями — казалось, специально созданными для местного прохладного климата), которые принадлежали к незнакомым видам; да и не в том крутом утесе, отвесном, сером, источенном ветром, чей пик поднимался так высоко над их головами, что все вокруг, покрытое отбрасываемой им унылой тенью, казалось уменьшенным, карликовым.

Наряду с перечисленными чертами доступной глазу чужеродности, здесь присутствовало и нечто иное, чего нельзя было выразить словами, но что казалось еще более навязчиво-странным после перепалки с людьми-толстячками. Мурлыкающая тишина пляжа вносила свою лепту в общую нервозность.

Бросив беспокойный взгляд через плечо, Яттмур снова подняла глаза к вершине нависшего над ними утеса. Обтекавшие ее облака создавали живую иллюзию того, что гигантская стена начинает рушиться.

Яттмур упала на песок и прикрыла глаза руками.

— На нас летят огромные скалы! — вскричала она, увлекая Грена вниз.

Он взглянул вверх лишь однажды. Иллюзия завладела и Греном: высокая, величественная башня из камня плавно оседает прямо на них! Вместе они втиснули свои тела в расщелину между камнями, надеясь спастись, вжав лица во влажную каменную крошку. Оба они были созданиями, принадлежащими джунглям мира-теплицы; вокруг было столько непонятного и чуждого, что единственным ответом мог быть лишь страх.

Инстинктивно Грен призвал гриб, покрывший его шею и голову:

— Сморчок, спаси нас! Мы доверились тебе, и ты привел нас в это ужасное место. Теперь ты должен вытащить нас отсюда, и побыстрей, прежде чем скалы не рухнули нам на головы.

Если погибнешь ты, погибну и я, — сказал сморчок, наполнив голову Грена гнусавым перебором несуществующих струн. И добавил с чуть большим энтузиазмом:

Вы оба можете встать. Движутся облака; утес стоит на месте и никуда не падает.

Пролетело несколько секунд — ожидание, наполненное вздохами прибоя, — и Грен решился наконец в это поверить. Подождав еще немного и обнаружив, что камни действительно на них не рухнули, он поднял голову и взглянул вверх. Почувствовав, что он шевелится, Яттмур захныкала.

Утес по-прежнему падал, и Грену пришлось заставить себя вглядеться чуть пристальней.

Казалось, огромная махина, нагромождение скал, надвигается на Грена с небес. Но в итоге он убедил себя, что утес и не думал шевелиться. Он нашел в себе силы оторвать взгляд от изрытой поверхности горы и окликнуть Яттмур.

— Скала еще не упала на нас, — заметил он. — Можно идти дальше.

Яттмур подняла перепуганное лицо с красными отметинами от песчинок и прилипшими к нему самими песчинками.

— Это волшебная скала. Она всегда падает, но никогда не упадет, — заявила она наконец, внимательно оглядев утес. — Она мне не нравится. У нее есть глаза, и она смотрит на нас.

Они продолжили путь, и Яттмур время от времени нервно задирала голову, оглядывая скалы. Собирались тучи, и их тени легко скользили над океаном.

Побережье продолжало плавно закругляться, и его пески часто совсем пропадали под массивными каменными россыпями, к которым с одного конца подступал лес, с другого — море. Им приходилось с трудом карабкаться по камням, двигаясь по возможности тихо.

— Скоро мы вернемся туда, откуда вышли, — сказал Грен, оглянувшись и обнаружив, что их лодка совсем скрылась за утесом в центре острова.

Верно, — отвечал сморчок. — Мы находимся на крошечном островке, Грен.

«Значит, мы не сможем здесь жить?»

Похоже, нет.

«Но как же мы уйдем отсюда?»

Как и прибыли: на лодке. Некоторые из этих громадных листьев послужат нам парусами.

«Мы ненавидим эту лодку, сморчок, и весь мокрый мир вместе с ней».

Но ты предпочтешь их верной смерти. Как мы сможем тут выжить, Грен? Это всего лишь огромная круглая каменная башня, окруженная узкой песчаной полоской.

Грен погрузился в сумбурные размышления, так и не передав этого внутреннего разговора Яттмур. Самым разумным, решил он, будет оттянуть решение, пока они не найдут пропавших людей-толстячков.

Он начал замечать, что Яттмур все чаще смотрит через плечо на высокую каменную башню. Спокойствие изменило Грену, и он выпалил:

— Да что с тобой такое? Смотри, куда идешь, не то споткнешься и сломаешь шею.

Она взяла его за руку.

— Тсс! Она тебя услышит, — сказала Яттмур. — У этой ужасной скалы целый миллион глаз, и она их с нас не сводит.

Когда Грен начал поворачиваться, она, потянув его вниз, опустила рядом с собой, чтобы укрыться за выступавшим над песком каменным обломком.

— Не дай ей увидеть, что мы догадались, — шепнула она. — Посмотри на нее отсюда.

Так он и сделал, с пересохшим от волнения ртом; его взгляд долго скользил по обширной, бдительно выжидающей серой плоскости. Облако закрыло солнце, скала в приглушенном свете стала еще более отталкивающей, чем прежде. Грен и раньше заметил, что утес кем-то изрыт; теперь же он увидел, насколько правильно расположены рытвины, насколько они напоминают глазные впадины, насколько кажутся жуткими, взирая на него с каменного лица исполина.

— Вот видишь, — шептала Яттмур, — какие кошмарные существа бродят по этому месту! Оно населено злыми духами, Грен! Видели мы живых существ с тех пор, как попали сюда? Ничто не движется в листве, ничто не ползет по песку, ничто не карабкается на ту скалу. Мы видели лишь семя-стрела, которого кто-то сожрал. Лишь мы одни тут живые, но сколько нам еще осталось?

Она еще не кончила причитать, как на каменной башне что-то зашевелилось. Белые глаза — теперь их уже ни с чем нельзя было спутать — повернулись в глазницах; бесчисленные зрачки одновременно шевельнулись, чтобы уставиться в другом направлении, как будто увидев нечто необычное в открытом море.

Напряженная внимательность этого каменного взгляда заставила Грена и Яттмур обернуться. Оттуда, где они прятались, был виден лишь участок моря, обрамленный лежащими на пляже обломками скалы. Этого было достаточно, чтобы заметить далеко в серых водах рябь, отмечавшую путь огромного существа, которое с трудом плыло к острову.

— О тени! Оно плывет прямо сюда! Может, побежим к лодке? — спросила Яттмур.

— Лежи смирно. Оно не могло нас увидеть.

— Волшебная башня с глазами позвала его, чтобы оно явилось и сожрало нас!

— Чушь! — твердо ответил Грен, пытаясь успокоить Яттмур и унять свои тайные страхи.

Как зачарованные, наблюдали они за движением морского чудовища. Клочья пены мешали разобрать, на что оно похоже. Над океаном взлетали лишь два огромных плавника, молотящих воду подобно спятившему гребному колесу. Иногда им казалось, что они видят голову, обращенную к берегу; впрочем, зрение могло их подвести из-за хаотичного танца пены.

Широкая гладь моря вдруг покрылась складками. С неба упал занавес дождя, заслоняя от испуганных наблюдателей картину плывущего монстра и обдавая все кругом вихрем ледяных капель.

Подчиняясь общему импульсу, Грен и Яттмур кинулись под защиту деревьев. Дождь усилился. Какое-то время они не видели ничего за лохмотьями белых кружев, отмечавших границу моря.

Оттуда, из влажного тумана, прозвучал одинокий аккорд — нота, предупреждающая весь мир о скорой гибели. Морское создание просило указать ему путь. И ответ прозвучал почти сразу же: остров или же сама каменная башня откликнулись, подав голос.

Один-единственный дребезжащий звук выбился наружу из самого основания острова. Не то чтобы он был очень громок; но он сразу же заполнил все вокруг, пролившись и на землю, и на море подобно дождю, словно каждый децибел был каплей, которая ощущалась отдельно от остальных. Потрясенная силой этого звука, Яттмур прижалась к Грену и заплакала.

Над ее плачем, над шумом дождя и моря, над переливами в голосе башни поднялся еще один многоголосый звук, черпавший свою силу в страхе, но быстро смолкший. То был единый голос, составленный из множества разрозненных криков, исполненных мольбы и укора, — и Грен сразу же узнал его.

— Пропавшие люди-толстячки! — вскричал он. — Должно быть, они совсем рядом.

Без особой надежды что-то увидеть Грен осмотрелся кругом, смахивая с ресниц капли дождя. Большие кожистые листья склонялись под потоком воды, чтобы выпрямиться снова, ожидая новых струй, хлещущих с отвесных стен утеса. Кроме леса, ничего нельзя было разглядеть, — леса, покорно склонившегося под ливнем. Грен не двинулся с места: толстячкам придется подождать, пока в небе не иссякнут запасы воды. Он остался стоять, где и был, прижимаясь к стволу и обнимая Яттмур.

Когда они всматривались в занавешенное дождем море, непроглядная серая зыбь неожиданно разошлась в стороны.

— О живые тени, это чудовище явилось за нами, — выдохнула Яттмур.

Огромное морское существо выплыло на мелководье и приподняло себя из воды. Грен и Яттмур видели, как дождь, шипя, скатывается узкими потоками с гигантской плоской головы. Приоткрылся рот — темный и узкий, подобно распахнутой могиле, — и Яттмур вырвалась из объятий Грена и, визжа от страха, помчалась по берегу в ту сторону, откуда они оба явились.

— Яттмур! — Мускулы напряглись, чтобы бежать за ней, но воля сморчка всей своей неожиданной мощью обрушилась на Грена, и тот остался на месте, застыв в позе стартующего бегуна. Утратив равновесие, он завалился набок, в испещренный ручейками песок.

Стой, где стоишь, — прогнусавил сморчок. — Это существо явно не гонится за нами, так что надо остаться и посмотреть, что оно станет делать. Морской зверь не причинит нам вреда, если ты будешь сохранять спокойствие.

— Но Яттмур…

Пусть себе бежит, глупое дитя. Потом отыщется.

Сквозь буйство дождя до Грена донеслись неровные, долгие стоны. Огромное существо мучилось одышкой. С превеликим трудом оно втащило себя на пологий пляж в нескольких метрах от лежащего на песке Грена. Дождь укутал остров серыми складками струй; хрипло дыша и болезненно дергаясь, чудище повернуло в сторону, неуклюже переваливаясь в окружении столь же странном, как и оно само, — гротескный символ боли, порождение кошмарного сна.

Голова существа оставалась скрытой от Грена за деревьями. Он мог созерцать лишь бесформенное тело, рывками продвигавшееся вперед, работая громоздкими плавниками, пока совсем не скрылось из виду. По песку пляжа проскользил хвост; затем и его поглотили джунгли.

Ступай за ним и посмотри, куда оно делось, — приказал сморчок.

— Нет, — ответил Грен. Он опустился на колени, и там, где песок смешался с дождем, тело его казалось коричневым.

Делай что говорят, — гнусавил сморчок. В его сознании всегда оставалось место для основной задачи его вида: распространить себя как можно дальше. И хотя этот человек поначалу, кажется, держал слово стать полезным носителем ввиду своего интеллекта, ожидания оправдывались крайне скупо; лишенная рассудка, тупая мощь, только что виденная ими, явно заслуживала более пристального внимания. Сморчок погнал Грена вперед, подавив его протесты.

Пройдя по краю леса, он наткнулся на следы морского существа. Поднимаясь по пляжу, чудовище продавило в песке траншею в рост человека.

Грен опустился на колени, его сердце колотилось все сильней. Явившееся из моря существо не могло уйти далеко; в воздухе был ясно ощутим его солоновато-кислый запах. Грен выглянул из-за дерева, изучая тянущийся по песку глубокий след.

Здесь полоска джунглей неожиданно обрывалась, чтобы сразу же возобновиться. В просвете песок достигал самого основания скалы — там виднелся проход в большую пещеру. Сквозь хлещущий сверху дождь было видно, что следы чудовища ведут прямо туда, но также были видны и размеры самой пещеры: она была достаточно велика, чтобы вместить этого монстра, но не более того. Между тем пещера пустовала и безмолвствовала, она была похожа на рот, вдруг окаменевший в широком зевке.

Ошеломленный, позабывший о своем страхе Грен вышел на открытый участок, чтобы получше осмотреть внутренность пещеры, — и тут увидел некоторых из потерянных шестнадцати людей-толстячков.

Они сжались в тесный кружок под самыми дальними деревьями, скрывавшими проход в лесу, и прильнули к основанию скалы совсем рядом со входом в пещеру. Как им и было свойственно, они нашли прибежище под выступом скалы, с которого прямо на них струилась вода. Длинные волосы прилипли к телам, и теперь толстячки казались действительно вымокшими до нитки, да вдобавок еще и насмерть перепуганными. При появлении Грена они взвыли от ужаса, опасливо сжимая свои гениталии.

— Идите сюда! — позвал их Грен, все еще озираясь в попытках найти объяснение исчезновению морского страшилища.

Когда хлынул дождь, люди-толстячки потеряли всякое соображение; Грену вспомнился идиотский вопль, который они издали при виде монстра.

Теперь же они выказали намерение убежать от него, испуская нечленораздельные звуки и мечась по песку подобно стаду овец. При виде их глупости кровь вскипела в жилах Грена. Наклонившись, он подобрал тяжелый камень.

— Идите сюда, ко мне, безмозглые пузатые младенцы! — крикнул он. — Быстро, а не то чудовище найдет и слопает вас!

— О ужас! О повелитель! Все вещи вокруг ненавидят бедных славных людей-толстячков! — кричали они, налетая друг на дружку и обращая к Грену свои пухлые зады.

Взбешенный, Грен метнул свой камень. Тот попал в ягодицу одного из недотеп — хороший бросок, имевший плохие последствия. Толстячок с визгом подпрыгнул и, развернувшись, помчался по проходу меж деревьев прочь от Грена, к пещере. Подхватив его визг, остальные кинулись за ним, по его примеру схватившись за мясистые огузки.

— А ну вернитесь! — крикнул им вдогон Грен, бросаясь за ними, по следам морского чудища. — Держитесь подальше от пещеры!

Предупреждения были тщетны. Повизгивая, словно дворняжки, толстячки вбежали в пещеру, и собственные вопли посыпались на них, отраженные эхом. Грен не стал задерживаться у входа.

Противный солоноватый запах монстра наполнял, казалось, всю пещеру.

Уходи отсюда, да поскорее, — посоветовал сморчок, подкрепляя совет острой болью, сотрясавшей тело Грена.

Везде из стен пещеры выступали каменные столбы, развернутые к ее центру и заканчивавшиеся глазницами, в точности такими же, как и те, что взирали снаружи башни. И эти глазницы были живыми: когда люди-толстячки вбежали в пещеру и потревожили их, веки приоткрылись и во впадинах заворочались глаза — один за другим, еще и еще…

Обнаружив, что они загнаны в угол, толстячки принялись извиваться в песке у ног Грена и подняли громкий вой, моля о пощаде:

— О могучий большой убийственный господин с прочной кожей, о непревзойденный мастер бегать и ловить, посмотри, как мы бежали к тебе, увидав тебя! Как рады мы осчастливить свои бедные толстенькие глазки твоим видом! Мы бежали прямо к тебе, хоть наш неумелый бег запутался, и отчего-то ноги послали нас не в ту сторону вместо счастливой правильной стороны, потому что дождь совсем расстроил нас.

В пещере открывались все новые и новые глаза, направляя спокойные внимательные взоры на всю группу. Грен крепко ухватил одного из толстячков за волосы и заставил подняться; все прочие тут же умолкли, радуясь, наверное, милости, выпавшей на их долю.

— Теперь послушайте меня, — сквозь сжатые зубы процедил Грен. Он уже возненавидел этих глупцов, ибо они вызвали к жизни все агрессивные инстинкты, прежде дремавшие в нем. — Я никому из вас не желаю зла, как уже говорил. Но сейчас всем вам придется убраться отсюда, немедленно! Здесь таится опасность. Быстро на берег, живо, все вы!

— Ты будешь бросать в нас камни…

— Неважно, что я буду делать! Делайте, что вам говорят! Живо! — Сказав это, Грен подтолкнул толстячка, стоявшего перед ним, к выходу из пещеры.

Как вспоминал потом Грен, именно тогда и начался Мираж.

В стенах пещеры открылось критическое количество глаз.

Время остановилось. Мир позеленел. Человек-толстячок у выхода из пещеры замер, стоя на одной ноге и сильно наклонившись вперед; он тоже позеленел, окаменев в этой нелепой позе. Стена дождя за ним также окрасилась зеленым. Все кругом — зеленое и недвижное.

И все усыхало. Съеживалось. Стремилось уменьшиться, сжаться. Обратиться каплей дождя, вечно падающей в легкие небес. Или стать песчинкой, что начала свое падение в часах, рассчитанных на вечность; протоном, неустанно летящим по своей орбите в крошечной модели безграничного пространства. И достичь в итоге абсолютной необъятности бытия… бытия ничем… безбрежного богатства не существования… и таким образом стать Богом… и тем самым почувствовать, каково быть и вершиной, и фундаментом собственного творения…

…Каково собрать воедино миллиард миров и провести их затем сквозь зеленые звенья единой цепи, имя которой — время… Каково пролететь сквозь еще не созданные запасы зеленой материи, только ждущие своего часа — или эры — в еще не существующем грандиозном хранилище…

Ведь он летел куда-то, разве нет? И радостные (ведь так?) звуки, что сопровождали его в полете, были некогда существами, которых он сам или кто-то иной, кто-то на другом витке воспоминаний, некогда называл «людьми-толстячками». И если то был полет, тогда происходил он в невозможной зеленой вселенной, полной блаженства, в какой-то совсем иной субстанции, нежели воздух, в каком-то ином потоке, нежели время. И летели они, омытые светом, излучая свет.

И они были не одни.

Их сопровождало все сущее. Жизнь подменила время, вот в чем штука; смерть ушла, ибо часы отщелкивали теперь лишь прирост изобилия. Но два существа из всех прочих казались отчего-то знакомыми…

В этом призрачном, другом существовании — о, как сложно было вспоминать о нем, о сне внутри другого сна, — в том существовании, что как-то было связано с песчаным пляжем и серым дождем (серым? ничто не могло сравниться с зеленью, ибо зеленый цвет был бесподобен), в том существовании была падавшая с неба огромная птица и неуклюжее чудовище, медленно выходящее из океана… И они тоже прошли сквозь… мираж и теперь просто купались в удовольствии. Окружавшая их природа не оставляла сомнений в том, что каждому здесь хватит места, чтобы расти и развиваться без ссор и конфликтов — развиваться вечно, если возникнет необходимость, — будь то человек-толстячок, птица или морской монстр.

И с ним было знание, что остальные, в отличие от него, оказались в этом мираже каким-то иным путем. Впрочем, это ровным счетом ничего не значило, ибо здесь таилась сама суть бытия, смысл пребывания в вечном, не требующем усилий полете — танце — песне, — без вмешательства времени или иных систем измерения, без нужды о чем-либо беспокоиться. С одной лишь целью — развиваясь, насыщаться зеленью и добром.

…И все же Грен почему-то стал отставать! Скорость, набранная им после первого толчка, постепенно угасала. Тревога оставалась с ним даже здесь! Понятие пространства здесь тоже что-то значило, иначе бы он не отстал. Они бы теперь с улыбками не оглядывались, маня за собой: птица, чудовище, люди-толстячки. Споры, семена, счастливые, напоенные соком создания не кружили бы сейчас вокруг, спеша заполнить расстояние между Греном и его спутниками. Он не рвался бы с плачем вослед, теряя все… теряя этот вдруг такой дорогой и яркий мир, природу которого невозможно было вообразить.

Он не почувствовал бы страха, затмившего последнюю безнадежную попытку вернуться в райский сад, не увидел бы, как бледнеет зелень, не испытал бы головокружения, не услышал бы глаз — миллиона глаз, разом ему сказавших: «Нет!» — и швырнувших назад, туда, откуда он был родом…

Грен, очнувшись, вернулся в пещеру: он был распростерт на изрытом песке в позе полета. Он был один. Миллион каменных глаз с отвращением захлопнулись, и музыка зелени угасла в его мозгу. Одиночество было полным, ибо присутствие скалистого утеса в пещере более не ощущалось.

Дождь все так же хлестал по песку и деревьям. Грен понял, что безмерная вечность, пронесшаяся за время его отсутствия, длилась не более доли мгновения. Время… чем бы оно ни было… быть может, оно существует лишь субъективно, оставаясь феноменом, порожденным кровеносной системой человека, которая отсутствует у растений.

Грен уселся на песке, изумленный собственными мыслями.

— Сморчок! — шепнул он.

Я здесь…

Настала долгая тишина.

Наконец, без всяких уговоров, сморчок заговорил снова.

Ты обладаешь сознанием, Грен, — прогнусавил он. — Поэтому башня не захотела принять тебя… нас. В людях-толстячках разума не больше, чем в морском страшилище или в птице; они были приняты. То, что осталось для нас миражом, для них теперь — новая реальность. Их приняли.

Вновь тишина.

— Приняли куда? — переспросил Грен. Это было так прекрасно…

Сморчок не дал прямого ответа.

Нынешняя эпоха, — издалека начал он, — это долгий век растительности. Она покрыла всю землю, она укоренялась и распространялась без всяких там размышлений. Она принимала множество форм, приспособилась ко множеству самых разных условий, так что все существующие экологические ниши уже давно заполнены.

Земля невыносимо перенаселена, живых форм на ней теперь куда больше, чем когда бы то ни было прежде. Повсюду растения… и все они изобретательно, бездумно высевают семена, стараясь занять еще большую территорию, увеличить неразбериху, усложнить проблему — как еще одному стебельку найти себе пространство для жизни?

Когда твой далекий предок, человек, властвовал над планетой, он сам мог управиться и с заросшей клумбой в саду. Он пересаживал растения или выпалывал сорняки. Теперь же природе каким-то образом удалось привлечь к решению этой задачи собственного садовника. Камни обтесали себя особым образом и стали передатчиками. Возможно, подобные станции разбросаны по всему побережью… станции, откуда почти любое не имеющее сознания существо может быть отправлено дальше… станции, которые переправляют растения…

— Переправляют куда? — спросил Грен. — Что это за место?

Нечто вроде вздоха пронеслось по пустым галереям его сознания.

Как ты не понимаешь? Я всего только строю предположения, Грен. С тех пор как мы с тобой объединили усилия, я и сам отчасти стал человеком. Кто знает, какие миры лежат перед чужой формой жизни? Для тебя солнце означает что-то одно, для цветка же — нечто совсем другое. Для нас море исполнено ужаса; для того существа, которое мы видели, оно… Мы не найдем достаточно слов, чтобы объяснить, где были; да и как это возможно, если это, совершенно очевидно, был продукт… иррационального процесса…

Грен с трудом поднялся на ноги.

— Меня сейчас стошнит, — простонал он.

Спотыкаясь и покачиваясь, он выбрался из пещеры.

Чтобы постичь другие измерения, другие модели бытия… — продолжал сморчок.

— Заткнись, ради собственной души! — вскипел Грен. — Какая мне разница, существуют ли места… состояния… которых я не могу достичь? Не могу, и все тут. Это был гнусный, отвратительный мираж, так что оставь меня в покое, ладно? Мне худо.

Дождь немного утих. Грен склонился, прижимая голову к древесному стволу. Сердце сильно билось в груди, глаза слезились, его выворачивало наизнанку.

Им придется смастерить паруса, из листьев побольше, и уплыть — ему и Яттмур, да еще четырем выжившим людям-толстячкам. Пора удирать отсюда. Поскольку стало холодней, надо будет, наверное, сшить из тех же листьев нечто вроде одеял. Этот мир вовсе не был земным раем, но в определенном отношении с ним вполне можно было совладать.

Грена все еще рвало, когда до него долетел зов Яттмур. Слабо улыбаясь, он поднял голову. По песчаному пляжу к нему бежала его подруга.

Глава 18

Они стояли, держась за руки, и Грен сбивчиво рассказывал Яттмур об испытанном в пещере.

— Я рада, что ты вернулся, — с нежностью произнесла она.

Грен виновато тряхнул головой, вспомнив, каким чудесным и странным показалось ему это испытание. Он так устал, что буквально валился с ног. Он боялся даже подумать о том, что им снова придется отплыть в море, но оставаться на острове, ясное дело, было нельзя.

Ну давай же, действуй, — произнес сморчок в его голове. — Ты ленив и медлителен, прямо какой-то толстячок.

Все еще сжимая ладонь Яттмур, Грен повернулся, и они пошли назад по песку, еле переставляя ноги от усталости. Поднялся холодный ветер, который отнес дождь далеко в море. Сбившись в кучу, четверо толстячков стояли там, где приказал им Грен. При виде Грена и Яттмур все они в самоуничижении попадали на песок.

— Прекратите, — без улыбки сказал им Грен. — Нам всем придется хорошо поработать, и никому из вас не удастся отвертеться.

Хлопая толстячков по жирным задам, Грен погнал их к лодке.

Над океаном веял ледяной бриз.

Случайным ползунам, проходившим излюбленными небесными тропами, лодка и шестеро ее пассажиров казались не более чем унесенным в открытое море бревном. Остров Высокого Утеса остался далеко позади.

Парус, наскоро сшитый из больших листьев, безвольно свисал с мачты: встречный ветер давно уже разорвал его, обратив в бесполезные клочья. Лодка стала неуправляемой, и сильное теплое течение тащило ее на восток.

Люди наблюдали за тем, как их сносит, — с апатией или с тоской, в соответствии с наклонностями. Они только и делали, что спали да ели, с тех пор как отплыли от острова Высокого Утеса.

Им было на что посмотреть, стоило лишь повернуть голову. Слева по борту тянулась непрерывная зеленая лента леса, подчеркнутая тонкой линией прибрежных скал. Брошенные на нее бессчетные взгляды путешественников не замечали никакой разницы; когда же позади нее обнаружились, чтобы вскоре стать привычными, холмы, они также были одеты лесом.

Водная гладь между побережьем и лодкой иногда нарушалась мелкими островками. На них виднелась разнообразная растительность, которой не нашлось места на материке: некоторые были увенчаны незнакомыми деревьями, другие укрыты странными цветниками, а отдельные острова так и выступали из воды голыми каменными горбами. Порой казалось, что лодка налетит на мели, окружавшие эти острова, и разобьется, но пока ей всегда удавалось проплыть мимо, обогнув мель в самый последний момент.

Справа по борту тянулся безбрежный океан. Теперь его простор, впрочем, все чаще нарушали зловещие белые пятна, о природе которых ни Грен, ни Яттмур пока не имели представления.

Беспомощность их положения, равно как и загадка неустанного движения лодки, обескуражили людей, хотя они и привыкли занимать подчиненное место в этом мире. Теперь же, словно чтобы усугубить их тревогу, лодку окутала поднявшаяся вдруг молочная мгла, скрывшая от людей всякие ориентиры.

— Я еще не видела такого густого тумана, — призналась Яттмур, вместе с Греном вглядываясь в тусклую белизну из-за борта лодки.

— И такого холодного, — согласился Грен. — Ты заметила, что происходит с солнцем?

В густеющем тумане уже ничего не было видно, кроме лоскутка моря прямо перед лодкой и громадного красного солнца, низко висевшего над водой в той стороне, откуда они приплыли, и бросавшего на океан свой рассеянный свет.

Яттмур крепче прижалась к Грену.

— Раньше солнце стояло высоко над нами, — сказала она. — А теперь мокрый мир угрожает поглотить его совсем.

— Сморчок, что будет, если это случится? — спросил Грен.

Когда скроется солнце, наступит тьма, — пробубнил сморчок, не без легкой иронии добавив:

Ты и сам мог бы догадаться. Мы вступаем в царство вечного заката, и течение уносит нас все дальше и дальше.

Сморчок говорил сдержанно-спокойно, но от страха неизвестности по спине Грена пробежал холодок. Он обнял Яттмур покрепче, а та все смотрела, не отрываясь, на солнце, тусклое и огромное в насыщенном влагой воздухе. Тем временем одна из призрачных фигур, видневшихся справа, вкралась между ними и солнцем, «откусив» от него изрядный кусок. Почти одновременно с этим туман сгустился и солнце пропало из виду.

— Ооох! Ааах! — люди-толстячки залились испуганными воплями. Они восседали, тесно прижавшись друг к дружке, на корме, на куче жухлых листьев. Теперь же они поползли вперед, чтобы вцепиться в руки Грену и Яттмур.

— О могучий повелитель, о изготовители бутербродов! — вопили они. — Все это плаванье по великому мокрому миру сулит слишком много нехорошего, так много нехорошего, ибо мы уплыли далеко и потеряли весь мир без остатка. Мир пропал из-за плохого плавания, и мы поскорее должны поплыть хорошо, чтобы вернуть его.

Их волосяной покров блестел от влаги, вытаращенные в ужасе глаза вращались в своих орбитах. Толстячки подпрыгивали от избытка чувств, рыдая о выпавших на их долю несчастьях.

— Какое-то существо сожрало солнышко, о великий пастух!

— Прекратите глупый шум, — сказала им Яттмур. — Мы напуганы не меньше вашего.

— Нет, меньше, — со злостью воскликнул Грен, отрывая от себя их холодные руки. — Никто не бывает напуганным больше, ибо испуг — их постоянный спутник. Поднимитесь, бормочущие толстячки! Солнце выглянет снова, когда туман развеется.

— О ты, храбрый жестокий пастух, — провыло одно из этих жалких созданий. — Ты спрятал солнце, чтобы устрашить нас, поскольку не любишь нас больше, хотя мы счастливо радуемся твоим метким ударам и твоим чудесным милым дурным словам! Ты…

Грен ударил говорившего, радуясь возможности хоть как-то разрядиться. Бедолага с визгом откатился прочь. Его компаньоны немедленно набросились на него со шлепками — как мог он не наслаждаться мощными ударами, которыми его осчастливил повелитель? Не церемонясь, Грен оттащил их от упавшего.

Когда Яттмур подошла помочь, сильный толчок сбил всех с ног. Лодка накренилась, все шестеро полетели кувырком, и на общую кучу-малу посыпались осколки чего-то прозрачного.

Не пострадавшая при падении Яттмур подобрала один из осколков и рассмотрела его. Пока она изучала прозрачный обломок, тот начал уменьшаться и вскоре оставил на ее ладони лишь маленькую лужицу. С удивлением Яттмур подняла глаза. Целая стена из того же стекловидного материала нависла над носом лодки.

— О! — глухо проронила она, осознав, что лодка врезалась в одну из тех форм-фантомов, за движением которых они прежде следили лишь издалека. — Нас поймала гора, сотканная из тумана.

Грен вскочил, жестом прервав громкие сетования людей-толстячков. В носу лодки виднелась пробоина, но из нее струился лишь слабый ручеек воды. Грен взобрался повыше и перегнулся через борт.

Течение принесло их к огромной стеклянистой горе, которая, похоже, просто плавала по морю. На поверхности моря гора была сильно источена, волны образовали там наклонный уступ; поток втащил лодку на этот ледяной пляж, что не дало ее разбитому носу скрыться под водой.

— Мы не должны утонуть, — сказал Грен Яттмур, — под нами мелко. Но лодка теперь бесполезна. Сойдя с этой отмели, она утонет.

И правда, лодка быстро наполнялась водой — это подтвердили горестные стоны людей-толстячков.

— Что нам теперь делать? — спросила Яттмур. — Быть может, нам следовало остаться на острове Высокого Утеса?

Грен с сомнением оглядывался по сторонам. Над палубой навис ряд ледяных выступов, настолько похожих на длинные острые зубы, что, казалось, лодка вот-вот окажется перекушена пополам. Ледяные капли летели с этих зубов, будто слюной обрызгивая людей. Они заплыли прямо в зубастую пасть стеклянного чудовища!

Совсем рядом виднелись его внутренности; затянутые дымкой, неясные, они наполняли взгляд массой голубых и зеленых линий и плоскостей, на некоторых из них — убийственно-прекрасных и холодных даже на вид — горели оранжевые блики — от солнца, все еще скрытого от людей.

— Этот ледяной зверь хочет сожрать нас! — вопили толстячки, в панике бегая по палубе. — О нет, о нет, настала минута нашей смерти, ледяной смерти в этих жутких морозящих челюстях.

— Лед! — вскричала Яттмур. — Да! До чего же странно, что эти глупые пузатые Рыболовы догадались первыми. Грен, эта вещь называется «лед». В болотах у Долгой Воды, где жили толстячки, росли маленькие цветочки, которые мы зовем хладотелами. В определенное время эти цветы, которые растут в тени, делают холодный лед, чтобы держать в нем свои семена. Когда я была ребенком-женщиной, я ходила на болота, чтобы добывать эти ледяные капельки и сосать их.

— А теперь эта большая ледяная капля хочет высосать нас, — произнес Грен, когда на него с ледяного свода пролилось несколько пригоршней холодной воды. — Что нам делать, сморчок?

Оставаться опасно, так что надо искать выход, — гнусаво пропел сморчок. — Если лодка соскользнет с ледяного уступа, утонут все, кроме тебя: лодка пойдет ко дну, и лишь ты один умеешь плавать. Мы должны немедленно покинуть судно и забрать с собой толстячков Рыболовов.

— Верно! Яттмур, милая, выбирайся на лед, я отправлю за тобой этих четверых дурачков.

Четыре дурачка не испытывали желания покидать лодку, хотя она уже наполовину оказалась залита водой. Когда Грен прикрикнул на них, они отпрянули и бросились врассыпную, с писком и криками уворачиваясь от него.

— Спасите! Пощади нас, о пастух! Что сделали мы тебе, четыре невзрачных грустных клочка грязи, что ты собрался скормить нас ледяному чудищу? Помогите! Помогите! Увы, мы были столь противны, что ты решил обойтись с нами таким ужасным образом!

Грен бросился к ближайшему — самому волосатому — толстячку, но тот с воплем увернулся и бросился прочь, дрожа обвислой грудью:

— Не меня, великий зверский дух! Вот трое других, которые не любят тебя, — убей их всех, но пощади меня, который любит…

Грен сбил его с ног подножкой. Человек-толстячок плашмя полетел за борт, завершив неоконченную фразу пронзительным визгом. Не раздумывая, Грен прыгнул за ним, и оба плескались в ледяной воде, пока Грену не удалось покрепче ухватить бессвязно лопочущего толстячка за волосы, чтобы подтянуть поближе к лодке. Рывком он перевалил его через борт, и тот неуклюже растянулся, с плачем рухнув в лужу у ног Яттмур.

Окончательно подавленные этой демонстрацией грубой силы, остальные трое людей-толстячков смиренно перебрались из своего убежища прямо в пасть ледяного зверя, стуча при этом зубами от холода и страха. Грен последовал за ними. На мгновение все шестеро замерли, вглядываясь в грот, казавшийся по меньшей мере гигантской глоткой. Звон, раздавшийся позади, заставил их обернуться.

Один из висящих над головами ледяных клыков обломился и упал, воткнувшись в настил палубы — прежде, чем соскользнуть в сторону и разлететься в ледяную крошку. И сразу же, словно дождавшись условленного знака, из-под лодки послышался шум куда более громкий. Весь уступ, на котором покоилась лодка, подался вниз, ненадолго высунув из темной воды длинный и тонкий ледяной язык. Он еще не успел пропасть из виду, как лодка сильно накренилась и в нее хлынул темный поток. Растерянные люди молча наблюдали, как быстро она наполнялась, все глубже погружаясь в бурлящие воды, — пока на поверхности не осталось ничего, кроме осколков льда.

Какое-то время лодку еще можно было разглядеть под водой: поднялся легкий туман, а солнце вновь покрыло широкую спину океана размашистыми мазками холодного огня.

Все это заставило Грена и Яттмур уныло отвернуться. С исчезновением лодки они оказались узниками айсберга. Четверо людей-толстячков молча последовали за ними, когда, избрав единственно возможный путь, те забрались в цилиндрический тоннель во льду.

Окруженные со всех сторон сосульками, они продолжали ползти, и под их коленями плескалась студеная вода. Каждый звук отдавался здесь многоголосым эхом. Каждый шаг звучал все громче, тогда как тоннель продолжал сужаться.

— О духи, мне здесь совсем не нравится! Лучше б мы утонули вместе с лодкой. Далеко еще ползти? — спросила Яттмур, уткнувшись в замершего на месте Грена.

— Ползти некуда, — мрачно отвечал он. — Мы в западне. Это тупик.

Свесившиеся почти до самого пола, толстые сосульки преградили им путь не хуже стальных решеток. Закрытая их частоколом, впереди была лишь твердая ледяная стена.

— Как трудно человеку живется на этом свете! — с горечью воскликнул Грен. — Он, наверное, здесь появился лишь случайно, иначе бы мир был устроен куда лучше!

Я уже рассказывал, что весь твой род возник случайно, — гнусаво заметил сморчок.

— Мы были вполне счастливы, пока не вмешался ты, — резко ответил Грен.

Тогда ты был беспомощен и неразумен, как растение!

Взбешенный этим выпадом, Грен схватил одну из огромных сосулек и потянул к себе. Она обломилась где-то над его головой. Подняв сосульку словно копье, Грен швырнул ее в мерцавшую впереди полупрозрачную стену.

В тоннеле засверкали ледяные прутья решетки, когда под этим ударом стена разлетелась вдребезги. Лед падал, ломаясь и крошась; скользя, он улетал прочь, острыми краями задевая ноги обмерших путешественников, и весь подтаявший занавес отметил страшным звоном свою мгновенную кончину. Люди скорчились, прикрыв головы ладонями, — казалось, весь айсберг вокруг них превращается в ледяную труху.

Когда звон затих, они подняли глаза и обнаружили, что их ожидает целый новый мир, маня к себе через пробитое Греном отверстие. Пойманный течением, айсберг уткнулся в островок и застрял там, удерживаемый потоком, оказавшись в объятиях крошечной бухты, и теперь, обильно орошая себя слезами, постепенно вновь превращался в воду.

Хоть островок и выглядел не слишком гостеприимно, люди с облегчением увидели на нем скудную растительность, льнущие к камням цветы и коробочки семян, которые покачивались высоко над ними на длинных, подобных столбам стеблях. Здесь путешественники вновь могли ощутить под ногами земную твердь.

Даже люди-толстячки моментально повеселели. С тихими радостными возгласами они, вслед за Яттмур и Греном, обогнули ледяной выступ, стремясь поскорее оказаться под теми цветами. Не особенно протестуя, они перепрыгнули через узкий прогал, чтобы приземлиться на выдававшемся в море уступе и таким образом благополучно сойти на берег.

Островок явно не был райским уголком. Острые камни венчали его склоны, но в самой ничтожности его размеров имелось и преимущество: остров был чересчур мал, чтобы дать приют крупным растительным хищникам, процветавшим на континенте. С угрозой, исходившей от хищников мелких, Грен с Яттмур могли совладать. К разочарованию их тучных спутников, здесь не росло дерево-толстячок, к которому они могли бы прикрепиться. К разочарованию сморчка, ему подобных также не было видно; как ни мечтал он поработить Яттмур и толстячков, помимо Грена, его веса все еще было недостаточно, чтобы проделать это, и он надеялся на помощь сородичей. К разочарованию Грена и Яттмур, не было здесь и людей, так что им и дальше предстояло рассчитывать лишь на себя.

Зато из-под скалы выбивался чистый ключ, чтобы потом найти себе дорогу меж громадными камнями, покрывавшими большую часть острова. Сначала путешественники услышали его радостное журчание, и лишь затем увидели сам ручей. Тонкой струйкой сбегал он на полоску пляжа и растворялся в море. Спеша, люди подбежали к нему, чтобы напиться, даже и не подумав подняться повыше, где вода была не такой соленой.

Подобно детям, они позабыли о своих горестях. Напившись вволю, они зашли в воду, чтобы окунуться, хотя холод вскоре выгнал их оттуда. Затем принялись устраиваться на новом месте.

Какое-то время они жили на островке, не испытывая неудобств. В этом царстве вечного заката воздух был прохладен, и людям пришлось смастерить теплую одежду из листьев и стелющегося мха, туго обвязав их вокруг тел. Время от времени их островок затягивало туманом; проходило какое-то время, и низко над горизонтом снова вспыхивало солнце. Порой они спали, порой нежились на обращенных к солнцу склонах, небрежно покусывая фрукты, прислушиваясь к стонам проплывавших мимо айсбергов.

Толстячки выстроили себе убогую хижину вдали от убежища Грена и Яттмур. Однажды, когда все спали, хижина развалилась и упала на них. С тех пор толстячки спали под открытым небом, укрывшись листьями и прижавшись друг к дружке — настолько близко к своим повелителям, насколько позволял им Грен.

Все снова были счастливы. Когда Яттмур и Грен занимались любовью, толстячки оживленно прыгали вокруг и обнимались, воздавая хвалу своему умному повелителю и его бутербродной даме.

Над их головами наливались, постукивая семенами, огромные коробочки. Под ногами пробегали странные существа — растительные вариации на тему ящериц. В воздухе порхали сердцевидные бабочки с широкими крыльями, жившие за счет фотосинтеза. Жизнь продолжалась, не прерываемая наступлением сумерек или восходов. Кругом были праздность и лень; царил мир.

Люди постепенно совсем втянулись бы в этот ритм, если бы не сморчок.

Мы не можем оставаться здесь, Грен, — сказал он однажды, когда Яттмур и Грен сладко потягивались, едва очнувшись после сна. — Вы уже довольно отдохнули и восстановили свои силы. Теперь мы должны отправиться дальше, найти других людей и утвердить собственное царство.

— Ты говоришь чепуху, сморчок. Наша лодка потонула. Мы навсегда остались на этом острове. Здесь, может, и холодновато, но мы видали места и похуже. Мы всем довольны, так что оставь свои глупости.

Грен со своей девушкой плескались голышом в тех нескольких лужах, что образовались на поверхности больших квадратных каменных блоков, разбросанных по островку. Жизнь казалась сладким сном, Яттмур болтала в воздухе стройными ножками и распевала одну из баллад пастушьего племени: Грен вовсе не хотел прислушиваться к жутковатому зануде, поселившемуся в его голове. Все чаще и чаще сморчок давал о себе знать, чтобы сообщить что-то такое, что ему совсем не нравилось.

Их безмолвная перебранка прервалась воплем Яттмур.

Нечто похожее на руку с шестью раздувшимися пальцами схватило ее за лодыжку. Грен бросился вперед и без особого труда оторвал от нее нападавшего. «Пальцы» извивались, когда он осматривал их, вертя в руках.

— Какая я глупая, что заорала, — сказала Яттмур. — Это всего лишь еще одно из тех существ, которых люди-толстячки зовут ползунками. Они выбираются на остров из моря. Если толстячкам удается поймать такую, они разламывают ее напополам и съедают. Ползучки твердоваты, но они сладкие на вкус.

«Пальцы» напоминали формой вытянутые луковицы; серые и морщинистые, они были нестерпимо холодны на ощупь и медленно шевелились в руках Грена. Наконец он уронил ползунку на землю, и та торопливо скрылась в траве.

— Ползучки выплывают из моря и зарываются в песок. Я сама видела, — сказала Яттмур.

Грен не отвечал.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила она.

— Нет, — твердо ответил Грен, не желая рассказывать ей, что сморчку захотелось отправить их в новое странствие.

Он с трудом сел, осторожно подогнув ноги, словно глубокий старик. Хотя Яттмур было не по себе, она загнала тревогу поглубже и вернулась к купанию. И все же время от времени она замечала, что Грен все больше отдаляется от нее, замыкаясь в себе; и Яттмур догадывалась, что причиной этого был сморчок и никто иной.

Как-то Грен внезапно проснулся. Яттмур еще спала. Сморчок уже давно шевелился в его сознании.

Ты погряз в лени. Мы должны хоть что-нибудь предпринять.

— Нам и здесь неплохо, — угрюмо возразил Грен. — И потом, как я уже говорил, у нас нет лодки, чтобы перебраться на большую землю.

Лодка — не единственный способ плавать по морю, — сообщил грибок.

— О, сморчок, перестань умничать, пока еще всех нас не погубил. Оставь нас в мире. Мы счастливы здесь.

Ну конечно, счастливы! Если бы вы смогли, вы давно бы отрастили себе корни и листья. Грен, ты не представляешь, зачем человеку дается жизнь! Говорю тебе, впереди нас ждут великие радости и необъятная власть, если только ты позволишь мне помочь тебе протянуть к ним руку.

— Убирайся! Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Грен вскочил, будто собираясь убежать от сморчка, но тот крепко держал его, приковав к месту. Собрав все силы, Грен сконцентрировался на том, чтобы окатить сморчка волнами ненависти, — но безрезультатно, ибо голос продолжал бубнить в его голове:

Поскольку ты не хочешь оставаться моим партнером, тебе придется стать моим слугой. Дух первооткрывательства совсем зачах в тебе; но ты будешь реагировать — если не на советы, то на приказы.

— Не понимаю, о чем ты! — воскликнул Грен вслух, разбудив Яттмур. Она уселась в листьях и молча уставилась на него.

Ты ни на что не обращаешь внимания! — причитал сморчок. — Я способен видеть вещи только благодаря твоим органам чувств, но именно мне приходится брать на себя анализ увиденного, стараясь уяснить, что за этим прячется. Ты ничего не можешь заключить из имеющихся сведений, тогда как я способен сделать множество выводов. Я обладаю всем, чтобы властвовать. Оглянись еще раз! Посмотри на камни, по которым ты так бездумно лазаешь!

— Уходи! — снова вскрикнул Грен. И тут же его скрутила страшная боль. Яттмур подбежала к нему, обхватила его голову и погладила, успокаивая.

Она всмотрелась в бессмысленные, невидящие глаза Грена. Люди-толстячки тихонько подошли и встали за спиной Яттмур.

— Это все волшебный гриб, ведь так? — спросила она.

Грен молча кивнул в ответ. По его нервным центрам пробегали язычки призрачного пламени, выводившие в его теле целую мелодию боли. Пока длилась эта мелодия, Грен едва мог шевельнуться. Прошло немало времени, прежде чем она утихла.

— Мы должны помочь сморчку. Он хочет, чтобы мы повнимательнее осмотрели те скалы, — слабо выдавил Грен.

Дрожа всем телом, он поднялся, чтобы исполнить отданный приказ. Яттмур стояла рядом, сочувственно гладя его по руке.

— Когда мы осмотримся, мы наловим рыбы и съедим ее с фруктами, — сказала она с чисто женским талантом предоставлять комфорт тогда, когда он необходим.

Грен бросил на нее исполненный благодарности робкий взгляд.

Огромные камни давным-давно стали частью здешнего пейзажа. Там, где меж ними пробивался ручей, они зарылись в грязь и гальку. На них выросли, местами надежно их скрыв, трава и осока. Особенно вольготно чувствовали себя здесь цветы, вывесившие свои коробочки семян на тонких шестах стволов; растения эти Яттмур почему-то назвала долгоногами, сама еще не подозревая о том, каким метким окажется вскоре это название.

Корни долгоногов опутывали валуны, подобно великому множеству колец давным-давно окаменевшей змеи.

— Какие они противные, эти корни! — вздохнула Яттмур. — Торчат повсюду!

— Забавно, что они врастают друг в дружку так же легко, как и в землю, — отстраненно заметил Грен. Он присел у развилки корня, чьи ответвления бежали к двум разным растениям. Соединившись, они обвивали каменный блок и уходили в неправильной формы расщелину, образованную другими блоками и ведшую в глубь острова.

Можешь спуститься, ничего дурного там нет, — сказал сморчок. — Проберись меж камнями и посмотри, что там такое.

Нервы Грена напряглись в ожидании той болезненной мелодии.

Послушно следуя приказу, он заполз между двух камней — проворно, подобно ящерице, хоть и с неохотой. Осторожно ощупав камни, он обнаружил, что блоки покоятся на других блоках, зарытых в землю, а те, в свою очередь, — на других, спрятанных еще глубже. Лежали они неплотно; извиваясь, он сумел проскользнуть вниз между их холодными стенками.

Яттмур следовала за Греном, обдавая его дождем песка.

Спустившись на глубину пяти блоков, Грен достиг твердой земли. Яттмур оказалась рядом, и теперь они двинулись вбок, полузажатые меж каменных глыб. Привлеченные внезапным просветом, они протиснулись в какое-то помещение, достаточно большое, чтобы они смогли вытянуть руки.

— Я чую запахи холода и тьмы, — шепнула Яттмур. — А еще мне страшно. Зачем твой сморчок заставил нас залезть сюда? Что он может сказать об этом месте?

— Он слишком взволнован, — ответил Грен, не желая сознаваться, что сморчок прекратил с ним разговаривать.

Постепенно их глаза привыкли к темноте, и они смогли всё видеть более отчетливо. С одной стороны земля осыпалась; источником света было солнце, посылавшее тонкий лучик меж наваленных глыб. Света было как раз достаточно, чтобы разглядеть куски искореженного металла вперемешку с камнями и отверстие над головой. Камни давным-давно осыпались, образовав эту дыру в потолке. Единственными живыми существами, кроме Грена с Яттмур, здесь были только корни долгоногов, спускавшиеся к земле подобно змеям.

Подчиняясь сморчку, Грен порылся в песке под ногами. Здесь он также обнаружил металл и еще больше камней и битого кирпича, большей частью неподвижных. Покрутив и потянув, он сумел выдернуть несколько раздавленных обломков трубы; затем из земли показалась узкая металлическая полоска длиной в человеческий рост. Один ее конец был расплющен; на остальной поверхности виднелся ряд насечек-значков, образующих повторявшийся орнамент:


Теплица

Это надпись, — прохрипел сморчок, — знак, сделанный человеком, когда он еще имел власть над миром, бессчетные столетия тому назад. Мы идем по следам того человека. Должно быть, эти камни служили некогда жилищем, были зданиями. Грен, полезай в ту дыру наверху и погляди, нет ли и там чего-нибудь интересного.

— Там темно! Я туда не хочу.

Полезай, тебе говорят.

У отверстия тускло поблескивали стеклянные осколки. Грен протянул вперед руку, чтобы нашарить упор; все вокруг него было усеяно трухой сгнившего дерева. Его осыпало штукатуркой, когда он залез в дыру. По ту сторону обнаружился крутой спуск; Грен съехал по каменному склону в некое подобие комнаты, по дороге порезавшись об осколки.

Оставшись в одиночестве, Яттмур издала громкий тревожный писк. Грен ответил, чтобы подбодрить ее, но сам в это время пытался унять биение сердца. Он напряженно вглядывался в кромешную тьму. Ничто там не двигалось. Здесь царила вековая тишина, плотная и приторная, — она пропитала здесь все, более грозная, чем любой шум, более страшная, чем сам страх.

Грен стоял, замерев на месте, пока сморчок не подтолкнул его.

Половина перекрытия обрушилась. Металлические прутья и обломки кирпича превратили помещение в настоящий лабиринт. Неподготовленному взгляду Грена все кругом казалось неразличимым. Вдобавок его мутило от стоявшего здесь затхлого запаха седой древности.

В углу. Квадратная штука. Ступай туда, — направлял Грена сморчок.

Грен с неохотой пробрался через комнату к противоположному углу. Что-то выскочило у него из-под ног и бросилось бежать к провалу; Грен разглядел шесть толстых пальцев и узнал ползучку — точно такую же, как и та, что вцепилась в ногу Яттмур. В углу над ним навис квадратный ящик в три раза больше его самого; гладкость передней поверхности ящика нарушали лишь выступавшие из нее три металлических полукруга, которые, как сообщил ему сморчок, представляли собой ручки. Грен покорно потянул за одну из них.

Ящик приоткрылся на ширину ладони, но затем что-то там внутри заклинило.

Тяни, тяни, тяни! — надрывался сморчок.

Набравшись отваги, Грен тянул, пока весь ящик не заходил ходуном, но то, что сморчок назвал «дверцей шкафа», не желало двигаться с места. Грен тянул и тянул, ящик все шатался. И тут на Грена что-то сорвалось, прямо сверху. Продолговатый предмет летел прямо на него, и ему пришлось пригнуться; предмет ударился оземь за его спиной, подняв целое облако древней пыли.

— Грен! С тобою все в порядке? Что ты там делаешь? Выходи!

— Да-да, я сейчас! Сморчок, нам ни за что не открыть эту твою глупую коробку.

Что это за предмет, что едва нас не задел? Осмотри его и дай мне взглянуть. Может, это оружие. Если мы нашли что-то, что могло бы нам помочь…

Упавшая вещь была тонкой, длинной и суживалась, напоминая сплющенное семечко огнежога. На ощупь материал, из которого она была сделана, был мягок и не обжигал холодом, как металл. Сморчок объявил, что это чехол. Обнаружив, что Грен способен поднять этот чехол относительно легко, сморчок страшно обрадовался.

Мы должны вынести это на поверхность, — заявил он. — Ты сможешь протолкнуть чехол между камнями. Мы осмотрим его при свете солнца и поглядим, что там внутри.

— Но как эта штука может помочь нам? Разве она отнесет нас на материк?

А я и не ожидал обнаружить здесь, внизу, лодку. Разве в тебе совсем нет любопытства? Это свойство облеченных властью. Давай же, шевелись! Ты глуп, словно человек-толстячок.

Страдая от этого грубого оскорбления, Грен пробрался через разбросанный повсюду хлам назад, к Яттмур. Она вцепилась в него, но не захотела коснуться желтого контейнера, который он тащил. С минуту они шептались, нащупывая в темноте гениталии друг друга, чтобы набраться сил; затем с трудом пробились сквозь завалы рухнувших камней — назад, к солнцу. Чехол они толкали перед собой.

— Уфф! До чего приятно вновь увидеть свет! — пробормотал Грен, приподнимаясь над последним из каменных блоков. Когда они, порезавшиеся и покрытые синяками, вдохнули свежий воздух, к ним подбежали обрадованные люди-толстячки с высунутыми от облегчения языками. Танцуя вокруг своих повелителей, они подняли гам, жалуясь на их отсутствие и попрекая их за это:

— Пожалуйста, убей нас, милый жестокий повелитель, прежде чем ты снова впрыгнешь в губы самой земли! Пронзи нас жестоким убиением, прежде чем бросишь нас одиноко сражаться в неведомых схватках наедине!

— Вы, толстяки, слишком жирны, чтобы пролезть в ту расщелину вместе с нами, — сказал им Грен, уныло созерцая свои порезы. — Если вы и впрямь так рады нас видеть, почему вы не принесли поесть?

Когда они с Яттмур промыли свои царапины и ссадины в ручье, Грен вернулся к извлеченному из недр земли контейнеру и присел перед ним на корточки. Внимательно осматривая его, Грен несколько раз перевернул чехол. В симметричности контейнера было нечто странное, что обеспокоило его. Очевидно, толстячки чувствовали то же.

— Эта очень скверная странная вещь для ощупывания — по-настоящему странная скверная щупальная вещь, — провыл один из них, пританцовывая. — Пожалуйста, коснись ее еще раз, чтобы забросить в брызгающий мокрый мир. — Говоривший прильнул к собратьям, и все вместе они уставились вниз, охваченные тупым возбуждением.

— Тебе дали неплохой совет, — подтвердила Яттмур, но сморчок продолжал настаивать. Грен уселся перед контейнером и приподнял его, зажав между ступнями и ладонями. Осматривая чехол, он чувствовал, как грибок начинает рыться в его впечатлениях, как только те материализуются в его мозгу; дрожь то и дело пробегала по его спине.

На верхней части чехла был еще один из тех узоров, которые сморчок назвал надписями. Этот напоминал нечто вроде


Теплица

в зависимости от того, с какой стороны посмотреть, и был окружен несколькими полосами схожих значков поменьше.

Грен начал трясти контейнер, нажимать на него. Тот не желал открываться. Люди-толстячки быстро утратили интерес к происходящему и разошлись. Да Грен и сам давно отбросил бы бесполезный предмет, если бы сморчок не заставлял его продолжать осмотр, тянуть и дергать. Когда он в очередной раз пробежал пальцами по одной из сторон, крышка чехла вдруг приоткрылась. Грен и Яттмур удивленно посмотрели друг на друга, а затем, с трепетом припав к земле, уставились на лежащую в контейнере вещь.

Она была сделана из того же гладкого желтого материала, что и сам контейнер. Грен благоговейно поднял ее и положил на песок. Освобожденная от оков чехла, сработала пружина; предмет, бывший сначала клинообразным и потому легко помещавшийся в контейнере, внезапно выпустил желтые крылья. И застыл между Греном и Яттмур — теплый на ощупь, странный, сбивающий с толку. Люди-толстячки подползли поближе.

— Оно похоже на птицу, — выдохнул Грен. — Неужели такая птица действительно могла быть сделана подобными нам людьми, а не выросла сама?

— Она такая гладенькая, она… — Яттмур не хватило слов, и она протянула руку, чтобы осторожно погладить птицу. — Мы назовем ее Красотой.

Летящие мимо века и бесчисленные смены времен года собрали контейнер в складки, покрыли его глубокими морщинами, а внутри крылатая вещь оставалась как новенькая. Когда девушка погладила ее поверхность, отскочила крышечка, скрывавшая то, что птица хранила внутри. Четыре толстячка бросились назад, чтобы спрятаться в кустах. Отделанные странными материалами — металлом и разноцветным пластиком, — внутренности желтой птицы казались чудом, видеть которое и обладать которым нельзя было и мечтать. Грен и Яттмур с любопытством подались вперед и изумленно позволили своим пальцам — тем самым четырем пальцам с противостоящим пятым, которые так далеко завели их предков, — ощупать продолговатые переключатели.

Ручки настройки можно было крутить, переключателями — щелкать!

Не издав ни звука, «Красота» поднялась над землей, воспарила прямо на глазах людей, затем поднялась повыше. Грен и Яттмур закричали от изумления, они упали навзничь, подмяв под себя желтый контейнер. «Красота» даже крылом не повела. Непревзойденная в своем электрическом полете, она описала над людьми круг, ярко сияя на солнце.

Набрав достаточную высоту, она заговорила.

«Подготовьте мир к приходу демократии!» — крикнула «Красота». Голос ее был негромок, но удивительно отчетлив.

— О, она умеет говорить! — вскричала Яттмур, с восторгом глядя на вспыхивавшие на солнце крылья.

Люди-толстячки поднялись с колен и подбежали, чтобы присоединиться к общему веселью, попадали наземь, когда «Красота» пролетела мимо, и застыли, сбитые с толку, когда она сделала круг прямо у них над головами.

«Кто, по-вашему, поднял докеров на ту катастрофическую забастовку тридцать первого года? — риторически поинтересовалась «Красота». — Те же, кто сегодня продел бы по кольцу в нос каждого из вас. Делайте выводы, друзья, и голосуйте за Эс-Эр-Эйч — голосуйте за свободу!»

— Она… Что она говорит, сморчок? — спросил Грен.

Она говорит о людях, в носы которых продеты кольца, — ответил сморчок, пораженный не меньше Грена. — Так украшали себя люди, когда еще были цивилизованными. Ты должен постараться научиться чему-то, выслушав ее хорошенько.

«Красота» облетела вокруг одного из долгоногов, из тех, что повыше, и осталась парить вверху, тихонько гудя и порой выкрикивая какой-нибудь лозунг. Чувствуя, что они приобрели могучего союзника, люди развеселились; еще долго стояли они, задрав головы, наблюдая и вслушиваясь. Толстячки колотили в свои животы, как в барабаны, умиляясь выходкам птицы.

— Давай вернемся и попробуем найти другую игрушку, — предложила Яттмур.

Помолчав немного, Грен ответил:

— Сморчок говорит, нет. Он хочет, чтобы мы спускались, когда мы сами не желаем этого; когда мы намерены вернуться, он не пускает. Я его не понимаю.

Тогда ты совсем глуп, — проворчал сморчок. — Кружащая над нами «Красота» не поможет перебраться на материк. Мне надо поразмыслить. Мы ни от кого не дождемся помощи; надо действовать самим. Лично я намерен понаблюдать за этими долгоногими растениями. Помолчите и не отвлекайте меня.

Еще долго сморчок не желал разговаривать с Греном. Они с Яттмур вновь смогли искупаться в крошечном пруду, смыть со своих тел подземную пыль, тогда как люди-толстячки сидели, развалясь, поблизости и почти совсем не ныли, завороженные желтой птицей, которая неустанно кружила над ними. Потом все шестеро перебрались на другую сторону острова, где не было наваленных друг на друга камней; «Красота» кружила в небе над ними, иногда роняя вниз: «Эс-Эр-Эйч и двухдневная рабочая неделя!»

Глава 19

Памятуя о словах сморчка, Грен стал внимательнее присматриваться к растениям-долгоногам. Вопреки мощи их корневой системы, сами цветы были невзрачными, хотя, повернутые к солнцу, и привлекали сердцевидных бабочек. Под пятью яркоокрашенными, но простенькими лепестками торчала непомерно большая коробочка семян — шестигранный барабан, с каждой фасетки которого свисали украшенные бахромой клейкие утолщения, похожие на щупальца морских анемонов.

Все это Грен разглядывал без интереса. Гораздо интереснее был сам способ опыления долгоногов. Яттмур проходила мимо одного из них, когда рядом с ней прожужжала древесная пчела, деловито подлетевшая к цветку и усевшаяся на его пестик. Реакция цветка на собственное опыление была неожиданно бурной. С пронзительным свистом сам цветок и коробочка с семенами взлетели ввысь на пружине, развернувшейся из коробочки-барабана.

Потрясенная Яттмур присела у соседнего куста, рядом с Греном. Оба опасливо наблюдали за тем, как пружина замедляла ход. Согретая солнцем, она выпрямилась и высохла, превратившись в высокий стебель. Шестигранный барабан кивал, омытый солнцем, покачиваясь высоко над их головами.

Растительное царство нечасто удивляло людей. Все, что не представляло собой явной угрозы, не вызывало у них особого интереса. Они уже видели подобных долгоногов, раскачивавшихся высоко в небе.

«Статистика показывает, что вы проводите досуг с большей пользой, чем ваше начальство! — сказала „Красота", облетая вокруг только что выросшего стебля и снова возвращаясь к старым. — Вспомните, что случилось с Бомбейским Союзом Грузчиков Межпланетных Перевозок! Боритесь за свои права, пока они у вас еще есть».

За соседними кустами в воздух взметнулся еще один долгоног, его стебель выпрямился и набирал упругость.

— Пошли назад, — предложил Грен. — Лучше сходим поплаваем.

Стоило ему заговорить, как сморчок сразу же оборвал его. Грен покачнулся, пытаясь бороться, но затем рухнул на землю, выгибаясь от боли.

— Грен! Грен! Что такое? — ахнула Яттмур, бросившаяся к нему и обнявшая его за плечи.

— Я… я… я… — Грен не мог произнести ни слова. На его губах появился голубоватый налет, который быстро распространился по всему лицу. Непослушные конечности обвисли. Сморчок подвергал Грена наказанию, парализуя нервную систему.

Я обходился с тобой слишком мягко, Грен. Ты настоящее животное! Я уже предупреждал. В будущем я все чаще буду командовать, а ты — повиноваться. Я уже не жду от тебя здравых мыслей, но ты, по меньшей мере, можешь наблюдать, а размышления оставлять на мою долю. Сейчас мы на пороге нового открытия, вот-вот мы узнаем нечто полезное об этих растениях, а ты отворачиваешься, даже не пошевелив мозгами. Ты что, хочешь вечно гнить на этом камне? Лежи-ка смирно и наблюдай, а не то я нашлю на тебя страшные судороги — вот такие!

Превратившийся в сплошной сгусток боли Грен перекатился на живот и зарыл лицо в пыльной траве. Яттмур приподняла ему голову, горестно охая при виде его страданий.

— Это все волшебный гриб! — произнесла она, с отвращением глядя на бугристую блестящую корку, покрывавшую шею Грена. Глаза ее наполнились слезами. — Грен, любовь моя, уйдем отсюда. Поднимается туман. Надо вернуться к остальным.

Тот покачал головой. Его тело вновь принадлежало ему — по крайней мере сейчас, — и судороги прекратились, оставив его члены безжизненными, словно раздробив ему кости.

— Сморчок хочет, чтобы я остался, — тихо выговорил он со слезами на глазах. Он ничего не чувствовал, кроме невероятной усталости. — Возвращайся к толстячкам.

Огорченная, Яттмур поднялась на ноги. И лишь всплеснула руками, видя свое бессилие.

— Я скоро вернусь, — сказала она. За людьми-толстячками надо было присматривать. Они были настолько глупы, что самостоятельно едва ли могли даже поесть, требуя постоянного надзора. Пробираясь вниз по склону, Яттмур шептала:

— О духи солнца, испепелите этот волшебный гриб с его жестокостью и коварством, пока он не убил моего возлюбленного.

К несчастью, могущество духов солнца не казалось очевидным. С моря остров обдувал холодный ветер, неся с собой густой туман. Невдалеке от острова проплыл айсберг; его скрип и скрежет были слышны, даже когда он, подобно призраку, растворился в молочно-белой мгле.

Полускрытый кустами, Грен лежал на прежнем месте, наблюдая. «Красота» парила над ним, время от времени выкрикивая свои лозунги, едва заметная в сгустившейся дымке.

Ввысь, отчаянно пища, поднялся еще один долгоног. Грен смотрел, как он выпрямляется — медленнее собратьев из-за скрытого туманом солнца. Полоска материка совсем пропала из виду. Из тумана к Грену слетела бабочка, тут же упорхнувшая прочь. Он остался в полном одиночестве на всеми забытом холме, единственный житель этой промозглой вселенной.

В отдалении заскрипел айсберг, и его бесцветный голос пронесся над гладью океана. Грен оставался один, изолированный от себе подобных паразитом-сморчком. Некогда гриб наполнял его сознание надеждами и мечтами о покорении чужих племен; теперь же он внушал Грену лишь чувство бессилия, но Грен не ведал способа избавиться от своего мучителя.

Вон еще один, — сказал сморчок, бесцеремонно вторгаясь в мысли Грена. Четвертый долгоног поднялся над лежащим невдалеке камнем. Коробочка его четко вырисовывалась над ними, подобная отрубленной голове на грязноватой стене тумана. Ветер качнул ее, ударив о соседний барабан. Щупальцеобразные выросты прилипли друг к дружке, и две коробочки остались сцеплены вместе, тихо раскачиваясь на длинных стеблях.

Ха! — выкрикнул сморчок. — Продолжай глядеть, человечишка, и ни о чем не беспокойся. Эти цветы вовсе не разные растения. Их должно быть шесть штук, с единой корневой системой, чтобы вместе составить один цветок. Они вырастают из виденных нами ранее шестипалых трубок, ползучек. Смотри хорошенько, и сам увидишь: еще два цветка этой группы очень скоро будут опылены.

Какая-то доля возбуждения передалась и Грену, и это немного согрело его, скорчившегося среди холодных камней; Грен напрягал глаза и ждал, потому что не мог заняться ничем другим. Так пролетело целое столетие. Яттмур вернулась и накрыла его сплетенным людьми-толстячками одеялом; потом улеглась рядом, почти ничего не говоря.

Наконец пятый цветок долгонога был опылен и с резким свистом взметнулся вверх. Когда его стебель окончательно затвердел, коробочка ударилась об одну из своих соседок; они соединились, а кивнув в сторону второй пары, сцепились и с нею — так что теперь над головами Яттмур и Грена покачивались одинокая коробочка и связка из еще четырех.

— Что это значит? — спросила Яттмур.

— Подожди, — шепнул Грен. Больше он не говорил ничего, пока шестой и последний опыленный цветок не отправился ввысь, к собратьям. Трепеща, он завис в тумане, ожидая дуновения ветра; ветерок налетел; едва ли издав хотя бы щелчок, все шесть коробочек сомкнулись в одно общее тело. В саване пропитанного влагой воздуха оно напоминало какое-то парящее на невидимых крыльях существо.

— Теперь мы можем уйти? — поинтересовалась Яттмур.

Грен поежился.

Скажи девушке, пусть принесет тебе поесть, — прогнусавил сморчок. — Уходить пока рано.

— Ты что, собираешься остаться тут навсегда? — раздраженно вопросила Яттмур, когда Грен передал ей эту просьбу.

Он лишь покачал головой. Откуда ему знать? Махнув рукой, Яттмур скрылась в тумане. Немало прошло времени, прежде чем она вернулась, и тогда долгоног уже начал новую стадию своего развития.

Туман немного рассеялся. Лучи низко висящего солнца коснулись тела долгонога, окрасив его бронзой. Словно подбодренный едва ощутимым дополнительным теплом, долгоног шевельнул одной из шести ног-стеблей. Хлопок — и стебель оторвался от корневой системы, действительно превратившись в ногу. Та же трансформация произошла и со всеми прочими: одна за другой ноги освобождались, и когда это случилось с последней, долгоног развернулся и пошел… О нет, примерещиться такое не может! Сцепленные воедино коробочки с семенами начали спускаться с холма на тонких ходулях — медленно, но уверенно.

Иди за ним, — гнусаво приказал сморчок.

Не без труда поднявшись на собственные затекшие ноги, Грен пошел следом за долгоногом, двигаясь с подобной же неуклюжестью. Яттмур тихонько вышагивала рядом. Кружившая над их головами желтая машинка также не отставала.

По случайному совпадению долгоног избрал привычный для них спуск к пляжу. Увидев его приближение, люди-толстячки с воплями бросились к кустам, ища в них спасение от охватившего их ужаса. Долгоног же невозмутимо продолжал путь; аккуратно переставляя тонкие ходули, он пересек лагерь толстячков и направился к берегу.

Но и там он не остановился. Гордо выпрямившись, он шагнул прямо в море, где продолжал переставлять ноги, и в итоге над водой виднелось лишь тело из шести отдельных сегментов да небольшие фрагменты ног. Долгоног продолжал двигаться по направлению к побережью материка, пока его окончательно не поглотил туман. Бормоча свои лозунги, «Красота» летела над ним, но вскоре вернулась, храня подавленное молчание.

Теперь ты видишь! — возопил сморчок, наделав столько шуму в черепе Грена, что тот со стоном обхватил голову. — Вот путь нашего спасения, Грен! Эти долгоноги растут здесь, где есть место для их окончательного развития, а затем возвращаются на большую землю для посева. И если эти растения-мигранты способны добраться до материка, они могут прихватить с собою и всех нас!

Долгоног, кажется, немного осел, подогнув свои воображаемые колени. Медленно, словно в его тонкие суставы мертвой хваткой впился ревматизм, он по очереди пошевелил каждой из шести ног, делая между движениями долгие, «растительные» паузы.

Грену далеко не сразу удалось заманить людей — толстячков на отведенные им места. Для них островок представлялся чем-то настолько родным, что за него следовало цепляться даже под угрозой колотушек, лишь бы не променять твердые камни на какое бы то ни было будущее блаженство.

— Мы не можем здесь оставаться: пища, наверное, скоро кончится, — сказал им Грен, когда толстячки собрались вокруг, поеживаясь от волнения.

— О пастух, мы радостно вторим тебе, произнося «да» и снова произнося «да». Если здесь вся пища кончится, тогда мы уедем с тобой на долгоброде через водяной мир. А пока мы едим чудесную пищу множеством зубов и никуда не поедем, пока она не кончится.

— Тогда будет слишком поздно. Мы должны отправляться сейчас, ведь долгоноги уходят и скоро все уйдут.

— Прежде никогда не видали мы долгобродов, а чтобы уйти бродить с ними, когда они пойдут себе долгобродить? Где были они раньше, пока мы никогда не видали их? Ужасный пастух и бутербродная дама, теперь вы двое людей без хвостов находите эту заботу, чтобы уйти с ними. Мы такой заботы не ищем. Мы не возражаем, чтобы никогда больше не повидать долгобродящих долгобродов.

Грен не стал ограничивать себя словесными препираниями; когда он обратился за помощью к палке, толстячки быстро выразили готовность признать разумность его рассуждений и поступить соответственно. Вздыхая и хлюпая носами, они покорно дали пригнать себя к шести цветкам долгонога, чьи бутоны едва успели раскрыться. Все вместе росли они на самом краю обрыва, под которым бурлило море.

Под присмотром сморчка Грен и Яттмур провели какое-то время, собирая пищу, заворачивая ее в листья и привязывая ее к семенным коробочкам долгонога ползучими побегами ежевики. Для путешествия все было готово.

Четверо людей-толстячков, понукаемые Греном, забрались на четыре барабана. Посоветовав им держаться покрепче, Грен поочередно обошел коробочки, оглаживая ладонью посыпанные мучнистой пыльцой сердцевины каждого цветка. Одна за другой, коробочки взметнулись в воздух под шумный аккомпанемент цеплявшихся за них пассажиров.

Лишь с четвертым барабаном что-то было не так. Именно этот цветок клонился к краю обрыва. Когда пружина разжалась, лишний вес на стручке отклонил ее скорее в сторону, чем вверх. Стебель перегнулся — страус со сломанной шеей, — и повисший на нем толстячок завопил, дрыгая в воздухе не находящими опоры ногами.

— Мамочка! Любимое дерево! Помоги своему славному толстенькому сыну! — вопил он, но помощь так и не подоспела. Пальцы толстячка ослабли, и он упал, сопровождаемый градом провизии, все еще отчаянно протестуя, — безродный Икар, низвергаемый в море. Поток сразу же потащил его прочь. Грен и Яттмур видели, как голова толстячка ушла под воду в бурном потоке спешащей мимо воды.

Освободившись от ноши, коробочка долгонога воспряла духом, выпрямилась, ударила по уже качавшимся там барабанам и соединилась с ними в единое целое.

— Наша очередь! — сказал Грен, оборачиваясь к Яттмур.

Яттмур все еще всматривалась в море. Ухватив за локоть, Грен подтолкнул ее к двум еще не опыленным цветкам. Не выказывая гнева, она высвободилась, дернув плечом.

— Мне что, побить тебя, как толстячка? — спросил ее Грен.

Яттмур не улыбнулась. Грен по-прежнему держал в руке свою палку и хватка его окрепла, когда Яттмур никак не отреагировала на шутку. Помолчав, она покорно вскарабкалась на большую зеленую коробочку долгонога.

Вцепившись в ребра шестигранного барабана, они поворошили пальцами вокруг пестиков своих цветков. И уже через минуту долгоног поднял их высоко в воздух. «Красота» кружила над головами, умоляя не потакать интересам власть имущих. Яттмур была напугана сильнее прочих. Она зарылась лицом в запорошенные пыльцой тычинки, почти не в силах вздохнуть из-за дурманящего аромата цветка, но все еще неспособная шевельнуться. Все, что она ощущала, было сильное головокружение.

И тут ее плеча робко коснулась чья-то рука.

— Если ты стала голодной из-за страха, тогда не стоит есть эти противные долгоногие цветки, лучше вкусить добрую рыбку без ходячих ног, которую мы, умнички-ребятки, словили в воде!

Яттмур подняла взгляд на толстячка с нервно дрожащим ртом, с широко распахнутыми грустными глазами, со смехотворно светлой из-за просыпавшейся пыльцы шевелюрой. Все-таки он был не способен сохранять достоинство. Одной рукой он потирал в паху, другой протягивал ей рыбу.

Яттмур залилась слезами.

К ней подполз растерянный толстячок и обнял ее за плечи волосатой лапой.

— Не делай слишком много мокрых слез из-за рыбы, которая уже не покусает тебя, — посоветовал он.

— Я плачу вовсе не поэтому, — сказала Яттмур. — Просто мы с Греном доставили вам, беднягам, столько беспокойства…

— О, мы бедные толстячки, совсем-совсем потерялись! — затянул он, и оба его товарища поддержали этот печальный вопль. — Истинно так, вы жестоко доставили нам столько беспокойств.

Грен все это время наблюдал за тем, как шесть коробочек соединялись в один ребристый комок. Он с нетерпением поглядывал вниз, чтобы сразу заметить, когда долгоног начнет отрывать свои тонкие лапы от корневищ. Общий горестный хор заставил его отвлечься.

Палка Грена с размаху опустилась на пухлую спину. Утешавший Яттмур толстячок с громким плачем отполз в сторону. Его компаньоны сгрудились неподалеку.

— Оставь ее в покое! — с чувством выкрикнул Грен, опускаясь на колени. — Вы, грязные волосатые люди-толстячки, если вы опять коснетесь ее хотя бы пальцем, я сброшу всех вас прямо на камни!

Яттмур смотрела на него, приподняв верхнюю губу, — так, что были видны ее передние зубы. Она ничего не сказала.

Никто не проронил ни звука, пока долгоног наконец не пошевелился, задавшись только ему одному ведомой целью.

Грен ощутил передавшийся ему от сморчка всплеск возбуждения, волны восторга, когда длинноногое порождение растительного мира сделало первый шаг. Одну за другой, долгоног переставил каждую из своих тонких конечностей. Постоял, удерживая шаткое равновесие. Шагнул снова. Остановился. Затем вновь задвигался, на сей раз уже не колеблясь понапрасну. Долгоног медленно зашагал прочь от обрыва, через весь островок, к полого спускавшемуся к воде пляжу, по которому прошли уже многие из его собратьев, — туда, где океанское течение было наименее сильным. «Красота» летела над ним.

Не остановившись на берегу, долгоног зашел в море. Вскоре все шесть его ног почти полностью скрылись под водой и море подступило к его семенным коробочкам со всех сторон.

— Чудесно! — воскликнул Грен. — Наконец-то мы вырвались с этого ненавистного острова!

— Этот остров ничем нас не обидел. Там у нас не было врагов, — ответила Яттмур. — Ты и сам говорил, что хотел там остаться.

— Мы не могли оставаться там вечно. — Грен презрительно бросил ей ту же подачку, которой прежде кормил людей-толстячков.

— Твой волшебный гриб слишком говорлив. Он думает только о том, как извлечь из всего выгоду, — он использует этих толстяков, тебя и меня, долгоногов. Но долгоноги выросли на этом острове не для него. Они приплыли туда еще до нас. Они росли там ради себя самих, Грен. А теперь они не станут выбираться на берег ради нас — если они и взойдут на материк, то только ради себя самих. Мы оседлали одного и решили, что мы такие умные, — но умны ли мы? Эти бедняжки, люди-толстячки, они тоже называют себя умными, но мы-то ясно видим: они глуповаты. Что, если мы столь же глупы?

Грен еще не слышал, чтобы Яттмур говорила такое. Он уставился на нее, не зная, что ответить, пока раздражение не подсказало ему нужные слова:

— Ты возненавидела меня, Яттмур, иначе бы ты так со мной не говорила. Разве я сделал тебе больно? Разве я не защищал, не любил тебя? Мы знаем, что люди-толстячки глупы, и мы отличаемся от них, — следовательно, сами мы не можем быть глупыми. Ты говоришь все это лишь для того, чтобы побольнее уколоть меня.

Яттмур не услышала никчемных доводов Грена. Она продолжала говорить — так спокойно, словно он вообще не открывал рта:

— Мы едем на этом долгоноге, но мы не представляем, куда он спешит. Мы перепутали его стремления с нашими собственными.

— Разумеется, он спешит выбраться на материк, — с досадой сказал Грен.

— Разве? Почему бы тебе не быть повнимательнее?

Яттмур показала рукой на море, и Грен обернулся.

Невдалеке ясно виднелся материк. Поначалу долгоног шел прямо к нему, но затем вступил в зону спешащего мимо течения и зашагал ему навстречу, параллельно берегу. Грен довольно долго вглядывался вниз, но вскоре отрицать происходящее стало невозможно.

— Ну, теперь ты довольна! — прошипел он.

Яттмур не ответила. Свесившись с коробочки, она опустила в воду ладонь и тут же вытащила ее. Некогда теплое течение прибило их к островку. Теперь же долгоног шагал, погрузив длинные ноги в студеный поток, — он спешил к источнику и не собирался сворачивать. Какая-то часть этого холода пробралась в самое сердце Яттмур.

Часть 3

Глава 20

Мимо бежала покрытая ледяной крошкой вода, тащившая на себе айсберги. Долгоног продолжал вышагивать, не уклоняясь с только ему ведомого пути. Однажды его коробочка с семенами наполовину погрузилась в воду и пятеро пассажиров долгонога вымокли до нитки, но даже и тогда он не сбился с шага.

Долгоног шествовал не в одиночку. К нему примкнули собратья с других островков у побережья — и все они шагали в одну сторону. Настало время их очередной миграции, и они спешили к неведомым лугам, ждавшим их семени. Некоторые из них опрокидывались и ломались от столкновения с айсбергами; остальные продолжали идти.

Время от времени у людей на их высоком импровизированном плоту появлялась компания — толстые трубчатые ползучки, каких они уже видели на острове. Серые от холода, их клубни-ладони выдергивали себя из воды, нащупывая местечко потеплее, торопливо перебегая из одного укромного уголка в другой. Одна ползучка вскарабкалась Грену на плечи, и тот с отвращением забросил ее далеко в море.

Люди-толстячки мало обращали внимания на ползавших по ним шестипалых гостей. Грен взял на себя раздачу пищи, едва сообразив, что они не сразу выберутся на берег, как он рассчитывал, — и толстячки погрузились в апатию. Пронимавший до костей холод также не мог расшевелить их. Казалось, солнце вот-вот нырнет в море, а леденящий ветер практически не стихал. Как-то раз с черного неба посыпался град, который едва не содрал кожу с беззащитных людей, сидевших на долгоноге.

Даже имевшим лишь скудные зачатки воображения толстячкам начало казаться, что путешествие их будет длиться вечно и никуда не приведет. Часто накатывавшие на них волны плотной мглы лишь усугубляли это впечатление; когда же туман окончательно рассеивался, горизонт оказывался затянут черной грозной пеленой, и ветер был бессилен прогнать ее прочь. Но настал тот час, когда долгоног наконец свернул с прежнего курса.

Прижавшиеся друг к дружке в самом центре семенных коробочек, Грен и Яттмур очнулись ото сна под дружный щебет трех людей-толстячков.

— Мокрая влажность мокрого мира покидает нас, холодных толстячков, капая с длинных шагающих ног! Мы кричим громкие счастливые крики, ибо мы должны высохнуть или умереть. Что может быть чудеснее теплого сухого паренька-толстячка, ням-ням, и сухой мир уже подошел близко!

Раздраженный этим шумом, Грен приоткрыл глаза, не понимая, отчего настроение толстячков так изменилось.

И верно, ходули долгонога вновь показались из воды. Отвернув от холодного потока, он направлялся к берегу, так и не замедлив своего непреклонного шага. Плотно затянутое лесом побережье было совсем рядом.

— Яттмур! Мы спасены! Мы наконец-то выходим на сушу! — То были первые слова, которые Грен сказал ей за долгие часы ожидания.

Яттмур поднялась на ноги. Люди-толстячки тоже повскакивали. В охватившем их на сей раз едином порыве все пятеро с облегчением обнялись. «Красота» кружила над ними, крича: «Вспомните, что случилось с Лигой Сопротивления Заговору Молчания в сорок пятом! Отстаивайте собственные права! Не слушайте болтовню наших противников, это все грязная ложь, пропаганда. Не попадитесь в ловушку бюрократов Дели и не поддавайтесь на уловки коммунистов. Мы должны немедленно запретить использование обезьяньего труда!»

— Скоро мы будем сухими хорошими ребятками! — распевали толстячки.

— Прибыв на место, мы разведем костер, — мечтательно протянул Грен.

Яттмур радовалась тому, что ее друга оставили черные мысли, но внезапная тревога подтолкнула ее спросить:

— Но как мы спустимся отсюда?

Когда Грен обернулся к ней, в его глазах пылал гнев: как посмела она нарушить охвативший его восторг? Он не сразу ответил, и Яттмур догадалась, что за ответом Грену пришлось обратиться к сморчку.

— Долгоног подыщет себе место для сева, — произнес он наконец. — И, найдя его, опустится на землю. Тогда-то мы и сойдем. Не стоит волноваться; здесь командую я.

Яттмур не могла понять металлических нот, прозвучавших в голосе Грена.

— Но ведь ты вовсе не командуешь, Грен! Эта штука идет куда ей вздумается, и мы бессильны. Вот почему я беспокоюсь.

— Ты беспокоишься оттого, что глупа, — возразил он.

Ей было больно это слышать, но сейчас она утвердилась в решении отыскать уютное теплое место, если только это было возможно в сложившихся обстоятельствах.

— Причин для беспокойства поубавится, когда мы выберемся на берег. Тогда, возможно, ты не будешь со мною так жесток.

Берег, однако, не спешил их встретить теплыми дружескими объятиями. Пока, исполненные надежды, они вглядывались в него, из леса вылетела пара больших черных птиц. Широко распластав крылья, птицы поднялись повыше, ненадолго замерли и затем устремились к долгоногу, с трудом борясь с ветром.

— Всем лечь! — крикнул Грен, выхватывая нож.

«Бойкотируйте товары, изготовленные шимпанзе! — вскричала „Красота". — Не позволяйте обезьянам работать на вашей фабрике! Поддержите антитройственный план Имброглио!»

Долгоног уже вышагивал по мелководью.

Черные крылья мелькнули совсем рядом, с шумом окатив долгонога волной сильного смрада. Уже через миг «Красота», кружившая в небе над долгоногом, покинула свой добровольный пост и была унесена в цепких лапах по направлению к лесу. До пассажиров долгонога долетел ее прощальный патетический призыв:

«За будущее нужно бороться уже сегодня. Подготовьте мир к приходу демократии!»

Затем черные птицы скрылись, унося «Красоту» куда-то за густое сплетение ветвей.

Долгоног, по тонким ногам которого стекала вода, уже выбирался на берег. Четверо или пятеро ему подобных делали или готовились проделать то же самое неподалеку. Их размеренные движения, их почти человеческая целеустремленность, резко выделялись на мрачновато-унылом фоне сурового закатного пейзажа. В этих местах кипящая ключом жизнь, с детства знакомая Грену и Яттмур, отсутствовала вовсе. От мира теплицы осталась лишь тень. Здесь царили сумерки и солнце парило над горизонтом наподобие окровавленного подбитого глаза, выглядывающего из-за забора. В небе над головой сгущалась чернота.

Со стороны моря казалось, что жизнь здесь замерла, застыла. Побережье не окаймляли хищные водоросли, рыба не плескалась в каменистых заводях. Запустение лишь подчеркивалось вселяющим трепет спокойствием океана, поскольку долгоноги — ведомые инстинктом — избрали для своего путешествия сезон без штормов.

На земле царила такая же безмятежность. Лес все еще рос здесь, но то был лес, погруженный в тень и истощенный холодом; полуживой лес, задушенный синими и серыми тонами вечных сумерек. Двигаясь меж чахлых стволов, люди поглядывали вниз, на листву, испещренную пятнами плесени. Лишь однажды они увидели внизу яркое желтое пятно. Голос воззвал к ним: «Голосуя сегодня за Эс-Эр-Эйч, вы голосуете за демократию!» Механический оратор валялся, как поломанная игрушка, там, где его бросили птицы, оторванное крыло застряло высоко в листве; «Красота» все еще что-то кричала, когда долгоног прошел мимо, удаляясь от берега, и вскоре ее призывы стихли вдалеке.

— Когда же мы остановимся? — прошептала Яттмур.

Грен не отвечал, да она и не ждала ответа. Лицо его было холодным и застывшим, он даже ни разу не взглянул на подругу. Яттмур впилась ногтями себе в ладонь, пытаясь сдержать злость, зная, что винить надо вовсе не Грена.

Аккуратно выбирая дорогу, долгоноги шествовали над лесом: листья касались их ног и изредка оглаживали по туловищам. Солнце по-прежнему держалось позади, полускрытое в путанице угрюмой листвы. Долгоноги маршировали во тьму, отмечавшую конец освещенного мира. Один раз целая стая черных растений-птиц поднялась с верхушек деревьев и, громко стуча крыльями, унеслась прочь, к солнцу: долгоноги даже не замедлили шага.

Несмотря на всю свою околдованность этим суровым краем, на растущую тревогу, людям в конце концов пришлось смиренно вкусить еще по кусочку от захваченных припасов. Немного погодя им также пришлось улечься тесной группкой в центре коробочки и вздремнуть. Грен все еще не желал разговаривать.

Выспавшись, они проснулись, с неохотой приходя в чувство. Мир означал теперь только одно — холод; пока они спали, пейзаж вокруг успел измениться, но едва ли к лучшему.

Их долгоног пересекал неглубокую долину. Внизу лежала непроглядная тьма, хотя единственный солнечный луч еще омывал тело растения, на котором они шествовали в неизвестность. Лес еще покрывал землю — искривленный лес, который напоминал теперь только что ослепшего человека, идущего вперед вытянув руки и растопырив пальцы, каждой своею черточкой выражая охвативший его ужас. То здесь, то там людям попадались одиноко свисавшие листья или вообще оголенные ветви, принявшие гротескные формы в попытке одинокого дерева, за множество веков ставшего джунглями, удержаться там, где изначально оно даже не должно было появиться.

Трое людей-толстячков затряслись от страха. Они смотрели не вниз, а вперед.

— О, хвосты и животики! Чтобы проглотить нас, сюда едет ночь, которая навсегда. Отчего мы не умерли, печально и счастливо, давным-давным-давно, пока мы еще были вместе и все вместе потели, и жизнь была так хороша давным-давно?

— Да помолчите же вы! — прикрикнул Грен, хватаясь за палку. Голос вернулся к нему, когда долина ответила эхом — звенящим, пустым и неуверенным.

— О, большой маленький бесхвостый пастух, ты должен был пожалеть нас и давно убить с убийственной жестокостью, еще когда мы могли потеть, в те времена, когда мы по-прежнему счастливо росли на милых длинных хвостах. Теперь на нас наступает старый черный конец света, и он сомкнет свои челюсти на бесхвостых нас. Увы, счастливое солнышко, о бедные мы!

Грен был бессилен заставить их замолчать. Впереди лежала тьма, плотная, словно множество слоев черного минерала.

Подчеркивая его непроглядную твердость, над чернотой возвышался единственный невысокий холм. Он торчал из тьмы прямо впереди, удерживая тяжесть вечной ночи на своих ослабших плечах. Там, где солнце ласково касалось его верхней части, лежала последняя линия обороны освещенного мира, его сторожевой пост. За холмом — тьма и неизвестность. Долгоног уже взбирался по его скрытым во тьме уступам, поднимаясь все выше в лучах солнца. По долине растянулись еще пятеро долгоногов — один неподалеку, а остальные четверо, наполовину погруженные во мрак, довольно далеко.

Долгоног старался как мог, переставляя свои ходули. И все же, взобравшись наконец к солнцу, он не остановился на холме, а продолжал путь.

Лес также преодолел покрытую тенью долину. Ради одного этого он пробил себе дорогу в ночи — чтобы взметнуть последнюю волну зелени здесь, на последней полоске освещенной земли. Тут, на обращенных к вечному закату склонах, лес избавился от своих болячек и поднялся в прежнем изобилии.

— Быть может, долгоног остановится здесь, — сказала Яттмур. — Как ты думаешь, Грен?

— Я не знаю. Откуда мне знать?

— Он должен остановиться. Не пойдет же он дальше.

— Говорю тебе, не знаю. Не имею представления.

— А твой сморчок?

— Он тоже ничего не знает. Оставь меня в покое. Подожди, и увидишь, что будет.

Даже люди-толстячки, и те умолкли, вытаращив глаза при виде открывшейся им жуткой сцены, и страх на их лицах сменялся надеждой.

И без тени намека на то, что он намерен хоть где-то остановиться, долгоног продолжал свое восхождение, с усилием поднимаясь на холм. Его тонкие ноги продолжали нащупывать сквозь листву безопасный курс, пока до сидящих на спине долгонога людей не дошло наконец, что, куда бы тот ни направлялся, он не остановится здесь, у последнего бастиона света и тепла. Теперь они повисли над черной пропастью закрытого от солнца склона — и долгоног продолжал идти: не знающее усталости бесчувственное растение, которое они вдруг возненавидели.

— Я спрыгну! — крикнул Грен, вскакивая на ноги. Яттмур, заметившая отчаяние в его глазах, задалась вопросом, кто же это кричит — сам Грен или, быть может, сморчок? Обхватив руками его колени, Яттмур разрыдалась, уверенная, что тот разобьется насмерть. Занеся над нею палку, Грен замер… а долгоног, и не думая задерживаться, начал спуск по темной стороне холма.

Лишь еще один краткий миг их освещало солнце. Люди успели окинуть последним взглядом оставшийся за спиной напоенный золотом мир, ковер черной листвы за ним и еще одного долгонога, начавшего подъем левее. Затем широкое плечо холма осталось вверху, и сами они оказались погружены в мир ночи. Они завопили в один голос, оплакивая утрату, и крик этот пронесся по невидимым здешним просторам, затихая на лету.

Для Яттмур происходящее могло означать лишь одно: они шагнули из знакомого им мира в лапы смерти.

Онемев, она уткнулась лицом в мягкий волосатый бок ближайшего к ней толстячка, но мерное покачивание продолжавшего шагать долгонога убедило Яттмур, что она еще не совсем порвала с жизнью.

Цепляясь за подсказку сморчка как за соломинку, Грен заговорил:

— Этот мир неподвижен, и одна его сторона постоянно обращена к солнцу… мы пересекли экватор и заходим все дальше в ночную половину… в вечную темноту…

Зубы его громко клацали во тьме. Яттмур обняла Грена, впервые открыв глаза, чтобы попробовать увидеть его лицо.

Оно светилось в темноте — не лицо, а плоский призрак, все равно отчасти успокоивший ее. Грен обнял девушку, и они оба свернулись калачиком, касаясь друг друга щеками. Эта поза придала Яттмур достаточно мужества, чтобы опасливо оглядеться кругом.

У страха глаза велики: Яттмур вообразила себе нечто вроде водоворота пустоты, представив, что они, возможно, попали в какую-то безразмерную космическую раковину, выброшенную на мифические пески неба. Реальность оказалась менее впечатляющей и гораздо более прозаичной. Прямо над ее головой тянулась узкая светлая полоска — воспоминание о солнце, подсветившем юдоль, в которую они теперь низвергались. Этот свет был расколот тенью, которая постепенно заполнила полнеба, образованная плечом черного великана-людоеда — холма, по которому они все еще спускались.

Спуск сопровождался звуками глухих ударов. Уставившись вниз, Яттмур увидела, что теперь они шли по толстому ковру из шевелящихся червей. Эти черви хлестали по негнущимся ногам долгонога, которые теперь переставлялись с повышенной осторожностью, чтобы случайно не потерять равновесия. Отблескивавшие в соломенно-желтом свете, черви кишели, подпрыгивали, надувались и, срываясь с ходуль долгонога, с глухим стуком падали обратно. Некоторые из них были достаточно длинны, чтобы дотянуться почти до самой коробочки — туда, где, съежившись, сидели перепуганные люди, — так что, когда они на мгновение поднимались вровень с Яттмур, та видела на самом кончике каждого чашеобразные рецепторы. Были ли то рты, глаза или органы для поглощения имевшегося здесь тепла, она не могла разобрать. Но вырвавшийся у нее вопль ужаса вывел Грена из охватившего его оцепенения; почти с удовольствием он принялся отгонять страшилищ, до которых мог дотянуться, щелкая палкой по шевелящимся желтоватым отросткам, едва те выпрыгивали из мрака.

Долгоног слева от них испытывал те же неудобства. Он явно забрел туда, где черви были подлинней. Темный силуэт на фоне яркой полоски земли на дальнем склоне холма, он замедлил шаг и наконец остановился, и вокруг него сразу же закачался целый лес мягких гибких пальцев. Долгоног завалился набок. Не издав ни звука, он рухнул вниз, и черви отпраздновали преждевременный конец его долгого перехода.

Отнюдь не смущенный постигшей его собрата катастрофой, перевозивший людей долгоног продолжал свой неспешный спуск.

Он уже преодолел наиболее плотный вражеский строй. Каждый червь был привязан к определенному пятачку земли и не мог поспешить вослед. Они уже не доставали долгоногу до брюха, стали покороче, росли уже не так густо и вскоре появлялись лишь отдельными островками, которых долгоног старался избегать.

Немного расслабившись, Грен ухватился за возможность попристальнее вглядеться в окружавший их сумрак. Яттмур уткнулась лицом в его плечо; у нее разболелся живот, и она более ничего не желала видеть.

Глава 21

Камни и булыжники плотным слоем покрывали землю под ходулями долгонога. Эти обломки некогда принесла сюда высохшая древняя река; старое речное русло петляло по дну долины, и, перейдя через него, путешественники начали новый подъем — на холмы, вообще избавленные от каких бы то ни было форм жизни.

— Позволь нам умереть! — простонал один из толстячков. — Слишком уж страшно оставаться живым в стране смерти. Окрась все кругом единым цветом, великий пастух, подари нам честь за резания своим милым жестоким режущим мечом. Пусть люди-толстячки получат один быстрый короткий удар мечом и радостно уйдут из этой просторной обители смерти! О, о, о, холод жжет нас, ай-йее, холодный долгий холод!

Нестройным хором они подхватили ставший привычным припев своих жалоб.

Грен позволил им стенать, но вскоре, устав от шума, разносившегося по долине таким странным эхом, поднял было палку, чтобы заставить толстячков замолчать. Яттмур остановила его, спросив:

— Разве их стоны не справедливы? Не бей этих людей, ибо я сама готова заплакать вместе с ними. Скоро произойдет то, что должно, и все мы умрем.

Мы ушли за пределы мира, Грен. Здесь может жить одна только Смерть.

— Может, сами мы и вынуждены сидеть без дела, зато долгоноги свободны. Они знают, куда идут, и не пустились бы в путь, чтобы в конце его принять смерть. Ты превращаешься в человека-толстячка, женщина!

С минуту Яттмур молчала, но потом заговорила снова:

— Мне нужны помощь и сочувствие, а вовсе не упреки. Меня мутит, и смерть шевелится в моем животе.

Так сказала она, не зная, что болью, поселившейся в ее чреве, была не смерть, но сама жизнь.

Грен не ответил. Долгоног ровным шагом преодолевал очередной подъем. Убаюканная погребальной песнью толстячков, Яттмур вскоре уснула. Однажды ее пробудил ото сна холод. Скорбный хор молчал; все ее спутники также спали. Второй раз она проснулась, услышав тихий плач Грена, но апатия не ослабляла своей хватки, так что Яттмур вновь предалась однообразным, успевшим надоесть сновидениям.

И когда она проснулась вновь, сознание вернулось к ней одним сильным толчком. Кошмар сумерек был разорван бесформенной красной массой, парящей в далекой темноте. Охнув — сразу и от приступа отчаяния, и от веяния надежды, — она потрясла Грена за плечо.

— Смотри, Грен! — крикнула она, указывая вперед. — Там что то горит! Куда же мы идем?

Долгоног ускорил шаг, словно почуяв близость цели своего долгого перехода.

Разглядеть хоть что-то в окружавшей их тьме было невозможно. Им долго пришлось вглядываться, прежде чем люди сумели наконец определить, что именно лежит впереди. Прямо перед ними тянулась кромка скалы, и по мере восхождения на нее перед людьми открывался прежде скрытый ею пейзаж. Где-то позади скалы светилась гора с тройной вершиной, и именно она горела тем ровным красным светом.

Достигнув гребня скалы, долгоног не без труда взобрался на него, и гора предстала перед ними во всем своем великолепии.

Никакой другой пейзаж не мог бы привести их в такой трепет.

Повсюду безраздельно царили ночь и ее бледноликий брат, сумрак. Все застыло, замерев; лишь холодный ветер невидимкой пробегал по затянутым тьмою долинам, словно робкий странник, застигнутый ночью в руинах неведомого древнего города. Если они и не покинули обитаемый мир, как вначале казалось Яттмур, то мир растительности явно остался позади. Абсолютная пустота, скрытая кромешной тьмой, расстилалась у них под ногами, усиливая легчайший шепот до визга.

И посреди всего этого запустения вздымалась к черному небу гора, высокая и надменная; подножие ее скрывалось во мраке; три ее пика тянулись далеко ввысь, чтобы подольститься к солнцу, чтобы одарить небо своим розоватым теплом и наполнить бликами этого сияния широкую чашу неизвестности под собой.

Взяв Яттмур за руку, Грен молча указал перед собой. И другие долгоноги пересекли тьму, но которой прошли они сами; лежащие впереди склоны упорно штурмовали трое из них. Даже равнодушные тонкие очертания этих растительных ходоков смягчили владевшее людьми чувство одиночества.

Яттмур разбудила людей-толстячков, спеша обрадовать их раскинувшейся впереди панорамой. Трое пухлых существ не расплели тесных объятий, едва приподняв головы.

— О, наши глаза показывают нам хороший вид! — ахнули они.

— Очень хороший, — согласилась Яттмур.

— Очень даже хороший, бутербродная дама! Толстый кусок ясного дня вырастил для нас целый холм в форме холма в этом месте ночи и смерти. Мы счастливо заживем на этом чудесном ломтике солнца.

— Быть может, — кивнула она, хоть уже и догадывалась о трудностях, лежащих за пределами понимания толстячков.

Они взбирались все выше, свет с каждым шагом становился чуть ярче. Наконец долгоног выплыл из пределов тени и благословенное солнце вновь воссияло для них. Люди жадно впивали его, пока глаза не отказали им, а холодные долины внизу не затанцевали, окрасившись оранжевыми и зелеными всполохами. Сжатое атмосферой до формы лимона и выпаренное до красноты, солнце пылало из-за изломанной линии горизонта, колотя лучами по раскинувшемуся перед ним царству теней. Разбитая на цепь прожекторов протянувшимися к ней из тьмы горными пиками, нижняя дуга солнечного света плела золоченый узор, видеть который было несказанной радостью.

Ничуть не тронутый этими красотами, долгоног упрямо продолжал восхождение, и его ноги потрескивали при каждом шаге. Под ним изредка пробегали ползунки, спешившие вниз, к затененной долине, и не обращавшие никакого внимания на поднимавшихся. Наконец долгоног достиг седловины — меж двумя из трех пиков. И здесь он остановился.

— О духи! — вскричал Грен. — Кажется, он не понесет нас дальше.

Люди-толстячки подняли восторженный шум, но Яттмур посматривала вокруг с сомнением.

— Как же мы спустимся отсюда, если долгоног не захочет лечь на землю, как обещал сморчок? — спросила она.

— Мы должны спуститься сами, ползком, — подумав, ответил ей Грен, тогда как долгоног по-прежнему не выказывал ни малейшего намерения двигаться дальше или присесть.

— Тогда ты полезешь первым, а я погляжу. Из-за этого холода и долгого сидения скрючившись мои конечности совсем не хотят сгибаться. Они твердые, как палки.

Вызывающе глядя на Яттмур, Грен поднялся на ноги и потянулся. Он еще раз обдумал ситуацию. У них нет веревки, так что спуститься нельзя. Гладкие стенки круглой коробочки с семенами не позволяли сползти вниз по ходулям долгонога. Грен снова уселся, погрузившись в мрачные раздумья.

— Сморчок советует подождать, — заявил он. И обнял Яттмур за плечи, досадуя на собственное бессилие.

Так они и сидели, ожидая неведомо чего. Съели еще немного привезенной с острова пищи, которая уже начала покрываться плесенью. Затем их сморил сон, а когда они проснулись, сцена вокруг них едва ли изменилась, если, конечно, не считать нескольких новоприбывших долгоногов, безмолвно застывших на нижних склонах, да медленно плывших по небу плотных облаков.

Беспомощные, люди лежали без сна, а природа вокруг них продолжала свою размеренную работу, словно огромная машина, в которой мыслящие существа были лишь крохотной малозначимой деталью.

Облака просачивались на небо из-за горы — огромные, черные, самодовольные. Клубясь, они скатывались по перевалам, превращаясь в некое подобие простокваши там, где их освещало солнце. Наконец они закрыли собою светило. И весь склон горы оказался поглощен тьмой. Посыпался снег — вялые мокрые хлопья, подобные тошнотворным поцелуям.

Люди сбились в кучу, повернувшись спинами к ледяному ветру. Под ними трепетал долгоног.

Вскоре эта дрожь переросла в ровное покачивание. Ходули долгонога слегка погрузились в увлажненную снегом почву, и тогда, словно влага размягчила их, они потихоньку начали сгибаться. Ноги растения уподобились натянутым лукам; в затянувшем склон тумане другие долгоноги — не имевшие дополнительного груза, который помогал бы им, — понемногу начали подражать первому. Ходули расходились все дальше в стороны; коробочка семян опускалась все ниже и ниже.

И внезапно протершиеся за бессчетные мили пути, раскисшие из-за влаги, сочленения его ног достигли, опускаясь, критической точки и сломались. Шесть лопнувших ходуль долгонога распались, брызнув в стороны, и тело его тяжко рухнуло на мерзлую грязь. В момент удара оземь шесть составлявших его коробочек разошлись по швам, расплескивая вокруг зазубренные семена.

Катастрофа на заснеженном перевале была одновременно и концом путешествия долгонога, и его началом. Испытывая, как и все прочие растения, нужду в радикальном решении проблемы перенаселенности мира-теплицы, долгоног добивался успеха, отправляясь в ледяное царство за линию ночи, куда не могли дотянуться джунгли. На этом склоне в стране заката, равно как и на нескольких ему подобных, долгоноги проживали одну из фаз бесконечного цикла своей жизни. Многие из рассеянных сейчас семян прорастут, имея достаточно места и немного тепла, чтобы превратиться в стойкие к холоду шестипалые ползучки; и некоторые из этих ползучек, одолев тысячу сложнейших препятствий, в конце концов пробьют себе дорогу в иные земли, к настоящему свету и подлинному теплу; там они пустят гибкие корни и расцветут, замыкая бесконечную цепь растительного бытия и начиная его новый виток.

Когда коробочки с семенами раскололись, люди были отброшены в сторону и барахтались теперь в холодной грязи. С болью в закоченевших суставах поднялись они на ноги. Пелена снега и тумана была настолько плотной, что они с трудом различали друг друга в молочно-белой круговерти: их тела превратились в иллюзорно-зыбкие белесые столпы.

Яттмур в отчаянии пыталась найти и собрать вместе людей-толстячков, прежде чем они потеряются. Увидев фигуру, отблескивавшую в рассеянном тусклом свете, она подбежала к ней и развернула к себе. К ней обернулось оскаленное лицо — желтые зубы и горящие глаза. Яттмур съежилась от неожиданности и отпрянула, ожидая нападения, но встреченное ею создание одним прыжком скрылось из виду.

То был первый увиденный путешественниками знак того, что они отнюдь не одиноки на этом склоне.

— Яттмур! — крикнул Грен. — Толстячки здесь, со мной! Ты где?

Она бегом бросилась к нему, в страхе позабыв о своих одеревеневших конечностях.

— Здесь есть кто-то еще, — сказала она. — Белое существо, дикое, с зубами и длинными ушами!

Трое толстячков сразу подняли вой, взывая к духам смерти и темноты, пока Грен и Яттмур вертели головами, оглядываясь.

— В этом грязном месиве ничегошеньки не разглядеть, — с досадой пробормотал Грен, вытирая налипший на лицо снег.

Они стояли, сбившись в кучу, держа наготове ножи. Снег поредел, неожиданно обернулся дождем и вскоре прекратился вовсе. Сквозь затихающий дождь люди увидели цепочку из десятка белых созданий, перескакивавших через кромку склона на темную, ночную его сторону. За собой они тянули нечто вроде волокуши, нагруженной тюками; из одного дорожкой сыпались семена долгонога.

Луч солнца пронизал дымку, осветив унылый склон. Словно испугавшись его, белые существа поспешили скрыться из виду за перевалом.

Грен и Яттмур посмотрели друг на друга.

— Это были люди? — спросил Грен.

В ответ она лишь пожала плечами. Яттмур не знала, что именно значит слово «человек». Толстячки, стенающие в грязи, — они люди? И Грен, настолько недосягаемый и холодный, что ей порой казалось, будто сморчок окончательно овладел им, — можно ли сказать, что сам Грен остается человеком?

Так много загадок, часть которых она даже не смогла бы облечь в слова — не то что решить… Но солнце вновь согрело ее замерзшие руки. Небо окаймляли неровные штрихи свинца и золота. Наверху, на горном склоне, зияли пещеры. Можно пойти туда и разжечь костер. Можно попробовать выжить и снова уснуть в тепле…

Отбрасывая с лица мокрые волосы, Яттмур начала медленно подниматься в гору. Охваченная досадой, запутавшаяся, она все же понимала достаточно, чтобы знать наверняка — остальные последуют за ней.

Глава 22

Жизнь на горном кряже была вполне сносной, а временами и более чем сносной, ибо дух человеческий во все времена обладал особым даром — находить выход из самых безвыходных ситуаций.

Величественный и одновременно грозный пейзаж, ставший их прибежищем, подавлял, превращая человеческие фигуры в песчинки. Близившаяся к концу пастораль Земли и полная страстей драма погодных катаклизмов разворачивались перед ними, не беря в расчет зрителей. Меж склоном и облаками, среди снега и грязи, люди влачили жалкое существование.

Пусть течение времени не отмечалось более сменой дня и ночи, иные происшествия могли поведать о его беге. Разражались грозы, падала температура; порой хлещущий с неба дождь был ледяным, порой его капли обжигали, и люди с криком спешили обрести убежище в пещерах.

Грен все больше замыкался в себе по мере того, как сморчок все прочнее зажимал в своих тисках его волю. Понимая, что только собственное хитроумие завело их в этот жуткий тупик, сморчок все более отчаивался; инстинкт размножения все сильнее давил на него, и в итоге он вовсе отрезал Грена от общения со своими спутниками.

И еще одно событие явилось вехой в бесконечном потоке времени. Во время одной из гроз Яттмур родила сына.

Это стало смыслом ее жизни. Она назвала младенца Лареном и обрела душевный мир.

На склоне горы в далеком уголке планеты Яттмур, баюкая, качала на руках спящего сына.

Вершину горы омывали лучи вечного заката, ее подножие скрывалось в ночи. Все вокруг покрывала ночь, лишь изредка прерываемая красноватыми огнями — там, где горы устремлялись ввысь, стараясь достичь света — будто подражая живым существам.

Даже там, где тьма была наиболее плотной, она все же не была абсолютной. В точности как и смерть не совсем окончательна — химикаты, составлявшие жизнь, воплощаются в чем-то новом, чтобы вскоре возродиться сызнова, — так и темнота часто давала о себе знать лишь меньшим уровнем освещенности: то было царство, где таились существа, изгнанные из более светлых и более населенных областей.

Среди этих изгоев были и «кожистые перья», парочка которых носилась высоко над головой матери, совершая в полете акробатические трюки, — они то устремлялись к земле со сложенными крыльями, то расправляли их снова, чтобы воспарить вновь в восходящем потоке теплого воздуха. Младенец проснулся, и мать показала ему летающих в небе существ.

— Вон они летят, Ларен, у-уух, вниз в долину и — гляди, вот они! — снова к солнцу, вон как высоко.

Младенец сморщил носик, порадовав Яттмур. Кожистые летуны ныряли и переворачивались в воздухе, отблескивая на свету, прежде чем скрыться в путанице теней, — для того лишь, чтобы вынырнуть из них снова, словно из морской пучины, взвиваясь порою настолько высоко, что почти касались низких облаков. Те распространяли вокруг себя бронзовое свечение; такие же неотъемлемые части пейзажа, что и сами горы, облака отбрасывали свет на погруженный во тьму мир, разбрызгивая его, словно капли дождя, пока пустынные холмы не окрашивались мимолетной, смутной желтизной и золотом.

Среди этого сплетения света и сумрака парили «кожистые перья», питавшиеся спорами, которые даже здесь летели плотным потоком, несомые ветром прочь от вечно воспроизводящей себя махины, покрывшей солнечную сторону планеты. Ларен забулькал от удовольствия, вытянув кверху ручонки; его мать Яттмур тоже защебетала, радуясь каждому движению ребенка.

Один из перьев-летунов круто падал вниз. Яттмур следила за ним с нарастающим изумлением, заметив теперь, что птица вовсе потеряла контроль. Она юзом пошла к земле, и вторая птица, ее верный товарищ, следовала за нею, ярко мерцая крыльями. На мгновение Яттмур показалось, что птица сумеет выровняться, но затем та с хорошо слышным хлопком врезалась в горный склон!

Яттмур поднялась на ноги. Она видела «кожистое перо» — недвижный комок, над которым по-прежнему кружил осиротевший товарищ.

Она не единственная следила за фатальным нырком. Чуть поодаль на склоне один из людей-толстячков бросился к упавшей птице, криком подгоняя на бегу своих компаньонов. Яттмур ясно расслышала в разреженном воздухе слова: «Идите и посмотрите глазами на упавшую птицу с крыльями!», она слышала и топот подошв толстячка, рысцой спешившего вниз по склону. По-матерински опасливо она смотрела ему вслед, сжимая Ларена и сожалея — как о любом происшествии, нарушавшем спокойствие ее размеренной жизни.

Но кто-то кроме них тоже заметил упавшую птицу и уже торопился к ней. Яттмур заметила на склоне несколько фигур, ловкими прыжками преодолевших горную кромку. Она насчитала восемь затянутых в белое существ с острыми носами и большими ушами, хорошо заметных на темно-синем фоне долины. За собой они тянули волокушу.

Они с Греном называли этих созданий «горцами» и следили за ними с неусыпным вниманием, ибо те были быстры и хорошо вооружены, хотя никогда и не делали людям ничего дурного.

Несколько секунд картина не менялась: трое толстячков трусцой направлялись вниз, восемь горцев спешили вверх, и над их головами описывала круги единственная птица, не знавшая, что ей предпринять — спуститься ниже и оплакивать товарища или же спасать собственную жизнь. Горцы сжимали в руках луки со стрелами; крошечные на таком расстоянии, они высоко подняли свое оружие, и Яттмур преисполнилась тревоги за судьбу трех пухлых недоумков, с которыми она проделала столь долгий путь. Прижав Ларена к груди, она выпрямилась в полный рост и позвала их:

— Эй, толстячки! Вернитесь!

Как раз в это время самый нетерпеливый из дикарей-горцев пустил стрелу. Быстро и точно просвистела она — второе «кожистое перо» по спирали помчалось вниз. Прямо под ним первый из бегущих толстячков пригнулся и завизжал. Падавшая птица, все еще слабо махавшая крыльями, в падении ударила его меж лопаток. Споткнувшись, тот упал, а птица, беспомощно трепыхаясь, запрыгала вокруг него.

Толстячки добежали до спешивших им навстречу горцев.

Резко развернувшись, Яттмур бросилась к пропахшей дымом пещере, давшей приют ей самой, Грену и их младенцу.

— Грен! Пожалуйста, выйди! Толстячков сейчас поубивают. Они там, внизу! На них напали те ужасные белые люди с большими ушами. Что нам делать?

Грен лежал, опираясь на каменную колонну, сцепив пальцы обеих рук на животе. Когда в пещеру вбежала Яттмур, он удостоил ее взглядом, но затем снова опустил глаза. Мертвенно-бледными казались его черты по соседству с блескучей утробно-коричневой порослью, покрывшей его голову и шею, окружившей лицо Грена множеством липких складок.

— Ты собираешься сделать хоть что-нибудь? — гневно вопросила Яттмур. — Да что с тобой такое творится?

— Люди-толстячки нам бесполезны, — ровно произнес Грен. Тем не менее он поднялся на ноги.

Яттмур протянула ему руку, которую Грен апатично сжал, и потащила его к выходу.

— Я привыкла к этим бедным созданиям, — сказала она словно бы самой себе.

Оба уставились вниз, где на темном фоне приплясывали силуэты.

Трое толстячков с трудом одолевали склон, таща за собой одно из «кожистых перьев». Рядом с ними поднимались горцы, тянувшие свою волокушу, на которой бесформенной грудой покоилась вторая птица. Обе группы вполне дружелюбно шагали рядом, и их болтовня сопровождалась энергичной жестикуляцией со стороны толстячков.

— Ну, и что теперь думать? — всплеснула руками Яттмур.

То была странная процессия. Лица горцев в профиль были карикатурно заострены; они шли неровно, иногда припадая на все четыре конечности, чтобы одолеть особенно крутые участки склона. Язык, на котором они говорили, долетал до Яттмур как короткий лай, хотя они по-прежнему были еще слишком далеко, чтобы можно было различить, что именно говорилось, — если, разумеется, их речь была хоть отчасти вразумительна.

— Что ты скажешь, Грен? — снова спросила она.

Он не говорил ничего, не сводя пристального взгляда с маленькой компании, явно направлявшейся к пещере, которую он приказал заселить людям-толстячкам. Когда они проходили через рощу долгоногов, он видел, что они тыкали в него пальцами, смеясь. Но и тогда он даже не шевельнулся.

Яттмур всматривалась в лицо Грена, внезапно охваченная жалостью из-за недавно случившейся с ним странной перемены.

— Ты так мало говоришь и так скверно выглядишь, любимый. Вместе мы, ты и я, ушли так далеко, и только друг друга мы могли любить, и все же теперь мне кажется, что ты покинул меня… Сердце мое источает одну только любовь, губы мои несут одну только нежность. Но любовь и нежность теперь не нужны тебе, о Грен, мой Грен!

Она обняла его — лишь для того, чтобы почувствовать, как он отстраняется. Но все же Грен заговорил, и каждое слово падало с его губ, будто ледышка:

— Помоги мне, Яттмур. Будь терпелива. Я болен.

Внимание ее было отвлечено другими вещами.

— Ты поправишься. Но что там делают эти дикари-горцы? Могут ли они оказаться друзьями?

— Сходи и посмотри, — произнес Грен тем же ледяным голосом. Он снял ее руку с плеча, не спеша вернулся в пещеру и улегся, заняв прежнюю позу со сцепленными на животе пальцами. Яттмур опустилась у входа на корточки, не решаясь что-либо предпринять. Толстячки и горцы скрылись во второй пещере. Женщина беспомощно оглядывалась, оставаясь на прежнем месте, а над нею громоздились облака. Вскоре пошел дождь, сменившийся снегом. Ларен заплакал и получил в утешение грудь.

Мысли Яттмур медленно разворачивались вовне, затмевая собой дождевые брызги. Перед ней вставали смутные картины — те картины, что представляли собой ее способ размышлений, хотя и не поддавались какой-либо логике. Дни безопасной жизни в пастушьем племени представлялись Яттмур нежным красным цветком, который при небольшой перемене угла зрения мог бы стать ею самой, поскольку счастливые дни, проведенные в безопасности, она отождествляла теперь с собою: Яттмур не рассматривала себя как нечто отличное от окружающего мира, от самого хода событий. И пытаясь обрести саму себя, она видела лишь далекую фигурку, окруженную другими людьми, словно в танце, — или же как одну из девушек, чья очередь подошла нести корзины к Долгой Воде.

Теперь дни красного цветка ушли в прошлое, разве только новый бутон развернул лепестки у ее груди. Хоровод фигур отдалился, а вместе с ним исчез еще один символ — яркий желтый лоскут. Этот милый лоскуток! Вечное солнце над головой, подобное потоку горячей воды, светлые тонкие пальцы, счастье, которое и не подозревало о себе самом, — то были нити, соткавшие воображаемый ею желтый лоскут. Издалека Яттмур наблюдала за тем, как она отбросила его в сторону, чтобы последовать за странником, обладавшим лишь одним преимуществом: он был сама неизвестность.

Незнакомец представлялся ей большим, прихотливо изрезанным листом, за которым пряталось что-то слабо шевелившееся. Она пошла за этим листом — маленькая фигурка ее самой придвинулась ближе, как-то сгорбившись, тогда как желтый лоскут и алые лепестки беззаботно упорхнули прочь от одного-единственного дуновения ветерка или времени. Лист обрел упругость и плотность, обернувшись вокруг нее. Фигурка самой Яттмур увеличилась, выросла, и в ней закипела жизнь: внутри потекло молоко, снаружи выступил мед. И для красного цветка не было музыки милее, чем музыка налившегося зеленью листа.

Но все это потускнело. Широкой поступью приблизилась гора. Гора и цветок были противопоставлены друг другу. Гора вытянулась в бесконечность одним крутым склоном, не имевшим ни подножия, ни вершины, ни конца, ни начала: его основание окутывал непроглядный туман, его пик скрывало плотное облако. Чернота тумана и облаков надвигалась, вскоре затянув ее грезы, как жирный иероглиф зла; в то же время новый угол зрения обратил горный склон в символ всей ее нынешней жизни. В лабиринте сознания нет места парадоксам, здесь остаются лишь отдельные мгновения; и в момент появления горы все яркие цветки, лоскуты и зеленая плоть пропали, словно их никогда и не было.

Над настоящей горой прокатился раскат грома, пробудивший Яттмур от ее сна наяву, расколовший все ее картинки.

Она посмотрела в пещеру, на Грена. Тот лежал недвижно. Распахнутые глаза невидяще смотрели перед собой. Сон наяву вразумил Яттмур, и она сказала себе: «Это волшебный сморчок, это он доставил нам все беды. Я и Ларен стали его жертвами точно так же, как и бедняга Грен. Он болен, потому что сморчок терзает его. Он на голове Грена и внутри нее. Я сама должна найти способ победить волшебный гриб».

Понимание отнюдь не равнозначно обретению спокойствия. Подняв ребенка и спрятав грудь, Яттмур встала в проеме входа.

— Я пойду в пещеру толстячков, — сказала она, не особенно рассчитывая на ответ.

Грен все же ответил:

— Ты не можешь нести Ларена в такой ливень. Отдай его мне, и я сам позабочусь о нем.

Яттмур пересекла пещеру, приблизившись к Грену. Хотя свет и был тускл, ей показалось, что гриб в волосах и на шее Грена выглядит темнее обычного. Он явно увеличился, нависнув надо лбом Грена так, как никогда прежде. И внезапный приступ отвращения заставил ее отдернуть уже протянутого к нему ребенка.

Грен бросил на нее из-под нависшего сморчка взгляд, который она не узнала; в нем застыла та смертоносная смесь тугоумия и хитрости, что гнездится в самом сердце зла. И Яттмур инстинктивно прижала Ларена к себе.

— Отдай его мне. Ему не будет больно, — сказал Грен. — Человеческого младенца так многому можно научить…

Хотя его движения теперь и были по большей части замедленными, со своего ложа он вскочил с прежней силой. Яттмур с гневом отпрыгнула, шипя на Грена, выхватив свой нож, распространяя страх всеми своими порами. Она оскалилась на него, словно дикое животное.

— Держись подальше.

Ларен испустил раздраженный писк.

— Отдай мне ребенка, — повторил Грен.

— Ты сам не свой. Ты пугаешь меня, Грен. Сядь снова! Отойди! Отойди от меня!

Но он приближался, делая шаг за шагом до странности плавно, будто его нервной системе приходилось реагировать на приказы сразу двух соперничавших центров контроля. Яттмур подняла нож, но Грен этого даже не заметил. В глазах его застыло неподвижное слепое выражение, словно они были плотно занавешены.

В последний миг Яттмур не выдержала. Уронив нож, она стремглав выбежала из пещеры, крепко прижимая к себе дитя.

Гром прокатился по склону, оглушив ее на бегу. Прошипела молния, ударившая в одну из нитей огромной паутины ползунов, протянутую к облакам откуда-то неподалеку. Затрещав, нить загорелась, но дождевые струи почти сразу же погасили огонь. Яттмур бежала к пещере людей-толстячков, не решаясь даже оглянуться.

И лишь оказавшись у входа, Яттмур осознала наконец, насколько ложными могли оказаться ее опасения. Впрочем, мешкать было уже поздно. Когда она вбежала в пещеру из-под дождевого полога, то и люди-толстячки, и горцы вскочили, чтобы встретить ее.

Глава 23

Грен осел у входа в пещеру и застыл на коленях, упершись ладонями в острый гравий.

Его восприятием завладел полный хаос. Картины громоздились, подобно дымке, танцуя и изгибаясь в его сознании. Он видел растущую вокруг стену, сложенную из крошечных клеток, липкую, словно пчелиные соты. Если бы у него была и тысяча рук, он бы все равно был бессилен оттолкнуть эту стену, спихнуть ее обратно вниз; пальцы быстро покрывались затруднявшим движения клейким сиропом. И теперь стена клеток нависла у него над головой, постепенно опускаясь. Лишь одно отверстие зияло в ней. Выглянув из него, он видел чьи-то тоненькие фигурки, далеко-далеко. Одной из них была Яттмур, стоявшая на коленях, жестикулируя и плача, оттого что он не мог пробиться поближе к ней. Другие фигурки, судя по всему, были толстячками. Еще в одной Грен узнал Лили-Йо, предводительницу прежнего племени. И еще в одной — скорченное, жалкое создание! — он признал самого себя, безжалостно вырванного из собственного убежища.

Мираж сгустился, перемешиваясь, и пропал вовсе.

Грен оперся спиной о стену, сполз по ней, и клетки вокруг начали лопаться, выталкивая из себя, подобно отвратительным маткам, скопище ядовитых тварей.

Наполненные ядом создания обернулись жадными ртами, глянцевито-блестящими коричневыми ртами, выплевывавшими звуки и слова. Они вторглись в его сознание, обретя голос сморчка. Они навалились со всех сторон — так быстро и неудержимо, что поначалу не их смысл, но причиненный ими шок обрушился на него. Грен хрипло закричал, да так и хрипел не останавливаясь, пока не разобрал, что в голосе сморчка звучит не столько жестокость, сколько сожаление; Грен постарался унять колотившую его дрожь и прислушаться к словам.

В зарослях Нейтральной Полосы, где обитает мое племя, нет созданий, подобных вам, людям, — рассуждал сморчок. — Там нашим уделом была жизнь за счет простых растительных существ. Ни одно из них не имело мозга; мы служили им мозгом. С тобой все было иначе. Я слишком долго блуждал в поразительных дебрях древнего мусора, сохранившихся в бессознательной части твоего разума.

Я увидел в тебе так много потрясших меня вещей, что совсем позабыл, кто я и чем занимаюсь. Ты пленил меня, Грен, — точно так же, как пленил тебя я.

И все же настало время, когда я должен вспомнить о своей истинной природе. Я питался твоей жизнью, чтобы сохранить и напитать собственную; это моя функция, мой единственный способ выживания. И ныне я достиг последнего рубежа, ибо наступило время моей зрелости.

— Я не понимаю, — выдавил Грен.

Передо мной лежит выбор. Вскоре я должен буду разделиться и выпустить споры; это система, с помощью которой я размножаюсь, и я мало могу контролировать ее. Я мог бы рассеяться, разделиться прямо здесь, надеясь, что мой отпрыск как-нибудь сумеет выжить на этом пустынном склоне, вопреки дождю, и льду, и снегу. Или же… я мог бы перейти к другому, новому хозяину.

— Но не к моему ребенку!

Отчего бы и не к нему? Ларен для меня — единственный выход. Он юн и свеж; контролировать его будет гораздо проще, чем тебя. Воистину, он еще слишком слаб, но вы с Яттмур будете приглядывать и ухаживать за ним, пока он еще не способен самостоятельно заботиться о себе.

— Нет, если это будет означать заботу и о тебе тоже!

Еще прежде, чем Грен закончил говорить, на него обрушился удар, сотрясший самый его мозг, заставивший его скорчиться у стены пещеры в приступе невыносимой боли.

Ты и Яттмур ни в коем случае не оставите младенца. Ты это знаешь, и я прочел это в твоих собственных мыслях Кроме того, я ясно вижу: если возникнет хоть слабая надежда выбраться отсюда, уйти подальше от этих жалких пустых нагромождений камня к залитым светом плодородным землям, вы уйдете. Это входит также и в мои планы. Время не терпит, человек; я должен действовать в соответствии с необходимостью.

Зная каждую струнку твоего тела, я сочувствую твоим страданиям, но вся твоя боль остается для меня пустым звуком, если противопоставить ее моей собственной натуре. Мне необходим свежий, желательно неразумный хозяин, который быстро отнесет меня назад, в залитый солнцем мир, где я смогу высеять споры. Итак, я избрал Дарена. Это будет наилучшим решением для моего собственного наследника, не так ли?

— Я умираю, — застонал Грен.

Нет, еще не умираешь, — гнусаво отвечал сморчок.

В дальнем углу пещеры толстячков сидела Яттмур, сонно склонившая голову. Зловонный воздух, неумолчная путаница голосов, шум дождя снаружи — все это вместе притупило ее сознание. Она дремала, и Парен спал рядом, на груде сухой листвы. И хозяева пещеры, и гости поужинали почерневшим «кожистым пером», полуприготовленным, полусожженным на чадившем костре. Даже ребенок проглотил несколько кусочков.

Когда потерявшая всякое соображение от страха и горя Яттмур появилась у входа в пещеру, люди-толстячки пригласили ее войти, воззвав: «Зайди к нам, милая бутербродная дама, выйди из дождящей мокроты, где падают облака. Приди, и мы вместе пообжимаемся, чтобы сделать тепло без воды».

— Кто эти незнакомцы? — Яттмур с подозрением оглядела восьмерых горцев, ухмылявшихся и подпрыгивавших вверх-вниз при виде нее.

Вблизи они казались грозными страшилищами: головы вытянуты и больше человеческих, бугрящиеся плечи, подобно воротникам, окружены торчащим в стороны длинным мехом. Поначалу они сбились вместе, прячась за толстячками, но вскоре окружили Яттмур, оскалив зубы и перекрикиваясь в гнусной пародии на речь.

Лица горцев показались Яттмур самыми страшными, какие ей только приходилось видеть. Выступающие вперед челюсти, низкие брови; подвижные носы и короткие желтоватые бороденки; уши торчали из спутанного короткого меха, словно свернутые ломти сырой плоти. Совершая быстрые и беспорядочные движения, горцы, кажется, ни на мгновение не могли остановить смену выражений на своих лицах; за их серыми губами то и дело проступали длинные и острые ряды зубов, со всех сторон летели вопросы:

— Ты, йап, ты живешь тут? На Большом Склоне ты, йаккер-йаккер, живешь? С толстячками, с людьми-толстячками живешь? Ты с ними вместе, йип-пер-йап, спать-спишь, бегаешь, живешь, любишь на большом-большом склоне?

Один из самых здоровых горцев окатил Яттмур этим градом вопросов, прыгая перед ней и гримасничая. Голос его был настолько хриплым и утробным, а фразы так часто прерывались коротким лаем, что она лишь с большим трудом могла разобрать слова.

— Йиппер-йаппер, да, живешь ты на Большом Черном Склоне?

— Да, я живу на этой горе, — произнесла Яттмур, не отступив ни на шаг. — А где живете вы? Что вы за люди?

Вместо ответа горец широко раскрыл глаза — так, что они оказались окружены узкой полоской красноватого хрящика. Затем он крепко зажмурился, распахнул челюсти и испустил высокий щелкающий аккорд смеха.

— Эти вострошерстые люди, они наши боги, милые вострые боги, бутербродная дама, — объяснили толстячки, втроем возникшие перед ней; каждый старался оттащить двух других в сторону, чтобы первым ее успокоить. — Эти вострошерстые люди зовутся вострошерстами. Они наши боги, хозяйка, ибо они бегают повсюду на горе Большого Склона, чтобы быть богами для милых старичков-толстячков. Они боги, наши боги, они большие яростные боги, бутербродная дама. У них хвосты!

Это последнее замечание прозвучало воплем триумфа. Вся толпа, заполнявшая пещеру, помчалась вдоль стен, визжа и улюлюкая. Действительно, у вострошерстов имелись хвосты, дерзко торчавшие из крестцов под бесстыдными углами. Толстячки гонялись за ними, пытаясь ухватить и поцеловать. Когда Яттмур отшатнулась, Ларен, пару секунд взиравший на начавшийся переполох широко раскрытыми глазами, начал вопить что было мочи. Танцующие фигуры вторили ему, перемежая крики быстро выплевываемыми, неразличимыми словами.

«Дьявол пляшет на Большом Склоне, Большом Склоне. Зубов, много зубов, кусать-рвать-жевать, ночь или свет, на Большом Склоне. Люди-толстячки поют хвостам вострошерстых богов. Есть много большого-плохого-разного, и песни о нем звучат на Плохом Склоне. Ешь, кусай и пей, когда дождем прольется дождь. Аи, аи, аи-йа!»

Они галопом носились вокруг Яттмур, и она не успела даже охнуть, когда один из наиболее резвых вострошерстов выхватил Ларена из ее рук. Яттмур закричала, но ребенок уже исчез, унесенный прочь от матери с выражением крайнего удивления на крошечном личике. Длиннозубые чудища перебрасывали его друг дружке, сначала высоко, а затем низко — то едва не задевая свод, то чуть не касаясь пола, лаем выражая удовольствие от веселой игры.

Разъяренная Яттмур накинулась на ближайшего к ней вострошерста. Раздирая в клочья его длинный белый мех, она чувствовала под ним крепкие мускулы, задвигавшиеся, когда существо, ощерясь, обернулось к ней. Вверх взмыла серая безволосая рука, и в ноздри Яттмур вцепились два пальца, с силой толкнувшие ее назад. Слепящая боль вспыхнула между глаз. Яттмур покачнулась, поднеся ладони к лицу, потеряла равновесие и растянулась на утоптанной земле. Вострошерст мгновенно набросился сверху. Почти сразу же остальные последовали за ним, устроив кучу-малу.

Это и спасло Яттмур. Вострошерстые люди принялись бороться меж собой и совсем позабыли об упавшей. Она отползла в сторонку, чтобы спасти Ларена, лежащего рядом, целехонького и молчащего от удивления. Облегченно всхлипывая, она прижала его к себе. Младенец тут же принялся плакать, но когда она со страхом обернулась, вострошерсты успели забыть и о ней, и о своей драке; проголодавшись, они опять совали в огонь куски «кожистого пера».

— О, не пускай мокрый дождь в свои глаза, чудесная бутербродная дама, — сказали сгрудившиеся вокруг нее толстячки, неловко похлопывая по плечам, пытаясь огладить ей волосы. Яттмур была встревожена их фамильярностью, ведь рядом не было ее друга, но тихо сказала толстячкам:

— Вы так боялись меня и Грена, отчего же вы совсем не страшитесь этих жутких созданий? Разве вы не видите, насколько они опасны?

— Разве ты не видишь, не видишь, видишь, что у этих богов с вострой шерстью есть хвосты? Только хвосты, что растут на людях, только люди с хвостами, только они боги для нас, для бедных людей-толстячков.

— Они убьют всех вас.

— Они наши боги, и мы будем счастливы убиться богами с хвостами. Да, у них есть острые зубы и хвосты! Да, и зубы у них, и хвосты тоже востры.

— Вы все равно что дети, а они опасны.

— Аи-йее, опасность заменяет вострошерстым богам зубы во ртах. Но их зубы не обзывают нас, не называют обидными именами, как ты и мозг-человек Грен. Лучше умереть весело, хозяйка!

Толстячки плотно обступили забившуюся в угол Яттмур, но она то и дело посматривала из-за их волосатых плеч на сидящих у костра вострошерстов. На время они почти совсем успокоились, занятые пожиранием «кожистого пера»: отрывая куски руками, они тут же засовывали их в пасти, в то же время передавая по кругу объемистую кожаную флягу, из которой по очереди отпивали. Яттмур заметила, что даже между собой они говорили на ломаном языке людей-толстячков.

— Надолго ли они останутся здесь? — спросила она.

— В пещере они живут часто, потому что любят нас, в пещере, — ответил один из толстячков, гладя ее по руке.

— Они приходили и раньше?

Три пухлых лица расплылись в улыбках.

— Они приходят повидать нас, и раньше, и снова, и снова, потому что любят милых людей-толстячков. Ты и мужчина-охотник Грен не любите милых, милых толстячков, и оттого мы плачем на Большом Склоне. И вострошерсты скоро заберут нас отсюда, чтобы найти новое зеленое дерево, нашу новую мамочку. Йеп-йеп, вострошерстые боги заберут нас!

— Вы бросите нас здесь?

— Мы уходим от вас, чтобы бросить на холодном и пустом, на темном Большом Склоне, где все большое и темное, потому что вострые боги отведут нас в зеленое местечко с теплыми мамочками-деревьями, где склоны не могут жить.

В духоте и вони, с капризничавшим на коленях Лареном, Яттмур совсем запуталась. Она заставила толстячков повторить все еще раз, что они охотно и сделали, пока ей не открылось значение их слов, значение слишком простое и очевидное.

Грен уже довольно давно перестал скрывать отвращение, которое испытывал к толстячкам. Эта новая востроносая раса предложила увести их с горы назад, к толстым деревьям, что помогали людям-толстячкам и захватывали их в добровольное рабство. Инстинкт подсказывал Яттмур, что верить долгозубым горцам не стоит, но она не смогла бы заставить толстячков вести себя осторожнее. И вскоре поняла, что они с ребенком вскоре останутся на этой горе одни, не считая Грена.

От постоянного беспокойства и усталости она заплакала.

Толстячки придвинулись ближе, неумело стараясь успокоить ее: они дышали ей в лицо, похлопывали по грудям, щекотали, строили забавные гримасы малышу. Яттмур была слишком несчастна, чтобы противиться их прикосновениям.

— Пошли с нами в зеленый мир, милая бутербродная дама, чтоб снова пожить вдалеке от Большого Склона с нами, славными ребятами, — бормотали толстячки. — Ты будешь спокойно и уютно спать вместе с нами.

Подбадриваемые ее безразличием, они начали исследовать более интимные части тела Яттмур. Та не протестовала, и когда их простенькая похоть была удовлетворена, толстячки оставили ее одну в темном углу. Позднее один из них вернулся, неся с собой порцию опаленного «кожистого пера», которую Яттмур безропотно съела.

Жуя, она размышляла: «Грен убьет моего ребенка своим отвратительным грибом. Значит, я должна рискнуть ради Ларена и уйти вместе с людьми-толстячками». Едва это было решено, она почувствовала себя спокойнее и погрузилась в дремоту…

Разбудил Яттмур плач Ларена. Успокоив его, она выглянула из пещеры. Снаружи было темно, как и всегда. Дождь на время утих; воздух наполняли громовые раскаты, словно мечась меж землею и плотными облаками в поисках спасения. Толстячки и вострошерсты спали вповалку на полу, подергиваясь во сне от шума. В голове у Яттмур гудела тупая боль, и она подумала: «Нет, мне уже не заснуть в таком грохоте». Но мгновением позже, со свернувшимся у нее на груди Лареном, она вновь закрыла глаза…

Снова она проснулась из-за вострошерстов. Возбужденно взлаивая, они выбегали из пещеры.

Ларен спал. Оставив ребенка на груде сухой листвы, Яттмур отправилась посмотреть, в чем дело. И отскочила от выхода из пещеры, лицом к лицу столкнувшись с вострошерстами. Чтобы защитить головы от дождя — который вновь хлестал с прежней силой, — они покрыли их чем-то вроде шлемов, вырезанных из тех же высушенных тыкв, используя которые Яттмур приноровилась готовить и умываться.

В тыквах зияли отверстия, прорезанные специально для ушей, глаз и носов. Но тыквы все равно были больше мохнатых голов, которые они покрывали; с каждым движением они раскачивались из стороны в сторону, отчего вострошерсты становились похожими на сломанных кукол. Из-за этого, да еще и потому, что тыквы были размалеваны разноцветными узорами, вострошерсты обретали отчасти гротескный вид, сохраняя при этом все элементы устрашения.

Когда Яттмур выскочила под хлещущий дождь, одно из существ прыгнуло к ней, заградив ей путь и кивая тыквенной головой.

— Йаг-тяг, тык, ты оставайся спать в пещере для сна, мамаша. Сквозь дыж-дождь сюда идут плохие вещи, которые нам, отважным ребятам, совсем не по нраву. Так мы их кусать, и рвать, и кусать опять. Бррр, бафф, лучше тебе ууй-ти, йай-ти, уйти подальше от вида наших зубов.

Яттмур уклонилась от его цепкой лапы, слыша, как барабанивший по грубому шлему дождь мешается с невразумительным потоком, состоявшим из воя, тявканья и слов.

— Почему мне нельзя оставаться снаружи? — спросила она. — Вы что, боитесь меня? Что происходит?

— Ловцы-несуны идут, йам-йап, и словят тебя! Гррр, пусть они словят тебя!

Вострошерст оттолкнул Яттмур и отпрыгнул в сторону, где сгрудились его товарищи. Создания в нелепых шлемах прыгали на своей волокуше, огрызаясь друг на друга при дележе луков и стрел. Трое толстячков стояли поодаль, лаская друг друга и указывая вниз по склону.

Причиной переполоха была группа медленно шествовавших фигур, потихоньку поднимавшихся к пещере. Сперва, щурясь сквозь ливень, Яттмур решила, что приближаются только два существа; но затем их оказалось трое — и она ни за что не могла сообразить, кем же они, такие странные, могут быть. Но вострошерсты знали, кто это.

— Ловцы-несуны, ловцы-несуны! Убийцы-ловцы-несуны! — взлаивали они с растущим беспокойством. Но, хотя бредущая сквозь дождь троица и поражала странностью, даже Яттмур не сочла бы идущих опасными. Тем не менее охваченные волнением вострошерсты принялись подпрыгивать даже выше прежнего; один или двое уже нацелили луки сквозь колышущуюся завесу дождя.

— Стойте! Не стреляйте в них, пусть подойдут! — крикнула Яттмур. — Они не обидят нас.

— Ловцы-несуны! Ты, ты, йап, ты лучше молчи, женщина, и не вреди, а то как бы тебе самой не навредили! — неразборчиво кричали взволнованные вострошерсты. Один из них бросился к ней головой вперед и ударил тыквенным шлемом по плечу. Отскочив, Яттмур побежала прочь. И тут ей в голову пришла одна мысль.

Она не могла сама совладать с вострошерстами, но Грен со сморчком, возможно, сумеют.

Хлюпая по лужам, она поспешила к своей пещере. И, не остановившись на пороге, забежала прямо внутрь.

Грен стоял у стены при входе, наполовину скрытый тенью и выступом скалы. Яттмур пробежала мимо, прежде чем осознала это, и обернулась лишь тогда, когда он стал неумолимо наклоняться к ней.

Беспомощная от шока, она кричала и кричала, скалясь от ужаса при виде него.

Поверхность сморчка была теперь лоснящеся-черной, его прежде гладкую поверхность усеивали прыщи… и он опустился, накрыв собою все лицо Грена. Лишь глаза слабо отблескивали где-то посередине, когда он бросился к ней.

Яттмур рухнула на колени. Лишь это она могла сделать, чтобы увернуться от надвигавшегося кошмара, настолько поразил ее вид громадного клубка черной поросли на плечах Грена.

— О, Грен! — слабо пискнула она.

Согнувшись, он резко ухватил Яттмур за волосы. Физическая боль прояснила сознание женщины; хоть ее тело и сотрясала дрожь, она вновь почувствовала, что способна мыслить.

— Грен, этот сморчок убивает тебя, — шепнула она.

— Где ребенок? — вопросил он. Хоть голос Грена и звучал приглушенно, в нем была слышна и дополнительная отстраненность, гнусавый тон, который вселил в женщину новую тревогу. — Что ты сделала с ребенком, Яттмур?

Съежившись от страха, она отвечала чудовищу, бывшему Греном:

— Ты даже говоришь не так, как прежде, Грен. Что случилось с тобой? Ты знаешь, я тебя вовсе не ненавижу… Скажи мне, что случилось, и тогда я смогу понять.

— Почему ты не принесла ребенка?

— Ты больше не похож на Грена. Ты… Ты ведь теперь стал сморчком, верно? Ты говоришь со мной его голосом.

— Яттмур… Мне нужен ребенок.

С трудом поднимаясь на ноги, хоть он по-прежнему держал ее за волосы, Яттмур сказала, насколько смогла, ровно:

— Скажи, зачем тебе понадобился Ларен.

— Младенец мой, и он мне нужен. Где ты оставила его?

Яттмур ткнула пальцем в укрытую сумраком глубину пещеры.

— Не глупи, Грен. Он лежит там, за твоей спиной, спит в дальнем углу.

Едва Грен обернулся взглянуть и его внимание оказалось отвлечено, как Яттмур вырвалась из его рук и побежала. Визжа от переполнявшего ее ужаса, она одним прыжком вылетела из пещеры.

И вновь дождь заструился по лицу Яттмур, всего несколько мгновений спустя возвращая ее в оставленный ею мир — хотя кошмарное видение с Греном, казалось, длилось вечно. Оттуда, где она стояла, неровности склона скрывали собой странную троицу, которую вострошерсты назвали «ловцами-несунами», но вся группа у волокуши была прекрасно видна. Все они стояли неподвижным полукругом — люди-толстячки и вострошерсты, — глядя в ее сторону, отвлекшись из-за ее криков от других занятий.

Она подбежала к ним, вопреки всей их непредсказуемости радуясь, что снова видит их. Лишь тогда решилась Яттмур обернуться.

Грен вышел вслед за нею из пещеры и там остановился. Нерешительно постояв, он развернулся и вновь скрылся во мраке. Вострошерсты зашептались и запричитали под нос, очевидно пораженные увиденным. Пользуясь удобным случаем, Яттмур указала рукой назад, к пещере Грена, и произнесла:

— Если вы не станете повиноваться, мой ужасный дружок со смертельным лицом-губкой придет и сожрет вас всех. А теперь пусть эти другие люди подойдут ближе, и не вздумайте вредить им, пока они не покажут, что настроены враждебно.

— Ловцы-несуны, они не, йап-йап, не хорошие! — хором вырвалось у горцев.

— Делайте как я говорю, не то лицо-губка сожрет всех вас без остатка — и уши, и мех, и все остальное!

Три медленно шествовавшие фигуры приблизились. Две из них своими очертаниями во всем походили на людей, хоть и очень тощих, но разлившийся вокруг тусклый красный свет не позволял различить деталей. Фигура, заинтересовавшая Яттмур больше прочих, завершала процессию. Передвигавшаяся на двух ногах, она разительно отличалась от попутчиков, будучи очень высокой и обладая, на первый взгляд, непомерно большой головой. Временами казалось, что позади первой головы имеется вторая, сзади свисает хвост, а сама фигура движется, крепко обхватив верхний череп обеими руками. Впрочем, частично скрывавшие ее струи дождя награждали ее мерцающим ореолом из разлетавшихся в разные стороны брызг, что затрудняло и без того слабый обзор.

Странная троица остановилась, так и не подойдя совсем близко, словно испытывая терпение Яттмур. Она крикнула, чтобы эти трое приблизились, но они не обратили на ее призыв никакого внимания. Абсолютно неподвижно стояли они на склоне, по которому лились дождевые потоки, — и один из более-менее человеческих силуэтов впереди вдруг стал размываться по краям, пока не стал полупрозрачным, а затем и вовсе невидимым!

И люди-толстячки, и нетерпеливые вострошерсты все это время молчали, впечатленные, очевидно, угрозами Яттмур. Во время исчезновения одной из трех фигур все они принялись что-то шептать, хотя вострошерсты не выказали особого удивления.

— Что там такое происходит? — спросила Яттмур у одного из толстячков.

— Весьма-очень странную вещь слышат мои уши, бутербродная дама. Несколько странных вещей! Сквозь противный мокрый дождь бредут двое духознавцев и мерзкий ловец-несун, он несет мерзкую поклажу, духознавец под номером три в мокром дожде. Потому-то вострошерстые боги кричат вслух так много плохих мыслей!

Сказанное мало что прояснило для Яттмур. Вдруг разозлившись, она фыркнула:

— Скажи своим вострошерстам, пусть замолчат и отойдут назад к пещере. Я хочу говорить с этими новыми людьми.

— Эти чудесные вострые боги не станут делать то, что ты им говоришь, не имея хвоста, — возразил толстячок, но Яттмур не удостоила его ответом.

Она двинулась вниз по склону, широко раскинув руки и растопырив пальцы, чтобы вновь пришедшие видели, что она не желает им зла. Пока она спускалась, дождь стал понемногу стихать и вскоре прекратился вовсе, хоть гром и продолжал катиться по окрестным холмам. Те два существа, что были впереди, стали видны намного лучше… и внезапно их вновь стало трое. Размытый контур обрел плотность, превратившись в тощую человеческую фигурку, смотревшую вперед, на Яттмур, с тем же пристальным вниманием, что и две других.

Сбитая с толку этим неожиданным появлением, Яттмур встала как вкопанная. И в это время фигура потолще шагнула вперед и обогнала обоих спутников, взывая на ходу:

— Привет вам, порождения вечнозеленой вселенной! Собрат Йе из племени ловцов-несунов явился к вам, неся истину. Так готовьтесь же принять ее!

Голос его был глубок и гулок, будто бы проходя сквозь множество связок и пазух, прежде чем обрести силу. Шагая рядом с этим добродушным глашатаем, две другие фигуры также приблизились. Яттмур видела, что это действительно были люди — две женщины, наверняка принадлежавшие к очень простому, примитивному племени: они были полностью обнажены, не считая покрывавших их тела сложных татуировок, и хранили на лицах одинаковое выражение неодолимой глупости.

Чувствуя, что от нее требуется что-то сделать или сказать, Яттмур поклонилась и приветствовала пришедших словами:

— Если вы явились с миром, добро пожаловать на нашу гору.

Разбухшая фигура испустила нечеловеческий рев торжества и отвращения:

— Гора вовсе не ваша! Это гора, Большой Склон, нагромождение грязи, камней и булыжников, владеет вами! Земля не принадлежит вам, эта планета сама вас породила.

— Смысл моих слов был куда проще, пока ты не увел его далеко, — растерянно сказала Яттмур. — Кто вы?

— Настанет время, и все сущее отправится в долгое странствие! — последовал ответ, но Яттмур уже не слушала; рык разбухшего незнакомца вызвал за ее спиной какие-то спешные действия. Обернувшись, она увидела, что вострошерсты собираются уходить: мечась и повизгивая, сталкиваясь и пихая друг дружку, они тянули свою волокушу, пока та не развернулась под уклон.

— Унесите нас с собой или давайте бежать, только медленно, рядом с вашей чудесной машиной для езды! — кричали люди-толстячки, суматошно подпрыгивая и катаясь в грязи у ног своих обожаемых, жутковатых с виду богов. — О, пожалуйста, поубивайте нас чудесной милой смертью, только заберите бегом или волоком подальше от Большого Склона, от бутербродных людей и теперь еще от этого большого ревущего молодца-несуна. Возьмите нас, возьмите нас, жестокие милые боги из племени вострых богов!

— Нет-нет-нет. Ух-ух, уходите прочь, неуклюжие люди! Лихо побежим мы и вернемся за вами скоро, в тихое время! — кричали в ответ вострошерсты, прыгая вокруг.

Все обратилось в движение. Не теряя ни минуты, вопреки очевидным хаосу и неразберихе отъезда, вострошерсты потащили свою волокушу, побежали рядом и позади нее, по необходимости подталкивая или придерживая, перепрыгивая через нее или подскакивая прямо на ней, крича, бормоча, подбрасывая в воздух свои тыквенные шлемы и ловя их снова, быстро перемещаясь по изрытому склону, направляясь прочь, в покрытую сумраком долину.

С удовольствием оплакав свою судьбу, покинутые богами люди-толстячки крадучись вернулись ко входу в свою пещеру и встали там, пряча глаза от новоприбывших. Когда шумный караван вострошерстов отдалился, Яттмур расслышала детский плач в пещере и, моментально забыв обо всем, бросилась туда, подобрала Ларена с груды листьев и укачивала, пока тот не забулькал от восторга. Лишь тогда она вынесла сына наружу, чтобы продолжить беседу с тучной фигурой.

Но не успела она появиться у входа, как странный пришелец заговорил сам:

— Эти острозубые вострошерсты сбежали при виде меня. Что за набитые листьями идиоты! Животные с жабами в головах, да и только. Хоть они и не послушали меня сегодня, настанет время, и им придется выслушать все до конца. Все их племя будет отсюда изгнано, подобно уносимым ветрами голосам.

Пока существо разглагольствовало, Яттмур внимательно пригляделась к нему, и ее удивление продолжало нарастать. Она не могла уразуметь, как возможно подобное, ибо голова оратора — гигантская рыбообразная махина с широкой нижней губой, опускавшейся настолько низко, что та полностью скрывала отсутствие подбородка, — никак не соответствовала остальному телу. Ноги его, хотя и согнутые, на вид казались вполне человеческими, а руки недвижно покоились за ушами; грудь, похоже, прикрывал поросший длинными волосами нарост, напоминавший вторую голову. То и дело позади существа мелькал висящий там большой хвост.

Рядом с говорящим стояли две покрытые татуировками женщины, устремившие неподвижные взгляды прямо перед собой; по ним никак нельзя было догадаться, видят ли они что-либо и способны ли думать… да и вообще, способны ли к чему-либо, кроме ровного дыхания.

Теперь же странная раздутая фигура оборвала свою речь, чтобы воздеть глаза к плотным облакам, затянувшим солнце.

— Я, пожалуй, присяду, — произнес незнакомец. — Поместите меня на подходящий камень, женщины. Вскоре небо очистится, и тогда все мы увидим то, что должно.

Приказ предназначался не Яттмур или толстячкам, несчастной группкой сбившимся у входа в свою пещеру, но двум татуированным женщинам. Остальным оставалось лишь наблюдать, как незнакомец зашагал вперед, сопровождаемый своею унылой свитой.

Неподалеку были разбросаны обломки скал. У одного из них, особенно большого и плоского, странное трио остановилось… и затем раздутая фигура разделилась на две, когда женщины приподняли верхнюю ее часть над нижней! Одна половина, подобная толстой рыбе, осталась лежать на камне, вторая же застыла рядом в низком поклоне.

Внезапно пришедшее понимание заставило Яттмур резко втянуть воздух, тогда как люди-толстячки завыли в испуге и, обгоняя друг дружку, скрылись в пещере. Раздутая фигура, этот ловец-несун, как называли его вострошерсты, оказался двумя разными существами! Гигантская рыба, очень похожая на дельфинов, виденных Яттмур во время странствий по океанским просторам, передвигалась по земле с помощью сгорбленного старца.

— Ты два разных человека! — воскликнула девушка.

— Ничего подобного! — заявил дельфиноподобный со своей плиты. — Я известен как Собрат Йе, величайший из всех Собратьев народа ловцов-несунов, Прорицатель края Гор Ночной Стороны, приносящий в мир истинное слово. Разумна ли ты, женщина?

Покрытые татуировками спутницы Собрата отошли и встали рядом с человеком, принесшим его на гору. Казалось, они беспокоятся о нем, но ничего не делают, чтобы облегчить участь носильщика. Женщины плавно двигали ладонями перед ним, но так ничего и не сказали. Одна из них издала хриплый звук, похожий на хрюканье. Что же до самого мужчины, тот, по всей вероятности, таскал на себе Собрата вот уже множество сезонов сбора плодов подряд. Хоть груз и был снят с его плеч, он не разгибался, словно все еще влачил свою тяжкую ношу. Живое воплощение уныния, он стоял, согнувшись пополам, по-прежнему охватив воздух над собою высохшими руками, уперев взгляд себе под ноги. Время от времени он переступал ногами, в остальном же оставался неподвижен.

— Я спросил, имеешь ли ты разум, женщина, — звучным грудным голосом напомнило существо, назвавшееся Собратом Йе. — Говори, поскольку ты умеешь говорить.

Яттмур отвела глаза от пугающего ее носильщика и спросила:

— Что вы здесь ищете? Явились ли для того, чтобы помочь?

— Ты говоришь словно женщина человечьего племени! — заметил Собрат Йе.

— Зато твои женщины не слишком много говорят!

— Они не люди! Они не могут говорить, как тебе должно быть известно. Разве никогда прежде не встречала ты Пахарей, татуированное племя?

В любом случае, отчего взываешь ты к Собрату Йе за помощью? Или тебя постигла беда?

— Ужасная беда. У меня есть друг, которого…

Собрат Йе хлопнул одним из плавников.

— Молчи. Не утруждай меня теперь своим рассказом. У Собрата Йе найдутся заботы и поважнее… например, наблюдать за просторным небом — морем, в котором плывет крошечное семечко Земли. Кроме того, Собрат голоден. Накорми меня, и я помогу тебе, если сумею. Мой мозг — одно из самых могущественных порождений этой планеты.

Не обратив внимания на эту похвальбу, Яттмур сказала, обведя рукой его пеструю свиту:

— Ты не вспомнил о своих спутниках… разве они также не голодны?

— Никто из них не обременит тебя, женщина. Они довольствуются остатками трапезы Собрата Йе.

— Я накормлю всех, если ты и вправду постараешься помочь мне.

Яттмур поспешила уйти, игнорируя новую речь, которую начал было Собрат. Она уже почувствовала, что с этим существом можно иметь дело, не то что с непредсказуемыми вострошерстами; самодовольное и умное, оно тем не менее было в ее власти, ибо Яттмур отчетливо уяснила, что, если понадобится, она легко сможет сделать Собрата совершенно беспомощным, стоит только убить его носильщика. Встреча с существом, с которым она могла говорить с позиции силы, ободрила Яттмур; к самому же Собрату она не чувствовала ничего, кроме расположения.

Люди-толстячки всегда были заботливы и нежны с Лареном, словно умелые няньки. Яттмур передала им ребенка и прежде, чем начать готовить пищу для странных гостей, убедилась, что они всерьез решили развлекать его. Вода сбегала с ее волос, одежда начала высыхать, но Яттмур даже не замечала этого.

В большую тыквенную кожуру она запихнула остатки жаренного на костре «кожистого пера» и прочую снедь, собранную людьми-толстячками, — побеги из рощицы долгоногов, орехи, вяленые грибы, ягоды и мясистое тыквенное нутро. Еще одна тыква стояла в пещере, заполненная водой, капавшей из трещины в своде. Ее Яттмур тоже вынесла вверх.

Собрат Йе все еще возлежал на своем камне, купаясь в тусклом палевом свете и не сводя глаз с солнца. Опустив пищу на землю, Яттмур тоже подняла глаза вверх.

Облака разошлись. Над вздыбленным морем окутанных сумраком окрестностей низко висело солнце. Но теперь оно стало другим, переменив привычную форму. Искаженное атмосферой, оно казалось сплюснутым, но никакой обман зрения не был повинен в заметной деформации: солнце развернуло огромное бело-красное крыло, почти столь же большое, как и само светило.

— О! Благословенный свет распростер крыло и собирается улететь, покинуть нас! — вскричала Яттмур.

— Пока мы все в безопасности, — объявил Собрат Йе. — Я предвидел, что это случится. Не беспокойся. Куда более полезным занятием было бы принести мою пищу. Ты сумеешь понять смысл, когда я скажу, что языки всепожирающего пламени вскоре должны будут поглотить весь наш мир, но перед проповедью меня следует покормить.

Как бы там ни было, Яттмур не могла оторвать глаз от странного небесного явления. Гроза удалилась из области сумерек в края могучей смоковницы. Над лесом облака громоздили на пурпуре свои бежевые краски; молнии сверкали почти непрерывно. И в центре всего этого висело вдруг изменившее форму Солнце.

Когда Собрат вновь напомнил о своем голоде, Яттмур поднесла пищу ближе; движения ее казались скованными.

В то же мгновение одна из татуированных женщин начала растворяться в воздухе. От неожиданности Яттмур едва не уронила тыквы, завороженно глядя на чудо. Еще миг — и от женщины осталось лишь смазанное пятно, только бессмысленное переплетение ее татуировок, но они тоже потускнели и быстро исчезли.

Никто не шелохнулся. Татуировки мало-помалу вернулись, и за ними последовала сама женщина, ко всему безразличная и худая, как прежде. Подняв ладони, она шевельнула ими в сторону второй женщины. Та повернулась к Собрату и тихо произнесла два или три слога.

— Хорошо! — воскликнул Собрат Йе, хлопнув могучим рыбьим хвостом по плите, на которой возлежал. — Ты поступила мудро, не отравив пищу, мать, и я съем то, что ты принесла.

Женщина, делавшая вид, что способна говорить, вышла вперед и, приняв тыкву из рук остолбеневшей Яттмур, отнесла пищу Собрату. Запустив руку в тыкву, она принялась кормить его, пригоршнями запихивая еду в объемистую пасть. Тот шумно, с видимым удовольствием насыщался, лишь однажды остановившись, чтобы отпить воды.

— Кто вы такие? Что вы такое? Откуда явились? И как исчезаете? — спросила Яттмур.

Голос Собрата Йе глухо зазвучал из набитого рта:

— Кое-какие ответы я могу дать, но не все. С тем же успехом ты можешь ведать, что лишь одна из этих немых женщин способна «исчезать», как ты выразилась. Дай мне поесть. Помолчи.

Наконец трапеза Собрата окончилась.

На самом дне тыквы он оставил несколько крошек, и теперь ими должны были насытиться трое несчастных, скромно отошедших в сторонку, чтобы поесть. Женщины поддерживали своего скрюченного спутника, чьи руки, словно парализованные, оставались поднятыми над головой.

— Теперь я готов выслушать твою повесть, — заявил Собрат Йе, — и постараться как-нибудь помочь, если это возможно. Знай, что я происхожу от мудрейшей расы на этой планете. Мое племя покрыло все широкое пространство морей и большую часть наименее плодородной земли. Я — Прорицатель, Собрат, владеющий Наивысшим Знанием, и я снизойду, чтобы помочь, если сочту твою просьбу достаточно интересной.

— Гордость твоя необъятна, — сказала Яттмур.

— Ха! Что в гордости, когда всей Земле суждено погибнуть? Начинай же свою глупую историю, мать, если ты вообще собираешься поведать ее.

Глава 24

Яттмур собиралась спросить у Собрата совета, как быть с Греном и сморчком. Но, не владея искусством связного повествования и подбора существенных деталей, она поведала ему буквально всю историю своей жизни, включая рассказ о детстве, прошедшем в пастушьем племени, на окраине джунглей близ Черной Глотки. Затем она описала появление Грена и его подруги, открыла Собрату обстоятельства гибели Пойли и последовавших за тем странствий — пока судьба, подобно бурному морю, не вынесла их на пустынные берега Большого Склона. Яттмур закончила рассказ рождением сына и тем, как обрела она уверенность в том, что сморчок угрожает младенцу.

Все это время Собрат из народа ловцов-несунов лежал, с виду безразличный к ее рассказу, на своем валуне, и тяжелая нижняя губа его низко свисала, открывая оранжевые десны вокруг зубов. На траве рядом с ним — совершенно невозмутимо — лежали татуированные женщины, по обе стороны от скрюченного носильщика, так и стоявшего между ними как монумент озабоченности, с воздетыми над головой руками. Ни на кого из них Собрат даже не взглянул; взгляд его блуждал в небесах.

Наконец он произнес:

— Твой случай достаточно интересен. Мне довелось выслушать подробности множества ничтожных судеб, не слишком отличных от твоей. Собрав их воедино, то бишь синтезировав их в своем уникальном разуме, я способен выстроить истинную картину этого мира на последних его стадиях.

В гневе Яттмур вскочила на ноги.

— Ну, за эти слова я могу спихнуть тебя с насеста, наглая ты рыба! — воскликнула она. — Это все, что ты можешь мне сказать? Ты, предлагавший помочь?

— О, я могу сказать куда больше, человечек. Но твоя проблема проста и для меня все равно что не существует. В своих путешествиях я и прежде встречал сморчков, подобных вашему, и пусть они сообразительные ребята, у них все же есть несколько слабых мест, в которые легко может вцепиться мой разум.

— Прошу тебя, быстрее дай мне совет.

— Совет у меня только один: когда твой дружок Грен потребует ребенка, отдай ему младенца.

— Этого я не могу сделать!

— Хе-хе, но ты должна! Не надо пятиться. Подойди ближе, и я объясню, почему это необходимо.

План Собрата Йе не понравился Яттмур. Но за его тщеславием, его самодовольством скрывалась неодолимо упрямая сила; сам его вид внушал благоговение; даже и то, как он жевал слова, делало их особенно вескими. Поэтому Яттмур покрепче прижала Ларена к груди и согласилась на все предписания.

— Я не решаюсь пойти в пещеру и остаться там с Греном, — сказала она.

— Тогда прикажи своим существам-толстячкам позвать его, — посоветовал Собрат. — Да поспеши. Я совершаю свои путешествия от имени Рока, и этот могущественный повелитель держит в руках слишком многое, чтобы утруждаться твоими ничтожными заботами.

Раздался громовой раскат, словно некое могучее существо сигналило о своем согласии с его словами. Яттмур с опаской глянула на солнце, все еще украшенное торчащим в сторону огненным пером, и отправилась поговорить с толстячками.

Они лежали все вместе, распростершись в уютной теплой грязи, болтая, стискивая друг дружку в объятиях. Когда Яттмур вошла, один из них бросил в нее горсть песка.

— Раньше ты не приходила в нашу пещеру, или никогда не заходила, или никогда не хотела прийти, и теперь слишком поздно хотеть приходить сюда, жестокая бутербродная дама! И рыбный ловец-несун плохая компания… нам он не нравится. Бедняжки толстячки не хотят, чтобы ты приходила сюда… или они попросят славных вострошерстов схрумкать тебя в пещере.

Яттмур застыла на месте. Гнев, жалость, понимание поочередно сменяли друг друга, и наконец она твердо сказала:

— Если вы и правда так думаете, ваши беды только начинаются. Вы же знаете, что я хочу быть вашим другом.

— Из-за тебя все наши беды! Быстрей уходи!

Яттмур попятилась и, направившись к другой пещере, где лежал Грен, услышала, как толстячки что-то кричат ей вослед. Намерены они извиниться или по-прежнему грозят, было не понять. Сверкнула молния, запутавшая тень Яттмур вокруг ее колен. Дитя заворочалось в руках.

— Лежи тихо, — шепнула Яттмур. — Он тебя не тронет.

Грен лежал навзничь на прежнем своем месте в глубине пещеры. Молния высветила коричневую маску, сквозь прорези которой блестели глаза. Яттмур видела, что взгляд Грена устремлен на нее, но он не шевельнулся и не заговорил.

— Грен!

Он по-прежнему лежал молча, неподвижно.

Дрожа от напряжения, разрываясь меж любовью и отвращением, Яттмур нерешительно прислонилась к стене у входа. Когда молния сверкнула вновь, она провела ладонью перед лицом, словно отгоняя ее прочь.

— Грен, я отдам тебе ребенка, если хочешь.

Теперь он шевельнулся.

— Выйди и возьми его; здесь слишком темно.

Сказав это, Яттмур вышла наружу. Стоило ей до конца ощутить прискорбную сложность ее нынешней жизни, и ее замутило. Изменчивый свет затеял игру над угрюмыми склонами, совсем закружив ей голову. Ловец-несун все еще возлежал на плите; в ее тени стояли опустевшие тыквенные плошки из-под еды и питья и одинокий носильщик — руки к небу, глаза в землю. Яттмур тяжело села, опершись спиной о плиту, качая Ларена на коленях.

Прошло совсем немного времени, и из пещеры вышел Грен. Шагая медленно, словно его колени совсем ослабли, он приблизился к ней.

Яттмур не смогла бы сказать, отчего ее лоб покрылся потом — из-за жары или от напряжения. Смотреть на покрывшую лицо Грена вязкую массу ей было страшно, и потому Яттмур прикрыла глаза, чтобы открыть их, когда он подойдет ближе, когда склонится над ней и ребенком. Издав радостный возглас, Ларен уверенно протянул ручонки к отцу.

— Разумный мальчишка! — произнес Грен чужим голосом. — Ты будешь удивительным малышом, чудо-ребенком, и я никогда тебя не оставлю.

Теперь дрожь, колотившая Яттмур, настолько усилилась, что она уже не могла держать младенца ровно. Но Грен низко склонился над ним, встав на колени подле Яттмур, и та уловила исходящий от него едкий, клейкий аромат. Сквозь трепещущую завесу ресниц она увидела, как гриб на лице Грена задвигался.

Сморчок навис над головой Ларена, готовясь упасть. Яттмур не видела ничего другого — только покрытую ноздреватыми спорами мякоть гриба, часть большого камня и одну из пустых тыкв. Ей казалось, что ее дыхание вырывается наружу короткими вскриками, так что и Ларен начал вторить ей, — а пористая масса продолжала медленно скользить по лицу Грена вниз, неохотно и плавно, точно давно остывшая густая овсянка.

— Давай! — крикнул Собрат Йе голосом, не терпящим возражения.

Одним быстрым движением Яттмур прикрыла ребенка тыквенной чашей. Упавший сморчок был пойман в нее и оказался в придуманной Собратом ловушке. Когда Грен сполз набок, Яттмур увидела, как корчится настоящее его лицо, подобно веревке в узлах боли. Свет наплывал, накатывая и отливая вновь, быстро, словно биение сердца, но Яттмур знала лишь одно — кто-то кричит. Прежде чем упасть самой, она так и не различила в крике свою собственную истошную, высокую ноту.

Две горы сошлись вместе, как челюсти великана, и зыбкая, визжащая фигурка Ларена затерялась где-то между ними. Придя в себя, Яттмур одним рывком села, и устрашающее видение растаяло.

— Ну, так значит, ты все еще жива, — сердито молвил ловец-несун. — Будь добра, поднимись на ноги и угомони, наконец, своего ребенка, поскольку мои женщины на это не способны.

Невероятно, но все кругом оставалось почти прежним, как и до обморока, хоть ей и казалось, что блуждание в ночи длилось целую вечность. Сморчок оставался недвижим в поймавшей его чаше, а Грен лежал рядом, лицом вниз. Собрат Йе по-прежнему возлежал на своем камне. Парочка татуированных женщин держала Ларена у своих сухих грудей, безрезультатно пытаясь его утихомирить.

Встав, Яттмур забрала у них младенца, прижав к одному из своих набухших сосков, который он, умолкнув, сразу же принялся потягивать губами. Это мирное ощущение постепенно остановило ее дрожь.

Лишь затем Яттмур подошла к Грену.

Когда она коснулась плеча своего друга и спутника, он обернул к ней лицо.

В глазах Грена стояли слезы слабости. Повсюду на его плечах, в волосах, на лице зияли крошечные бело-розовые точки — там, где стебельки сморчка проникали под кожу в поисках пропитания.

— Его больше нет? — спросил Грен, и голос вновь принадлежал ему самому.

— Взгляни, — ответила Яттмур, придвинув свободной рукой тыкву, чтобы он смог заглянуть в нее.

Долго всматривался Грен в еще живого сморчка, беспомощного и недвижного, лежащего в тыкве, подобно кучке экскрементов. Внутреннее зрение поспешило назад — теперь скорее с удивлением, чем со страхом, — чтобы вновь пережить все, что случилось с Греном после того, как сморчок впервые упал на него в лесу Нейтральной Полосы, все те события, что пронеслись мимо, подобно сну: как путешествовал он по земле и воде, как совершал странные поступки и, самое главное, как овладевал знанием, прежде неведомым его рассудку.

Грен видел, что все, бывшее с ним, происходило под руководством гриба, отныне не более властного и сильного, чем кусок сожженной на углях пищи, лежащей на блюде; совершенно спокойно вспоминал теперь Грен, как поначалу с радостью прислушивался к его советам, как бывал доволен, чувствуя этот новый стимул, ибо он помогал ему преодолевать естественные ограничения. И лишь когда базовые нужды сморчка конфликтовали с его собственными, процесс этот становился злом, буквально выводя его из себя, сводя с ума, — да так, что, действуя по указке сморчка, он едва не пожирал себе подобных.

Все кончено. Паразит побежден. Никогда больше не услышит он гнусавый внутренний голос, бубнящий в его мозгу.

И тогда не радость победы, но одиночество наполнило его. Грен копался в темных коридорах собственной памяти, думая: «Он все же оставил мне нечто полезное: теперь я могу оценить ситуацию, я могу собраться с мыслями, я даже могу вспомнить, чему он научил меня… а он так много знал».

Теперь ему казалось, что, несмотря на все причиненные сморчком беды, тот погрузился в сознание Грена, как в заросший ряской, застоявшийся пруд, а оставил его кипящим жизнью морем, — и уже не с гневом, но с жалостью взирал Грен вниз, в чашу, которую держала перед ним Яттмур.

— Не плачь, Грен, — услышал он ее голос. — Мы спасены, мы все в безопасности, и все будет хорошо.

Он хрипло рассмеялся в ответ.

— Да, со мной все хорошо, — согласился он. Грен собрал свое испещренное оспинами лицо в улыбку и пожал ладони Яттмур. — Со всеми нами все будет хорошо.

И тогда усталость захлестнула его. Грен перекатился на бок и мгновенно уснул.

Когда же он очнулся вновь, Яттмур была занята Лареном: она купала младенца в горном ручье, и тот взвизгивал от удовольствия. Женщины с татуировками также были там; они таскали взад-вперед тыквы с водой, поливая ею ловца-несуна на его камне. Носильщик стоял невдалеке, согбенный, как всегда, в своей услужливой позе. Людей-толстячков не было видно.

Грен осторожно сел. Лицо его опухло, но голова прояснилась; что же почувствовал он перед самым пробуждением? Что так обеспокоило его? Уголком глаза Грен заметил какое-то движение и, обернувшись, увидел, как по довольно далекому склону скатываются большие и мелкие камни. Чуть дальше камни тоже катились вниз.

— Это землетрясение, — гулко произнес Собрат Йе. — Я обсуждал его с твоей подругой Яттмур и уже объявил ей, что причин для беспокойства нет. Конец света наступает точно по расписанию, как я и предвидел.

Грен поднялся на ноги и сказал ему:

— У тебя громкий голос, рыболикий. Кто ты?

— Я спас тебя от ненасытного гриба, человечек, ибо я — Собрат и Прорицатель края Гор Ночной Стороны, и все, населяющие эти горы, прислушиваются, когда я говорю с ними.

Грен все еще обдумывал это заявление, когда Яттмур подошла к нему со словами:

— Ты уснул и очень долго спал, когда сморчок оставил тебя. Мы тоже отдохнули и теперь должны собираться в дорогу.

— В дорогу? И куда же мы уйдем отсюда?

— Я объясню тебе, как объяснил и Яттмур, — сказал Собрат, моргнув, когда женщины опрокинули над ним очередную тыкву, полную воды. — Я посвятил жизнь странствиям по этим горам, проповедуя Слово о Земле. Но пришло время и мне вернуться в Щедрую Бухту, где живет мое племя, чтобы получить там новые распоряжения. Бухта лежит на самом краю Земель Вечного Заката; если вместе со мной вы дойдете до нее, то с легкостью вернетесь в бескрайний лес, где вам и место. Я поведу вас, а вы будете помогать и прислуживать мне в дороге.

Видя замешательство Грена, Яттмур поддержала Собрата:

— Ты и сам знаешь, что мы не можем оставаться на Большом Склоне. Нас доставили сюда вопреки нашему желанию, и теперь, когда у нас появился шанс уйти, мы не должны упустить его.

— Если ты хочешь этого, так и будет, но я устал от путешествий.

Земля задрожала снова. С нечаянным юмором Яттмур сказала:

— Надо оставить эту гору, пока она сама не оставила нас. — И добавила: — И еще мы должны убедить людей-толстячков уйти с нами. Оставшись здесь, они погибнут — или от голода, или от рук вострошерстых горцев.

— О нет! — вскричал Грен. — Они достаточно путались у нас под ногами. Пусть эти отвратительные создания останутся здесь. Не хочу, чтобы они снова увязались за нами.

— Поскольку они сами не желают сопровождать нас, этот вопрос решен, — объявил Собрат Йе, дернув при этом хвостом. — А теперь нам пора идти, поскольку меня нельзя заставлять ждать.

У них не было практически никакой клади, настолько их жизнь была близка к извечным путям природы. Приготовиться уйти означало лишь проверить оружие, собрать немного пищи в дорогу и бросить прощальный взгляд на пещеру, давшую им приют на время появления на свет Ларена. Наткнувшись взглядом на лежавшую рядом тыквенную чашу с ее содержимым, Грен вопросил:

— Как быть со сморчком?

— Пусть гниет здесь, — предложила Яттмур.

— Сморчка мы заберем с собой. Мои женщины понесут его, — решил Собрат Йе.

Его женщины уже нашли себе занятие; беспорядочные линии их татуировок слились с морщинами, когда они протянули вверх руки, поднимая Собрата с его пьедестала и водружая на спину носильщика. Меж собой они обменивались лишь хриплым ворчанием, хотя одна из них и могла давать сопровождаемые жестами односложные ответы, когда к ней обращался Собрат, но пользовалась при этом языком, которого Грен не мог разобрать. Он завороженно следил за процессом перемещения, пока Собрат Йе не утвердился на своем привычном месте, поддерживаемый поперек рыбьего тулова сгорбленным старцем.

— И давно этот бедный калека таскает тебя по горам? — спросил Грен.

— Таков удел его расы, и это великая честь — служить племени ловцов-несунов. Он рано был обучен своему делу. Он не знает о какой-либо другой жизни и ни о чем не жалеет.

Они двинулись вниз, и две женщины-рабыни возглавляли процессию. Яттмур оглянулась, чтобы увидеть троих толстячков, печально наблюдавших за их уходом из пещеры. Она махнула рукой и крикнула. Они медленно поднялись и крадучись двинулись вперед, едва не залезая на плечи друг другу, чтобы держаться как можно ближе.

— Пойдемте с нами! — ободряюще крикнула Яттмур. — Идемте, добрые ребята, мы позаботимся о вас.

— Нет уж, с меня хватит, — сказал Грен. Нагнувшись, он подобрал несколько камней и швырнул их в толстячков.

Одному из толстячков камень угодил в пах, другому в плечо; лишь тогда они помчались обратно к пещере, крича на бегу, что ни одна живая душа не любит их.

— Ты слишком жесток, Грен. Не стоило оставлять их на милость вострошерстов.

— Говорю тебе, я сыт ими по горло. Путешествовать лучше самим по себе. — Сказав это, он похлопал Яттмур по плечу, но переубедить так и не сумел.

Пока они спускались по Большому Склону, крики толстячков замерли далеко за их спинами. И с тех пор ни Грен, ни Яттмур не слыхали более их голосов.

Глава 25

Они спускались по неровному краю Большого Склона, и заполнившие долину тени поднялись, чтобы встретить их. Был момент, когда темнота омывала идущим ноги по колени; быстро поднимаясь, она поглотила их целиком, и солнце скрылось за чередою впереди лежавших холмов.

То озеро тьмы, в котором они теперь шли и в котором им предстояло идти еще долго, не было абсолютно непроницаемым. И хотя над головами пока не высились облачные утесы, которые отражали бы солнце, часто мелькавшие молнии высвечивали тропу у их ног.

Когда сбегавшие по Большому Склону ручейки слились в один довольно мощный поток, тропа пошла вниз почти отвесно, поскольку вода обточила камень, пробивая себе дорогу, а людям пришлось следовать ему, придерживаясь более высокого берега, и спускаться по обрыву одной тесной группой. Необходимость проверять дорогу замедлила спуск; люди с трудом обходили камни, многие из которых явно прикатились откуда-то сверху во время последних толчков. Кроме звука их шагов, с шумом бегущей воды могли соперничать лишь то и дело раздававшиеся стоны старца-носильщика.

Вскоре нараставший рев поведал им о близости водопада. Вглядываясь во тьму, люди увидели свет, мерцавший, насколько они могли судить, на вершине откоса. Соображения безопасности заставили процессию остановиться.

— Что это может быть? — недоумевал Грен. — Какое существо способно жить в этой жалкой бездне?

Никто не ответил.

Собрат Йе что-то пофыркал для умевшей говорить женщины, и та в свою очередь что-то промычала своей немой спутнице. Не сделавшая более ни шагу бессловесная женщина тут же начала пропадать, замерев в позе, отразившей нечто похожее на сосредоточенное внимание.

Яттмур вцепилась пальцами в плечо Грена. Тому еще не доводилось видеть своими глазами этот номер с исчезновением. Окружающие их тени делали зрелище еще более жутким по мере того, как изрытый склон проступал сквозь тело женщины. Какое-то время ее сложные татуировки висели в воздухе без намека на опору. Грен напрягал глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть, но женщина сгинула, столь же неразличимая, как и эхо от падавшей рядом воды.

Никто не сошел с места, пока она не вернулась.

Женщина молча произвела несколько жестов, которые были обращены ее спутницей в понятное для Собрата хриплое ворчание. Хлестнув толстым хвостом по икрам носильщика, чтобы заставить того двигаться снова, Собрат молвил:

— Ничего страшного. Там один или два вострошерста. Вероятнее всего, охраняют мост, но сбегут, когда мы подойдем ближе.

— Откуда тебе знать? — бросил Грен.

— Пожалуй, неплохо бы немного пошуметь, — протянул Собрат Йе, не ответив на заданный ему вопрос. И тут же испустил глубокий протяжный крик, едва не сведший с ума обмерших от неожиданности Грена и Яттмур; ребенок тут же принялся вторить Собрату плачем.

По мере их продвижения впереди замерцал свет и скрылся за кромкой откоса. Поднявшись до того места, где он был виден еще совсем недавно, они смогли бросить взоры вниз, вдоль отвесного обрыва. Сверкавшие молнии высветили шесть или восемь остромордых существ, прыжками несшихся в лощину; один из них держал в руке грубый факел. Они то и дело оглядывались через плечо и коротко взлаивали, бранясь.

— С чего ты взял, что они убегут? — спросил Грен.

— Ты говоришь слишком много. В этих местах следует быть поосторожнее.

Они подошли к какому-то подобию моста; здесь часть скалы, служившей потоку берегом, обрушилась одним массивным куском, и воде пришлось пробить в нем тоннель, чтобы вскоре с высоты низвергнуться вниз, в очередную долину; скала покоилась на противоположном утесе, образовав над водою нечто вроде арки. Поскольку дорога казалась особенно крутой, а ее опасность возрастала из-за царившего здесь сумрака, люди двигались крайне осторожно. И едва они успели сделать первые шаги по осыпающемуся под ногами мосту, как откуда-то снизу совершенно неожиданно вспорхнуло целое полчище крошечных летающих существ.

Воздух наполнился черными тельцами и тихим хлопаньем крыльев.

Потрясенный Грен размахивал ножом, стараясь задеть кого-то из летящих. Затем все они оказались вверху. Подняв голову, Грен увидел несметное количество маленьких летунов, круживших над их головами.

— Всего-навсего летучие мыши, — небрежно заметил Собрат Йе. — Идем же. Быстрота передвижения вам, людям, несвойственна.

Они двинулись дальше. Вновь вспыхнула молния, одарив мертвый мир тьмы застывшим мгновением жизни. В трещинах под ногами идущих, свисая с одной стороны моста до пенящихся внизу вод, поблескивала паутина, подобную которой ни Грен, ни Яттмур ни разу не видели, — этакое множество длинных седых бород, свисавших прямо в реку.

При виде их Яттмур вскрикнула, и Собрат Йе надменно молвил:

— Все странные явления, которые вам приходится наблюдать, имеют свое значение, но вы, люди, не умеете его понять. Да и откуда вам, живущим на земле, уметь?.. Разум и способность размышлять всегда исходили из моря. Я и мои Собратья — единственные хранители мудрости этого мира.

— От скромности ты явно не умрешь, — сказал Грен, помогая Яттмур одолеть наиболее опасный отрезок пути через реку.

— Летучие мыши и пауки населяли старый прохладный мир множество эпох тому назад, — продолжал Собрат, — но развитие растительного царства поставило перед ними дилемму: или принять новые условия жизни, или погибнуть. Поэтому они постепенно ушли с арены наиболее неистовых ристалищ, удалились во тьму, к которой летучие мыши были, по крайней мере, приспособлены. И в ходе отступления оба вида сформировали альянс.

Собрат продолжал рассуждать со степенностью проповедника даже и тогда, когда несший его старик стонал, выбиваясь из последних сил, чтобы с помощью женщин вытащить его с груды камней на твердую землю. Голос Собрата Йе уверенно изливался на слушателей, бархатистый и плотный, как сама ночь:

— Для благополучного развития яиц паукам необходимо тепло; во всяком случае больше тепла, чем имеется в этих краях. Поэтому, отложив свои яйца, паучиха прядет для них сумку, и летучая мышь покорно относит ее на Большой Склон или на один из множества прочих высоких пиков, что достают до солнца. Когда паучата вылупляются, с тем же покорством мышь приносит их назад. Но и мышь трудится не бескорыстно.

Взрослые пауки плетут две паутины: одну обычную, а другую — особую, она наполовину погружена в воду, и ее нижняя часть представляет собой ловчую сеть. Туда попадает рыба или мелкие живые организмы, и паук вытаскивает их из воды, чтобы накормить голодных мышей. Здесь постоянно происходят подобные странности, о которых вам, живущим на суше, не может быть ничего ведомо.

Теперь они брели вверх по осыпи, полого выходящей на равнину. Взбираясь на склон и словно бы одолевая гору, они мало-помалу обретали представление об окружающей местности. Из сплетения теней то и дело выступали багровые зубцы — там, где поднимался очередной достаточно высокий холм, омытый закатным солнцем. Теснящиеся вверху облака отбрасывали вниз свечение, которое меняло силу с каждой минутой. Заметные издалека ориентиры то появлялись, то исчезали, словно за внезапно задернутым занавесом. Постепенно облака укрыли самое солнце, и идти в сгустившейся тьме пришлось с удвоенной осторожностью.

Довольно далеко слева от них возник мерцающий огонек. Если это был тот же факел, что они видели у лощины, тогда вострошерсты явно не отстали, следуя за ними по пятам. Этот свет напомнил Грену о заданном ранее вопросе.

— Так как же одной из твоих женщин удается растворяться в воздухе? — спросил он.

— До Щедрой Бухты путь еще неблизок, — отметил Собрат Йе. — Таким образом, меня, возможно, развлекло бы сполна ответить на твой вопрос, благо я нахожу тебя чуточку более интересным, нежели большинство прочих особей, принадлежащих к твоему народу.

Итак, история земель, по которым мы путешествуем ныне, никогда не будет собрана воедино, ибо жившие здесь существа исчезли, не оставив о себе иной памяти, кроме никому не нужных костей. И все же живы некоторые легенды. Моя раса, ловцы-несуны, — великие путешественники; на протяжении множества поколений мы бывали повсюду, собирая эти старые предания.

Так нам стало известно, что Земли Вечного Заката, вопреки их очевидной пустынности, служили прибежищем множеству созданий. И все эти существа следовали одним и тем же путем.

Они всегда приходили из ярко-зеленых земель, над которыми пылает солнце. Всегда направлялись либо в небытие, либо в земли Вечной Ночи, и очень часто это означало для них одно и то же.

Каждая волна этих существ была способна продержаться здесь лишь несколько поколений. Всякий раз появлялись другие, загонявшие прежних обитателей все дальше во тьму, прочь от солнца.

Когда-то здесь процветала раса, известная нам как Люди Стаи, потому что охотились они стаями… совсем так, как это делают вострошерсты, когда их припирает нужда, только с гораздо лучшей организацией. Подобно тем же вострошерстам, Люди Стаи имели острые зубы и производили живое потомство, но передвигались они на четырех ногах.

Да, Люди Стаи были млекопитающими, но все же они не были людьми. Подобные различия для меня малозначимы, ибо Точное Определение не входит в число моих привычных занятий. Так или иначе, мне кажется, ваше племя некогда знало Людей Стаи под именем «волки».

Вслед за Людьми Стаи сюда явилась стойкая к холоду раса, близкая к людям, и они привели с собой четырехногих животных, снабжавших их пищей и одеждой, с которыми эти люди совокуплялись.

— Разве это возможно? — переспросил Грен.

— Я лишь повторяю тебе старые легенды. Что возможно, а что нет — не моя забота. В общем, эти люди назывались Овцеводами. Они изгнали Стаю и в свою очередь были сметены волной Ревунов — видом, по легенде произошедшим от брачного союза Овцеводов с их животными. Некоторые Ревуны все еще живут где-то, но подавляющее их большинство было перебито в ходе очередного нашествия, когда здесь появились первые Силачи. То были кочевники… я сам однажды наткнулся на нескольких из них, но они оказались жестокими и непроходимо глупыми варварами. Вслед за ними пришла еще одна, побочная ветвь человечества — Пахари, раса, имевшая небольшой дар к выращиванию урожая, но никаких других способностей.

Пахарей вскоре прогнали вострошерсты… или Бамбуины, если называть их правильно.

Вострошерсты живут в этом краю, то обретая силу, то теряя ее, вот уже много веков. Действительно, как гласят мифы, им удалось перенять умение готовить пищу у Пахарей, умение изготавливать примитивный транспорт — у Силачей, умение разжигать огонь — у Людей Стаи, дар речи — у Овцеводов и так далее. Насколько легенда правдива — не мне судить. Остается лишь непреложный факт — вострошерсты действительно заполонили эти холмы.

Они капризны и своенравны; верить им нельзя. Порой они подчиняются мне, а порой не желают. К счастью, они опасаются мощи моего народа.

Честно говоря, я бы не удивился, если вы, народ, обитающий на деревьях… Бутербродники, так вас, кажется, называли те толстяки?.. если вы станете провозвестниками нового нашествия, новой волны захватчиков. Впрочем, даже если и так, откуда вам об этом знать…

Большая часть этого монолога пропала втуне; Грену и Яттмур приходилось смотреть себе под ноги, продвигаясь по каменистой равнине.

— И кто же эти люди, что прислуживают тебе, точно рабы? — спросил Грен, указав на старика-носильщика и женщин с татуировками.

— Я полагал, что ты догадаешься сам… Они — потомки Пахарей, которые вымерли бы все без остатка, если б не наша защита.

Видишь ли, Пахари регрессируют. Наверное, я как-нибудь в другой раз постараюсь объяснить, что это значит. Они регрессировали больше, чем кто-либо другой. Они вообще превратятся в ожившие овощи, если только стерильность не погубит их расу прежде. Искусство речи они утратили давным-давно. Хоть я и говорю «утратили», на самом же деле это стало их достижением, ибо выжить они могли, только уничтожив все, что стояло между ними и растительным уровнем.

Подобные изменения неудивительны в нынешних условиях, но вместе с ними протекала и более необычная трансформация. Пахари потеряли представление о времени; в конце концов, ничто уже не напоминает нам о времени суток или года… так что охваченные упадком Пахари совсем позабыли, что такое время. Для них оно представляется единицей, за которую они берут продолжительность своей жизни. Это был — и до сих пор остается — единственный временной отрезок, который они способны различать: «период бытия».

Так им удалось сделать свою жизнь двунаправленной, и теперь они могут жить на любом отрезке ее протяженности.

Яттмур и Грен обменялись растерянными взглядами, потерявшимися в сумраке.

— Ты имеешь в виду, эти женщины могут жить сразу и вперед, и назад? — спросила Яттмур.

— Этого я не говорил. Да и сами Пахари не так описали бы свои ощущения. Их сознание не похоже на мое или даже на ваше, но когда, скажем, мы подходили к мосту, охраняемому вострошерстом с факелом, я заставил одну из них перенестись немного вперед по ее «периоду бытия» и посмотреть, прошли ли мы по мосту без досадных происшествий.

Вернувшись, она заверила меня, что прошли. Мы двинулись дальше, и она оказалась права, как и всегда.

Разумеется, они передвигаются вдоль по времени только тогда, когда им что-нибудь угрожает; самый процесс этого перемещения изначально был их способом защиты. Например, когда Яттмур в первый раз предложила нам пищу, я заставил женщину забежать ненамного вперед, посмотреть, не отравились ли мы. Вернувшись, она сообщила, что мы все еще живы, и тогда я узнал, что могу есть без опаски.

Точно так же, когда я впервые увидел вас обоих в компании с вострошерстами и этими… как вы их называете?.. людьми-толстячками, я послал женщину взглянуть, нападете ли вы на нас. Как видите, даже такая жалкая раса, как Пахари, имеет свое применение!

Они медленно продвигались через предгорья, бредя в глубоком зеленоватом сумраке, сдабриваемом светом, который отражался от теснившихся вверху облаков. То и дело где-то слева вспыхивали, чтобы тут же пропасть, движущиеся огоньки — за ними по-прежнему шли вострошерсты, зажегшие еще несколько факелов в помощь первому.

Пока Собрат Йе вел свой неспешный рассказ, Грен с вновь обретенным любопытством поглядывал на двух женщин из племени Пахарей, возглавлявших процессию.

Поскольку обе шли обнаженными, он видел, как мало развиты их половые признаки. Скудные волосы украшали лишь головы, отсутствуя на венериных холмах. Бедра их были узки, тощие груди — отвислы, хотя, насколько можно было судить об их возрасте, обе женщины были еще далеко не старухи.

Они шли не торопясь и не мешкая, не оглядываясь. Одна из женщин несла на голове тыквенную чашу, в которой был заточен сморчок.

В сознании Грена пробежала неприятная волна понимания, насколько странным должно оказаться мировосприятие этих женщин по сравнению с его собственным; на что могут быть похожи их жизни, как могут течь их мысли, если их «период бытия» не последователен, но представляет собой вереницу отрывочных, перемешанных эпизодов?

Помолчав еще немного, Грен спросил у Собрата Йе:

— Счастливы ли они, эти женщины из племени Пахарей?

Ловец-несун от души рассмеялся.

— Мне никогда не приходило в голову задать им подобный вопрос!

— Спроси их сейчас.

Раздраженно взмахнув хвостом, Собрат произнес:

— Все вы, люди и вам подобные, носите на себе проклятие пустого любопытства. Это отвратительная черта, которая не приведет ни к чему хорошему. Отчего я должен заговаривать с ними? Для того лишь, чтобы удовлетворить твою страсть?

И потом, чтобы перемещаться внутри собственной жизни, необходимо полное отсутствие интеллекта; неспособность отличить прошлое от настоящего и будущего требует огромной степени безразличия. Пахари вообще не имеют языка; подари им идею передачи мыслей словами — и тем самым подрежешь им крылья. Заговорив, они не смогут перемещаться. Пока они способны перемещаться, ничего вразумительного от них не услышишь.

Вот почему я постоянно таскаю за собою двух женщин сразу… Предпочтительнее иметь рядом женщин, они куда более безразличней мужчин. Одна женщина знает определенный минимум слов, чтобы суметь понять мои приказания; жестами она передает их подруге, которую таким образом можно заставить переместиться при возникновении опасности. Все это очень неудобно и сложно, но зато это избавило меня от множества неприятностей в моих странствиях.

— А тот бедолага, что несет тебя? — спросила Яттмур.

Из уст Собрата Йе вырвался дрожащий, протяжный вздох презрения.

— Ленивый чурбан, да и только! Я езжу на нем с тех пор, когда он был еще ребенком, а он уже почти ни на что не годен. Эй ты, праздный урод! Поторопись, не то мы так никогда и не попадем домой.

Еще немало поведал им Собрат по пути. На отдельные его слова Грен и Яттмур реагировали с гневом, который успешно скрывали. На другие никак не реагировали. Собрат Йе без конца разглагольствовал, пока его голос не стал попросту частью заполненной грозовыми раскатами тьмы.

Они продолжали идти даже после того, как хлынул ливень, превративший равнину в жидкую грязь. В зеленом свете плыли облака; вопреки непогоде, люди чувствовали, что становится все теплее. Дождь так и лил, не переставая. На открытом месте не спрячешься, и они упрямо продолжали передвигать ноги, бредя словно в гигантской миске с пузырящемся в ней супом.

К тому времени, как гроза утихла, они успели начать новый подъем. Яттмур настаивала на остановке, хотя бы ради младенца. Нежившийся в струях дождя Собрат с неохотой согласился. Под прикрытием прибрежной скалы им далеко не сразу удалось развести из влажной травы хилый костер. Малыш был накормлен. Все они немного перекусили, экономя запасы.

— Мы почти достигли Щедрой Бухты, — объявил Собрат Йе. — С вершин той горной цепи предстанет она перед вами — ее спокойные соленые воды темны, и лишь один луч света падает на нее, деля пополам. О, как прекрасно будет вернуться в море! Вам, бродящим по земле, повезло, что мы такая посвященная раса, а не то мы никогда не променяли бы океан на вашу погруженную во мрак невежества сушу. Что ж, предсказывать будущее — наш тяжкий удел, и исполнять это подобает радостно…

Он принялся покрикивать на своих женщин, требуя, чтобы те поспешили собрать еще травы и корней для кострища. Те подняли Собрата на прибрежную насыпь, несчастный же носильщик сгорбился внизу, застыв с занесенными над головой руками едва ли не над самым огнем, и дым клубился вокруг него, овевая теплом замерзшее тело.

Видя, что Собрат Йе отвлекся, Грен поспешил к носильщику и ухватил того за плечо.

— Понимаешь ли ты меня, друг? — спросил он. — Говоришь ли на том же языке, что и я?

Старик не поднял головы. Опущенная на грудь, словно шея была перебита, она немного покачивалась из стороны в сторону, пока носильщик бормотал что-то неразличимое. Когда мир застыл, высвеченный новой молнией, Грен заметил шрамы на шее носильщика, спускавшиеся вниз вдоль верхних позвонков. В подобной молнии ослепительной вспышке понимания Грен осознал, что этот человек был некогда искалечен — с тем чтобы уже никогда не суметь приподнять головы.

Опустившись на одно колено рядом с ним, Грен с ужасом уставился на лицо скрюченного калеки. Разглядеть ему удалось лишь искаженный гримасой рот да горящий уголек глаза.

— Могу ли я довериться племени ловцов-несунов, друг? — спросил он.

Рот медленно приоткрылся, будто бы в утомительно долгой агонии. Слова выходили из него с трудом, словно были материальны.

Грен услыхал:

— Нехорошо… я уже не хорош… упасть, сломаться, умереть… видишь, все кончено… еще один подъем… греховодник Йе — ты понесешь Йе… у тебя сильная спина… несешь Йе… он знает… я уже не гожусь…

Что-то капнуло на руку Грена, когда он отшатнулся от носильщика; была ли то капля слюны или, быть может, слеза, — он не мог сказать.

— Спасибо, друг, мы еще поглядим, кто кого понесет, — сказал Грен. Отойдя туда, где Яттмур подмывала Ларена, он прошептал ей: — Я костьми чуял, что этой разговорчивой рыбе не стоило доверять. Он задумал использовать меня как вьючное животное, когда этот человек погибнет… Так говорит носильщик, а обычаи ловцов-несунов уже должны быть ему известны.

Прежде чем Яттмур смогла ответить, Собрат Йе заревел со своего насеста.

— Что-то приближается! — заявил он. — Женщины, немедленно помогите мне сесть верхом. Яттмур, затопчи костер. Грен, подойди и взгляни сам — что ты увидишь отсюда?

Вскарабкавшись на насыпь, Грен уставился во тьму, пока женщины вновь водворяли Собрата Йе на спину носильщику. Даже их тяжелое дыхание не скрыло от Грена звуков, которые, должно быть, слышал и сам Собрат: далекое, настойчивое завывание, то набиравшее, то терявшее силу — в ровном ритме, исполненном злобы и тоски. При этих звуках кровь отхлынула от его лица.

Грен легко различил группу примерно из десятка огней, расползшихся по равнине не особенно далеко от них, но зловещие звуки шли с другой стороны. Затем его глаза заметили какое-то движение; Грен таращился во мрак, пытаясь получше разглядеть фигуры бегущих, и сердце его бешено колотилось в груди.

— Я их вижу, — доложил он Собрату Йе. — Они… они светятся в темноте.

— Стало быть, это Ревуны… те люди-животные, о которых я говорил. Они приближаются к нам?

— Похоже на то. Что будем делать?

— Спускайся к Яттмур и помолчите оба! Ревуны подобны вострошерстам; если их разозлить, они способны натворить бед. Я пошлю женщину — пусть переместится и поглядит, что должно произойти.

Дважды состоялась пантомима, сопровождаемая хрипом и жестикуляцией — и перед исчезновением женщины, и после ее появления. Все это время зловещий вой Ревунов набирал силу.

— Женщина переместилась и увидела, как мы взбираемся на склоны там, впереди; так что, очевидно, мы не пострадаем от Ревунов. Просто подождем, пока они пробегут мимо, потом пойдем дальше. Яттмур, позаботься, чтобы этот твой младенец вел себя потише.

Немного успокоенные словами Собрата, они встали под насыпью и приготовились ждать.

Наконец тесно сбившиеся вместе Ревуны промчались мимо на расстоянии броска камнем. Их используемый для устрашения тявкающий вой звучал то выше, то ниже. Разглядеть, бегут ли они, несутся скачками или прыгают, подобно зайцам, было решительно невозможно. Они стелились по земле — очень быстро и без всяких видимых усилий, словно видения больного рассудка.

И даже испуская глухое белое свечение, их тела не позволяли разглядеть себя в подробностях. Были ли их силуэты насмешкой над человеческими формами? Впрочем, можно было заметить, что они очень высоки и худы, точно изможденные призраки, — прежде чем они оставили замерших на месте наблюдателей позади, легкими прыжками скрывшись за неровностями равнины и волоча за собою свой жуткий крик.

Грен вдруг осознал, что обнимает Яттмур и Дарена, дрожа всем телом.

— Что это было? — спросила Яттмур.

— Я уже говорил, женщина, это Ревуны, — ответил ей Собрат Йе, — раса, о которой я упоминал прежде, загнанная далеко в пределы Вечной Ночи. Верно, это стадо совершило охотничью вылазку и теперь возвращается домой. Чем скорее мы одолеем ту гору, тем сильнее будет моя радость.

И они двинулись дальше, но теперь Грен и Яттмур шли, не испытывая прежней легкости помыслов.

Обретший привычку оглядываться, Грен первым заметил, что огоньки, горевшие слева и принятые ими ранее за факелы вострошерстов, понемногу приближаются. Сквозь ночную тишь к нему порою долетал их лай — подобно ветке, упавшей в воду и несомой плавным речным потоком.

— Вострошерсты догоняют, — предупредил он Собрата Йе. — Они следуют за нами по пятам почти всю дорогу и, если мы не поторопимся, настигнут нас на этом склоне.

— Такая целеустремленность не похожа на них. Обычно они забывают о цели своих действий, едва успев определить ее. Должно быть, их влечет к себе что-то впереди… пища, скорее всего. Тем не менее в темноте они чувствуют себя вполне уверенно; нельзя допустить, чтобы они напали на нас. Шевелитесь. Поживей, мой пахарь-иноходец, хоп-хо!

Но факелы горели все ближе. По мере трудного восхождения по долгому, такому долгому склону свет облаков над ними усилился настолько, что в конце концов они различили смазанные очертания тел факельщиков. Их преследовала внушительная толпа порождений ночи — пусть пока еще на значительном расстоянии.

Заботы их все умножались. Яттмур заметила еще одну группу преследователей, настигавших их справа. Взлаивания и улюлюканье эхом метались по голым камням; вне сомнения, целая армия вострошерстов отчаянно пыталась нагнать путников.

Согнувшись и хватаясь за выступы крутой скалы, маленькая компания почти бежала вверх по склону, подгоняемая тревогой.

— Достигнув вершины, мы будем спасены. Хоп-хо! — ободряюще кричал Собрат Йе. — Очень скоро пред нами предстанет гладь Щедрой Бухты. Эге-гей там, ленивая, уродливая скотина!

Не промолвив ни слова, не издав ни стона, несший его калека вдруг рухнул под ним, выбросив Собрата в ближайшую рытвину. Несколько медленно истекших мгновений Собрат Йе лежал там, оглушенный, гладким брюхом кверху; затем одним ударом мощного хвоста перевернулся на камнях и тут же принялся что было мочи костерить своего «скакуна».

Что до татуированных женщин, то они остановились и та, что несла на голове сморчка, поставила тыкву на землю, но ни одна не подошла помочь упавшему носильщику. Это сделал Грен, подбежавший к нему — вороху жалких костей, — и перевернувший его как можно бережнее. Тот не издал ни звука; уголек глаза погас.

Перебив Собрата Йе, Грен гневно закричал на рыбоподобного наездника:

— На что ты теперь жалуешься? Разве этот несчастный калека не таскал тебя, пока последний глоток воздуха не оставил его тело? Ты выжал из него все силы до последней капли, так что молчи теперь и будь этим доволен! Он погиб и отныне свободен, никогда больше не ляжешь ты на его согнутую спину!

— Тогда ты сам понесешь меня дальше, — ответил Собрат, не раздумывая. — Если мы не уберемся отсюда как можно быстрее, нас всех раздерут в клочья эти отряды вострошерстов. Послушай, как они кричат… они уже близко! Так что прояви смекалку, человек; если ты предпочтешь жизнь, то заставишь этих женщин поднять меня к тебе на спину.

— Ну уж нет! Ты останешься валяться здесь, в этой канаве! Без тебя мы сможем идти куда быстрее. Ты отъездил свое.

— Нет! — сиреной рассек тишину ночи голос Собрата Йе. — Ты не имеешь понятия, на что похож гребень этой горы. Там существует тайный проход к Щедрой Бухте, и лишь я один могу найти его. Эти женщины ничем тебе не помогут. Ты застрянешь на вершине, не зная дороги вниз, это я обещаю. Вострошерсты сожрут тебя.

— О, Грен, я так боюсь за Ларена. Давай возьмем Собрата, только не надо здесь стоять и спорить, прошу тебя.

Грен воззрился на Яттмур. В тусклой предрассветной дымке она была лишь смутным пятном, меловым наброском на поверхности скалы, но все же Грен стиснул кулак, как если бы перед ним возник настоящий противник.

— Ты хочешь увидеть, как я стану вьючным животным?

— Да, да, стань чем угодно, только не мясом в глотках вострошерстов! Подумай о всех нас! Это всего лишь одна-единственная гора, разве не так? Ты таскал на себе сморчка куда дольше, и без всяких жалоб.

Охваченный горечью, Грен поманил к себе женщин с татуировками.

— Так-то лучше, — заявил Собрат Йе, ерзая меж обнявших его рук Грена. — Только вот еще попробуй держать голову чуть ниже, чтобы не тыкать ею в мое горло. О, гораздо лучше. Да, верно, ты быстро схватываешь. Вперед, хоп-хо!

Низко склонив голову и скрючившись, Грен карабкался по склону с ловцом-несуном на спине рядом с несшей ребенка Яттмур и с двумя женщинами племени Пахарей, шедшими впереди. Неутешный лай вострошерстов их подгонял. С трудом они пересекли речное русло, и вода обдала холодом их ноги; помогая друг другу, они поднялись на отвесный каменистый берег и вышли на менее трудный участок.

Яттмур видела, что солнце покоится уже на следующей вершине. Когда она решилась оглядеться, перед ней предстал иной, более радостный мир, окруживший идущих новыми холмами и склонами. Отряды вострошерстов затерялись за лежащими сзади скалами.

Небо пересекали полосы света. Кое-где над головой проплывали ползуны, спешившие скрыться на ночной стороне или направлявшиеся в космос, — будто сама надежда подала Яттмур добрый знак.

Им предстоял еще долгий путь, но солнце уже будто навалилось им на плечи, и после крутого подъема они встали, задыхаясь, на гребне горы. Скрытый ранее неровный склон отвесно уходил вниз, и спуститься по нему не сумел бы никто.

В тени, внизу покоилась морская бухта, широкая и безмятежно-спокойная. Прямо посередине ее пересекала косая полоса света, отбрасывавшая блики на всю скалистую чашу, в которой покоился кусочек моря, — в точности, как описывал это Собрат Йе. Под поверхностью воды двигались какие-то существа, порой вспарывая спинами ее гладь. На полоске берега шевелились другие фигуры, неспешно курсировавшие между примитивными белыми хижинами, на таком расстоянии крошечными, как мелкие жемчужины.

Один лишь Собрат Йе не смотрел вниз.

Его глаза обратились сначала к солнцу, а затем — к хорошо видной с этой высокой точки узкой кайме полностью освещенного мира, землям, где солнце светило постоянно. Яркий блеск был почти нестерпимым.

— Как я и предсказывал, — простонал Собрат, — все порождения этого мира растворяются в свете. Настает день, когда к нам придет Великий Миг и все создания станут частью вечнозеленой вселенной. Как-нибудь потом я расскажу вам о ней.

Молнии, ставшие редкими над владениями Вечного Заката, все еще неистовствовали на освещенной стороне. Один особенно мощный разряд прогремел над лесом… и молния осталась стоять, упершись в него. Извиваясь, подобно змее, застрявшей меж небом и землей, она не пропала, но продолжала сверкать огромной колонной, чье основание понемногу начало зеленеть. Зелень поднималась к небу, и по мере ее продвижения огненный столб выпрямлялся и набухал, пока нечто вроде протянутого пальца не застряло в космическом куполе, а кончик его не потерялся из виду в подернутом маревом небе.

— А, теперь я видел знак знаков! — потрясенно молвил Собрат Йе. — Теперь я видел его и знаю точно: приближается конец мира.

— Что это такое, во имя ужаса? — спросил Грен, вытянувший шею и взиравший на зеленую колонну из-под тяжкого груза на плечах.

— Споры, пыль и прах, чьи-то надежды, чей-то незаконченный рост, эссенция из многих столетий Земли, ее зеленый фитиль, не меньше. Он тянется ввысь, поднимается и разворачивается, подыскивая поле для нового сева. Почва у основания той колонны, должно быть, уже запечена в кирпич! Целый мир надо нагревать — долго, терпеливо, целых полвечности, — пока он вконец не загустеет от собственного плодородия. Тогда стоит лишь дать ему новый заряд, влить в него новый поток — и отраженная энергия поднимет по нему сам экстракт жизни, поддерживаемый и уносимый в космос галактическим течением.

Грену сразу припомнился остров Высокого Утеса. Хоть он и не понимал, что именно подразумевает Собрат, рассуждая об уносимом галактическим течением экстракте жизни, это очень походило на пережитое им в странной пещере, пещере каменных глаз. Он пожалел, что не может сейчас же расспросить Собрата об этом.

— Вострошерсты догоняют нас! — вскричала Яттмур. — Прислушайтесь! Я слышу их крики.

Оглянувшись на только что пройденный путь, они увидели копошащиеся в сумерках крошечные фигурки; все еще сжимая чадившие факелы, они медленно, но верно карабкались вверх, покрыв собою весь склон, не поднимаясь на две ноги, но одолевая его на всех четырех.

— Куда дальше? — спросила Яттмур. — Если ты не перестанешь болтать, Собрат, они скоро схватят нас.

Прервав созерцание, Собрат Йе объявил:

— Нам нужно подняться еще немного по гребню горы. Всего ничего. За торчащим впереди высоким пиком лежит тайный проход вниз по скалам. Там мы спустимся к тоннелю, ведущему прямо сквозь склон горы к Щедрой Бухте. Не беспокойтесь: эти негодяи еще довольно далеко.

Грен заспешил к указанному Собратом пику даже прежде, чем тот кончил говорить. С волнением прижав Ларена к плечу, Яттмур побежала впереди, но вскоре остановилась.

— Собрат, — позвала она. — Взгляни! За твоим пиком лежит упавший с неба ползун. Наш путь к спасению закрыт!

Пик торчал на самом краю склона, словно дымовая труба, выстроенная на коньке остроконечной крыши. Позади него лежало массивное тело ползуна. Лишь то, что к бегущим была обращена его затененная сторона, терявшаяся на укрытом такой же тенью склоне, не позволило разглядеть его раньше.

Собрат Йе испустил громкий стон.

— Как же нам забраться под этот гигантский овощ? — воскликнул он и с разочарованием хлестнул хвостом по ногам Грена. Тот споткнулся и упал, задев женщину с тыквенной чашей на голове. Вместе они распростерлись на траве, а Собрат извивался между ними, натужно крича.

Женщина издала визг, выражавший что-то среднее между стоном боли и воплем ярости; обеими руками она закрывала кровоточащее лицо. Собрат орал на нее — она не замечала. Когда Яттмур помогла Грену подняться, Собрат Йе обратился к нему со словами:

— Будь проклято ее питающееся дерьмом отродье! Я приказываю ей заставить вторую женщину переместиться во времени и посмотреть, как мы сможем спастись отсюда. Толкни ее, дай ей хорошего пинка, только заставь обратить на меня внимание, — и сразу же подними меня на спину. Да будь поосторожней в будущем.

Он снова принялся кричать на женщину.

Без всякого предупреждения та вскочила на ноги. Ее исцарапанное лицо было подобно смятому фрукту. Ухватив чашу и размахнувшись ею, она с силой опустила тыкву на череп Собрата, и тот затих на траве, лишившись чувств. Чаша разбилась при ударе, и из нее, подобно патоке, медленно, с почти летаргическим упорством вытек сморчок, покрывший ровным слоем голову Собрата Йе.

Озабоченные взгляды Грена и Яттмур скрестились. В глазах обоих застыл один и тот же оставшийся невысказанным вопрос. Рот женщины, умевшей перемещаться, приоткрылся, и она беззвучно захихикала. Ее компаньонка с плачем опустилась на колени; единственный миг неповиновения за весь ее «период бытия» прошел, как не бывало.

— Что же теперь делать? — спросил Грен.

— Попробуем найти нору Собрата; это сейчас важнее всего, — ответила ему Яттмур.

Грен коснулся ее плеча, пытаясь обрести хоть немного уверенности.

— Если ползун еще жив, мы попробуем развести под ним огонь и прогнать его, — сказал он.

Оставив женщин-пахарей дожидаться, когда очнется Собрат Йе, они поспешили к лежащему на откосе ползуну.

Глава 26

Выплеск солнечной радиации усилился, приближая тот день, уже не столь отдаленный, когда Солнце обернется сверхновой звездой, — и растительность еще прибавила в росте, задушив все прочие формы жизни, заставляя их или погибнуть, или бежать в сумеречный край. Ползуны, грандиозные паукообразные монстры с растительной родословной, нередко выраставшие в длину на целую милю, служили живыми доказательствами мощи царства растений.

Сильная радиация стала для них необходимостью. Первые растительные астронавты мира-теплицы, они путешествовали меж Землею и Луной уже бессчетные века после того, как человек свернул собственные шумные проекты завоевания космоса и вернулся на деревья, с которых некогда спустился.

Грен и Яттмур шли вдоль черно-зеленой туши ползуна, нависавшей над ними округлым боком. Яттмур прижимала к себе Ларена, встревоженно глазевшего по сторонам. Почувствовав опасность, Грен остановился.

И посмотрел вверх. С гигантского бока, с высоты, на него уставилось чье-то лицо. После секундного замешательства Грен сумел различить и другие лица. Прячась за толстыми волокнами шерсти ползуна, сверху вниз на него смотрели люди. Множество людей.

Инстинкт заставил Грена выхватить нож.

Видя, что их убежище раскрыто, наблюдатели повыскакивали из укрытия и заскользили вниз по боку монстра. Вскоре перед Греном застыли сразу десять человек.

— Отойди! — крикнул Грен, оборачиваясь к Яттмур.

— Но вострошерсты…

Атака была неожиданной. Расправив крылья или плащи, нападавшие спрыгнули с высоты, многократно превышавшей рост Грена. Они окружили Грена и Яттмур кольцом, подходя все ближе. Каждый размахивал дубиной или мечом.

— Стойте смирно, а не то я вспорю вам животы! — с угрозой выдохнул Грен, выскакивая перед Яттмур и ребенком.

— Грен! Ты Грен из племени Лили-Йо!

Нападавшие застыли, где стояли. Одна из них — та, что кричала, — уронила меч и вышла вперед с широко раскинутыми руками.

Это темное лицо было ему знакомо!

— Живые тени! Лили-Йо! Лили-Йо! Это ты?

— Это я, Грен, и никто другой!

Еще двое придвинулись ближе, плача от радости. Он узнал их, эти уже забытые, но навсегда близкие лица двух взрослых членов собственного племени. Мужчина Харис и Флор, схватившая его за руку. Хоть они здорово изменились, Грен едва ли заметил это, охваченный радостью нечаянной встречи. Он смотрел им в глаза, а не на крылья.

Видя, как блуждает его вопросительный взгляд по их лицам, Харис сказал:

— Ты теперь мужчина, Грен. Мы тоже изменились. Эти люди, что пришли с нами, — друзья. Мы вернулись сюда из Истинного Мира, одолев сам космос в брюхе этого ползуна. По пути он заболел и рухнул здесь, в этой жалкой стране теней. Мы не могли вернуться в теплые леса и оказались запертыми здесь, слишком долго страдая от нападений всевозможных невиданных чудищ.

— Самое страшное нападение еще впереди, — заявил Грен. Ему не понравилось, что люди, которых он уважал и которым подчинялся прежде, якшаются теперь с летунами. — Наши враги собрались, чтобы напасть. Время для рассказов еще придет, друзья… и, сдается мне, история моих странствий окажется невероятнее вашей… Но сейчас огромный отряд, даже два огромных отряда вострошерстов вот-вот ворвутся сюда.

— Ты сказал «вострошерсты»? — переспросила Лили-Йо. — Мы следили сверху, с ползуна, за их приближением. Почему ты решил, что они собираются напасть на нас? В этой жалкой стране голода и холода они наверняка спешат полакомиться упавшим ползуном.

Для Грена эта мысль явилась неожиданностью; и все же, подумав, он согласился с Лили-Йо. Лишь значительная масса пищи, которую представлял собой ползун, могла заставить такое количество вострошерстов забраться так далеко, не отклоняясь с дороги. Он обернулся, чтобы узнать, что об этом думает Яттмур, но той не оказалось на месте.

Грен немедленно вытащил нож, который едва успел вложить в ножны, и пробежался вдоль цепочки летунов, выкрикивая ее имя. Незнакомцы, явившиеся с Лили-Йо, с опаской следили за ним, ощупывая свои мечи, но Грен не обращал на них внимания.

Яттмур стояла поодаль, прижимая к себе дитя и хмуро оглядываясь. Она вернулась к лежащему Собрату, женщины из рода Пахарей безучастно стояли рядом, уперев пустые взгляды прямо перед собой. Рассерженно бормоча, Грен отодвинул Хариса, чтобы подбежать к подруге.

— Что ты там делаешь? — позвал он. — Неси Ларена сюда!

— Подойди и забери его, если хочешь, — ответила Яттмур. — Мне нечего делать с этими странными дикарями. Ты пришел со мной… зачем же ты променял меня на них? Зачем ты говорил с ними? Кто они такие?

— О тени, защитите меня от женской глупости! Ты не понимаешь…

Грен умолк.

Забыв обо всем, они слишком далеко отошли от единственной дороги к спасению, лежавшей вдоль гребня горы. Слишком поздно туда возвращаться.

Двигаясь совсем беззвучно, вероятно приберегая дыхание, на вершине ближайшего склона появился первый отряд вострошерстов. С мехом, дыбом стоявшим на плечах, и с угрожающе оскаленными ртами, они совсем не походили на друзей. Один или двое из них были в забавных шлемах, вырезанных из тыкв.

— Некоторые из них обещали помочь толстячкам добраться домой, — процедила Яттмур сквозь похолодевшие губы.

— Откуда ты знаешь? Все они так похожи…

— Тот, старый, с желтыми усами и без одного пальца… я уверена, что его-то узнала наверняка.

Лили-Йо, подошедшая к ним, спросила:

— Что вы собираетесь делать? Могут ли напасть на нас эти звери, если мы отдадим им ползуна?

Грен не отвечал. Он двинулся вперед и шел, пока не встал прямо перед желтоусым вострошерстом, указанным ему Яттмур.

— Мы не желаем зла, вострошерстый народ бамбуинов. Вы знаете, что мы никогда не ссорились с вами, пока жили на Большом Склоне. С вами те трое людей-толстячков, с которыми мы явились туда?

Не ответив, Желтоусый развернулся, чтобы посовещаться с друзьями. Ближайшие к нему вострошерсты поднялись на задние лапы и отрывисто заговорили меж собой. Наконец Желтоусый вновь повернулся к Грену и заговорил, демонстрируя клыки. В руках он что-то крутил.

— Ип-ип, йап, да, тощий человек, толстобрюхие пришли ш… ш-ш… с нами. Смотри! Гляди! Лови!

Быстрым движением он швырнул что-то Грену, который стоял настолько близко, что не сумел отшатнуться.

То была оторванная голова одного из толстячков.

Грен действовал не раздумывая. Уронив пойманную голову, он метнулся вперед и ударил Желтоусого ножом. Лезвие вонзилось в живот вострошерсту прежде, чем тот смог шевельнуться. Когда существо с криком накренилось вбок, Грен обеими руками вцепился в его серую лапу. И, описав полный круг на пятке, столкнул Желтоусого в пропасть с отвесной скалы.

Настала тишина, исполненная удивления абсолютная тишина, и в ней замерли вопли падавшего Желтоусого.

«Сейчас решится наша судьба», — подумалось Грену. Кровь слишком быстро мчалась по его жилам, чтобы он мог спокойно обдумать свои действия. Грен чувствовал стоящих за ним Яттмур, Лили-Йо и других, но не снизошел до того, чтобы оглянуться.

Яттмур склонилась над окровавленным предметом, лежащим у их ног. Оторванная от тела, голова показалась ей простой вещью, нелепой и страшной. Глядя в водянистое желе, бывшее когда-то глазами, Яттмур прочла там об участи всех трех людей-толстячков.

И она вскричала, никем не услышанная:

— Они всегда были так добры к Ларену!

И тогда за ее спиной раздался дикий, громкий вой.

Ужасный рев затопил собою все; рев, полный чуждых переливов и неохватной силы, этот рев, так неожиданно прогремевший над их головами, обратил кровь Яттмур в лед. Вострошерсты в испуге завопили сами и, толкая друг дружку, поспешили развернуться и бежать в тень их прежнего убежища под гребнем горы.

Оглушенный, Грен оглянулся по сторонам. Лили-Йо и ее спутники бежали назад, к умирающему ползуну. Яттмур безуспешно пыталась успокоить напуганного ребенка. Женщины из рода Пахарей недвижно лежали на траве, прикрывая ладонями уши.

Вновь поднялся вой, звеневший от глубокого отчаяния. Собрат Йе вернулся к жизни и выражал возмущение. Затем, открывая мясистый рот с гигантской нижней губой, он заговорил, но произнесенные Собратом слова далеко не сразу обрели смысл.

— Где ваши пустые головы, вы, порождения темнеющих равнин… У каждого по жабе в голове, чтоб не понять моих пророчеств, где высятся зеленые колонны. Симметрия набирает силу, вверх и вниз, и что мы зовем распадом — не распад, но вторая стадия роста. Один-единственный процесс, эх вы, жабоголовые… процесс обратной эволюции, что несет вас в глубину зеленого колодца, из недр которого вы поднялись… Я заблудился в лабиринтах… Грен! Грен, подобно кроту, роюсь я в почве осознания… Грен, кошмары… Грен, из рыбьего брюха я взываю к тебе. Ты меня слышишь? Это я… твой старый союзник, сморчок!

— Сморчок?

Пораженный, Грен рухнул на колени перед ловцом-несуном. Побледнев, взирал он на извивы коричневой короны, украсившей теперь рыбью голову Собрата Йе. Пока Грен разглядывал сморчка, глаза Собрата приоткрылись и, затуманенные поначалу, наконец остановились на нем.

— Грен! Я едва не погиб… А, эта боль осознания… Слушай меня, человек, это говорю с тобой я, твой сморчок. Я держу Собрата Йе в повиновении и пользуюсь его телом так, как раньше использовал твое; его мозг настолько богат… и, применяя к его знаниям мои собственные… о, я ясно вижу не только этот жалкий мирок, но всю зеленую галактику, всю вечнозеленую вселенную…

Грен вскочил, ругаясь на чем свет стоит.

— Сморчок, ты спятил? Ты не видишь, в каком я положении? Всех нас вот-вот перебьют вострошерсты, только дай им набраться отваги для нападения. Что нам делать? Если ты и впрямь здесь, если ты способен соображать, помоги нам!

— Нет, я не спятил… если только быть единственным разумным существом в мире жабоголовых тварей не означает сумасшествия… Хорошо, Грен, говорю тебе, помощь грядет! Посмотри на небо!

Кромка горы уж давно была залита жутковатым свечением. Над далеким, не дрогнувшим массивом джунглей поднимался зеленый столб, к которому присоединился еще один, возникший чуть дальше. Казалось, они заразили нижние слои атмосферы своим светом. Так что Грен ничуть не удивился, увидев протянувшиеся по небу облачные полосы салатного цвета. С одного из этих облаков спускался ползун. Лениво снижаясь, он вроде бы нацелился именно на ту горную гряду, где стояли Грен и остальные.

— Он упадет прямо сюда, сморчок? — спросил Грен. Хоть возрождение тирана, совсем еще недавно высасывавшего соки из него самого, и было ему неприятно, он видел, что гриб, зависящий теперь от безногого Собрата Йе, может лишь предложить ему помощь, но не навредить.

— Он опускается сюда, — согласился сморчок. — Ты сам и Яттмур с младенцем должны укрыться здесь, чтобы ползун не подмял вас под себя, когда ляжет на скалу. Скорее всего, он явился для совокупления… то бишь для взаимного опыления… с умирающим ползуном. И едва он опустится, мы должны вскарабкаться на него. Ты понесешь меня, Грен, понимаешь ты это? Что делать дальше, я скажу потом.

Пока он разглагольствовал, пользуясь непослушным ртом Собрата Йе, трава качнулась от ветерка. Заросшее волосами тело наверху все увеличивалось в размерах, пока не заполнило практически все поле зрения; двигаясь мягко и тихо, ползун оперся на краешек горной кромки, привалившись к умирающему собрату. Выравнивая огромное тело, сверху опустились его толстые ноги, подобные поросшим буйным мхом железным подпоркам. Поерзав по земле, они нашли себе опору, и ползун замер без движения.

Грен и Яттмур с увязавшимися за ними татуированными женщинами подошли поближе и задрали головы, оценивая высоту препятствия. Грен выпустил из рук хвост Собрата Йе, которого волочил за собою по земле.

— Нам туда не забраться! — сказал Грен. — Только безумцу могла прийти в голову подобная мысль, сморчок. Он слишком огромен!

— Полезай, человек, полезай! — провыл сморчок.

Все еще не решаясь последовать его совету, Грен стоял под волосатым брюхом, когда к нему подошли Лили-Йо и ее спутники. Прежде они прятались за высокой скалой и теперь не могли ждать, спеша покинуть сумеречный край.

— Твое существо-рыба рассуждает верно, — заметила Лили-Йо. — Полезай, Грен! Мы отправимся все вместе и позаботимся о вас.

— Не надо бояться ползуна, — сказал Харис.

Но Грен не двигался, ничуть не тронутый этими проявлениями заботы. Сама мысль о том, чтобы взобраться на что-то, умеющее летать по воздуху, несла с собой дурноту; Грен еще помнил, чем завершился полет на спине растения-птицы, рухнувшей на Нейтральной Полосе; ему вспомнились путешествия на лодке и на долгоноге, всякий раз ставившие его в условия худшие, чем прежде. Лишь одно-единственное, последнее путешествие, предпринятое им без понуканий сморчка в компании с Собратом Йе, только оно имело исход предпочтительнее, чем в начале пути.

Пока он колебался, сморчок вновь завыл голосом Собрата, побуждая остальных вскарабкаться по заросшей волосами ноге, призывая татуированных женщин поднять его и отнести наверх, что они и проделали с помощью спутников Лили-Йо. Вскоре все они сидели высоко на необъятной спине ползуна, глядя вниз и подзывая к себе Грена. Одна лишь Яттмур оставалась внизу.

— Мы едва освободились от людей-толстячков и от сморчка, так зачем же нам опять ввергать себя в зависимость — теперь от этого огромного создания? — пробормотал Грен.

— Надо подниматься, Грен. Ползун отнесет нас в теплые леса, подальше от вострошерстов, и заживем там в мире, вместе с Лареном. Ты же знаешь, нам нельзя здесь оставаться.

Грен смотрел на Яттмур и на их большеглазое дитя у нее на руках. Из-за Грена она вынесла столько напастей с тех пор, как Черная Глотка затянула тогда свою неодолимую песнь.

— Мы полезем вместе, Яттмур, если только ты сама этого хочешь. Давай я понесу Ларена. — И затем, охваченный внезапной злостью, он крикнул сморчку, запрокинув голову:

— А ну прекрати свои глупые вопли! Я поднимаюсь!

Он опоздал с этим криком: сморчок успел умолкнуть по своей воле. Когда Грен и Яттмур, задыхаясь, в итоге подтянулись к вершине живого холма, сморчок уже был занят — задумав нечто новое, он руководил действиями Лили-Йо и прочих.

Собрат Йе обратил свои свиные глазки к Грену со словами:

— Ты знаешь не хуже всех прочих, настало время мне разделиться надвое, оставить потомство. Поэтому я собираюсь овладеть этим ползуном в точности, как и Собратом.

— Позаботься лучше о том, чтобы он сам не овладел тобой, — выдохнул Грен.

Стоило ползуну шелохнуться, и он уселся с громким стуком. Но охваченное муками опыления огромное создание настолько утратило чувствительность, что оставалось занято своими делами даже и тогда, когда Лили-Йо при помощи остальных принялась кромсать его плоть ножами, углубляя прореху в эпидермисе.

Вырыв внушительный кратер, они приподняли Собрата Йе — так, чтобы его голова свесилась вниз над лункой; хоть он и пытался бороться, слабо извиваясь, сморчок контролировал его настолько, что тот не был способен на что-либо большее. Отвратительно-извилистая коричневая нашлепка сморчка начала двигаться, сползая вниз; половина его упала в дыру, после чего — также по указанию сморчка — люди прикрыли ее чем-то вроде вырезанной из плоти ползуна пробки. Грену оставалось лишь поражаться, до чего же все они спешили исполнить волю сморчка; сам он, кажется, выработал иммунитет к его приказам.

Яттмур сидела, кормя Ларена. Когда Грен устроился рядом, она ткнула пальцем в направлении темного склона горы. Сверху было прекрасно видно, как понурые темные фигурки вострошерстов отступают, чтобы дождаться дальнейшего развития событий; кое-где пылали факелы, пятнавшие сумрак яркими точками, — как бутоны изысканных цветов в меланхоличном, тенистом лесу.

— Они не собираются нападать, — сказала Яттмур. — Быть может, нам стоит спуститься и поискать тайный проход к Щедрой Бухте?

Пейзаж качнулся.

— Слишком поздно, — ответил Грен. — Держись крепче! Мы уже летим. Ты надежно держишь Парена?

Ползун поднялся над горным кряжем. Под ними вспыхнул высокий пик, но они уже летели вдоль него вниз, и камни мелькали, проносясь под ними. Щедрая Бухта придвинулась к ним, разворачиваясь и быстро увеличиваясь.

Они скользнули в тень, затем их омыл свет — тень ползуна прочертила пунктир на поверхности воды, — и снова оказались в тени, чтобы вновь всплыть к свету, когда движения ползуна обрели уверенность и тот направился ввысь, к окаймленному светящейся дугой Солнцу.

Ларен тревожно вскрикнул и вернулся к груди, зажмурив глазки, как если бы увиденное было для него уже чересчур.

— Подойдите поближе, все вы, — пропел сморчок, — и я буду говорить с вами, пользуясь ртом этой рыбы. Вы все должны внимательно выслушать все, что я скажу.

Цепляясь за волокнистую шерсть, люди расселись вокруг Собрата Йе, и только Грен с Яттмур не спешили подчиниться.

— Отныне у меня два тела, — произнес сморчок, — я овладел ползуном; я управляю теперь его нервной системой. Он отправится лишь туда, куда я ему укажу. Не пугайтесь, ибо ни с кем из вас не случится ничего плохого, по крайней мере сейчас.

Что действительно способно напугать больше всякого полета на ползуне, так это знания, которые я выудил из этого ловца-несуна, Собрата Йе. Вы должны выслушать мою повесть о них, ибо мои планы изменились.

Эти Собратья — народ морей. Тогда как прочие разумные существа были изолированы друг от друга растительностью, Собратья оставались на воле и, бороздя океаны, могли поддерживать прежнюю связь со всеми своими сообществами. Они и теперь путешествуют по планете, не зная покоя. Потому-то они скорее собирали знания, накапливали их, чем теряли.

Они обнаружили, что мир приходит в упадок. Приближается его конец. Он наступит не сейчас… пройдет еще немало поколений, прежде чем это случится… но мир обязательно погибнет, и те зеленые колонны, что поднялись из джунглей в небо, сообщают о том, что беда уже пришла и конец близок.

В действительно жарких областях — тех, что неведомы никому из нас, где обитают лишь горящие кусты и другие овладевшие огнем растения, — там эти зеленые колонны стоят уже давно. Я раскопал это знание в глубинах сознания Собрата. Я вижу ослепительный свет, заливающий побережье и отражающийся на глади исходящего паром моря.

Сморчок помолчал. Грен догадывался, что он зарывается все глубже в сознание Собрата, впитывая его знания. Грен передернул плечами: хоть он и разделял охватившее сморчка возбуждение от совершенного им открытия, сама природа его была противна Грену.

Под ними, медленно уплывая назад, покачивалось побережье Земель Вечного Заката. Они уже успели приобрести яркость красок, когда тяжелые губы зашевелились вновь и голос, принадлежащий Собрату Йе, опять донес до них мысли сморчка:

— Эти Собратья не всегда оказываются способны постичь накопленное знание. О, до чего же красив план, когда видишь его… Внемлите мне, люди: фитиль обратной эволюции уже подожжен… эта сила неодолима… Как мне выразить это, чтобы мое послание проникло в ваши ничтожные мозги?

Давным-давно люди — ваши далекие пращуры — обнаружили, что жизнь развилась, появившись из мелкой песчинки, крошечного семечка: то была амеба, послужившая вратами в жизнь. Эти врата — игольное ушко, за которым лежат аминокислоты и неорганическая природа. Да и вся эта неорганическая материя, как узнали люди, тоже развилась во всей своей сложности из единственного семечка, первичного атома.

Люди научились разбираться в этих долгих процессах роста, пришли к их пониманию. Собратья обнаружили лишь одно: процесс роста включает в себя и то, что человек назвал бы распадом. Природе не только необходимо развернуться, чтобы начать сворачиваться вновь, но и наоборот: она сворачивается для того лишь, чтобы затем развернуться снова.

Этому созданию, которое я подчинил себе, известно, что наш мир находится в фазе сворачивания. Именно это он безуспешно пытался донести до вас, низшие формы, в своих проповедях.

В начале отсчета времен этой солнечной системы все живые существа были сведены воедино и, разлагаясь, питали новые виды. Они прибыли на эту Землю, подобно пылинкам, крошечным искоркам жизни, еще в кембрийскую эру. Затем эти первичные формы развились, став животными, растениями, рептилиями, насекомыми… всеми теми бесчисленными вариациями, всем бесконечным разнообразием видов, которые затопили собою весь мир и большая часть которых уже исчезла.

Почему они не выжили? Из-за галактических приливов и отливов, определяющих жизнь Солнца и теперь разрушающих его. Те же потоки контролируют и животную жизнь; они обрывают ее нити точно так же, как вскоре оборвут само существование Земли. Природа вовлечена в обратное развитие. Разнообразные формы вновь теряют очертания, превращаясь друг в друга! Они всегда были зависимы друг от дружки… одна всегда существовала за счет других… и они вновь сходятся воедино. Кем были люди-толстячки — растениями или людьми? А вострошерсты? Кто они — люди или животные? А прочие порождения мира-теплицы, эти гиганты-ползуны, эти ивы-убийцы прибрежного края, эти долгоноги с семенами как у растений и путями миграции, подобными птичьим? Куда же их отнести, пользуясь старыми классификациями?

Я спрашиваю себя, что же я сам такое?

Сморчок вновь ненадолго умолк. Полные смущения, его слушатели искоса поглядывали друг на друга, пока взмах хвоста Собрата Йе вновь не призвал их ко вниманию.

— Все мы, собравшиеся здесь, случайно отошли в сторону от основного потока эволюции. Мы живем в мире, где каждое новое поколение все хуже и хуже поддается четкому определению. Вся жизнь вокруг нас возвращается к безмозглости, стремясь вернуться в бесконечно малую песчинку — в тот первобытный эмбрион. Так вселенский процесс завершит свой полный оборот. Галактические течения подхватят споры жизни и отнесут ее в другую систему, как некогда принесли их сюда. Вы уже стали свидетелями этого процесса, вы видели те зеленые столбы света, что впитывают жизнь из джунглей. Тепло постоянно растет, и в этих условиях процессы обратной эволюции все ускоряются.

Пока сморчок говорил, вторая его половина, контролировавшая движения ползуна, заставила его заметно опуститься. Теперь они парили над плотным ковром джунглей, над смоковницей, покрывшей собою весь этот залитый солнцем континент. Тепло омывало их, укутав подобно плащу.

И другие ползуны парили здесь; их огромные тела легко скользили вверх-вниз по натянутым нитям. Безо всякого толчка сморчок опустил своего ползуна на верхушки дерева-джунглей.

Грен сразу вскочил и помог Яттмур также подняться на ноги.

— Ты мудрейший из всех существ, сморчок, — сказал он. — Я оставляю тебя без печали в сердце, потому что теперь ты вполне способен позаботиться о себе. В конце концов, ты первый из грибов, решивший загадку Вселенной. Мы с Яттмур вспомним о тебе, благополучно добравшись до среднего уровня джунглей. Идешь ли ты с нами, Лили-Йо, или же остаток твоей жизни будет посвящен полетам на овощах?

Лили-Йо, Харис и остальные тоже встали, глядя на Грена с враждебностью и одновременно с опаской — взгляд, который он узнал, который некогда был хорошо знаком ему.

— Ты собираешься покинуть этот удивительный мозг, этого чудесного защитника, этого сморчка, который приходится тебе другом? — недоверчиво спросила Лили-Йо.

Грен кивнул.

— Счастливо вам оставаться с ним… или ему — с вами. Вы сами должны решить, какова его сила, служит она добру или злу. Я принял свое решение. Я забираю Яттмур, Дарена и двух женщин из рода Пахарей; я поведу их в леса, где родился, где мое место.

Когда Грен пощелкал пальцами, покрытые татуировками женщины покорно поднялись, чтобы следовать за ним.

— Грен, ты все такой же твердолобый, как и прежде, — сказал Харис с ноткой раздражения в голосе. — Возвращайся с нами в Истинный Мир… там лучше, чем в джунглях. Ты же только что слышал; сморчок говорит, что джунгли скоро погибнут.

К своему удовольствию, Грен обнаружил, что теперь способен использовать в споре такие аргументы, которые прежде не могли бы прийти ему на ум.

— Если сморчок говорит правду, Харис, тогда тот ваш другой мир обречен точно так же, как и этот.

Громоподобный, трубный голос сморчка раздался снова:

— Так и есть, человечек, но ты еще не слышал о придуманном мною плане. В глухом мыслительном центре этого ползуна я наткнулся на осведомленность о других мирах, расположенных куда дальше, настолько далеко, что они вращаются вокруг иных светил. Я смогу заставить ползуна совершить это путешествие. Я, Лили-Йо и все остальные будем жить внутри него в полной безопасности, мы будем питаться его плотью, пока не доберемся до этих далеких миров. Мы просто последуем за теми зелеными колоннами и понесемся на галактических течениях прочь, пока они не приведут нас в хорошее новое место. Конечно же, ты должен отправиться туда с нами, Грен.

— Я устал нести и устал быть несомым. Мне это надоело. Отправляйтесь, и доброго вам пути! Заполните всю пустоту нового мира людьми и грибами!

— Ты знаешь, что Земле суждено погибнуть в пламени, глупый ты человек!

— Так поведал мне ты, о премудрый сморчок. Ты сказал также, что этого не произойдет на протяжении жизни еще множества поколений. Ларен, и его сын, и сын его сына будут жить в зелени, вместо того чтобы потихоньку перевариваться в утробе овоща, совершающего свое неведомое путешествие. Идем, Яттмур. Хоп-хей, вы обе… следуйте за мной.

Они повернулись, чтобы начать спуск. Подталкивая перед собою обеих женщин, Яттмур придвинулась к Грену и передала ему Ларена, который спокойно прилег на его плечо. Харис сделал шаг вперед с обнаженным мечом в руке.

— С тобой всегда было сложно. Ты сам не понимаешь, что делаешь, — сказал он.

— Возможно; по крайней мере, я знаю, что делаете вы.

Отведя в сторону лезвие ножа Хариса, он начал медленно скользить по широкому косматому боку. Они спускались, пока не почувствовали под ногами гибкие ветви; затем помогли покорным женщинам-пахарям обрести опору. С чудесной радостью в сердце Грен смотрел вниз, на закрытые слоями листвы глубины леса.

— Идемте, — ободряюще сказал он. — Это будет наш дом, тот дом, где сама опасность когда-то качала мою колыбель, и обретенные нами знания станут оберегать нас! Дай мне руку, Яттмур.

Вместе они начали опускаться в этот сотканный из листьев и веток гамак. Они не оглянулись, когда ползун с его пассажирами медленно оторвался от Верхушек и столь же медленно поплыл прочь от джунглей — ввысь, в усеянное крапинками зелени небо, а затем и дальше, в торжественную синеву космоса.


home | Теплица | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу