Book: Сады Луны




Стивен Эриксон (Steven Erikson)

САДЫ ЛУНЫ(Gardens of the Moon-1.)

Перевод — И. Иванов

Этот роман я посвящаю Айену Кэмерону Эсслемонту, сотворцу и совладельцу малазанских миров

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Романы не пишут в полном уединении. Автор выражает благодарность тем, кто поддерживал его все эти долгие годы: Клэр Томас, Боуэну, Марку Пакстону-Макрею, Дэвиду Кеку, Кортни, Райану, Крису и Рику, Мирей Терьясел, Деннису Вэлдрону, Киту Аддисону, Сьюзен, Дэвиду и Хэриетт, Клэр и Дэвиду Томасу-младшему, Крису Роделлу, Патрику Кэрроллу, Кейт Пич, Питеру Ноулсону, Руне, Кенту и Вэл и их детям, моему не знающему усталости агенту Патрику Уэлшу и несносному редактору Саймону Тейлору.


Ныне, когда огонь минувшего давно уже стал хладным пеплом, мы открываем старую книгу. И на ее замусоленных страницах вновь оживают сказания павших, летопись истерзанной империи, повествования о мирах, лишенных тепла. Очаг погас; его пламя, как и искры жизни, — не более чем воспоминания, которые хранят затухающие глаза. Какие мысли, какие чувства рождаются во мне при соприкосновении с «Книгой павших», когда я открываю ее и глубоко вдыхаю неповторимый запах истории? Так вслушаемся же в слова, несущие в себе дыхание былого. Эти сказания прошлого — наше настоящее и будущее наших потомков. Мы сами являемся историей, повторяемой вновь и вновь, и так будет всегда, до скончания времен.


Да, мертв император!

И нет его правой руки, отсеченной, остыть успевшей.

Но запомните их уходящие тени;

растворяясь, уносят они память о муках кровавых,

прочь уносят от смертных очей…

Низвергнут скипетр ныне,

угас золотой светильник,

а в очаге просторном, где огню бы пылать и пылать,

семь лет уже стынут камни…

Да, мертв император,

И мертв его спутник верный; веревка обрезана чисто.

Но знайте: вернутся они,

восстанут из мрака в лохмотьях одежд погребальных

и верных обнимут своих.

Вы рано пели по ним панихиду,

еще не кончится нынешний день,

как обагрится вздыбленная земля и семикратный

призыв к отмщенью

вспыхнет в непроницаемо-черных глазах.

Взывание к Тени (1. 1. 1-18). Фелисина (р. 1146)

ПРОЛОГ

1154 год сна Верны, Спящей богини

96 год от основания Малазанской империи

Последний год правления императора Келланведа


Пятна ржавчины на черной, щербатой поверхности флюгера, венчавшего собой одну из стен Ложного замка, казались высохшими морями крови. Вот уже целое столетие он вращался на наконечнике старинного копья, притороченного к вершине крепостной стены. Уродливый и бесформенный, флюгер этот никогда не знал пламени кузнечного горна. Холодный молот кое-как придал ему облик крылатого демона, обнажающего зубы в злобной усмешке, а те, кто укреплял его на крепостной стене, обрекли флюгер отзываться отчаянным скрипом на каждый порыв ветра.

Сегодня ветры боролись друг с другом за право разносить но небу столбы дыма, клубящиеся над Мышатником — самым бедным и беспокойным кварталом города Малаза. Первым пришел легкий бриз со стороны моря. Он разбился о грубые крепостные стены, и флюгер замолчал, но ненадолго. Ветер переменил направление и понес смрадные дымы Мышатника в сторону моря.

Ганоэс Стабро Паран из Дома Паранов встал на цыпочки и выглянул за зубец стены. За его спиной возвышался Ложный замок. Некогда он был сердцем империи, а Малаз — ее столицей. Теперь же, после покорения материка, город утратил былое величие и в замке воцарился один из кулаков. Так в Малазанской империи официально именовали военных наместников.

Древняя крепость, возвышающаяся над Малазом, не занимала внимание Ганоэса. Чего сюда ходить, когда и так все видано-перевидано? Знакомый с детства двор, мощенный грубым булыжником, старая башня, первый этаж которой превратили в конюшню, а верхние сделались пристанищем для ласточек, голубей и летучих мышей. Все это давным-давно наскучило Ганоэсу. Когда-то он полазал и по старой крепости, в одном из помещений которой его отец сейчас препирался с портовыми властями за величину пошлин на вывоз вина. Раньше Ганоэс мог здесь свободно разгуливать. Но теперь времена изменились, и путь внутрь крепости был заказан даже отпрыску благородного рода. Там находилась резиденция кулака, и во внутренних покоях вершились важные государственные дела, касавшиеся острова и города Малаза.

Забыв про Ложный замок, Ганоэс глядел на город. Судя по струйкам дыма, беспорядки в любой момент могли выплеснуться за пределы населенного беднотой Мышатника и перекинуться на остальные части Малаза. Ложный замок стоял на скале, примерно в восьмидесяти саженях над городом, а квадратная башенка, избранная Ганоэсом в качестве смотровой площадки, добавляла еще шесть. Чтобы туда попасть, он поднялся по лестнице, вырубленной в известняке. Мышатник находился на другом конце города — беспорядочное скопление ютящихся друг к другу лачуг, которые разделяла мутная река, текущая к бухте. О том, что сейчас там творилось, можно было только догадываться: наблюдению мешало не только расстояние, но и все более густеющие столбы черного дыма.

Очаги бунта пытались подавить с помощью магии. Эти вспышки и разрывы Ганоэс не спутал бы ни с чем. От них полуденный воздух потемнел, как во время грозы, и стал тяжелым.

Бряцая оружием, по ступенькам поднялся воин. На руках его были боевые перчатки, ножны длинного меча задевали каменный пол.

— Доволен, что родился благородным, парень? — спросил он, окидывая серыми глазами дым над Мышатником.

Ганоэс повернулся к воину. Он знал все дивизии вооруженных сил империи и сразу понял, что этот — из отборной дивизии, являющейся личной гвардией императора. Темно-серый плащ воина скреплялся на плече серебряным значком: каменный мост, объятый рубиновым пламенем. Воинов этой дивизии называли «сжигателями мостов».

Мальчик не особо удивился; в последнее время возле Ложного замка можно было встретить немало воинов высокого ранга и государственных сановников. Правда, теперь столицу империи перенесли в Анту, однако Малаз по-прежнему оставался важным стратегическим портом, а с началом Корельских войн его значение возросло еще больше.

— Это правда? — набравшись смелости, спросил Ганоэс.

— Что правда?

— Дассем Ультор, первый меч империи… Перед отъездом из Анты мы слышали… Он мертв? Это правда? Дассем и впрямь погиб?

Воин слегка вздрогнул, но продолжал смотреть на пылающий Мышатник.

— Война есть война, — сказал он тихо, обращаясь больше к самому себе.

— Вы ведь из Третьей армии. Я подумал… Третья армия была с ним там, в Семиградии. В Игатане…

— Клобук тебя накрой! Тело Дассема еще продолжают искать в дымящихся развалинах этого проклятого города, а в трех тысячах лиг от тех мест даже купеческий сын успел узнать то, что положено знать лишь немногим.

Воин говорил с ним, не поворачивая головы.

— Не знаю, кто тебе рассказал про его гибель, но советую держать язык за зубами.

Ганоэс пожал плечами.

— Говорят, он отрекся от бога.

Наконец воин обернулся к мальчику. Лицо «сжигателя мостов» было изуродовано шрамом, левая щека и подбородок обожжены.

«Слишком молод для офицера», — подумалось Ганоэсу.

— Извлеки из этого урок, парень.

— Урок?

— Любое решение, которое ты принимаешь, способно изменить мир. Лучше всего жить так, чтобы боги тебя не заметили. Хочешь быть свободным, парень, — живи тихо.

— Я хочу стать воином, героем.

— В детстве все хотят быть героями. Повзрослеешь — расхочется.

Флюгер Ложного замка вновь отчаянно заскрипел. Ветер, подувший с моря, отогнал удушливый дым, принеся ему на смену вонь гниющей рыбы и прочие «ароматы» густо заселенного побережья.

Появился еще один «сжигатель мостов». У него за спиной висела обшарпанная скрипка. Он был высок, жилист и очень молод, всего на несколько лет старше двенадцати летнего Ганоэса. Лицо и запястья покрывали странные пятна, форменное одеяние ему выдали отнюдь не вчера, а доспехи представляли собой пеструю иноземную смесь. На поясе у него висел короткий меч в потрескавшихся деревянных ножнах. Чувствовалось, оба «сжигателя мостов» были давними боевыми друзьями. Второй воин прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть за дымовой завесой над Мышатником.

— Плохо дело, когда маги теряют голову, — сказал он. — Тогда все их могущество летит псу под хвост. Вряд ли нам стоит держать целый штат боевых магов. Хватило бы и нескольких «свечных ведьм».

Офицер вздохнул:

— Посмотрим, на что они способны.

Солдат усмехнулся.

— Впрочем, чего еще ждать от необстрелянных новичков? Кого-то эта заварушка наверняка испугает на всю оставшуюся жизнь. А кроме того, — добавил он, — по-моему, там хватает тех, кто исполняет еще чьи-то приказы.

— Пока это лишь догадка.

— А разве то, что творится в Мышатнике, — не доказательство?

— Возможно.

— Ты слишком уклончив, — сказал солдат. — Угрюмая говорит — это твоя главная слабость.

— Угрюмая — головная боль императора, а не моя.

Его собеседник пробормотал:

— А может быть, и наша общая, пока не стало слишком поздно.

Командир промолчал и медленно повернулся к собеседнику. Тот пожал плечами:

— Всего лишь предчувствие. Ты же знаешь: она взяла себе новое имя. Ласэна.

— Ласэна?

— Напанское словечко, которое означает…

— Я знаю его значение.

— Надеюсь, императору оно тоже известно.

— Это значит «хозяйка трона», — сказал Ганоэс.

Оба воина обернулись к нему.

Ветер опять поменял направление, и всем троим пришлось выслушать душераздирающие жалобы флюгера. От крепостных стен веяло холодом.

— Мой учитель — напанец, — пояснил Ганоэс.

Позади раздался еще один голос, женский, холодный и властный:

— Капитан!

Оба воина обернулись, но без излишней спешки. Офицер сказал своему товарищу:

— Новой роте нужно подкрепление. Пошли Дуджека и его ребят, да пусть прихватят несколько саперов, чтобы сдержать огонь. Только еще не хватало спалить Малаз дотла.

Солдат кивнул и проследовал мимо женщины, не удостоив ее и взглядом.

Женщина стояла у самого входа в квадратную смотровую башенку. По обе стороны от нее замерли телохранители. Темно-синяя кожа выдавала в ней напанку, но всем остальным она ничем не отличалась от прочих женщин, служивших в малазанской армии. Серый плащ, волосы мышиного цвета, по-военному коротко подстриженные, черты лица тонкие и весьма неприметные. Но от вида телохранителей женщины Ганоэсу стало страшно. Оба высокие, в черных одеждах, руки скрещены на груди и плотно засунуты в рукава. Лица телохранителей закрывали капюшоны. Ганоэс никогда раньше не видел «когтей», но инстинктивно почувствовал, что оба принадлежат к этой тайной и очень могущественной организации. Значит, эта женщина…

Капитан сказал:

— Опять, Угрюмая, мне приходится расхлебывать заваренную тобой кашу.

В голосе воина слышалось презрение. «И как он не боится?» — мысленно удивился Ганоэс. Все знали, что не кто иной, как Угрюмая, создала «Коготь» и главенствовала над ним, деля власть разве что с императором.

— Капитан, у меня теперь другое имя.

Тот скривился:

— Да, слышал. В отсутствие императора ты стала слишком самонадеянной. Но он не единственный, кто помнит тебя обыкновенной девкой-служанкой из Старого города. Правда, много воды утекло с тех пор.

Выражение лица женщины ничуть не изменилось, будто она и не слышала обидных слов.

— Я отдала совсем простой приказ, — сказала она. — Похоже, твои новобранцы не справились даже с этим заданием.

— Да, совсем просто бросить необстрелянных сопляков, а потом упрекать их, что не смогли справиться.

— Меня не касалось, кто именно будет выполнять приказ, — огрызнулась Угрюмая. — Но я разочарована. Мы показали свою слабость тем, кто нам противостоит, а это негоже.

— И кто же нам противостоит? Кучка жалких «свечных ведьм», зарабатывающих на жизнь своими ничтожными способностями? Ну есть у них в укромных местечках на побережье свои школы. Клобук тебя накрой, Угрюмая, ну чем их возня может угрожать империи?

— Новый закон запрещает применение магии и колдовства кем попало!

— Это твои законы, Угрюмая. Они действуют только на папирусе. Можешь не сомневаться: когда император вернется, он сразу же их отменит.

Женщина холодно улыбнулась:

— Должна вам сообщить приятную новость: корабли для перевозки ваших новобранцев готовы. По правде говоря, мы совсем не будем скучать ни по вам, ни по вашим беспокойным и своевольным солдатам, капитан.

Не говоря больше ни слова и даже не взглянув на мальчика, стоящего за капитаном, она резко развернулась и в сопровождении своих телохранителей вернулась в крепость.

Ганоэс и воин вновь повернулись в сторону Мышатника. Там были видны пробивавшиеся сквозь дым языки пламени.

— Когда-нибудь и я стану воином, — произнес Ганоэс.

«Сжигатель мостов» усмехнулся:

— Если не преуспеешь ни в чем другом, сынок. Только вконец отчаявшиеся люди берут в руки меч. Запомни мои слова и мечтай о чем-нибудь более достойном.

Ганоэс нахмурился:

— Вы не похожи на других солдат, с которыми я говорил. Своими рассуждениями вы напоминаете мне моего отца.

— Но я не твой отец, — отрезал капитан.

— В мире и без меня хватает виноторговцев, — сердито бросил ему Ганоэс.

Капитан прищурился и открыл было рот для того, чтобы подобающе ответить самоуверенному мальчишке, но передумал.

Довольный собой, Ганоэс Паран повернулся к горящему кварталу.

Флюгер Ложного замка заскрежетал опять. Стену обдало горячим дымом. К запахам горящих тряпок, крашеного дерева и разогретых камней отчетливо примешивался новый, с тошнотворно сладким привкусом.

— Они подожгли скотобойню, — процедил сквозь зубы Ганоэс. — Свиньи.

Капитан поморщился. Он долго молчал, потом облокотился на зубец стены и, не глядя на Ганоэса, проговорил:

— Поступай как знаешь, парень. Тебе жить.



КНИГА ПЕРВАЯ

Осада Крепыша

…На восьмой год вольные города Генабакиса призвали наемные армии, дабы противостоять натиску сил империи. Среди войск наемников особую храбрость проявила Малиновая гвардия под командованием принца Казза Давора (смотри тома III и V), полки тистеандиев, явившиеся из Дитя Луны и сражавшиеся под началом Каладана Бруда, и множество прочих воинов и полководцев.

Малазанская империя располагала Второй, Пятой и Шестой армиями, а также легионами морантов под командой Железного кулака Дуджека Однорукого.

Оглядываясь на события прошлого, необходимо отметить два важных обстоятельства. Во-первых, заключенный в 1156 году союз с морантами привнес фундаментальные изменения в военную науку Малазанской империи, что не замедлило дать свои благотворные плоды. Во-вторых, вовлечение в войну тистеандийских магов из летающей базальтовой крепости, именуемой Дитя Луны, ввело в обиход сражений силы магии со всеми разрушительными последствиями

В 1163 год сна Верны осада города Крепыш завершилась грандиозным пожаром, устроенным магами. Невзирая на реальность этого события, потомкам оно кажется легендой.

Имперские кампании 1158–1194, том IV, Генабакис. Имригип Таллобант (р. 1151)

ГЛАВА 1

Камни на старой дороге…

тогда по ним цокали гулко

подковы копыт, и барабаны гремели…

Я видела: шел он от моря,

средь красных холмов,

он шел на закате — совсем еще мальчик —

среди других сыновей и братьев,

таких же призрачных воинов.

Прошел он, меня не заметив,

сидевшую на придорожном камне.

Он громко шаги чеканил. А мне

нужно было только

увидеть его на дороге…

Вот идет мальчик-солдат,

за ним другой, третий.

Сердца их пока не успели остыть

и стать холоднее железа.

Плач матери. Автор неизвестен

1161 год сна Верны

105 год Малазанской империи

7 год правления императрицы Ласэны


— Поддеть и проглотить, — проворчала старуха. — Так поступает императрица, да и боги ведут себя не лучше.

Она наклонилась и плюнула, после чего обтерла запекшиеся губы грязным платком.

— Трех мужей и двух сыновей проводила я на войну.

Девочка-подросток, дочь рыбака, смотрела па проезжающих мимо солдат. Глаза ее блестели, она едва слушала бормотание старухи. Какие ладные всадники, какие кони! Лицо девочки раскраснелось, но вовсе не от жары. День угасал; предзакатное солнце окрашивало местность в цвет девчоночьих щек. Со стороны моря ощутимо тянуло прохладой.

— То было еще во времена императора, — продолжала старуха. — Надеюсь, Клобук поджаривает душу этого негодяя на вертеле. Да, девочка, Ласэна — мастерица разбрасывать кости. Вот и его косточки она расшвыряла в разные стороны. Согласна?

Юная рыбачка рассеянно кивала. Как и полагается простолюдинам, они обе стояли на обочине, смиренно пережидая, пока проедут кавалерийские полки. У старухи был большой мешок с репой, девочка придерживала на голове тяжелую корзину. Старуха то и дело перебрасывала свою ношу с одного плеча на другое. Впереди была движущаяся стена всадников, позади — канава, засыпанная острыми обломками камней. Старуха и девочка оказались на узкой полоске, где даже не оставалось места для мешка.

— Сколько костей пораскидано за эти годы! Думаешь, только мужские — кости мужей, отцов и сыновей? Нет, там и женских косточек полно: матерей, жен, дочерей. А Ласэне все равно. И империи все равно.

Старуха снова плюнула.

— Три мужа и два сына, по десять монет казенных денег в год за каждого. Пять на десять — пятьдесят. Пятьдесят монет в год за мое одиночество. Щедрая плата за холодную зиму и холодную постель! Вот так-то, красавица.

Девочка отерла пыль со лба. Ее глаза продолжали жадно следить за всадниками. Молодые воины, казалось, не замечали ничего вокруг и сосредоточенно глядели прямо перед собой. Немногочисленные женщины-кавалеристки держались в седлах умопомрачительно прямо, а свирепым видом даже превосходили мужчин. На шлемах всадников играли красные блики вечернего солнца.

— Ты ведь рыбацкая дочь, верно? — произнесла старуха и, не дождавшись ответа, продолжала: — Я тебя уже видала и на дороге, и на берегу. И на рынке встречала, вместе с отцом. Плохо ему без руки. Поди, тоже на войне оставил? Видишь, и его кости достались ненасытной Ласэне.

Старуха сердито рубанула рукой воздух.

— Я живу в крайнем доме. Одна. А монеты трачу на свечи. Каждый вечер я зажигаю пять свечей. Пять свечей — семья старой Ригги. А что у тебя в корзине, милая?

Девочка едва сообразила, что вопрос обращен к ней. Она оторвалась от разглядывания воинов и улыбнулась старухе.

— Извините, — сказала она, — но лошади так громко стучат копытами. Вы меня о чем-то спрашивали?

— Спрашивала, красавица. Что у тебя в корзине? — уже громче произнесла старуха.

— А-а. Там бечева. Должно хватить на три сети. Одна нам нужна уже завтра. Отец потерял последнюю сеть. Ее затянуло на глубину вместе с уловом. А ростовщик Ильгранд требует деньги, которые нам одолжил. Так что завтра непременно нужно поймать что-нибудь. И побольше.

Девочка снова улыбнулась и перевела взгляд на всадников.

— Какие красивые, — с восхищением выдохнула она.

Ригга вдруг протянула руку, ухватила прядь черных волос рыбацкой дочери и дернула что есть силы.

Девочка вскрикнула. Корзина на ее голове покачнулась, потом съехала на плечо. Напрасно девочка пыталась ее удержать — та была слишком тяжелой. Кончилось тем, что корзина шлепнулась на каменистую землю.

— Ай! — закричала девочка, опускаясь на колени.

Но Ригга потянула ее за волосы и развернула лицом к себе.

— Послушай меня, красавица! — В лицо девочке пахнуло кислым старческим дыханием. — Вот уже сотню лет империя перемалывает своими жерновами эту землю. Ты родилась в империи и другого не знаешь. А я помню другую жизнь. Когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе, Итко Кан был вольной страной. Государством со своим флагом. Мы были свободны.

От тяжелого дыхания Ригги девочку начало тошнить. Она прикрыла глаза.

— Запомни эту правду, дитя мое, или покрывало лжи навсегда скроет ее от тебя.

Голос Ригги монотонно звучал где-то далеко. Слушая его, девочка цепенела.

«Ригга, Риггалая-ясновидица, ведьма, гадающая на воске, которая заманивает души внутрь сальных свечей и сжигает их. Пламя поглощает плененные ею души».

Голос Ригти изменился. Он стал отчужденным и ледяным. Старуха уже не говорила, а вещала:

— Запомни правду. Я последняя из тех, кто скажет ее тебе. А ты последняя из тех, кто слушает меня. Мы связаны с тобой, связаны одной веревочкой.

Пальцы Ригги еще сильнее вцепились в волосы девочки.

— Там, за морем, императрица всадила нож в нетронутую землю. Теперь вместе с приливом оттуда приходит кровь. Если не убережешься, кровавый прилив унесет и тебя. Тебе вложат в руку меч, дадут прекрасную лошадь и пошлют за море. И тогда душу твою окутает мрак. Слушай же! Ригга убережет тебя, ибо мы с тобой неразрывно связаны. Но это все, что я смогу сделать, понимаешь? Обрати взор на владыку, повелевающего Тьмой. Его рука освободит тебя, хотя он и не узнает об этом…

— Ты чего прицепилась к девчонке? — раздался чей-то грубый голос.

Ригга повернула голову к дороге. Один из всадников остановил лошадь. Ясновидящая отпустила волосы девочки.

Дочь рыбака шагнула назад, но споткнулась о камень и упала. Очухавшись от боли и взглянув вверх, она увидела, что первый всадник уже проехал, а напротив Ригги стоял другой.

— Ты еще и издеваться будешь над этой милашкой, старая карга? — зарычал солдат.

В воздухе блеснула тяжелая металлическая перчатка. Удар пришелся Ригге прямо по голове. Старуха зашаталась.

Видя, как Ригга медленно оседает на землю, девочка вскрикнула. По лицу старухи тонкой струйкой текла кровь. Всхлипывая, девочка бросилась к ней, чтобы помочь.

Странно, но предсказания старой ведьмы проскользнули внутрь сознания девочки, будто камень, брошенный в воду. Однако, сколько она ни пыталась, ей было не вспомнить ни одного слова, произнесенного Риггой. Она потянула Риггу за шерстяной платок, потом осторожно перевернула старуху. Кровь успела залить Ригге половину лица. Одна струйка текла за ухом, другая бежала из уголка рта по подбородку. Остекленевшие глаза ведьмы смотрели в никуда.

Девочка глотала воздух, в отчаянии озираясь по сторонам. Кавалеристы скрылись вдали, оставив после себя только облако пыли. На дороге валялся старухин мешок. Вместе с репой из него в дорожную пыль выкатилось пять сальных свечей. Пыль все еще вилась в воздухе, мешая девочке дышать. Юная рыбачка отирала лицо и одновременно глазами искала корзину с бечевой.

— Оставь эти свечи, — вдруг пробормотала она не своим, а взрослым, надтреснутым голосом. — Их уже не вернешь. Подумаешь, еще горсть разбросанных костей. Не обращай внимания.

Девочка побрела к связкам бечевы, выпавшей из плетеной корзины. Когда она заговорила снова, голос ее был чистым и юным:

— Хорошо хоть бечева уцелела. Мы будем работать всю ночь и успеем сплести сеть. Отец меня ждет. Он стоит на крыльце дома и высматривает, не иду ли я.

Девочка остановилась. Ее охватила дрожь. Солнце почти закатилось. От теней исходил непривычный для этого времени года холод.

— Приближается, — опять не своим голосом произнесла девочка.

Ей на плечо опустилась чья-то рука в мягкой перчатке. У девочки от ужаса подогнулись колени.

— Успокойся, дитя, — произнес мужской голос. — Все кончено. Старухе уже не поможешь.

Юная рыбачка подняла голову. Над ней возвышался человек, одетый в черное. Его лицо скрывалось в тени капюшона.

— Это солдат ее ударил, — начала она детским голосом. — А нам с отцом очень нужно поскорее сплести сеть.

— Давай-ка для начала я помогу тебе встать, — сказал незнакомец.

Руки с длинными пальцами легко подняли девочку с земли. На какое-то мгновение ее ноги повисли в воздухе, но человек тут же опустил ее.

Потом девочка увидела еще одного человека — тот был ниже ростом и тоже в черном. Он стоял на дороге и глядел вслед удаляющемуся войску. Когда этот человек заговорил, голос его шелестел, как сухой тростник на ветру.

— Не слишком ценная жизнь, — сказал он, не оборачиваясь. — Жалкий талант, давно лишенный даже искры настоящего дара. Может, в прошлом она была способна на большее, но этого мы теперь не узнаем.

Девочка нагнулась над мешком Ригги и подняла свечу. Когда она выпрямилась, в ее глазах вдруг появилась жесткость. Девочка с явным презрением плюнула на дорогу.

Второй незнакомец перестал наблюдать за удалявшимися всадниками и повернулся к девочке. Казалось, под его капюшоном нет ничего, кроме теней. Девочка отшатнулась.

— Это была достойная жизнь, — прошептала она. — Видите свечи? Их пять. Пять свечей для…

— Некромантии, — перебил ее незнакомец.

Тот, что был выше, мягко произнес:

— Я вижу их, дитя, и знаю, для чего они предназначены.

Его спутник хмыкнул.

— Ведьма заарканила себе пять ничтожных, слабых душонок. Ничего более. — Он мотнул головой. — Я слышу их. Они ее зовут.

Глаза девочки наполнились слезами. Ее охватила непонятная боль, поднимающаяся откуда-то изнутри, из черного камня в ее душе. Несколько раз всхлипнув, девочка вытерла щеки.

— Откуда вы пришли? — резко спросила она незнакомцев. — Мы не видели вас на дороге.

Человек, что находился рядом с ней, встал вполоборота.

— С другой стороны, — улыбаясь, ответил он. — Мы ждали, как и вы.

Второй хихикнул.

— Вот именно, с другой стороны.

Он тоже посмотрел на дорогу и поднял руки.

Затаив дыхание, девочка следила, как на землю опускается тьма. Через миг раздался громкий, разрывающий душу звук, и тьма немного рассеялась. От того, что увидела девочка, ее глаза округлились.

Человека пониже окружали могучие гончие Тени. Их глаза горели желтым огнем, все они смотрели туда же, куда и он.

Девочка услышала его шепот, больше похожий на шипение:

— Ну что, не терпится? Тогда вперед!

Гончие молча поднялись и пошли по дороге.

Их хозяин обернулся и сказал высокому спутнику:

— Ласэне будет о чем поразмыслить.

Он снова хихикнул.

— Стоит ли все осложнять? — устало поинтересовался первый.

Второй насторожился.

— В колонне их уже заметили.

Он снова мотнул головой. Со стороны ушедшей колонны донеслось дикое ржание коней. Хозяин гончих вздохнул.

— Ну, ты решился, Котиллион?

— Упоминание моего имени, — раздумчиво произнес высокий, — означает, что ты все решил за меня, Амманас. Мы ведь теперь не можем ее бросить, правда?

— Конечно нет, старина. Ни в коем случае.

Котиллион взглянул на девочку.

— Да, она нам подойдет.

Юная рыбачка закусила губу. Не выпуская из рук свечу Ригги, она отступила на шаг и со страхом переводила широко раскрытые глаза с одного человека на другого.

— Жаль, — сказал Амманас.

Котиллион, казалось, хотел кивнуть, но вместо этого откашлялся и произнес:

— Это потребует времени.

В голосе Амманаса послышалось удивление.

— А оно у нас есть? Настоящая месть подразумевает медленное и продуманное преследование жертвы. Разве ты забыл ту боль, которую она однажды причинила нам? Сейчас у Ласэны есть поддержка. Но стена, на которую она опирается, может рухнуть, причем без нашей помощи. Удовлетворит ли это нас?

Котиллион ответил холодно и сухо.

— Ты всегда недооцениваешь императрицу. Учитывая наши нынешние обстоятельства… Нет, — он указал на девочку, — она нам нужна. Ласэна делает все, чтобы раздразнить Дитя Луны, не понимая, что ворошит палкой в осином гнезде. Сейчас самое время.

Вместе с конским ржанием издали донеслись едва слышимые крики. Кричали мужчины, кричали женщины, и их предсмертные вопли больно били девочку в самое сердце. Она посмотрела на неподвижное тело Ригги на дороге, потом на Амманаса. Она хотела было бежать, но ноги ее ослабели. Амманас подошел к девочке вплотную и стал ее разглядывать, хотя лицо его под капюшоном по-прежнему оставалось невидимым.

— Рыбачка? — мягко спросил он.

Девочка кивнула.

— А имя у тебя есть?

— Хватит! — отрезал Котиллион. — Это тебе не кошки-мышки, Амманас. Я ее выбрал, я и дам ей имя.

Амманас отошел.

— Жаль, — снова произнес он.

Девочка беспомощно подняла руки.

— Пожалуйста, — взмолилась она, обращаясь к Котиллиону. — Я ничего не сделала! Мой отец — бедный рыбак, но он заплатит вам, сколько сможет. Я ему нужна, и бечева тоже. Он ведь ждет меня! — В отчаянии она опустилась на землю. — Я ничего не сделала! Пожалуйста…

— У тебя больше нет выбора, дитя, — пояснил Котиллион. — Ты узнала наши имена. Этого уже достаточно.

— Я их никогда раньше не слышала! — воскликнула девочка.

Котиллион вздохнул.

— После того что случилось на дороге, тебя наверняка станут расспрашивать. Это неприятно. Есть те, кто знает наши имена.

— Видишь ли, девочка, — добавил Амманас, подавив смешок, — мы не собирались быть здесь. Есть ведь имена и… имена. — Он повернулся к Котиллиону и добавил ледяным тоном: — С ее отцом надо бы потолковать. Может, направить к нему моих гончих?

— Нет, — сказал Котиллион. — Пусть живет.

— Тогда как?

— Полагаю, — произнес Котиллион, — круглой суммы будет достаточно, чтобы он согласился. Думаю, ты еще не разучился творить подобные штучки при помощи магии? — с очевидным сарказмом добавил он.

Амманас хихикнул.

— Бойтесь Теней, дары приносящих.

Котиллион снова посмотрел на девочку и развел руки в стороны. Тени, до того окружавшие его лицо, теперь растеклись по всему телу.

Когда Амманас заговорил, девочке показалось, будто слова его доносятся издалека.

— Она идеальна. Императрица никогда ее не заподозрит.

Он заговорил громче:

— Не так уж и плохо, дитя, быть рукой бога.

— Поддеть и проглотить, — быстро ответила юная рыбачка.

Котиллион застыл от этого странного выражения, потом пожал плечами. Тени заклубились и поглотили девочку. Когда их холодное дыхание коснулось ее сознания, оно провалилось во тьму. Последним из запомнившихся ей ощущений было ощущение мягкого свечного сала в правой ладони. Размягченное сало ползло у нее между пальцев.


Капитан заерзал в седле и бросил взгляд на женщину, ехавшую рядом с ним.

— Мы перекрыли дорогу с обеих сторон, адъюнктесса. Всех путников заворачиваем назад. Так что слухи не просочатся.

Капитан щурился и моргал. Жаркая шерстяная шапочка, надетая под шлем, натерла ему лоб.

— Вам что-то мешает, капитан?

Он покачал головой, продолжая глядеть на дорогу.

— Шлем болтается. Когда я надевал его в последний раз, у меня было больше волос.

Адъюнктесса императрицы промолчала.

Полуденное солнце слепило глаза. Дорога отчаянно пылила. По грузному телу капитана текли струйки пота. У него разболелась поясница. Последний раз он сидел на лошади много лет назад и успел утратить навыки верховой езды.



Годы, когда чей-то титул заставлял его вытягиваться в струнку, давно прошли. Однако рядом с ним ехала адъюнктесса императрицы, доверенное лицо Ласэны, исполнительница ее воли. Менее всего капитану хотелось выказать свою слабость перед этой молодой и опасной женщиной.

Дорога поднималась в гору. Слева дул соленый ветер, раскачивая деревья с набухшими почками. К полудню ветер становился почти раскаленным и нес с собой зловоние болотистых низин. Когда солнце так палит, неудивительно, что приходится нюхать эту дрянь. Поскорее бы вернуться в Кан.

Капитан старался не думать о том месте, куда они держали путь. Пусть об этом думает адъюнктесса. За годы службы империи он научился в нужные моменты отключать свой мозг. Сейчас как раз и был такой момент.

— И давно вы здесь, капитан? — спросила адъюнктесса.

— Угу, — буркнул он.

— Сколько? — спросила женщина, немного помолчав.

— Тринадцать лет, адъюнктесса, — помешкав, ответил он.

— Значит, вы еще сражались за императора?

— Да, — односложно ответил капитан.

— И вам удалось благополучно пережить чистки.

Капитан пристально посмотрел на адъюнктессу. Если она и почувствовала его взгляд, то не подала виду. Ее глаза безотрывно глядели на дорогу. Первая помощница императрицы легко держалась в седле. Слева у нее на поясе висел меч, всегда готовый к сражению. Ее волосы были либо коротко острижены, либо полностью заправлены под шлем.

«Гибкая, ничего не скажешь», — подумал капитан.

— Ну как, вдоволь на меня насмотрелись? — поинтересовалась адъюнктесса. — Я спрашиваю о чистках, проведенных императрицей после безвременной кончины ее предшественника.

Капитан скрежетнул зубами, потом наклонил голову, чтобы потереться подбородком о завязки шлема. Он не успел побриться, а щетина неприятно кололась.

— Не всех убивали, адъюнктесса. Жители Итко Кана не слишком воинственны. Здесь не было бунтов, а потому не было и массовых казней, сотрясавших империю. Мы просто сидели и выжидали.

— Понимаю, — произнесла адъюнкт, слегка улыбнувшись. — Вы ведь незнатного происхождения, капитан. Так?

— Будь я знатного происхождения, — пробормотал он в ответ, — я бы не выжил даже здесь, в Итко Кане. Мы оба знаем это. Канцы любят подурачиться. Но приказ императрицы был таков, что даже завзятые фигляры не посмели его ослушаться, — усмехнулся он.

— Где вы сражались до этого?

— На Виканских равнинах.

Они поехали молча, миновав случайно встретившегося им солдата. Деревья по левую сторону исчезли, открыв вид на морское побережье.

— Сколько солдат вам пришлось задействовать, чтобы удерживать эту местность?

— Тысячу сто.

Адъюнктесса повернула голову, холодно взглянув на капитана.

Капитан выдержал ее взгляд.

— Пространство, на котором собраны жертвы резни, тянется на половину лиги вдоль побережья и на четверть лиги в глубь суши.

Адъюнктесса выслушала его слова.

Они подъезжали к вершине холма. На обочине дороги стояло десятка два солдат. Остальные теснились на самой вершине. И все глядели на них двоих — на грузного капитана и поджарую адъюнктессу императрицы.

— Приготовьтесь, адъюнктесса. Поверьте, не так-то легко выдержать их взгляды.


Главная помощница императрицы смотрела на лица солдат, стоявших в оцеплении. Перед ней были закаленные воины, ветераны, участвовавшие в осаде Ли Хенга и виканских войнах на северных равнинах. Они знали свое ремесло и, казалось, давным-давно должны были бы привыкнуть к неизбежностям войны. Однако глаза солдат странно блестели; казалось, этим суровым воинам хочется, чтобы она что-то им сказала. Что? Ободряющие, утешительные слова? Но этого она не умела, никогда не умела. Здесь они с императрицей были очень похожи. Ласэна тоже не умела ободрять и утешать. Только приказывать.

Из-за холма доносились крики чаек и ворон. Птиц было очень много, и их крики сливались в пронзительный галдеж. Стараясь не смотреть на солдат из оцепления, адъюнктесса пришпорила лошадь. Капитан поехал следом. Оба поднялись на гребень холма и остановились, глядя вниз. Отсюда дорога шла под уклон и хорошо просматривалась на довольно большое расстояние.

Тысячи ворон сплошным ковром покрывали равнину; они вились над канавами и ямами, сидели на возвышенностях. Под черно-белым покровом крыльев находился другой «ковер», состоявший из красных форменных мундиров. То тут, то там торчали разлагающиеся на жаре лошадиные туши. Иногда в черно-бело-красном месиве поблескивал металл.

Капитан встал на стременах и развязал ремешки, удерживавшие шлем. Он медленно снял его, потом снова сел в седло.

— Госпожа адъюнктесса…

— Меня зовут Лорна, — тихо ответила она.

— Сто семьдесят пять мужчин и женщин. Двести десять лошадей. Девятнадцатый полк конницы Итко Кана… — Капитан умолк и посмотрел на Лорну, потом тихо добавил: — Все мертвы.

Лошадь под капитаном вдруг попыталась встать на дыбы, словно ее пришпорили. Он поспешно схватил поводья и осадил ее. Ноздри животного продолжали раздуваться; лошадь прижала уши и вся дрожала. Жеребец адъюнктессы не пошевелился.

— Госпожа Лорна, все наши воины успели обнажить оружие. Все сражались с теми, кто на них напал. И все погибли, не убив ни одного врага.

— Вы осмотрели побережье? — спросила Лорна, не отрывая взгляда от дороги.

— Никаких следов высадки, — ответил капитан; — Нигде никаких следов: ни от моря, ни к морю. Кроме этих есть еще погибшие. Крестьяне, рыбаки, просто проезжие. И все были разорваны в клочья: дети, собаки, скот.

Он вдруг замолчал и отвернулся.

— Более четырехсот погибших, — добавил капитан. — Точно сосчитать было невозможно.

— Да, конечно, — отозвалась Лорна. Ее голос прерывался от волнения. — Свидетелей нет?

— Нет.

К ним приближался всадник. Приникнув к крупу лошади, он что-то шептал ей на ухо, видимо пытаясь успокоить животное. Птицы с криками поднимались, освобождая ему путь, затем снова снижались.

— Кто это? — спросила Лорна.

— Лейтенант Ганоэс Паран. Он, недавно под моим командованием. Из Анты, — пробурчал капитан.

Лорна прищурилась, глядя на молодого человека. Лейтенант остановился, чтобы отдать распоряжения солдатам, расчищавшим дорогу. Потом он выпрямился в седле и посмотрел в сторону капитана и Лорны.

— Паран? Из Дома Паранов?

— Да, голубая кровь и все такое.

— Велите ему подъехать.

Капитан махнул рукой, и лейтенант пришпорил лошадь. Не прошло и минуты, как он оказался рядом с ними и отсалютовал.

И всадник, и конь с головы до ног были покрыты каплями крови и усеяны засохшими кусками мертвой плоти. Вокруг них, остервенело жужжа, кружились мухи и осы. Лорна увидела, что у лейтенанта не такое уж молодое лицо, как ей показалось вначале. Но лучше смотреть на его лицо, чем на следы страшной бойни.

— Лейтенант, вы проверяли, как там, по другую сторону? — спросил капитан.

Паран кивнул.

— Да, господин капитан. Там, внизу, маленькая рыбацкая деревушка, прямо на мысе. Дюжина домишек. И во всех домах, кроме двух, — мертвецы. Почти все лодки на причале. Не хватает одной или двух.

— Лейтенант, что вы видели в пустых домах? — прервала его Лорна.

Прежде чем ответить, он был вынужден подавить нервную Дрожь.

— Один дом на вершине холма, в стороне от дороги. Скорее всего, он принадлежит старухе, чей труп мы нашли на дороге, в полулиге к югу.

— Почему вы решили, что он принадлежит старухе?

— Госпожа адъюнктесса, судя по обстановке и предметам обихода, в доме жила женщина, причем немолодая. К тому же у нее была привычка жечь свечи. Сальные свечи. На дороге мы нашли рассыпавшийся мешок с репой и несколько сальных свечей. И репа, и свечи явно принадлежали мертвой старухе. Добавлю: свечное сало в здешних краях весьма дорого.

— Сколько раз вы проезжали через места этих побоищ, лейтенант? — спросила Лорна.

— Достаточно, чтобы привыкнуть ко всему, — поморщившись, ответил он.

— А кто жил во втором пустом доме?

— Наверное, какой-то рыбак с дочерью. Дом выходит прямо к причалу. Лодки на причале не было. Может, они выходили в море и спаслись.

— И никаких признаков их возвращения?

— Никаких. Мы, конечно, ищем тела везде: и на дороге, и в поле.

— А на берегу?

— Нет.

Капитан и лейтенант оба глядели на Лорну, и это ей очень не нравилось.

— Капитан, каким оружием были убиты люди?

Капитан замялся, потом бросил взгляд на лейтенанта.

— Вы все время находитесь здесь, Паран. Наверное, вы лучше меня ответите на вопрос адъюнктессы.

Паран натянуто улыбнулся и ответил:

— Они были убиты… естественным оружием.

Капитану показалось, что его сейчас вытошнит. Этот мальчишка подтвердил то, в чем он очень не хотел себе признаваться.

— Как это понимать — «естественным оружием»? — спросила недоумевающая Лорна.

— В основном зубами. Очень большими и острыми.

Капитан откашлялся.

— Волков в Итко Кане нет уже сотню лет. Во всяком случае, никаких волчьих трупов нам не попадалось…

Паран отвел взгляд от подножия холма.

— Будь это волки… я даже в детских сказках не слышал, чтобы волки были величиной с мула. Но главное — никаких следов. Ни от лап, ни вообще. Даже клочка шерсти нет.

— Значит, не волки, — сказала Лорна.

Паран пожал плечами.

Адьюнктесса императрицы глубоко вдохнула, потом осторожно и медленно выдохнула.

— Я хочу осмотреть рыбацкую деревню.

Капитан принялся надевать свой шлем, но адъюнктесса покачала головой.

— Мне будет достаточно сопровождения лейтенанта. Надеюсь, что вы тем временем вплотную займетесь устранением последствий случившегося. Мертвых убрать, и как можно быстрее. Все признаки резни ликвидировать.

— Будет исполнено, адъюнктесса, — произнес капитан, старательно пряча довольную улыбку.

Лорна повернулась к молодому аристократу.

— Едемте, лейтенант.

Ганоэс кивнул и поехал вперед.


Когда птицы начали нехотя подниматься со своих мест, взлетая перед приближающимися людьми, адъюнктесса искренне позавидовала капитану. Стараниями этих крылатых пожирателей падали перед Лорной обнажилось месиво, состоявшее из сломанного оружия, сломанных костей и кусков человеческого и лошадиного мяса. Воздух был душным и тошнотворно-дурманящим. Адъюнктесса видела мертвых солдат; их головы вместе со шлемами были размозжены и разодраны чьими-то гигантскими челюстями. Рядом валялись клочья одежды, разбитые щиты и… конечности, оторванные от тел. Лорне хватило всего несколько мгновений, после чего она заставила себя сосредоточить взгляд на рыбачьей деревушке. Ее чистокровный жеребец, потомок лучших пород Семиградия, боевой конь, привычный к виду крови, теперь потерял всю свою горделивую поступь и осанку.

Он осторожно выбирал места на дороге, куда можно было ступить.

Лорне стало невыносимо, и она решила заговорить с Ганоэсом.

— Лейтенант, вы уже получили назначение?

— Нет, адъюнктесса. Я надеюсь, что меня оставят служить в столице.

Она удивленно подняла брови.

— В самом деле? И как это вам удастся?

Паран сдержанно улыбнулся.

— Это можно устроить.

— Понимаю. — Лорна помолчала. — Знать не очень-то рвется на поля сражений и, опустив головы пониже, предпочитает выжидать.

— Так повелось с самых первых дней империи. Император нас не любил. А императрица просто лжет нам.

Лорна в изумлении посмотрела на молодого человека.

— Вижу, вы рискованный человек, лейтенант. Иначе вы бы поостереглись говорить подобные слова первой помощнице императрицы. Или вы верите в собственную неуязвимость?

— Но это же правда.

— Вы ведь еще достаточно молоды, не так ли?

Казалось, этот вопрос задел лейтенанта. Его гладковыбритые щеки вспыхнули.

— Госпожа адъюнктесса, последние семь часов я провел по колено в крови. Я отгонял от тел чаек и ворон. Хотите знать, как кормятся эти хищники? У них крепкие и острые клювы. Они сдирают с убитых одежду и доспехи, а потом… выклевывают глаза, языки, печень и сердце. Добычи вокруг больше, чем они в состоянии пожрать, и потому куски мяса летят в разные стороны…

Голос лейтенанта дрогнул. Он попытался совладать с собой.

— Нет, адъюнктесса, я уже не молод. А что до моего высказывания — мне все равно. Правды больше нет и не будет.

Они съехали со склона холма. Слева от дорога отходила тропа, ведущая к морю. Паран кивком головы указал на нее и пришпорил коня.

Лорна поехала следом, вперив задумчивый взгляд в широкую спину лейтенанта. Потом переключилась на дорогу. Дорога, что вела к мысу, была совсем узкой. Слева ее подпирала кромка обрыва высотой не менее тридцати футов. Был час отлива. В оставленных морем лужах отражалось небо.

Всадники подъехали к песчаной полосе берега. Мыс вздымался невысоким холмистым лугом, на котором стояло около дюжины хижин.

Адъюнктесса посмотрела на море. Лодки покачивались у причала, пустовало лишь одно место. Небо над водой было чистым.

Ни одной чайки. Да и к чему им высматривать рыбу, если поблизости — изобилие пищи?

Лорна развернула своего жеребца. Паран тоже развернулся. Он видел, как адъюнктесса сняла шлем и встряхнула длинными рыжеватыми волосами. Они были потными и слипшимися. Лорна выдохнула соленый морской воздух. Их глаза встретились. В глазах лейтенанта был немой вопрос.

— Лейтенант, я ценю вашу смелость и искренность, — сказала Лорна. — Но с мечтой служить в Анте вам придется распрощаться. Отныне вы будете получать приказы от меня как офицер, прикомандированный к моему штабу.

Его глаза сузились.

— Адъюнктесса, вы можете объяснить, что здесь произошло?

Лорна ответила не сразу. Откинувшись в седле, она рассматривала морской простор.

— Здесь побывал маг, обладающий колоссальной силой. Зачем он здесь был и что делал — я не стану даже гадать. Но он устроил превосходный отвлекающий маневр.

Паран даже рот разинул от изумления.

— Почти четыреста человек зверски умерщвлены, а вы называете это отвлекающим маневром?

— Если рыбак с дочерью отправились на лов, они давно должны были бы вернуться, — вместо ответа сказала Лорна.

— Но…

— Вы не найдете их тел, лейтенант.

— И что теперь? — озадаченно спросил Паран.

— Мы возвращаемся.

— То есть как?

Лорна молча тронула жеребца и поехала по тропе. Некоторое время Паран следил за ней глазами, затем нагнал.

— Вы мне так ничего и не объяснили, адъюнктесса.

Она предостерегающе взглянула на него.

Паран упрямо мотнул головой.

— Так дело не пойдет. Если я теперь у вас в штате, я хочу знать, что происходит.

Лорна надела шлем и туго затянула ремешки под подбородком. Растрепанные пряди ее длинных волос закрывали имперскую форму.

— Извольте. Как вы знаете, лейтенант, я не маг…

— Верно, — с холодной усмешкой прервал ее Паран. — Вы только выслеживаете и убиваете их.

— Потрудитесь больше меня не перебивать. Итак, я — живое проклятие для магов всех сортов. Хоть сама я и не занимаюсь магией, но имею к ней некоторое отношение. Некоторое. Мы, если хотите, знаем друг друга в лицо. Я знаю, как действует магия и как мыслят разные люди, применяющие разные виды магии. Нас упорно подталкивают к выводу, будто резня была случайной и в ней никто не уцелел. И то, и другое — ложь. Мы должны узнать, кому и зачем это понадобилось.

Паран медленно кивнул.

— Вот вам мое первое задание, лейтенант. Отправляйтесь в близлежащий городишко. Напомните-ка мне его название.

— Герром.

— Да, Герром. Там наверняка должны знать эту деревню. Рыбаки продают свой улов на тамошнем рынке. Расспросите жителей, выясните, что это за рыбак, у которого нет никого, кроме дочери. Узнайте их имена, выясните, как оба выглядят. Если понадобится, используйте силу.

— Этого не понадобится, — возразил Паран. — Люди здесь общительны.

Они выехали на дорогу и остановились. На дороге, среди мертвых тел, стояли повозки. Волы беспокойно перебирали копытами, заляпанными кровью. Над головами солдат, сваливавших трупы в повозки, вились тысячи птиц. Зрелище вселяло панический ужас. Вдалеке стоял капитан. В руке у него болтался на ремешке нагретый на солнце шлем.

Адъюнктесса угрюмо поглядела на солдат, на капитана, затем обернулась к Парану.

— Сделайте это ради них, лейтенант.


Капитан смотрел на приближающихся всадников и чувствовал, что его спокойные дни в Итко Кане сочтены. Шлем оттягивал руку. Капитан ел глазами Парана. Кажется, этому высокородному ублюдку повезло.

«Похоже, сотня невидимых нитей тянет его к тепленькому местечку в каком-нибудь тихом городишке».

Капитан поймал на себе взгляд Лорны.

— У меня к вам просьба, капитан.

Он вздохнул.

«Просьба. Как же. Императрица каждое утро заглядывает к себе в шлепанцы: не лежит ли там очередная просьба».

— Я вас слушаю, адъюнктесса.

Лорна спешилась, а вслед за ней и Паран. Выражение лица лейтенанта было непроницаемым. Что это? Высокомерие? Или же адъюнктесса задала ему пищу для ума?

— Капитан, — начала Лорна, — насколько мне известно, в Кане сейчас идет набор новобранцев. В имперскую армию записываются не только горожане, правда?

— Конечно. Скажу по правде, горожане не больно-то торопятся пополнять наши ряды. Им в городе и так неплохо живется. К тому же дурные вести доходят туда гораздо раньше. А большинство крестьян даже не подозревают, что в Генабакисе сейчас все валится прямехонько в ворота Клобука. Да и жизнь крестьянская потяжелее городской. По их меркам, горожане просто зажрались. А можно узнать, почему вы спрашиваете?

— Можно.

Лорна смотрела, как солдаты расчищают дорогу.

— Мне нужен список новобранцев за последние два дня. Горожане меня не интересуют. Только деревенские, и то не все. Мне нужны лишь женщины и пожилые мужчины.

— Тогда список будет невелик, — проворчал капитан.

— Я надеюсь, капитан.

— Вы сумели разузнать, что кроется за всей этой бойней?

— Понятия не имею, — ответила Лорна, продолжая глядеть на дорогу.

— Плохи дела, — чуть слышно отозвался капитан.

— Ах да, — повернулась к нему Лорна. — Лейтенант Паран переходит под мое командование. Надеюсь, вы напишете соответствующее распоряжение.

— Как прикажете, адъюнктесса. Люблю писанину.

Лорна одарила его скупой и быстро угаснувшей улыбкой.

— Лейтенант Паран покидает ваш полк прямо сейчас.

Капитан посмотрел на молодого аристократа и улыбнулся. Служить при адъюнктессе — все равно что быть червяком на крючке. Адъюнктесса — крючок, а само удилище — в руках императрицы. Что ж, пусть мальчик повертится.

Судя по кислому выражению его лица, Паран вовсе не был счастлив.

— Слушаюсь, адъюнктесса.

Произнеся эти слова, он вскочил в седло, отсалютовал и поскакал по дороге.

Капитан проводил его взглядом, потом спросил:

— Будут ли еще какие-нибудь распоряжения, госпожа Лорна?

— Да.

Ее тон заставил его вздрогнуть.

— Я хотела бы знать мнение старого солдата насчет присутствия родовой знати в составе высших командных чинов имперской армии.

Капитан угрюмо взглянул на адъюнктессу.

— Ничего лестного я вам не скажу.

— Продолжайте.

И капитан продолжил.


Шел восьмой день набора новобранцев. Штабной сержант Араган сидел за столом и тупо смотрел перед собой затуманенными от усталости глазами. Тем временем капрал втолкнул в комнату очередного молокососа. Что ни говори, а в Кане им просто повезло. Рыбку лучше всего ловить в стоячих водах. Так говорит канский кулак. Старуха она сварливая, но не дура. Ну что знают эти юнцы про армию и сражения? Ничего, кроме россказней. Удобная штука — россказни. Крови они не проливают. От всех этих «доблестных историй» у тебя самого не сведет живот от голода и не промокнут ноги. А когда ты молод и тебе надоело каждый день выгребать из хлева свинячье дерьмо, ты веришь, что все оружие, какое есть в мире, не причинит тебе ни малейшего вреда. Героические россказни рисуют тебе совсем другую жизнь, и тебе хочется поскорее стать ее частью.

Погодите, ребятки. Может, когда окажетесь далеко от Кана, в действующей армии, свинячий хлев в родительском доме вспомнится вам потерянным раем. Будете постигать уроки жизни на собственной шкуре, пока она цела. В этом старуха ой как права.

Сегодняшний день был неудачным. Явился местный капитан, наделал шуму, забрал с собой три роты и даже не пожелал объяснить, что к чему. Мало того, вскоре из Анты пожаловала адъюнктесса императрицы Ласэны. Ясное дело, воспользовалась каким-нибудь из этих проклятых магических Путей. Хотя капитан никогда не видел адъюнктессу, его трясло от одного ее имени. Истребительница магов, эдакий скорпион, которого империя держит в своем кармане.

Араган сидел, уставившись в стол, и ждал, когда капрал начнет говорить. Потом поднял глаза.

Приведенный новобранец, точнее, новобранка вконец озадачила сержанта. Араган открыл рот, собираясь произнести гневную тираду и выставить девчонку за дверь, но так ничего и не сказал. Предписания канского кулака звучали предельно просто: если есть две руки, две ноги и голова — брать. Генабакийская кампания была сущим адом, постоянно требовавшим все новых и новых солдат.

Араган улыбнулся стоящей перед ним девчонке. Руки на месте, ноги на месте, голова тоже. Пока.

— Ну что, девонька, желаешь пополнить ряды малазанского военно-морского флота?

Девчонка кивнула, холодно глядя на Арагана.

Лицо вербовщика застыло.

«Проклятье, ей ведь не больше тринадцати! Будь она моей дочерью… Но почему у нее взрослый взгляд?»

В последний раз он видел такие глаза в Генабакисе, когда проходил с ротой по земле, пережившей пять лет засухи и два года войны. Такие старые глаза бывают у тех, кто голодал и видел смерть.

— Как твое имя, дитя?

— Значит, меня возьмут?

Араган кивнул и вдруг почувствовал, что у него дико разболелась голова.

— Если у тебя нет особых пожеланий, свое назначение ты получишь через неделю.

— Я хочу участвовать в Генабакийской кампании, — не задумываясь, выпалила девчонка. — Хочу служить под командованием Железного кулака Дуджека Однорукого.

Араган заморгал.

— Я это учту, — тихо сказал он. — Так как тебя зовут, воительница?

— Печаль. Меня зовут Печаль.

Араган записал имя в рекрутскую книгу.

— Ты свободна, рядовая. Капрал расскажет тебе, куда идти. И смой грязь с ног, — добавил он.

Девочка ушла. Сержант еще какое-то время скрипел пером, и вдруг его пронзила мысль. Дождя не было уже несколько недель. Между тем грязь на девчоночьих ногах была серо-зеленого цвета, а вовсе не темно-красного. Араган отбросил перо и стал растирать виски.

«Ну вот, наконец голова проходит».


Герром находился в полутора лигах от моря, на Старо-Канской дороге. Некогда оживленная, дорога эта утратила былое значение, когда при императоре построили новую, идущую вдоль побережья. Теперь ею пользовались в основном пешие путники: местные крестьяне и рыбаки, носившие свой товар на продажу.

Куда бы ни взглянул Паран, повсюду валялись клочья материи, поломанные корзины и рассыпанные овощи. Последним свидетелем исхода был хромой мул, стоявший у обочины и утопавший ногами в горе риса. Он едва взглянул на проезжавшего лейтенанта.

Похоже, народ бежал по этой дороге совсем недавно; скорее всего, вчера ночью или же рано утром. Валявшиеся овощи были свежими, фрукты и зелень начали портиться только теперь, оказавшись под палящим солнцем.

Лошадь Парана двигалась медленно. В жаркой дымке появились окраинные строения Геррома — заштатного торгового городишки. Сложенные из кирпича-сырца, все они были похожи друг на друга. Парана удивило полное отсутствие людей. Неужели скрываются от жары? Ни одна собака не выскочила на дорогу, чтобы облаять всадника. Ни одной телеги, если не считать ту, опрокинутую, с застывшим в воздухе колесом. Жуткую картину дополняла мертвая тишина: ни птичьего щебетания, ни жужжания насекомых. Рука Парана потянулась к ножнам и наполовину вытащила меч.

Въехав в Герром, лейтенант остановился. Пока что ему было ясно одно: жители опрометью бежали из города, почти ничего не взяв с собой. Но кто же напал на них? Паран не увидел ни искалеченных тел, ни следов борьбы. Только домашний скарб, впопыхах брошенный обезумевшими от страха людьми. Паран глубоко вдохнул, медленно выдохнул, затем пустил лошадь вперед. Главная улица была, по сути, единственной городской улицей и упиралась тоже в единственное двухэтажное каменное здание имперской управы. Обитые жестью ставни были закрыты, тяжелая входная дверь — тоже.

Возле управы лейтенант спешился, привязал лошадь к торчащему из земли штырю, потом оглянулся назад. Пусто. Вынув меч из ножен, Паран подошел к двери.

Лейтенанта остановил негромкий дробный звук; звук был слишком тихим, и потому Паран услышал его только теперь, стоя перед тяжелой дверью. Изнутри доносилось неясное бормотание, от которого волосы у него встали дыбом. Паран просунул меч в щель и острым концом лезвия надавил на задвижку. Та поддалась. Затем он распахнул дверь.

В неясном свете Паран уловил какое-то движение. Помещение наполнял густой тяжелый запах разлагающихся тел. Лейтенанту стало тяжело дышать, во рту у него пересохло. Он остановился и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Затем он шагнул в переднее помещение, откуда и доносились непонятные гортанные звуки. Комната была полна… черных голубей, воркующих свои бесконечные песни. Под этим живым покровом находилось то, что было когда-то человеком. Распростертое тело лежало на полу, густо измазанное пометом. Удушливо пахло потом и смертью.

Паран шагнул дальше. Голуби зашевелились, но не обратили на него особого внимания.

Сквозь полумрак лейтенант различил несколько мертвых человеческих лиц с пустыми глазами. Их лица имели синюшный оттенок, будто эти люди задохнулись. Паран задержал взгляд на одном из солдат.

— Ох, вредно для здоровья носить форму в наши дни, — пробормотал он.

«Только птицы и услышат эту шутку. Кажется, такой мрачный юмор мне больше не по нутру».

Паран тряхнул головой и прошелся по комнате. Голуби с воркованием уворачивались от его тяжелых башмаков. Дверь в кабинет старшего офицера была приоткрыта. Через небольшие щели в ставнях внутрь проникал тусклый свет. Убрав меч в ножны, Паран вошел в кабинет. Мертвый капитан так и остался сидеть за столом. Его лицо покрывали пятна голубоватого, зеленого и серого оттенков.

Паран смел со стола птичьи перья и заглянул в бумаги, лежавшие перед капитаном. Маслянистые, осклизлые листы папируса раскрошились, едва он коснулся их пальцами.

«Тщательно убрать все следы», — вспомнил он приказ адъюнктессы.

Паран повернулся и быстро вышел наружу. Потом плотно закрыл дверь безжизненной имперской управы.

Едва ли местные жители поняли, что здесь замешана магия. И след, оставленный ею, не обрывался, а уходил дальше.

Паран отвязал лошадь, сел в седло и выехал из покинутого города. Назад он не оглядывался.


Солнце тонуло в багровых облаках на горизонте. Паран изо всех сил старался держать глаза открытыми. Очень длинным был этот день. Чудовищный день. Местность вокруг, когда-то знакомая и безопасная, превратилась во что-то совсем иное — над нею клубились темные магические вихри. Парану совсем не улыбалось провести эту ночь под открытым небом.

Лошадь шла вперед, опустив голову. Медленно опускались сумерки. Подстегиваемый собственными мрачными мыслями, Паран пытался осознать, что же произошло с утра.

Перед мысленным взором промелькнули брезгливое лицо немногословного капитана и гарнизон в Кане, потом сегодняшняя неожиданная встреча с адъюнктессой императрицы. Служба при ней означала головокружительный взлет в его военной карьере; неделю назад он даже и не помышлял о подобном. Пусть отец и сестры не одобряют избранную им профессию, но известие о новом назначении непременно взбудоражит их, если не повергнет в трепет. Как и многие сыновья и дочери знати, он давно мечтал об имперской военной службе. Паран жаждал почета и уважения и тяготился вялым образом жизни, который вела почти вся аристократия. Ему хотелось чего-то более волнующего, чем надзор за поставками вина или разведением лошадей.

Увы, таких, как он, не очень-то торопились зачислять в армию. Им не облегчали путь к офицерской выучке и последующим чинам. Парану вообще не повезло: его отправили в Кан, где гарнизон ветеранов восемь лет подряд зализывал раны былых сражений. Там молодого, неопытного лейтенанта, да еще и аристократа, встретили с плохо скрываемым презрением.

Паран считал, что отношение к нему изменилось после резни на дороге. Он оказался проворнее многих ветеранов, чему в немалой степени способствовала его превосходная боевая лошадь. Более того, чтобы показать остальным свое хладнокровие и выучку, Паран добровольно вызвался возглавить расследование.

Лейтенант делал все, как надо, хотя знакомство с подробностями случившегося доставило ему немало тягостных ощущений. Пробираясь между мертвыми телами, он слышал странные крики, звучавшие не вовне, а в его собственной голове. Глаза Парана подмечали малейшие детали: странный поворот тела, неожиданную улыбку на лице мертвого воина. Однако тягостнее всего на него действовал вид погибших лошадей. Ноздри и пасти животных были в корках засохшей пены — верный признак панического ужаса, охватившего лошадей перед гибелью. Паран не мог без содрогания смотреть на их чудовищные рваные раны. Пятна навоза и желчи покрывали бока некогда гордых скакунов. Повсюду он натыкался на запекшуюся кровь и гниющие куски мяса. Лейтенант едва сдерживался, чтобы не заплакать над трагической участью лошадей.

Паран заерзал в седле, ощущая противную липкость ладоней, лежащих на луке седла. Все это время он держался стойко, но теперь нахлынувшие воспоминания словно разметали и расшатали его дух. Совсем недавно он с молчаливым презрением взирал, как ветераны скрючивались на обочинах и их тошнило желчью. А ведь они отнюдь не были трусами, эти старые солдаты. Последней каплей жутких воспоминаний явилось увиденное в имперской управе Геррома. Еще немного, и все это сметет защитные преграды, которые Паран выстроил у себя внутри.

Лейтенант с трудом выпрямился в седле. Он вспомнил, как с какой-то щеголеватой небрежностью поведал адъюнктессе, что его молодость кончилась. Он рассказал ей и о многом другом, бесстрашно, не задумываясь о последствиях, отбросив все предостережения, которые пытался внушить ему отец.

Ему вдруг вспомнились слова, услышанные в детстве: «Живи тихо». Он отверг их тогда, отвергал и сейчас. Итак, адъюнктес-са заметила и выделила его. Впервые за все это время Паран задумался: стоит ли гордиться ее вниманием? Он вспомнил «сжигателя мостов», с которым судьба столкнула его на смотровой башне Ложного замка. Наверное, нынче тот плюнул бы ему под ноги и сказал: «Зря ты не прислушался к моим словам, сынок. Ну что, стал героем?»

Лошадь Парана рванулась вперед, стуча копытами. Он сжал меч, тревожно вглядываясь в сумрак. Дорога вилась меж рисовых полей, ближайшее крестьянское жилье отстояло от дороги на добрую сотню шагов. Тем временем путь ему преградил чей-то силуэт.

Подул холодный ветер, заставивший лошадь прижать уши и тревожно раздуть ноздри.

Вся одежда странного незнакомца была зеленого цвета: зеленый плащ с большим капюшоном, выцветший зеленый мундир, полотняные облегающие штаны. Даже кожаные сапоги и те были зелеными. Ростом он вряд ли превосходил Парана. На тонком поясе висел всего один длинный кинжал — излюбленное оружие жителей Семиградия. Лейтенант обратил внимание, что кожа на руках незнакомца была сероватого оттенка. Парана поразило обилие колец: по нескольку штук на каждом пальце.

Человек поднял руку, сжимавшую глиняный кувшин.

— Эй, лейтенант, жажда не мучает? — спросил он. Голос незнакомца звучал довольно приятно и вкрадчиво.

— Вас что, послали меня встретить? — вместо ответа спросил Паран, не убирая руки с эфеса меча.

Человек улыбнулся и откинул капюшон. У него было узкое светло-серое лицо и темные раскосые глаза. По возрасту — чуть больше тридцати лет, хотя волосы успели побелеть.

— Адъюнктесса попросила меня о небольшом одолжении, — пояснил незнакомец. — Ей не терпится выслушать твой доклад. Мне поручено препроводить тебя к ней… с поспешением.

Он взмахнул кувшином.

— Но вначале давай-ка перекусим. В моих карманах найдется недурное угощение; во всяком случае, куда вкуснее и обильнее, чем ты нашел бы в какой-нибудь здешней замызганной деревушке. Слезай с лошади и составь мне компанию. Сядем с тобой на обочине, проведем время за трапезой, приятным разговором и созерцанием вечно занятых тяжкими трудами местных крестьян. И как им не надоест так гнуть спину? Кстати, меня зовут Симпатяга.

— Я слышал это имя, — сказал Паран.

— Уж должен был слышать, — подхватил Симпатяга. — Итак, я пред тобой. В моих жилах течет кровь тистеандиев, и ей тесно в человеческом теле. Чтобы облегчить ее участь, я выпускаю кровь из других тел. Уничтожение королевской фамилии в Аи-те — моих рук дело. Король, королева, их сыновья и дочери.

— А также двоюродные, троюродные и прочие родственники.

— Угадал, лейтенант. Нужно было вырвать всю поросль с корнем. Таков уж мой долг, а я как-никак — один из искуснейших «когтей». Но ты так и не ответил на мой вопрос.

— На какой?

— Пить хочешь?

Паран нахмурился и спрыгнул с лошади.

— Я слышал, что адъюнктесса велела поторапливаться.

— А мы и поторопимся, лейтенант, когда наполним желудки и приятно побеседуем.

— Стремление к приятным беседам вряд ли присуще «когтям», особенно искуснейшему из них.

— Про других не скажу, а я очень люблю приятные и изысканные беседы. Увы, лейтенант, нынешние мрачные времена почти не позволяют мне проявлять это качество моего характера. Но ты, смею надеяться, уделишь мне немного своего драгоценного времени, правда? Тем более что мы все на время связаны одним делом.

— Ваши дела с адъюнктессой меня не касаются, — сказал Паран, подходя к Симпатяге. — Лично к вам у меня нет никаких чувств, кроме враждебности.

Один из искуснейших «когтей» империи присел на корточки и стал доставать из карманов свертки с едой. Затем он вынул два хрустальных бокала и откупорил кувшин.

— Старые раны. Понимаю, лейтенант. Ты ведь избрал другой путь, выбившись из стада скучающих и вечно препирающихся между собой аристократов.

Симпатяга наполнил бокалы янтарным вином.

— Теперь ты целиком принадлежишь империи, лейтенант. Она повелевает тобой, а ты безоговорочно подчиняешься приказам. Ты — частичка одного из мускулов, слагающих тело империи, и не более того. Но и не менее. Время старых обид давно прошло. А потому, лейтенант, — Симпатяга опустил кувшин на землю и подал Парану наполненный бокал, — давай отпразднуем твое новое назначение. За твое здоровье, Ганоэс Паран, лейтенант и помощник адъюнктессы Лорны.

По-прежнему хмурясь, Паран взял бокал.

Они оба выпили.

Симпатяга улыбнулся, достал шелковый платок и обтер губы.

— Как видишь, нам не так-то трудно поладить. Кстати, каким именем прикажешь тебя величать?

— Просто Параном. А вас? Какой титул у командира «Когтя»?

Симпатяга опять улыбнулся.

— «Когтем» по-прежнему командует Ласэна. Я ей лишь помогаю. Таким образом, я тоже являюсь помощником для разнообразных поручений. Можешь называть меня тем именем, которое тебе известно. Знакомясь с людьми, я стараюсь не увязать в формальностях сверх необходимого.

Паран уселся на глинистую землю.

— Значит, мы уже перешли черту знакомства?

— Разумеется.

— А как вы это поняли?

Симпатяга принялся развязывать свертки, доставая оттуда сыр, заварной хлеб, фрукты и ягоды.

— У меня, знаешь ли, два способа знакомства. С тобой мы познакомились вторым способом.

— Каков же тогда первый способ?

— Я пользуюсь им, когда не хватает времени, чтобы надлежащим образом представиться.

Паран устало развязал ремешки и стащил с головы шлем.

— Желаете узнать, что я обнаружил в Герроме? — спросил он, приглаживая рукой черные волосы.

Симпатяга передернул плечами.

— Ну, если у тебя есть потребность выговориться.

— В таком случае я, пожалуй, дождусь встречи с адъюнктессой.

Непревзойденный «коготь» улыбнулся.

— А ты быстро схватываешь, что к чему, Паран. Не будь расточителен со знаниями, которыми обладаешь. Слова, как и монеты, любят, когда их накапливают.

— Пока богач не помрет на постели из чистого золота, — усмехнулся Паран.

— Забыл спросить: ты голоден? Терпеть не могу есть в одиночку.

Паран взял протянутый ломоть бурого черствоватого хлеба.

— Так как, адъюнктесса и впрямь послала вас за мной или же вы оказались в здешних краях по иным причинам?

В очередной раз улыбнувшись, Симпатяга встал.

— Увы, наш приятный разговор окончен. Пора в путь.

Он посмотрел на дорогу.

Паран тоже повернулся и увидел тусклый желтоватый свет, разлитый над дорогой.

«Путь — одна из тайных магических троп, позволяющих преодолевать громадные расстояния».

— Клобук меня накрой, — со вздохом пробормотал лейтенант, сопротивляясь охватившей его дрожи.

Перед ним расстилалась сизовато-серая дорога, с обеих сторон окаймленная невысокими стенами. Дорогу накрывал плотный охристый туман. Из портала тянуло странным ветром, и дорожная пыль казалась пеплом, развеиваемым невидимыми демонами.

— Тебе придется привыкнуть к подобному роду путешествий, — сказал Симпатяга.

Паран прикрепил шлем к луке седла и взял в руки поводья лошади.

— Я готов. Идемте.

Непревзойденный «коготь» одобрительно взглянул на него и шагнул через портал. Паран шагнул следом и ввел лошадь. Вход сразу же закрылся. Провинция Итко Кан и все привычные приметы жизни исчезли. Мир, в котором они очутились, был пустынным и безжизненным. Стены, окаймлявшие тропу, казались сделанными из пепла. Воздух пах песком и металлом.

— Добро пожаловать на имперский Путь, — с издевкой в голосе произнес Симпатяга.

— Польщен.

— Он создан силами тех, кто… был прежде нас. Неужели такое было по плечу людям? Ответ знают только боги. Думаю, они и создали этот Путь.

— А по-моему, боги здесь ни при чем, — возразил Паран. — Говоря так, вы просто обманываете сборщиков пошлины, привратников, стражников на невидимых мостах и всех остальных, кто обитает на этом Пути, служа своим бессмертным хозяевам.

Симпатяга хмыкнул.

— Думаешь, Путь сродни обычной дороге, от которой кормится немало народу? Знаешь, меня всегда развлекали невежественные домыслы. Думаю, ты окажешься приятным спутником в нашем недолгом путешествии.

Паран умолк. Сколько он ни пытался увидеть горизонт, его взгляд упирался в пепельно-серые стены и охристый туман. По телу ползли струйки пота, отчего кольчуга казалась еще тяжелее. Лошадь Парана тревожно озиралась по сторонам и надсадно фыркала.

— К твоему сведению: адъюнктесса сейчас находится в Анте, — нарушил молчание Симпатяга. — Путь позволит нам покрыть триста лиг всего за несколько часов. Кое-кто думает, будто империя неимоверно разрослась. А в отдаленных провинциях кое-кто вообще возомнил, что находится вне досягаемости императрицы Ласэны. Как ты сам убедился, Паран, думать так могут только глупцы.

Кобыла Парана снова зафыркала.

— Кажется, я тебя застыдил, и теперь ты рта не раскрываешь. Прости меня, лейтенант. Возможно, я не слишком удачно пошутил по поводу твоего невежества.

— Когда шутишь, всегда рискуешь, — коротко ответил Паран.

Симпатяга долго не раскрывал рта.


В пространстве, по которому пролегал магический Путь, время текло незаметно. Возможно, времени там вообще не было. Кое-где пепельно-серые стены были разворочены, словно сквозь них с боем продирался отряд. Иногда от Пути отходили скользкие боковые тропы и сразу же исчезали во мраке. В одном месте им попалось темное пятно, покрытое ржавой коркой. Рядом, словно разбросанные монеты, в пыли валялись ржавые звенья цепи. Симпатяга не дал никаких пояснений, но по его виду Паран понял, что «коготь» изрядно удивлен увиденным.

«Вот тебе и безопасное путешествие! — подумал лейтенант. — Не надо считать меня доверчивым дурачком. Похоже, как и на обычной дороге, здесь бывают стычки и даже побоища».

Парана не удивило, что после того места Симпатяга убыстрил шаг.

Вскоре они подошли к каменной арке. Она была построена недавно; Паран узнал антанский базальт, добываемый в имперских каменоломнях неподалеку от столицы. Стены родительского дома были облицованы таким же черно-серым блестящим камнем. В центре арки, наверху, красовалась когтистая лапа, Держащая хрустальный шар, — герб Малазанской империи.

По другую сторону арки расстилалась тьма. Паран прочистил горло и спросил:

— Мы что, пришли?

Симпатяга обернулся.

— Ты даже не потрудился завернуть свое презрение в оболочку учтивости, лейтенант. Посоветовал бы тебе бросить свои высокородные замашки.

Паран усмехнулся.

— Ладно, провожатый, ведите дальше.

Подобрав полы плаща, Симпатяга прошел через арку и… исчез.

Лошадь почему-то упрямо не желала приближаться к базальтовой арке. Она норовила стать на дыбы и мотала головой. Как лейтенант ни пытался ее успокоить, все было напрасно. Наконец он просто забрался в седло, натянул поводья и хорошенько пришпорил упрямицу. Лошадь взбрыкнула, но прыгнула в пустоту.

В ту же секунду они очутились в привычном мире, полном света и красок. Из-под конских копыт во все стороны летели мелкие камешки. Паран остановил лошадь и, моргая, огляделся. Они находились в просторном помещении, потолок которого отливал сусальным золотом, стены были завешаны шпалерами, а возле стен стояло не менее двух десятков вооруженных стражников.

Испуганная лошадь дернулась вбок и сшибла с ног Симпатягу. Еще немного, и тяжелое конское копыто пробило бы ему голову. Опять во все стороны полетели мелкие камешки… только они не были дворовым гравием. Лошадь выбивала из пола кусочки мозаичного покрытия. Бормоча проклятия, Симпатяга вскочил на ноги. Его глаза, обращенные к лейтенанту, метали молнии.

Будто повинуясь некоему молчаливому приказу, караульные медленно вернулись на свои места. Паран оторвал взгляд от Симпатяги. Перед ним на подиуме возвышался трон из гнутой кости. На троне восседала императрица.

В зале стало совсем тихо, если не считать похрустывания кусочков мозаики, которые давили конские копыта. Поморщившись, Паран спешился и обратил усталый взгляд на императрицу.

Ласэна почти не изменилась с тех пор, как он последний раз видел ее вблизи. Ее одежда по-прежнему оставалась простой и лишенной украшений. Коротко остриженные волосы все так же венчали синеватое, совершенно неприметное лицо. Сощурившиеся карие глаза остановились на Паране.

Лейтенант поправил перевязь, сложил руки и отвесил поясной поклон.

— Приветствую вас, ваше величество, — произнес он.

— Вижу, тогда, семь лет назад, ты не послушался совета бывалого воина, — растягивая слова, сказала Ласэна.

Паран удивленно заморгал.

— Он тоже не внял совету, который я ему дала, — продолжала императрица. — Удивляюсь, кто из богов свел вас тогда вместе на парапете. Я бы непременно поблагодарила этого бога за его чувство юмора. Лейтенант, вы никак решили, что Имперская арка ведет прямо в конюшню?

— Ваше величество, моя лошадь упорно не желала проходить через арку.

— Ну что ж, не без основания.

Паран улыбнулся.

— Но в отличие от меня ее порода славится своей смышленостью. Прошу вас принять мои самые смиренные извинения за случившееся.

— Симпатяга проводит вас к адъюнктессе.

По знаку императрицы один из караульных принял от лейтенанта поводья. Паран еще раз поклонился и с улыбкой повернулся к «когтю». Тот вывел его через боковую дверь.

— Дуралей! — процедил он сквозь зубы, когда тяжелая дверь закрылась за ними и они очутились в узком коридоре.

Паран не ответил. Симпатяга быстро зашагал к лестнице. Лейтенант не торопился: пусть «коготь» его подождет. Тот стоял возле ступеней, мрачный от ярости.

— О каком таком парапете она говорила? Ты что, когда-то уже встречался с императрицей? Где?

— Поскольку она не пожелала объяснить, мне лишь остается последовать ее примеру, — уклончиво ответил Паран.

Ступени лестницы, истертые множеством ног, чем-то напоминали конские седла.

— А, так мы в Западной башне, — невинным тоном произнес лейтенант. — Ее еще называют башней Праха.

— Поднимайся на самый верх. Адъюнктесса ждет тебя в своих покоях. Других дверей там нет, так что не заблудишься. Понял?

Паран кивнул и двинулся наверх.

Дверь последнего этажа башни была приоткрыта. Паран постучался и вошел. Он увидел адъюнктессу в дальнем конце комнаты. Лорна сидела на скамье, спиной к широкому окну, и одевалась. За поднятыми ставнями розовело утреннее небо. Смущенный Паран остановился.

— Я не из стеснительных, — сказала адъюнктесса. — Входите и закройте дверь.

Паран сделал, что ему велели. Потом оглядел помещение. Стены украшали порядком выцветшие шпалеры. Каменные плиты пола скрывались под вытершимися меховыми шкурами. Мебель была скудной и старой, напанской по стилю, а потому лишенной вычурности.

Адъюнктесса встала и надела кожаные доспехи. Ее волосы блестели в утреннем свете.

— У вас усталый вид, лейтенант. Присядьте.

Паран поискал глазами стул и с наслаждением плюхнулся на сиденье.

— Следы едва заметны, госпожа адъюнктесса. Герром оказался пуст, а те, кто там остался, уже никогда не заговорят.

Лорна застегивала последнюю пряжку.

— Заговорили бы, если бы я послала туда некроманта.

Паран невольно хмыкнул.

— Я слышал лишь рассказы голубей. Думаю, их пустили туда с определенным умыслом.

Адъюнктесса недоуменно наморщила лоб.

— Простите… мне показалось, что вестниками смерти были… птицы.

— Значит, попытайся мы увидеть случившееся глазами мертвых солдат, мы почти ничего не увидели бы. Говорите, голуби?

Он кивнул.

— Любопытно, — задумчиво произнесла Лорна и замолчала.

Паран пристально поглядел на нее.

— Простите, адъюнктесса, мне была отведена роль приманки?

— Нет.

— А своевременное появление Симпатяги, когда я возвращался из Геррома?

— Мне так было удобнее.

Паран тоже умолк. Стоило ему закрыть глаза, как голова начинала кружиться. Он и не подозревал, насколько устал. Лейтенант не сразу сообразил, что слова Лорны обращены к нему. Резко встряхнув головой, Паран выпрямился.

Адъюнктесса стояла рядом.

— Спать вы будете потом, а не сейчас. Я говорю с вами о вашем будущем — недурно бы послушать. Итак, вы исполнили приказ и проявили исключительную… жизнестойкость. Внешне все будет выглядеть так, будто я дала вам задание, вы его выполнили и теперь мы расстаемся. Вам дадут новое назначение. Что касается вашего пребывания в Итко Кане, там не происходило никаких чрезвычайных событий. Вы меня поняли?

— Да.

— Прекрасно.

— Позвольте спросить, адъюнктесса: что же на самом деле там произошло? Вы решили прекратить расследование? Неужели мы отступаем, так и не узнав, кто и зачем устроил эту кошмарную бойню? Или только одного меня выводят из дальнейших расследований?

— По этой тропе, лейтенант, нужно идти с предельной осторожностью, так, чтобы нас не заметили. Но мы должны по ней идти, и вы являетесь главной фигурой. Может, я ошиблась, однако я полагала, что вы захотите пройти до самого конца и быть очевидцем возмездия, когда наступит его время. Или я действительно ошиблась? Вдруг увиденного вам хватило с избытком, и вы мечтаете лишь о возвращении к привычной жизни?

Паран закрыл глаза.

— Когда наступит время, я хочу оказаться там, адъюнктесса.

Лорна молчала. Паран чувствовал: она изучает его и взвешивает произнесенные им слова. Он не испытывал ни страха, ни робости. Он высказал свое пожелание, а решение принимать ей.

— Мы действуем без излишней торопливости. Новое назначение вы получите через несколько дней. А пока отправляйтесь в родительский дом и хотя бы немного отдохните.

Паран открыл глаза и встал. Когда он был уже возле двери, Лорна заговорила вновь:

— Лейтенант, я уверена, что случившееся в Тронном зале больше не повторится.

— Сомневаюсь, чтобы мне захотелось вторично становиться мишенью для насмешек.

Он закрыл дверь и начал спускаться. Из покоев Лорны донеслось покашливание. О природе этого звука Паран не желал даже думать.

Он ехал по знакомым столичным улицам, ощущая внутри себя полную пустоту. Все было, как прежде: тротуары, запруженные народом, разноязыкий говор, крики, шум. Тем не менее что-то изменилось. Перемены не были внешними; они таились где-то в пространстве между глазами и мыслями. Изменился не город, а он сам. Он вдруг ощутил себя чужаком в Анте. Изгоем.

Между тем город остался прежним, и все, что Паран видел вокруг себя, тоже было очень знакомым. Знатное происхождение — это оно отодвигало мир столичных улиц, окружая лейтенанта невидимым и недосягаемым для простолюдинов барьером.

«Дар и… проклятье», — вспомнились ему чьи-то слова.

Правда, сейчас Паран был без телохранителей. Знать давно утратила былое влияние в обществе. Люди, встречавшиеся ему на пути, даже не подозревали о его происхождении. Они видели только военный мундир, доспехи и понимали: перед ними — не ремесленник, не разносчик и не торговец, а солдат. Меч империи, которых у нее десятки тысяч.

Паран миновал ворота Высокого яруса и поехал вдоль Мраморной дороги, где начинались первые богатые дома. Здания не теснились к проезжей части, а скрывались за стенами заборов, которыми были обнесены дворы. Сочные, веселые цвета стен и оград соперничали с зеленью листвы. Улица уже не кишела народом, а у ворот стали попадаться караульные. Исчез отвратительный запах сточных канав и гниющих отбросов; ветер доносил ароматы распустившихся цветов и негромкое журчание садовых фонтанов.

Запахи детства.

Постепенно богатые дома сменились особняками. Здесь жила знать, родовая аристократия. Она давным-давно владела землей, на которой стояли эти жилища, больше похожие на загородные усадьбы. Империя с ее заботами казалась здесь чем-то заурядным и докучливым. История династий, обитавших в этой части Анты, насчитывала семь столетий и начиналась с кочевых племен, пришедших сюда с востока. Они явились не на пустое место и, как водится, огнем и мечом утверждали свое право, оттеснив местные племена, заселявшие побережье. Менялись времена, менялась и сама знать. Бывшие свирепые кочевники занялись разведением лошадей и торговлей вином, элем и тканями. Боевая аристократия превратилась в аристократию торговцев, чьим рукам привычнее было держать не меч, а золотые монеты. Схватки в бою сменились торговыми сделками, закулисными интригами и подкупом.

Парану казалось: став военным, он словно замыкал круг, возвращаясь к ремеслу далеких предков, сильных, неистовых и искренних в своих проявлениях. Выбор этот стоил ему разрыва отношений с отцом.

Лейтенант подъехал к знакомым воротам. К ним вела широкая аллея, которая в центральной части города сошла бы за настоящую улицу. Караульного у ворот не было. Потянув веревку, Паран несколько раз позвонил в дверной колокол.

Открывать ему не торопились. Паран ждал.

Наконец с другой стороны послышался лязг засова и чей-то ворчливый голос. Заскрипели несмазанные петли, и дверь открылась.

Этого старика Паран видел впервые. Его лицо было исполосовано шрамами. Одеяние старика составляла латаная-перелатаная кольчуга, доходившая ему до самых колен. Голову украшал старый шлем с грубо выправленными вмятинами, но начищенный до блеска.

Мутные серые глаза старика смерили лейтенанта с головы до пят.

— Как на картинке, — пробормотал привратник.

— Что ты сказал? — не понял Паран.

Привратник широко распахнул дверь.

— Взрослее, конечно, но похож. Хороший художник вас рисовал. И манеру держаться передал, и выражение лица. Добро пожаловать в родной дом, Ганоэс.

Паран провел лошадь через узкие ворота. За ними по обе стороны стояли два служебных флигеля усадьбы. Над крышами флигелей синело небо.

— Ты не знаком мне, воин, — сказал старику Паран. — Но чувствую, стражники хорошо изучили мой портрет. А сейчас, поди, вытирают об него ноги в своей казарме? Угадал?

— Есть такое.

— Как тебя зовут?

— Гамет.

Старик успел снова запереть дверь и теперь шел позади лошади.

— Вот уже три года я состою на службе у вашего отца.

— А до этого?

— Не стоит углубляться в расспросы.

Они вступили во внутренний двор. Паран изучающе глядел на старика.

— Мой отец имеет обыкновение разузнавать все о тех, кого берет к себе на службу.

Гамет усмехнулся, обнажив белые зубы.

— Он так и поступил, иначе меня бы здесь не было.

— Вижу, ты успел повоевать на своем веку.

— Позвольте, молодой господин, я возьму вашу лошадь. Паран отдал ему поводья, затем обернулся и стал разглядывать знакомый двор. Почему-то двор показался ему меньше, чем прежде. А вот и старый колодец, выкопанный здесь много веков назад и теперь совсем обветшавший и готовый рассыпаться в прах. Ни один каменщик не возьмется его чинить, боясь разбудить призраков. На таких же старых камнях стояла и родовая усадьба Паранов. Пространство под ней было полно каких-то помещений, проходов, тупиков, наполовину засыпанных землей, сырых, низких и ни что уже не годных.

Двор жил своей привычной жизнью. Никто из слуг даже не заметил появление молодого господина.

Гамет осторожно кашлянул у него за спиной.

— Ваших родителей нет в городе.

Паран рассеянно кивнул. Еще бы: в Эмалау, их загородном поместье, у отца всегда найдутся дела. Жеребята, виноторговля. Все как всегда.

— А сестры ваши здесь, — продолжал Гамет. — Я сейчас скажу, чтобы прибрали в вашей комнате.

— Так ее не открывали с самого моего отъезда?

Гамет помялся.

— Почти. Просто перетащили туда кое-что из мебели и сундуки. Сами знаете: места в доме мало…

— Сколько себя помню, его всегда было мало.

Паран вздохнул и молча зашагал к крыльцу.

Пиршественный зал был пуст. Эхо возвращало гулкие шаги Парана. Пуст был и длинный стол, к которому направлялся сейчас лейтенант. Из-под ног с хриплым мяуканьем разбегались потревоженные кошки. Паран швырнул на спинку стула запыленный плащ, сам сел на скамью и уперся спиной в обшитую деревом стену. Глаза он закрыл.

— А я думала, ты по-прежнему находишься в Итко Кане, — раздался поблизости женский голос.

Паран открыл глаза. У начала стола, опираясь рукой о спинку отцовского кресла, стояла Тавора — его средняя сестра. Она была всего на год моложе Парана. Все та же простая одежда, все то же бледное лицо и рыжеватые волосы, подстриженные даже короче, чем было нынче принято. За это время Тавора успела вытянуться и почти сравнялась с ним ростом. Из неуклюжей девочки-подростка она превратилась в девушку, но красоты это ей не прибавило.

Тавора глядела на брата, внешне ничем не выказывая своих чувств.

— Я получил новое назначение, — пояснил Паран.

— В Анту? Странно, что мы об этом не слышали.

«Конечно, вы бы обязательно услышали. Знать хоть и утратила свое влияние, но по умению разузнавать новости ей по-прежнему не было равных».

— Мое назначение оказалось неожиданностью даже для меня. Но в Анте я служить не буду. Я приехал всего на несколько дней.

— Тебя повысили в звании? Или назначили на более высокую должность?

Паран улыбнулся.

— Вот уже и ты начинаешь повторять отцовские слова: влияние, положение, богатство. Добавь еще сюда честь фамилии.

— Об этом, братец, ты давно перестал беспокоиться.

— Теперь об этом беспокоишься ты. Отец что, отходит от повседневных дел?

— Постепенно. Со здоровьем у него все хуже. А ты ведь даже ни разу не написал ему из Итко Кана.

Паран вздохнул.

— И ты, Тавора, решила хоть как-то восполнить ему то, чего он так и не дождался от своего непутевого сына? Не думаю, что я снискал бы отцовскую благосклонность, если бы остался здесь и не пошел в армию. Я всегда считал: управлять семейными делами должен тот, кто это умеет.

Тавора сощурилась. Гордость не позволила ей даже улыбнуться на комплимент брата.

— А как Фелисина? — спросил он про младшую сестру.

— Как всегда. Сидит затворницей у себя в комнате и сочиняет. Она еще не знает о твоем приезде. Представляю, как она обрадуется и как следом огорчится, когда ты скажешь ей, что приехал всего на несколько дней.

— Она становится твоей соперницей?

Тавора презрительно фыркнула и отвернулась.

— Фелисина? Она слишком мягкотелая для этого мира. Да и вообще для любого мира, кроме своих четырех стен. Сам увидишь: она ничуть не изменилась.

Паран смотрел на жесткую, словно деревянную спину удалявшейся Таворы. Только сейчас он сообразил, что от него отчаянно пахнет потом: его собственным и лошадиным. И не только потом. От него пахло дорожной грязью и чем-то еще.

«Старая кровь и старые страхи, — подумал Паран, оглядываясь по сторонам. — А пиршественный зал-то совсем и не такой громадный, как мне раньше казалось».

ГЛАВА 2

С приходом морантов

все изменилось,

и вольные города,

подобно суденышкам утлым,

накрыли имперские волны.

На двенадцатый год сражений —

год Расколовшейся Луны —

явилось ее дитя,

неся губительный дождь

и чернокрылую надежду.

Два города продолжали

давать отпор малазанцам.

Один — горделивый и стойкий,

у Тьмы под могучим крылом.

Другой — разделенный,

лишенный солдат

и союзников тоже…

Тот, что силен был, пал первым.

Взывание к Тени. Фелисина (р. 1146)

1163 год сна Верны (два года спустя)

105 год Малазанской империи

9 год правления императрицы Ласэны

В клубах бледного дыма кружились вороны. Их хриплые крики сливались в зловещий хор, заглушая крики и стоны раненых и умирающих солдат. Удушающе пахло обгорелыми человеческими телами.

На третьем холме, откуда открывался вид на павший город с горделивым названием Крепыш, стояла боевая колдунья по имени Дырявый Парус. Ее окружали искореженные груды доспехов и оружия — вернее, того, во что все это превратилось.

От тех, кто еще какой-то час назад носил эти доспехи и держал в руках оружие, вообще ничего не осталось. Тишина, затаившаяся внутри измятых шлемов и сплющенных нагрудников, отдавалась в голове колдуньи погребальной песней.

Дырявый Парус стояла, скрестив на груди руки. Красный плащ с серебристой эмблемой — свидетельство того, что эта женщина принадлежала к числу боевых магов Второй армии, — висел опаленными клочьями на ее круглых плечах. Ее овальное, полное лицо, с которого обычно не сходила невинная улыбка, прорезали глубокие морщины, а румяные щеки сделались бледными и дряблыми.

Внешние звуки и запахи отступали перед внутренней тишиной, наполнявшей колдунью. Куски и клочья доспехов, разбросанные вокруг, глядели на нее с немым укором. Это они заглушали собой весь этот внешний гвалт. Но был и другой источник тишины. Магических сил, выпущенных сегодня наружу, вполне хватило бы на то, чтобы разорвать завесу между мирами. Сущности Хаоса, двигавшиеся меж магических Путей, были совсем близко. Колдунья почти ощущала их прикосновение.

У нее не оставалось никаких чувств. Всех их поглотил ужас недавних событий и не менее страшная картина — легионы черных морантов, направлявшихся в павший город Крепкие Стены. Дырявый Парус смотрела из-под тяжелых век на их одинаковые ряды и вдруг поняла: одно чувство у нее все-таки осталось. Ненависть.

«Союзники. Предвкушают долгожданное кровопролитие».

Не пройдет и часа, как от жителей крупного города останется не более двух десятков чудом уцелевших. Моранты были близкими соседями горожан. История их взаимоотношений насчитывала годы междоусобицы, когда удар одной стороны уравновешивался ответным ударом другой. Равновесие держалось на силе оружия.

«Шеденаль милосердная, — думала колдунья, — неужели они еще не насытились кровью?»

В городе полыхали пожары, которые никто и не думал тушить. После трех лет осады город пал. Но Дырявый Парус знала: это еще не все. Нечто притаилось и молчаливо ожидало своего часа.

Что ж, она тоже подождет. Она должна это сделать ради погибших, ибо по-другому ничем не смогла им помочь.

Равнина была устлана телами малазанских солдат. Многие лежали, раскинув руки или воздев их к небу. Вороны, словно надсмотрщики, восседали на мертвецах. Уцелевшие воины отрешенно бродили среди трупов, разыскивая павших товарищей. Колдунье было тяжело и больно смотреть на их понурые фигуры.

— Они подходят, — послышалось слева от колдуньи. Дырявый Парус медленно повернулась. В десяти футах от нее на обгорелых остатках доспехов лежал боевой маг Хохолок. Кожа его бритой головы, будто зеркало, отражала задымленное небо. Магической волной ему оторвало обе ноги. Из пропоротой грудной клетки торчали окровавленные кишки. Они уже почти не кровоточили. Только магические способности позволяли Хохолку сохранять остатки жизни.

— Я думала, ты уже мертв, — сказала Дырявый Парус.

— С утра у меня было ощущение, что сегодня мне повезет.

— Я бы не сказала.

Маг кашлянул, и откуда-то из-под сердца вылетел сгусток крови.

— Они подходят, — повторил Хохолок. — Теперь-то ты их видишь?

Колдунья повернулась лицом к склону и сощурила глаза. И в самом деле, к ним приближались четверо солдат.

— Кто они такие?

Хохолок молчал.

Его взгляд был устремлен на нее: сосредоточенный, всепоглощающий взгляд, какой бывает у людей в последние мгновения их жизни.

— Тебе угодило прямо в живот? — спросила колдунья. — Надежный способ выскользнуть из нашего мира.

Ответ мага ее удивил.

— Тебе не удается казаться черствой и равнодушной, Парус. И никогда не удавалось.

Он вздохнул и быстро заморгал. Колдунье показалось, что ее соратник прогоняет подступавшую к нему тьму.

— Знать слишком много — это всегда рискованно. Радуйся, что я тебя уберег.

Он улыбнулся окровавленными зубами.

— Думай о приятном. Плоть тленна.

Колдунья внимательно глядела на него, поражаясь неожиданно открывшейся в нем… человечности. Возможно, на пороге смерти каждый расстается с пустыми играми живых и становится сам собой. А может, она просто оказалась не готовой увидеть в Хохолке смертного человека. Дырявый Парус разомкнула руки и горестно вздохнула.

— Ты прав. Сейчас не время для лицедейства, правда? Знаешь, Хохолок, я всегда недолюбливала тебя, но ни прежде, ни теперь у меня не было и тени сомнения в твоем мужестве.

Колдунья обвела глазами обрубок тела и удивилась, что жуткое зрелище заставляет ее всего-навсего вздрагивать.

— Вряд ли даже Тайскренн сумел бы тебя спасти, Хохолок.

В его глазах мелькнула хитринка. Раздался сдавленный смех.

— Милая моя девочка. Меня всегда восхищала твоя наивность.

— Еще бы, — огрызнулась колдунья, пораженная его циничным остроумием.

— Последняя шутка в память о прошлом? — спросила она.

— Ты меня не поняла…

— Подожди, ты всерьез? Ты продолжаешь утверждать, что игра еще не кончена? Ты так ненавидишь верховного мага, что одно это должно было бы швырнуть тебя в холодные объятия Клобука. Или ты надеешься отомстить ему с того света?

— Теперь ты узнаешь, каков я на самом деле. Я всегда оставляю себе запасной выход.

— Ты не в состоянии даже ползать. Ну как ты рассчитываешь добраться до этого своего запасного выхода?

Маг облизал потрескавшиеся губы.

— А мне и не надо до него добираться. Он сам приближается ко мне. Даже сейчас, пока мы с тобой разговариваем.

Колдунье стало не по себе. Что-то вгрызалось в ее внутренности. За спиной Дырявого Паруса послышался треск лопающейся кожи, лязг металла. Кто-то шел, наступая на обломки доспехов. Звуки обдали ее холодом, будто на холм неожиданно обрушился холодный ветер. Колдунья обернулась. На вершину поднималось четверо воинов: трое мужчин и женщина. Все были забрызганы грязью и пятнами крови. Лица всех четверых были мертвенно-бледными. Женщина сразу же заставила колдунью насторожиться; похоже, она тянулась вслед за мужчинами, точно навязчивая мысль, от которой никак не отделаться. Присмотревшись, Дырявый Парус увидела, что незнакомка совсем еще девчонка. Довольно привлекательная, только очень холодная. Живая льдинка.

«Что-то здесь не так. Берегись!» — сказал колдунье внутренний голос.

Человек, подошедший к колдунье, был в чине сержанта, если судить по витому браслету у него на запястье. Изможденное, покрытое морщинами лицо, темно-серые глубоко посаженные глаза, бесстрастный взгляд.

— Этот? — спросил он, обращаясь к высокому и худощавому чернокожему воину, который поднялся одновременно с ним.

Чернокожий покачал головой.

— Нет. Того, кто нам нужен, здесь нет.

Он говорил на малазанском языке, но с сильным акцентом, выдававшим в нем уроженца Семиградия.

На холм поднялся третий солдат, тоже чернокожий. Вид у него был довольно расхлябанный. Он словно не видел колдуньи, сразу же прилипнув взглядом к Хохолку. Столь откровенное пренебрежение к ее персоне задело женщину. Она приготовилась было огреть незнакомца парой язвительных слов, но вдруг почувствовала, что сейчас не время и не место.

— Если вы явились для погребения, то явно поспешили, — сказала она сержанту. — Как видите, раненый еще жив. Ах да, — словно что-то вспомнив, спохватилась Дырявый Парус. — Разумеется, вы не собираетесь его хоронить. Вы — исполнители какого-то замысла Хохолка. Он думает, что способен жить дальше с половиной тела.

Сержант дернул седеющей бородкой и закусил губы.

— Выражайтесь яснее, колдунья.

Чернокожий солдат за его спиной оглянулся на девчонку. Та остановилась в нескольких шагах от вершины. Дырявому Парусу показалось, что он вздрогнул. Лицо его по-прежнему оставалось устало-бесстрастным. Затем он повернулся и прошел мимо колдуньи, загадочно пожав плечами.

Дырявый Парус сразу же ощутила внутренний удар и глотнула воздух.

«Да он маг», — поняла она.

Незнакомец подошел к товарищам, стоявшим над изуродованным Хохолком. Внешне он ничем не отличался от остальных. Такая же грязная, поношенная форма, запачканная кровью.

— Откуда будете? — спросила Дырявый Парус, обращаясь ко всем разом.

— Девятый взвод Второй армии.

— Девятый? — Колдунья с шипением выдохнула сквозь стиснутые зубы. — Так вы «сжигатели мостов»?

Ее взгляд застыл на потрепанном одеянии сержанта.

— Девятый. Значит, ты, сержант, и есть тот самый Бурдюк.

Сержант вздрогнул.

У колдуньи даже во рту пересохло. Сухость царапала ей горло, и она была вынуждена прокашляться.

— Как же, наслышана о тебе. Я слышала о…

— Оставим это, колдунья, — перебил ее сержант. Голос его был хриплым и даже скрипучим. — Старые истории разрастаются не хуже сорняков.

Дырявый Парус потерла щеки, ощутив под ногтями толстый слой грязи. «Сжигатели мостов»! Когда-то они были гвардией прежнего императора, его любимцами. Но девять лет назад, устроив кровавый государственный переворот, Ласэна поспешила заткнуть ими самые отвратительные дыры империи. Еще и десяти лет не прошло, а численность дивизии сократилась настолько, что едва наберется на один взвод. А какие имена! Уцелели в основном взводные сержанты, но и среди них хватало славных имен. Все они успели повоевать на Генабакисе и в иных местах. Имена будили в памяти легенды об армии Однорукого. Деторан, Неуемный, Жердь, Бурдюк. Овеянные славой и цинично вычеркиваемые из памяти. Впрочем, в какой армии помнят былые заслуги? Но эти люди не знали иного ремесла. Они умели только сражаться и продолжали воевать с каким-то остервенелым безумием.

Сержант Бурдюк внимательно разглядывал холм — вероятно, пытаясь воссоздать картину произошедшей бойни. Жилка на его щеке дрогнула. Дырявый Парус почувствовала: он и без расспросов понял. Взгляд сержанта смягчился, и в нем появилось изумление. Казалось, Бурдюк не мог поверить, что она стоит здесь целая и невредимая.

— Так ты единственная из боевых магов, кто уцелел? — наконец спросил он.

Вопрос взбудоражил колдунью, и она отвернулась.

— Представь себе. Не приписывай это моим способностям. Мне просто повезло.

Если он и почувствовал горечь в ее словах, то не подал виду. Двое его товарищей склонились над Хохолком.

Дырявому Парусу вновь стало не по себе. Она облизала губы. Между солдатами и умирающим происходил какой-то разговор, но все говорили очень тихо. Потом Хохолок засмеялся, и его смех ударил по ней.

— Твой долговязый товарищ, он маг? — спросила она у сержанта.

Бурдюк хмыкнул.

— Его зовут Быстрый Бен.

— Похоже, он родился с другим именем.

— Угадала.

Колдунья повела плечами, чтобы хоть ненадолго унять тупую боль в пояснице.

— Мне нужно познакомиться с ним поближе, сержант. Такую силу, как у него, сразу замечаешь. Он не новичок в магии.

— И здесь ты угадала. Не новичок.

Односложные ответы начали злить колдунью.

— Я хочу знать: что здесь происходит?

Бурдюк поморщился.

— Если внешне, то почти ничего… Эй, Быстрый Бен! — окликнул он товарища.

Маг обернулся.

— Заканчиваем последние приготовления, сержант, — сказал он, улыбнувшись белыми зубами.

— Клобук вас всех накрой, — пробормотала сквозь зубы Дырявый Парус.

Девчонка, словно изваяние, стояла все на том же месте и следила за отрядами морантов, входящих в город. Почувствовав на себе взгляд колдуньи, она резко обернулась. Выражение девичьего лица насторожило Дырявый Парус, и она отвела глаза прочь.

— Это все, что осталось от твоего взвода, сержант? Два полевых мародера и жадная до крови новобранка?

— У меня осталось семеро, — спокойно ответил Бурдюк, словно его спросили о каком-то пустяке.

— А сколько было сегодня утром?

— Пятнадцать.

«Что-то здесь не так».

Молчать было невыносимо, и колдунья сказала:

— Хорошо, хоть кто-то уцелел.

Увидев побелевшее лицо Бурдюка, она молча выругалась.

— Не сомневаюсь: те, кого вы потеряли, были храбрыми воинами.

— Они храбро умирали, — ответил сержант.

Жестокость этих слов больно ударила но колдунье. Ее качнуло. Дырявый Парус прищурила глаза, отгоняя слезы растерянности и отчаяния.

«Слишком много всего случилось за это утро. Я не готова к такой лавине событий. Я не готова к встрече с Бурдюком, сгибающимся под тяжестью легенд о своих подвигах. Сколько же тысяч чужих смертей успел повидать этот человек?»

За минувшие три года «сжигатели мостов» почти не показывались. Едва началась осада, им дали задание устроить подкоп под массивные древние стены города. Приказ об этом пришел прямо из столицы и являл собой либо злую шутку, либо полнейшее невежество столичных чинов. Долина, в которой стоял город, была сплошным нагромождением скал и валунов, оставшихся здесь с незапамятных времен, когда по ней двигался ледник. Городу не напрасно дали название Крепыш. Взять штурмом его стены было практически невозможно, подкопаться под них — тоже. Если снаружи воинам империи противостояли вооруженные противники, под земной толщей им угрожали многочисленные трещины и разломы. Эти «колодцы Клобука», как их окрестили «сжигатели мостов», уходили столь глубоко, что даже боевые маги не могли определить, где дно. Однако приказ есть приказ.

«Три года они безвылазно сидели под землей! Когда же они в последний раз видели солнце?»

Подумав об этом, колдунья оцепенела.

— Сержант, утром вы все находились в своих туннелях? — спросила она.

Ей достаточно было видеть, как гримаса боли исказила его лицо.

— В каких туннелях?

С этими словами Бурдюк прошел мимо нее. Дырявый Парус поспешила за ним и схватила его за руку. Похоже, такого сержант никак не ожидал.

— Послушай, Бурдюк. Ты ведь многое понял, — прошептала она. — И про меня, и про то, что случилось на холме, и про гибель наших солдат. Мы потерпели поражение. Мне стыдно за свое бессилие.

Он вырвал свою руку и отвел глаза.

— Бесполезно стыдиться и сожалеть. Этим мы ничего уже не исправим.

Бурдюк вернулся к чернокожим солдатам.

— Если желаешь знать, колдунья, утром нас было тысяча четыреста человек.

Голос девчонки раздался у нее за спиной. Дырявый Парус обернулась. Так и есть, девчонка не старше пятнадцати лет. Исключение составляли лишь глаза с тусклым блеском истрепанного стихиями оникса. У нее были бесчувственные глаза древней старухи.

— А сколько вас осталось? — спросила Дырявый Парус.

Девчонка с удивительным равнодушием пожала плечами.

— Человек тридцать. Может, тридцать пять. Из пяти туннелей четыре полностью засыпало. Мы находились в пятом и сумели выбраться наружу. Скрипач и Еж и сейчас ищут оставшихся в живых. Но они сами не больно-то верят в успех. Они попытались собрать людей себе в помощь…

По чумазому девчоночьему лицу скользнула улыбка взрослого, все понимающего человека.

— Но ваш верховный маг запретил им это делать.

— Тайскренн? Почему?

Девчонка нахмурилась, словно разочарованная непонятливостью колдуньи. Потом без единого слова отправилась на вершину холма. Покоренный город занимал ее больше, нежели разговоры с колдуньей.

Дырявый Парус опешила. Эта соплячка говорила с ней так, будто ждала от нее каких-то объяснений.

«Или она подозревает нас в соучастии? — подумалось колдунье. — Что за чушь? У Тайскренна никогда не было ни друзей, ни соучастников. Все, что он делал, он неизменно делал в одиночку».

Кошмарный день. Вина за случившееся непременно падет на верховного имперского мага Тайскренна. Окинув взглядом дымящийся город, Дырявый Парус подняла глаза к тускло синеющему небу.

Базальтовая громада, висевшая в небе три года подряд и успевшая стать привычным зрелищем, исчезла. Колдунья не желала верить своим глазам.

— А ведь нас предупреждали, — прошептала она в опустевшее небо, вспоминая события сегодняшнего утра. — Нас предупреждали!

Последние четыре месяца она делила свою постель с Калотом. Их близость вносила хоть какое-то разнообразие в скуку вяло текущих дней этой казавшейся бесконечной осады. Разнообразие, развлечение — так Дырявый Парус объясняла себе ее отношения с сослуживцем. На самом деле они значили для нее куда больше, однако колдунья не умела быть честной с собой.

Магические сигналы разбудили ее раньше, чем Калота. Он продолжал спать, и его щуплое, но ладно сложенное тело, словно на мягких подушках, покоилось на складках ее щедрой плоти. Открыв глаза, Дырявый Парус увидела, что возлюбленный во сне держится за нее, как малый ребенок за мать. Потом и он поймал сигналы и тоже проснулся. Колдунья невольно улыбнулась.

— Хохолок? — спросил Калот, вылезая из-под одеяла.

В шатре было ощутимо холодно, и маг покрылся гусиной кожей.

— Кто ж еще? — недовольно морщась, отозвалась колдунья. — Ему вечно не спится.

— Интересно бы знать, что ему понадобилось на сей раз? — произнес Калот, ища глазами, куда он вчера бросил свой мундир.

Дырявый Парус наблюдала за Калотом. Боги, до чего же он тощий. Да, ну и странная они парочка. В неясном свете раннего утра, пробивавшегося сквозь стены шатра, угловатая фигура мага казалась почти мальчишеской. Впрочем, для столетнего мужчины он очень даже неплохо выглядел.

— Хохолок носился с какими-то поручениями, которые дал ему Дуджек. Наверное, опять изменения в стратегии.

Калот хмыкнул и принялся натягивать сапоги.

— Вот что значит быть командиром, Парус, — сказал он. — Служба превыше всего. Когда я смотрю на тебя…

— Тебе немедленно хочется заняться делом, — ответила колдунья.

Ее двусмысленная шутка не особо понравилась Калоту.

— Я серьезно спрашиваю: опять что-то затевается?

На лбу обозначились столь хорошо знакомые ей морщины. «И почему он думает, что когда я с ним, то должна забыть обо всем?»

Дырявый Парус вздохнула.

— Пока не знаю. Могу лишь сказать: Хохолок вызывает нас двоих. Касайся дело обычного донесения, ты бы сейчас еще храпел.

Им обоим почему-то стало не по себе, и дальнейшая процедура одевания протекала молча… Пройдет менее трех часов, и волна голубого огня сожжет Калота дотла, и только вороны отзовутся на неистовые крики колдуньи. Однако пока что оба мага готовились к неожиданно созываемому совету в штабном шатре Железного кулака Дуджека Однорукого.

За шатром Калота, у жаровен, где горел сухой конский навоз, грелись солдаты, сменившиеся с караула. Отблески пламени тускло освещали глинистую тропу. Час был еще довольно ранний, и в лагере почти все спали. Холм опоясывали ярусы серых шатров, обращенных к равнине, на которой стоял осаждаемый город Крепыш. На шестах слегка подрагивали боевые флаги. За ночь ветер поменял направление и теперь нес прямо в ноздри колдуньи вонь открытых отхожих мест. В светлеющем небе гасли последние звезды. Мир вокруг казался почти безмятежным.

Кутаясь в плащ, Дырявый Парус задержалась у шатра и взглянула на небо — туда, где привыкла видеть огромную базальтовую гору. Гора эта висела над осажденным городом на высоте в четверть мили и называлась Дитя Луны. Чем-то похожая на почерневший зуб, базальтовая гора служила пристанищем злейших врагов Малазанской империи. Дитя Луны было недосягаемо для любых атак. Даже тланимсы, на которых делала ставку Ласэна, оказались бессильны проникнуть сквозь магическую защиту. А ведь эта бессмертная раса умела перемещаться с легкостью пыли, несомой ветром.

Маги Крепыша нашли себе могущественного союзника. Дырявый Парус помнила: еще при покойном императоре малазанцы пытались бодаться с таинственным властелином Дитя Луны. Империю ожидал неминуемый пинок под зад, когда неожиданно базальтовая крепость вышла из игры. Никто и по сей День не знает, что явилось причиной. То была одна из тысячи тайн, унесенных императором Келланведом в его водную могилу.

Появление Дитя Луны над Генабакисом явилось для малазанцев полным сюрпризом. Но на сей раз имперским силам пришлось жарко. Из крепости вышло полдюжины легионов тистеандийских воинов, обладающих изрядными магическими способностями. Ими командовал известный полководец Каладан Бруд. Тистеандии слились с наемными войсками Малиновой гвардии и совместными усилиями начали теснить малазанскую Пятую армию, заставив ее отступать по северной кромке Ривийской равнины на восток. Малазанцы на четыре долгих года застряли в Чернопсовом лесу, сражаясь против Бруда и Малиновой гвардии. Официально это называлось «держать линию обороны», однако лишь дурак не понимал, что рубеж быстро превращался в огромную братскую могилу, где нашли свой конец немало малазанских солдат.

Затем невидимый властелин Дитя Луны переместил базальтовую крепость сюда и заключил союз с магами Крепыша.

Боевые маги, в число которых входила и Дырявый Парус, понимали: силой магии такого противника не возьмешь. Осада генабакийского города забуксовала, если не считать «сжигателей мостов». Те упорно вгрызались в каменистую землю, стремясь подкопаться под городские стены.

Как всегда, Дырявый Парус обратилась к базальтовой крепости с молчаливой мольбой: «Останься. Не улетай. Убереги эту землю от запаха крови и предсмертных криков солдат».

Калот терпеливо ждал. Он молчал, зная, что она совершает свой ритуал. Умение понимать — одна из причин любви колдуньи к этому человеку. Разумеется, она любила его как друга. В любви к другу нет ничего серьезного и ничего опасного.

— Чувствую, Хохолок теряет терпение, — тихо произнес Калот.

Колдунья вздохнула.

— Я тоже это чувствую, потому и не тороплюсь.

— Пойми, Парус, мы же не можем долго здесь прохлаждаться. — Он лукаво улыбнулся. — Это дурно растолкуют.

— А что, наше присутствие как-то повлияет на их решения?

— Они вряд ли вообще начали что-то решать.

Улыбка Калота погасла.

— Пора двигаться.

Через несколько минут они подошли к штабному шатру. Одинокий военный моряк, стоявший на карауле у полога шатра, беспокойно оглядел обоих магов и отдал честь.

— Из Седьмого полка будешь? — спросила она караульного.

— Так точно, колдунья. Третий взвод.

— Что-то мне твое лицо знакомо. Передай от меня привет сержанту Ржавому.

Дырявый Парус приблизилась к караульному.

— Чем там пахнет, служивый? — спросила она моряка.

Он заморгал, потом сбивчиво ответил:

— Вы не там нюхаете, колдунья.

Караульный указал головой на небо.

— Если и пахнет, то оттуда.

Калот едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Бедняга подумал, что ты унюхала, как от него воняет потом, — шепнул он.

Дырявый Парус поморщилась. Из-под металлического шлема караульного текли струйки пота.

— Спасибо за предостережение, служивый.

— Услуга за услугу, колдунья.

Караульный вторично вскинул руку, салютуя ей. На этот раз его приветствие было куда более личным.

«Они все еще помнят меня и, наверное, до сих пор считают, будто я им вроде мамаши. Вот и этот из осколков Второй армии, блистательной гвардии императора. И всегда услуга за услугу. Спаси наши шкуры, колдунья, и мы спасем твою. А много ты видела бескорыстных семей? То-то же. Но почему они все больше становятся мне чужими?»

Колдунья рассеянно отсалютовала караульному.

Маги вошли в штабной шатер. Дырявый Парус сразу же ощутила присутствие магической силы, которую Калот называл запахом. У него заслезились глаза, а у нее обручем сжало голову. Дырявый Парус очень хорошо знала природу этой силы: та была для колдуньи сущим проклятием и противостояла ее собственной. Голова заболела еще сильнее.

Штабной шатер был разделен на две половины. В первой, тускло освещенной коптящими лампами, стояло чуть больше десятка грубых деревянных стульев. У стены, на походном столике, поблескивал медный кувшин с дрянным вином, окруженный почерневшими кружками.

— Клобук меня накрой, Парус. До чего мне здесь противно, — шепнул ей Калот.

Когда ее глаза привыкли к полумраку, Дырявый Парус увидела на второй половине знакомую фигуру. Человек склонился над столом с картами, за которым обычно сидел Дуджек. Его красный плащ колыхался, как вода под ветром, однако сам человек оставался неподвижным.

— Поганое зрелище, — прошептала Дырявый Парус.

— Я только что об этом подумал, — ответил ей Калот.

Они уселись.

— Как ты думаешь: у него это заученная поза?

Калот усмехнулся.

— Вне всякого сомнения. Верховные маги Ласэны не разбираются в боевых картах. Он скорее погибнет, чем возьмет на себя труд понять, что к чему.

— Правильнее сказать — скорее нас погубит.

— Наконец-то мы сегодня займемся делом, — послышалось с соседнего стула.

Дырявый Парус нахмурилась, поглядев на стул. Он казался темнее остальных.

— Ты ничем не лучше Тайскренна, Хохолок, — укоризненно бросила она. — Радуйся, что я не села на твой стул.

Хохолок снял заклинание. Вначале в сумраке появились его желтоватые зубы, а затем и все лицо. На его плоском, испещренном шрамами лбу и бритом черепе блестели капельки пота. Ничего удивительного: этот маг мог бы вспотеть даже в леднике. Он наклонил голову; выражение лица Хохолка было презрительно-отрешенным. Темные глазки остановились на Дырявом Парусе.

— Ты еще не разучилась работать, а?

Хохолок расплылся в улыбке, отчего его мясистый, свернутый вбок нос стал еще более приплюснутым.

— Если забыла, я напомню: работой называется то, чем ты занималась, пока не приобрела обыкновение укладываться с нашим дорогим Калотом. Пока не стала слишком уж мягкотелой.

Колдунья приготовилась ответить, но Калот ответил первым. Растягивая слова, он произнес:

— Надоело одиночество, Хохолок? Разве я не говорил тебе, что маркитантки потребуют с тебя двойную плату за свои ласки? Но тебе, наверное, жалко денег.

Калот взмахнул рукой, будто прогоняя дурные мысли, и продолжал:

— Есть еще одна простая причина. После гибели Недариана в Моттском лесу Дуджек поручил командование боевыми магами Дырявому Парусу. Нравится это тебе или нет, но здесь ничего не попишешь. Такова плата за твою двойственность.

Хохолок нагнулся и отколупнул кусочек глины, приставший к его атласным туфлям. Просто удивительно, как ему удалось добраться до шатра и не заляпать их целиком.

— Слепая вера, дорогие соратники, — удел глупцов, ибо она… Его прервал резко отдернутый полог шатра. Вошел Дуджек

Однорукий. На висках белела мыльная пена, не смытая после утреннего бритья. В шатре запахло коричной водой.

За многие годы Дырявый Парус не просто свыклась с этим запахом. Он стал для колдуньи символом безопасности, устойчивости, здравого рассудка. Дуджек Однорукий был воплощением всех этих качеств, и не только для нее одной, а и для армии, воевавшей под его командованием. Дуджек остановился посередине, поглядывая на магов. Дырявый Парус откинулась на спинку стула и, полуприкрыв глаза, следила за Железным кулаком. Ей казалось, что три года вынужденного промедления подействовали на него, как возбуждающее средство на старика. В семьдесят девять он выглядел пятидесятилетним. Взгляд серых глаз Дуджека оставался острым и непримиримым. Глаза удивительно сочетались с его худощавым, обожженным солнцем лицом. Он держался прямо, что делало его выше своих пяти с половиной футов. Одеяние Дуджека было простым, и украшения на пурпурно-красных доспехах заменяли темные пятна пота. Пустой рукав левой руки (ее отняли почти по самое плечо) был тщательно заправлен. На ногах командира были напанские сандалии со шнуровкой из акульей кожи. Выше сандалий белели волосатые икры.

Калот достал из рукава носовой платок и бросил его Дуджеку. Железный кулак поймал платок.

— Опять? Проклятый брадобрей, — прорычал он, стирая мыло с подбородка и ушей. — Уверен, он делает это нарочно.

Скомкав между пальцами платок, Дуджек ответным броском вернул его Калоту.

— Итак, все трое здесь. Прекрасно. Сначала о наших повседневных делах. Хохолок, как успехи парней в подземных норах?

Хохолок подавил зевок.

— Сапер по имени Скрипач сводил меня вниз и показал, чего они успели нарыть.

Он помолчал, снимая паутину с парчового рукава, затем взглянул Дуджеку в глаза.

— Еще каких-нибудь шесть-семь лет, и они подкопаются под городские стены.

— Это бессмысленная трата времени, — сказала Дырявый Парус. — Так я и написала в своем донесении. — Она недовольно сощурилась. — Надеюсь, императрица об этом узнает.

Калот что-то пробубнил себе под нос.

Дуджек хмыкнул и едва удержался, чтобы не расхохотаться.

— А теперь, уважаемые боевые маги, слушайте внимательно. У меня две новости. — Он слегка нахмурился. — Новость первая: императрица послала сюда людей из «Когтя». Они проникли в город и охотятся за местными магами.

По спине колдуньи побежали мурашки. Никто не любил, когда рядом появлялись «когти». Отравленные кинжалы этих имперских ассасинов — излюбленного орудия Ласэны — были направлены против всех и каждого. Подданные империи не являлись исключением.

Наверное, Калоту пришли в голову схожие мысли. Он резко выпрямился.

— Если их послали сюда еще по какой-нибудь причине…

— Им все равно вначале придется иметь дело со мной, — перебил его Дуджек, и единственная рука командующего выразительно легла на рукоятку боевого меча.

«Он намеренно говорит подобные вещи вслух — на другой половине есть внимательные уши. Он показывает командующему «когтями», как в случае чего все будет обстоять. Да храни Шеденаль нашего Дуджека!» — подумала колдунья.

— Не думаю, что им так легко удастся справиться с магами Крепыша. Там тоже не дураки, — сказал Хохолок.

Колдунья не сразу поняла смысл его слов. «Конечно. Маги Крепыша и их союзники». Дуджек взглянул на Хохолка и, подумав, кивнул.

— И вторая новость: сегодня мы атакуем Дитя Луны. При этих словах верховный имперский маг Тайскренн встал и медленно направился к ним. Капюшон скрывал улыбку, игравшую на его смуглом лице. Улыбка оказалась мимолетной, и кожа, неподвластная времени, вновь стала гладкой.

— Приветствую вас, соратники, — произнес он.

Тон Тайскренна был одновременно насмешливым и угрожающим.

Хохолок фыркнул.

— Тайскренн, чем меньше лицедейства, тем лучше.

Пропустив эти слова мимо ушей, верховный маг продолжал:

— Императрице надоело, что этот кусок базальта постоянно торчит у нас над головой.

Вмешался Дуджек. В его голосе ощущалось легкое раздражение.

— Давай-ка, маг, называть вещи своими именами. Императрица достаточно напугана, почему и хочет, чтобы мы первыми нанесли сокрушительный удар. Ты ведь не перед солдатами распинаешься. Так что уважай своих соратников.

Верховный маг удивленно пожал плечами.

— Я говорю с полным уважением, Железный кулак. — Он оглядел боевых магов. — Итак, вы, я и трое других верховных магов должны будут нанести удар по Дитя Луны. Северная кампания значительно опустошила базальтовую крепость. Мы считаем, что, кроме их правителя, этого властелина Луны, там никого нет. Почти три года само присутствие Дитя Луны удерживало нас от решительных действий. Настало время, соратники, поговорить с этим таинственным властелином по-другому.

— И будем надеяться, что Клобук станет нам подыгрывать, — угрюмо добавил Дуджек. Морщины на его лбу сделались еще глубже. — Вопросы есть?

— Как скоро я смогу получить перевод по службе? — спросил Калот.

Дырявый Парус прокашлялась.

— А что вообще мы знаем о правителе Дитя Луны?

— Крайне мало, — признался Тайскренн. — Естественно, он тистеандий. Маг высокого уровня.

Хохолок подался вперед и плюнул, метя прямо под ноги Тайскренну.

— Тистеандий? Опытный маг? Нам бы не мешало получше знать своего противника. Тебе не кажется?

Головная боль Дырявого Паруса усилилась. Она затаила дыхание. Обычное соперничество, принятое в Семиградии. Интересно, как Тайскренн ответит на этот вызов.

— Опытный маг, — повторил Тайскренн. — Возможно, самый опытный среди тистеандийских магов. А тебе, дорогой Хохолок, — тут он несколько понизил голос, — не мешало бы отвыкнуть от своих диких племенных привычек.

Хохолок оскалился.

— Тистеандии — первые дети Тьмы. Ты наверняка ощущал, как дрожат магические Пути, Тайскренн. И я тоже. Спроси у Дуджека, какие донесения поступают с фронтов Северной кампании. Тистеандиям доступен Куральд Гален — магический Путь Тьмы, который проложили еще Древние. Властелин Дитя Луны — маг высочайшего уровня. Мы с тобой прекрасно знаем его имя.

— Никогда не слыхал о его имени, — огрызнулся верховный имперский маг, потеряв самообладание. — Может, ты просветишь нас, Хохолок, а я потом разузнаю об источниках твоих сведений.

— Ага! — воскликнул Хохолок, зло подпрыгивая на стуле. — Верховный маг вздумал мне угрожать. Это уже что-то. Тогда ответь мне на вопрос: почему только три верховных мага будут участвовать в атаке? А где остальные? И еще вопрос: почему мы не сделали этого два года назад?

Дуджек погасил разгоравшуюся стычку между Хохолком и Тайскренном. Пробормотав что-то сквозь зубы, он сказал:

— Мы в отчаянном положении, Хохолок. Северная кампания зашла в тупик. От Пятой армии остались жалкие крохи, а пополнения можно ждать не раньше будущей весны. Тистеандийские легионы сделали свое дело на севере и в любое время могут объявиться здесь. Вам обоим понятно, чем это чревато? Только еще мне не хватало посылать вас воевать против армии тистеандиев! Думаю, даже Клобук не хочет, чтобы Вторая армия попала в клещи. Кем бы ни был Каладан Бруд, он показал себя умелым воином. А главное — он умеет заставить нас платить за ошибки.

— Каладан Бруд, — вполголоса повторил Калот. — По-моему, я уже где-то слышал это имя. Странно, что я никогда не обращал на него особого внимания.

Дырявый Парус уставилась на Тайскренна. Калот был прав: имя человека, командовавшего наемниками Малиновой гвардии и тистеандиями — воинами нечеловеческой расы, — звучало уж очень знакомо. Где они могли слышать это имя? Может, в старых легендах или в какой-нибудь балладе о воинах прошлого?

Тайскренн выдержал ее взгляд и ответил своим.

— Хватит нам оправдываться и искать причины, — с пафосом объявил он, обращаясь ко всем. — Императрица приказала, и мы должны повиноваться.

Хохолок опять фыркнул.

— Попахивает выкручиванием рук.

Он откинулся на спинку и презрительно улыбнулся Тайскренну.

— Кстати, тебе это не напоминает, как мы играли в кошки-мышки в Арене? Уж больно ты суетишься насчет приказа императрицы. Так и вижу на нем твои следы. Ты ведь давно искал удобного случая, извелся весь.

Его усмешка стала зловещей.

— А кто ж эти остальные трое верховных магов? Попробую угадать.

— Довольно!

Тайскренн подступил вплотную к Хохолку. Тот замер, глаза его блестели от возбуждения.

Калоту показалось, что в шатре стало совсем темно. Он беззвучно хохотал и вытирал платком слезы, катившиеся по щекам.

«Проклятая сила их магии, — думала Дырявый Парус — У меня сейчас голова расколется».

— Ладно, — прошептал Хохолок. — Выкладывай карты на стол. Уверен, что Железный кулак оценит твою искренность. Он кое-что подозревает. Надеюсь, с твоей помощью его подозрения выстроятся в правильном порядке. Давай, дружище, начинай.

Дырявый Парус бросила взгляд на Дуджека. Лицо командующего стало непроницаемым, сощуренные глаза безотрывно смотрели на Тайскренна.

— Парус, что тут вообще происходит? — спросил, наклоняясь к ней, Калот.

— Понятия не имею, — шепотом ответила она, — но становится ощутимо жарко.

Хотя эти слова были произнесены шутливым тоном, разуму колдуньи было не до шуток. Ее внутренности были стянуты холодным узлом страха. Хохолок находился на службе империи дольше, чем они с Калотом. Он был в числе магов Семиградия, сражавшихся против малазанцев до того, как пал Арен, а силы Священного Фалахада оказались смятыми и рассеянными. Хохолок перешел на сторону империи прежде, чем его поставили перед выбором: смерть или служба новым хозяевам. Он примкнул к боевым магам Второй армии в Панпотсуне. Там же сражался и Дуджек, командуя старой императорской гвардией. В те дни сила, противостоящая законному правлению, впервые подняла голову и нанесла удар. Тогда был предательски убит Дассем Ультор — первый меч империи. Хохолок, несомненно, что-то знает. Но что именно?

— И в самом деле, довольно, — подчеркнуто медленно произнес Дуджек. — Пора заниматься делом. Вот и займемся им.

Дырявый Парус вздохнула. Однорукий не станет увязать в словах. Она хорошо знала этого человека. Нет, не как друга (друзей у Дуджека не было), а как лучшего военного стратега империи. Если подозрения Хохолка верны и кто-то где-то решил предать Железного кулака, а Таискренн является частью заговора… тогда мы все загремим в тартарары. В свое время Калот сказал ей: «Берегись империи, когда она начнет разваливаться. Призраки воинов Семиградия ждут часа отмщения. Они были разбиты, но все равно остались непобедимыми…»

Тайскренн махнул рукой ей и остальным магам. Дырявый Парус и Калот встали. Хохолок оставался сидеть с закрытыми глазами, будто задремал.

— Так как насчет моего перевода? — напомнил Дуджеку Калот.

— Давай потом, — отмахнулся Железный кулак. — Писанина — кошмарное занятие, когда у тебя одна рука.

Он, видимо, хотел добавить что-то еще, но Калот вдруг произнес:

— Аномандарис.

Хохолок тут же открыл глаза и с нескрываемым злорадством посмотрел на Тайскренна.

— Да… конечно… Значит, еще три верховных мага. Только три?

Дырявый Парус следила за бледным, напряженным лицом Дуджека.

— Баллада, — тихо сказала она. — Я помню, как она начинается:

Каладан Бруд, воин-затворник,

вестник зимы, не знающий жалости…

Калот тут же подхватил:

… в гробнице, слов лишенной,

он руки воздел, сокрушая преграды…

Колдунья продолжила:

… и взял молот песни своей.

Живет он во сне — и берегитесь,

все берегитесь его пробужденья.

Бойтесь его разбудить.

Когда отзвучали последние слова баллады, глаза всех собравшихся были устремлены на Тайскренна.

— Похоже, он пробуждается, — сказала Дырявый Парус, ощущая противную сухость во рту. — «Аномандарис» — так называется героическая баллада, которую написал Рыбак из Тата.

— Но баллада посвящена не Каладану Бруду, — хмурясь, заметил Дуджек.

— Верно, — согласилась колдунья. — Там рассказывается о спутнике Бруда.

Хохолок медленно встал. Он едва ли не вплотную приблизился к Тайскренну и сказал:

— Аномандер Рейк, правитель тистеандиев. Их называют душами Беззвездной Ночи. А самого Рейка — Гривой Хаоса. Вот кто находится в базальтовой крепости. А ты хочешь бросить против него четверых верховных магов и горстку боевых?

На гладком лице Тайскренна выступили едва заметные капельки пота. Голос его оставался ровным.

— Тистеандии не похожи на нас. Вы считаете их непредсказуемыми, но это не так. Совсем наоборот. У них нет ни собственного государства, ни собственных дел. Тистеандии вмешиваются в войны людей, кочуя с места на место. Или вы всерьез думаете, будто Аномандер Рейк останется здесь и будет сражаться?

— А Каладан Бруд когда-нибудь показывал нам спину? — парировал Хохолок.

— Не забывай, Хохолок, он не тистеандий. Он человек. Кое-кто утверждает, что в его жилах есть часть крови баргастов. Однако у него нет ни капли крови Древних, и ему несвойственно их поведение.

— По-твоему, Рейк предаст магов Крепких Стен? Нарушит соглашение с ними? — вмешалась колдунья.

— Повторяю вам: тистеандии думают не так, как люди, — ответил Тайскренн. — Кстати, колдунья, Беллурдан нашел в Генабарисе кое-что интересное. За Чернопсовым лесом, где-то в горах он наткнулся на хранилище древних свитков. Среди прочего там оказались и неизвестные свитки с «Глупостью Гофоса». Есть весьма примечательные описания тистеандиев и других древних рас. Запомните: до сих пор Дитя Луны уклонялась от стычек с силами империи.

Волны страха пронзали колдунью насквозь, заставляя трястись ее поджилки. Она грузно опустилась на стул, отчего тот жалобно скрипнул.

— Тайскренн, ты обрекаешь нас на смерть, — выдохнула она. — В случае провала погибнут не только маги, но и вся армия Однорукого.

Тайскренн неторопливо повернулся к ним спиной.

— Не я обрекаю. Таков приказ императрицы Ласэны. Остальные верховные маги доберутся сюда по магическому Пути. Когда они прибудут, мы обговорим, кто где разместится. Пока все.

Тайскренн вернулся на другую половину и вновь уселся за стол с боевыми картами.

Дырявому Парусу показалось, что Дуджек стареет у нее на глазах. Ей было больно и страшно смотреть на его лицо — лицо обреченного человека, знающего о скором предательстве.

«Трусиха ты, колдунья, — мысленно сказала она себе. — Трусиха».

Наконец Дуджек заговорил:

— Боевые маги, приготовьте ваши Пути. Условия прежние: услуга за услугу.


«А в смелости Тайскренну не откажешь», — думала Дырявый Парус.

Верховный маг стоял на первом холме, находясь почти в тени, отбрасываемой базальтовой крепостью. Все маги разделились на группы, и каждая заняла вершину холма вокруг осажденного города. Боевые маги оказались дальше всех от места атаки. Первый удар в случаечего должен был прийтись по Тайскренну и его группе. Дырявый Парус знала их всех. Знала Ночную Стужу — верховную имперскую колдунью: черноволосую, величественную. Помнится, присущая ей жестокость всегда восхищала прежнего императора. Конечно же, вместе с ней сюда явился и ее извечный спутник Беллурдан — «сокрушитель черепов», теломенский великан. Если понадобится, он весьма ощутимо ударит по базальтовой крепости. Третьим был Акаронис — маг огня, невысокий и круглый. Зато его огненный жезл по длине превосходил любое копье.

Полки Второй и Шестой армий расположились на равнине. Семь тысяч опытных солдат и четыре тысячи новобранцев. Все находились в полной боевой готовности и ждали сигнала, чтобы устремиться в город. В четверти мили к западу выстроились легионы черных морантов.

Воздух застыл. Над солдатами вились тучи мошкары. Небо сплошь заволокло полупрозрачными облаками.

Дырявый Парус стояла на вершине холма, обливалась потом и глядела на своих соратников. Подобная атака требовала объединенных усилий не менее семерых боевых магов. На холме же их было всего трое, считая ее. Хохолок расположился чуть поодаль и ждал, завернувшись в свой непромокаемый плащ, служивший ему боевым одеянием. Вид у мага был хитроватый.

Калот толкнул локтем колдунью и кивнул в сторону их соратника.

— Чему он радуется?

— Эй, Хохолок! — окликнула мага Дырявый Парус.

Тот обернулся.

— А ты оказался прав насчет троих верховных магов. Как ты узнал, что их будет трое?

Хохолок улыбнулся, но не ответил.

— Терпеть не могу, когда он что-то скрывает, — признался Калот.

Колдунья хмыкнула.

— Ну сказал и сказал. Не приставай к нему. Меня занимает другое: почему именно Ночная Стужа, Беллурдан и Акаронис? Почему Тайскренн выбрал их? Может, наш Хохолок угадал даже их имена?

— Вопросы. Всегда одни вопросы, — вздохнул Калот. — Они давние знакомые. Во времена императора каждый из них командовал батальоном адептов. Так тогда называли боевых магов. В имперской армии их было столько, что хватало на несколько батальонов. Акаронис заработал свой чин, участвуя в Фаларийской кампании, а Ночная Стужа и Беллурдан — еще раньше. Они участвовали в войнах за объединение.

— Давние знакомые, — рассеянно повторила колдунья. — И долго находились не у дел. По-моему, их последней кампанией было Семиградие.

— Тогда Акаронису хорошо досталось на Панпотсунских пустошах.

— Он вообще оказался в подвешенном состоянии. Только что убили императора. Везде полнейший хаос. Тлан-имасы отказались признать новую императрицу и вернулись в Джагодан.

— Ходили слухи, что туда добралось не более половины. Никто толком не знал, что именно их скосило, но тлан-имасам не позавидуешь.

Дырявый Парус кивнула.

— Ночной Стуже и Беллурдану приказали отправляться в Натилог, где они и проторчали лет шесть или семь.

— Пока Тайскренн не отправил теломенского великана в Генабарис копаться в древних свитках.

— Мне страшно, — призналась колдунья. — Очень страшно. Ты видел лицо Дуджека? Он что-то понял. Я следила за ним. Его как будто ножом в спину ударили.

— Пора браться за дело, — окликнул их Хохолок.

Калот и Дырявый Парус повернулись к нему.

Колдунья оторопела. За эти годы она привыкла видеть базальтовую крепость равномерно вращающейся. Теперь же Дитя Луны остановилось. На самом верху, где был небольшой уступ, в стене вдруг обозначилось углубление. Портал. Пока что там было пусто.

— Он знает, — прошептала Дырявый Парус.

— И не торопится убегать, — добавил Калот.

На первом холме верховный имперский маг Тайскренн встал и простер руки. По ним прокатилась волна золотистого пламени и взмыла вверх, устремившись к базальтовой крепости. Огненный шар ударился о черные камни, вызвав дождь обломков. На осажденный город и на малазанские отряды пал смертоносный дождь.

— Началось, — выдохнул Калот.

Ответного удара не последовало. Было слышно, как падающие куски базальта ломают черепичные крыши городских строений. Вскоре к ним добавились крики раненых солдат.

Глаза всех были обращены к небу. Ответ правителя тистеандиев оказался совсем не таким, как ожидалось.

Дитя Луны вдруг скрылось в черном облаке. Вскоре оно начало разлетаться в разные стороны. Колдунья поняла, откуда оно взялось.

Вороны.

Тысячи и тысячи Больших Воронов. Должно быть, они гнездились среди утесов базальтовой крепости, заполняя собой пещеры и ложбины. Их сердитые крики становились все громче. Гигантские птицы покинули насест. Взмахивая пятнадцатифутовыми крыльями, они кружили над городом и равниной.

Страх колдуньи превратился в нескрываемый ужас.

Хрипло посмеиваясь, к ним подошел Хохолок.

— Ну что, дорогие соратники? Вот мы и дождались вестников Луны.

Глаза мага блестели как у безумца.

— Стая хищных птиц, каких больше нигде не сыщешь!

Хохолок сбросил плащ и поднял руки.

— Их тридцать тысяч, и заботливый хозяин следит, чтобы его птички не голодали.

Из портала на уступ вышел Аномандер Рейк. Он тоже поднял руки, и ветер развевал его длинные серебристые волосы.

Грива Хаоса. Аномандер Рейк. Правитель расы чернокожих тистеандиев. Говорят, ему не менее ста тысяч лет. Он сражался еще с драконами и вкушал их кровь. Он правит последними своими соплеменниками, восседая на троне Скорбей. Тистеандии обречены. Дитя Луны — все, что у них есть. И больше ни клочка земной тверди, который они могли бы назвать своими владениями.

С такой высоты Аномандер Рейк казался игрушечной фигуркой. Но вскоре Дырявый Парус ощутила его магическую силу, струящуюся вниз.

— Приготовить Пути! — дрогнувшим голосом скомандовала колдунья. — Удар!

Пока Аномандер Рейк собирался с силами, к нему с центрального холма устремились два голубых огненных шара. Они ударили по основанию крепости, заставив базальтовую громадину всколыхнуться. Следом Тайскренн выпустил целую волну золотистого пламени, из которой вырывались красные огненные языки.

И тогда тот, кого называли Гривой Хаоса, ответил. На первый холм обрушилась черная, извивающаяся волна древней магической силы. Тайскренна опрокинуло; холм вокруг него вспыхнул, и языки пламени покатились по склону, окружая ближайшие ряды солдат. Беззащитных людей накрыло полуночной мглой. Земля содрогнулась от грома… Когда черное пламя рассыпалось и погасло, солдаты напоминали колосья на поле, по которому прокатился огненный вихрь. В воздухе отчетливо запахло горелым человеческим мясом.

«Куральд Гален — магия Древних. Дыхание Хаоса», — пронеслось в мозгу колдуньи.

Дырявому Парусу стало тяжело дышать. Она почувствовала, как ее переполняет сила Тюра — Пути света, ее Пути. Колдунья произнесла заклинания, превратив поток силы в снаряд, затем выпустила его по базальтовой крепости. Следом ударил Калот, Путь которого именовался Мокара. Последним из троих нанес удар Хохолок (они так и не знали, из какого источника маг черпал свою силу). Теперь и они находились в состоянии войны с Аномандером Рейком.

В сознании Дырявого Паруса оставался небольшой уголок, наблюдавший за происходящим как бы со стороны. Только он не был охвачен паническим ужасом.

А ужасаться было чему. Магические удары по базальтовой крепости превратили окружающий мир в настоящий кошмар. Магические силы, выпущенные на свободу, уже не разбирали, где свои, а где чужие. Земля равнин вздымалась; вверх летели пыльные облака. Обломки раскаленного базальта прожигали людей насквозь, словно те состояли из снега. Нескончаемым дождем падал пепел, накрывая серым саваном и мертвых, и еще живых. Солнце казалось громадной медной монетой, блестевшей за дымной пеленой. Небо приобрело зловещий кроваво-красный оттенок.

Колдунья успела лишь увидеть, как магическая волна смела все защитные барьеры, возведенные Хохолком, а его самого перерезала пополам. Он зарычал — не столько от боли, сколько от ярости. Потом его крики стихли, и не потому, что Хохолок перестал кричать. Следующий удар чужой магии был направлен против Дырявого Паруса — холодный, точно рассчитанный, готовый уничтожить ее. Колдунья попятилась и упала на спину. Калот тут же направил ей на подмогу силы своего Пути. Магическая сила понеслась дальше, вниз по склону. Колдунья решила, что они с Калотом еще дешево отделались.

Она кое-как встала на колени. Калот склонился над нею, бормоча слова заклинаний. Его лицо было повернуто не в сторону базальтовой крепости, а в противоположную. Щуплый боевой маг глядел куда-то вниз, шаря глазами по равнине, и глаза его были полны ужаса.

Поздно… слишком поздно Дырявый Парус поняла, что же происходит вокруг. Калот спас ей жизнь ценою собственной. Он защищал свою подругу до последнего мгновения, хотя смерть уже приближалась к нему. Калот потонул в ослепительно яркой вспышке. Все защитные сети, возведенные им вокруг колдуньи, мгновенно порвались. Оттуда, где только что стоял Калот, пахнуло нестерпимым жаром. Дырявый Парус опрокинулась на бок. Потом пронзительно закричала, но свой крик услышала не сразу. Теперь, когда вся защита была сметена, действительность навалилась на колдунью и буквально вдавила в землю.

Выплевывая глину и пепел, набившиеся в рот, Дырявый Парус кое-как встала на ноги. Она продолжала воевать, но уже не против базальтовой крепости, а за то, чтобы остаться в живых. Откуда-то изнутри, из затылка, раздавался истошный, перепуганный голос: «Калот глядел не в сторону Дитя Луны! И удар, располосовавший Хохолка, тоже пришел со стороны равнины!»

Дырявый Парус увидела, как над Ночной Стужей закружился кенриланский демон. Дико хохоча, голодная тварь нависла над женщиной и принялась рвать ее на куски. Когда подоспел Беллурдан, демон уже вовсю пировал. Увидев теломена, демон вонзил ему в грудь свои когти. Беллурдан взревел от боли, но не растерялся. Не обращая внимания на хлещущую из ран кровь, он сжал могучими ручищами голову демона и раздавил, будто ореховую скорлупу.

Акаронис продолжал метать молнии из своего огненного жезла, направляя их на базальтовую крепость. Дитя Луны скрылось за завесой его рукотворного огня. И вдруг низенького и толстенького мага со всех сторон окутало льдом. Еще через мгновение от него осталась лишь горстка праха.

Тайскренн по-прежнему стоял на коленях. Холм почернел и во многих местах обуглился. Вокруг мага бушевали зримые и незримые вихри. Но любой из них, направленный в него, маг отбрасывал прочь, увеличивая потери среди солдат на равнине. В воздухе удушливо пахло горелым человеческим мясом. Куда ни повернись — везде кружился пепел. Хрипло кричали вороны; их крики переплетались с предсмертными криками людей и гоготом демонов, нашедших на равнине изобилие живой пищи. Тайскренн как будто ничего этого не замечал, продолжая вести свою битву. От базальтовой крепости откалывались огромные куски размером со скалу и неслись вниз, таща за собой шлейфы черного дыма. Часть их падала на осажденный город, превращая Крепыш в котел смерти и хаоса.

Уши Дырявого Паруса уже не вмещали никаких звуков. Она дрожала всем телом. Казалось, не только ее легким, но даже коже не хватает воздуха. Колдунья не сразу поняла, что магические удары прекратились. Смолк пронзительный внутренний голос, грозивший свести с ума. Она подняла глаза к небу. От базальтовой крепости валил дым; в нескольких местах метался огонь. Но Дитя Луны… удалялось. Кренясь набок, крепость прошла над городом и направилась к югу, в сторону далеких Талинских гор.

Колдунья огляделась вокруг, смутно припоминая, что какой-то отряд солдат пытался укрыться на обожженной вершине холма. Она вздрогнула. Страшное зрелище забрало у нее последние силы: от отряда осталась лишь дымящаяся груда искореженных доспехов и оружия.

«Услуга за услугу, колдунья», — вспомнились ей слова караульного.

Дырявый Парус сделала над собой усилие, чтобы не разрыдаться, и перевела взгляд на первый холм.

Тайскренн был ранен, но жив. Вскоре над ним склонилось несколько солдат. Еще через минуту они унесли верховного мага с мертвого холма.

Почти вся одежда, что была на Беллурдане, сгорела, а его тело покрывали красные пятна ожогов. Он оставался посреди холма, собирая по кускам тело Ночной Стужи. Беллурдан выл как зверь. Дырявому Парусу показалось, будто ее сердце положили на наковальню и что есть силы ударили по нему молотом.

— Будь ты проклят, Тайскренн, — прошептала она и отвернулась.

Вольный город Крепыш пал. Ценой прорыва осады стали жизни воинов армии Дуджека Однорукого и четырех магов. Только теперь легионы черных морантов пришли в движение. Дырявый Парус стиснула зубы, и ее пухлые губы превратились в тонкую белую полосу. Что-то проникло к ней в память и застряло там. Она чувствовала: это что-то обязательно поднимется. Весь вопрос когда.

Надо ждать.

Дырявый Парус вдруг вспомнила, как давным-давно молоденькой девчонкой ступила на тропу магии.

«Магические Пути скрыты от праздных глаз. Но если ты найдешь ворота, достаточно легкого движения, чтобы они открылись. Дальше повинуйся Пути. Он сам все тебе подскажет. Черпай его силу столько, сколько могут вместить твои душа и тело. Но помни: если тело подведет, ворота закроются».

У колдуньи саднило все тело, будто кто-то два часа подряд избивал ее дубиной. И теперь еще этот горький привкус на языке — верный признак новой беды, приближающейся к истерзанному холму. Такие предостережения приходят лишь при открытом Пути, их приносит магическая сила. Дырявый Парус слышала об этом от других магов и сама читала в древних, замшелых свитках. Там говорилось: если подобное случается, значит, на смертную землю сошел кто-то из богов.

Но кто? Единственным богом, чье присутствие здесь было оправданно и уместно, являлся Клобук — бог Смерти. Однако интуиция твердила ей: нет, не он. Возможно, ее нынешние ощущения вообще не были связаны ни с каким богом. Больше всего колдунью угнетало то, что она не могла определить с ходу, от кого из четверых исходит опасность. Почему-то взгляд Дырявого Паруса неизменно возвращался к девчонке. Какая нелепость; похоже, разум этого ребенка блуждает где-то далеко от здешнего пепелища.

Наконец голоса, звучавшие рядом, целиком завладели вниманием колдуньи. Сержант Бурдюк стоял рядом с Быстрым Беном и другим воином. Оба сидели на корточках по бокам от изуродованного Хохолка. Быстрый Бен сжимал в руках какой-то продолговатый предмет и поглядывал на сержанта, словно ждал его одобрительного кивка.

Чувствовалось, между ними возникли разногласия. Нахмурившись, Дырявый Парус подошла к ним.

— Что вы делаете? — спросила она, не сводя глаз с предмета, который сжимали тонкие, женственные пальцы мага.

Кажется, Быстрый Бен не слышал ее вопроса. Его внимание было целиком обращено к сержанту.

Бурдюк метнул на нее недовольный взгляд.

— Заканчивай скорее, — бросил он Быстрому Бену. Сержант отошел и стал глядеть на запад, в сторону Морантских гор.

Тонкое, аскетичное лицо Быстрого Бена напряглось. Он кивнул второму солдату.

— Приготовься, Калам.

Солдат, которого звали Каламом, запрокинул голову и поглубже запихнул руки в рукава. Поза, принятая им, выглядела весьма странным ответом на просьбу Быстрого Бена, однако маг, как ни странно, остался доволен. Он положил свою тощую, почти прозрачную руку на дрожащую окровавленную грудь Хохолка, затем пробормотал несколько слов заклинания и закрыл глаза.

— Похоже на взывание к Деналь, — сказала Дырявый Парус, глядя на застывшего Калама. — Впрочем, нет, не совсем. Что-то он там переменил.

Колдунья замолчала. Поза Калама чем-то напоминала ей змею, замершую перед броском.

«И побудить его к броску совсем несложно», — подумалось Дырявому Парусу.

Достаточно нескольких слов, сказанных не вовремя, или неосторожного жеста. Калам выглядел довольно неуклюжим, однако колдунья помнила, с какой опасной быстротой он проскользнул мимо нее.

«И в самом деле змея. Он убийца, достигший высокого уровня в искусстве убивать. Убийство перестало быть для него просто ремеслом. Теперь он убивает с наслаждением».

Может, угроза исходит все-таки от него? В угрозе ощущалось чисто мужское напряжение. Колдунья вздохнула. Безумный день, когда все перевернулось с ног на голову.

Быстрый Бен вновь начал бормотать заклинания, на сей раз уже над предметом, завернутым в тряпку. Предмет он положил рядом с Хохолком. Колдунья чувствовала силу, окутывающую сверток, чувствовала нараставшее напряжение, когда его пальцы двигались по материи. Быстрый Бен полностью властвовал над своей магической силой. В магическом искусстве он явно превосходил способности Дырявого Паруса. Путь, открытый сейчас Быстрым Беном, был ей совершенно не знаком.

— Кто же вы такие? — задумчиво произнесла колдунья, отступая назад.

Хохолок вдруг открыл глаза, полные боли. Заметив колдунью, он улыбнулся потрескавшимися губами.

— Это, Парус, называется забытой магией. Вскоре ты увидишь то, что не делали уже тысячу лет.

Лицо раненого помрачнело, улыбка исчезла. Глаза Хохолка стали жгучими.

— А теперь вспоминай, колдунья! Помнишь, что скосило нас с Калотом? Что ты видела? Вспоминай! А что ощущала? У тебя были какие-нибудь странные ощущения? Ну же, шевели мозгами! Взгляни на мои раны, на то, какое положение занимает обрубок моего тела. А теперь ответь мне: куда был обращен мой взгляд, когда меня накрыла магическая волна?

Глаза Хохолка блестели от гнева и непонятного ей торжества.

— Я… я не совсем уверена, — пробормотала она. — Но что-то я почувствовала, это правда.

Колдунья вспомнила: какая-то часть ее разума вела наблюдение за происходящим. Наверное, эта часть и отозвалась внутренним криком на гибель Калота и на волны магии, сбившие ее с ног.

— А ведь Аномандер Рейк даже не удосужился целить свои удары в кого-то из нас. Он наносил их без разбору. Но волны, погубившие тебя и Калота, были тщательно направлены. Я правильно поняла? Они пришли… с нашей стороны.

Дырявый Парус затряслась всем телом.

— Но зачем? Зачем Тайскренну это понадобилось?

Хохолок протянул изуродованную руку и вцепился в плащ Быстрого Бена.

— Она тебе пригодится, маг. Рискни, не пожалеешь.

Эти слова подстегнули мысли колдуньи. Дуджек посылал Хохолка в туннели, где обретался Бурдюк со своими молодцами. Там-то они и снюхались.

— А ну отвечай, что все это значит? — спросила Дырявый Парус, чувствуя, как от страха у нее деревенеют шея и плечи. — Как понимать: «Она тебе пригодится»?

— Не слепая, сама увидишь.

— Тихо ты, — оборвал Хохолка Быстрый Бен.

Он положил сверток на изуродованную грудь боевого мага, тщательно выровняв предмет так, чтобы он находился на одной линии с грудной клеткой. Верхушка свертка упиралась Хохолку в подбородок, а нижняя часть на несколько дюймов выступала над обрубком его туловища. Из свертка непрестанно исходили волны черной силы.

Быстрый Бен опустил на сверток свою руку, и паутина волн распространилась вовне. Сверкающие черные нити опутали Хохолку все тело. Их узор постоянно менялся, а скорость изменения постоянно нарастала. Хохолок дернулся, выпучив глаза, затем откинул голову. Воздух с медленным шипением покидал его легкие. Губы раненого выплюнули сгусток слизи. Выдох завершился. Нового вдоха не последовало.

Быстрый Бен присел и вопросительно взглянул на Бурдюка. Сержант тоже глядел на него. Лицо Бурдюка оставалось непроницаемым.

Дырявый Парус грязным рукавом отерла пот со лба.

— Не получилось, — сказала она магу. — Что бы вы там ни пытались сделать, у вас не получилось.

Быстрый Бен выпрямился и встал. Калам поднял сверток и шагнул к колдунье. Цепкие глаза ассасина скользнули по ее лицу.

— Возьми это, колдунья, — сказал Быстрый Бен. — Унеси к себе в шатер. Там раскроешь. И ни в коем случае не показывай Тайскренну.

Дырявый Парус нахмурилась.

— Что? Мне это взять?

Она оглядела сверток.

— Я даже не знаю, что внутри. Но знаю, что мне это сильно не нравится.

За ее спиной раздался резкий голос странной девчонки. В тоне новобранки звучал упрек.

— Не знаю, маг, чем вы там занимались. Вы старались, чтобы я ничего не видела. Так нечестно.

Дырявый Парус взглянула на девчонку, потом опять на Быстрого Бена.

«Что все это значит?»

Чернокожее лицо мага осталось непроницаемым, однако в глазах мелькнула какая-то искорка. Как будто он испугался.

Бурдюк обернулся к девчонке.

— У тебя есть какие-то возражения, новобранка? — суровым тоном спросил он.

Темные девичьи глаза проехались по сержанту. Она пожала плечами и отошла.

Калам подал колдунье сверток.

— Ответы, — тихо произнес он. У него был приятный, мелодичный голос и характерный выговор уроженца Семиградия. — Нам всем они нужны, колдунья. Верховный маг Тайскренн убил твоих товарищей. Взгляни на нас — это все, что осталось от «сжигателей мостов». За ответы придется… платить. Ты согласна?

Бросив последний взгляд на обрубок тела с остекленевшими глазами, который еще совсем недавно был боевым магом, она взяла сверток. Тот оказался совсем легким. Внутри скрывалось что-то хрупкое и… подвижное. Движение ощущалось даже через ткань.

Дырявый Парус взглянула в неуклюжее лицо ассасина.

— Я хочу, чтобы Тайскренн получил по заслугам, — медленно произнесла колдунья.

— Значит, договорились, — улыбнулся Калам. — С этого все и начнется.

Колдунье показалось, что от его улыбки у нее свело все кишки. «Куда ты вляпалась?» — мысленно спросила она себя. Потом вздохнула:

— Решено.

Дырявый Парус подошла к краю холма, чтобы вернуться вниз, в развороченный лагерь. Ее глаза встретились с глазами девчонки, и колдунью прошиб озноб. Колдунья остановилась.

— Как тебя зовут, новобранка?

Девчонка улыбнулась, словно с ней шутили.

— Печаль.

Дырявый Парус невольно усмехнулась. Вполне подходящее имя. Запихнув сверток под мышку, она побрела вниз.


Сержант Бурдюк поддал ногой сплющенный шлем, и тот, подпрыгивая и кувыркаясь, полетел вниз. Некоторое время сержант следил за ним, затем обернулся к Быстрому Бену.

— Решено?

Глаза мага скользнули по Печали, после чего он кивнул.

— Из-за тебя мы теперь привлечем к себе непозволительное внимание, — заявила Бурдюку новобранка. — Верховный маг Тайскренн обязательно заметит.

Сержант нахмурился.

— Что еще за «непозволительное внимание»? И что тогда ты называешь «позволительным вниманием»?

Девчонка не ответила.

Бурдюк уже собирался отчитать ее, но слова застыли у него в горле. Как Скрипач однажды назвал эту сопливку? «Изворотливая сука». Так он и сказал ей прямо в лицо, а она молча выслушала, глядя на него своими мертвыми, каменными глазами. Увы, Скрипач оказался прав, и сержант был вынужден согласиться с его по-солдатски грубой оценкой. Но что самое гадкое — эта пятнадцатилетняя девчонка так пуганула Быстрого Бена, что маг даже не хотел вступать с ней в разговор. Ну и «подарочек» прислали им из Кана!

Сержант поискал глазами грузную фигуру Дырявого Паруса. Колдунья как раз шла по полю, усеянному обгоревшими трупами. Вороны с криками взлетали, прервав пир, и, угрожающе растопырив когтистые лапы, кружили над самой ее головой.

К нему неслышно подошел Калам.

— Клобук ее накрой, — пробормотал Бурдюк. — А колдунья-то до смерти боится этих птичек.

— Боится не она, а то, что у нее в руках, — возразил Калам.

Бурдюк поскреб бороду и сощурился.

— Вонючее это дело. Ты уверен, что нам оно нужно?

Калам пожал плечами.

— Слушай, сержант, — раздался сзади голос Быстрого Бена. — Они мурыжили нас в туннелях. Неужели верховный маг не догадывался, как все развернется дальше?

Сержант выразительно поглядел на мага. Девчонка стояла неподалеку и вполне могла слышать разговор. Бурдюк сердито покосился на нее и промолчал.

С холма было хорошо видно, как последние легионы черных морантов входили через Западные ворота в раздавленный город. Крепыш. Название города воспринималось теперь с горькой иронией. Во многих местах городские стены были пробиты базальтовым дождем. Отовсюду в небо ползли клубы черного дыма. Бурдюк кое-что слышал о давней вражде, существовавшей между морантами и горожанами этого некогда вольного города. Причиной вражды была власть над торговыми путями. Обе стороны не раз вцеплялись друг другу в глотку, но чаще удача оказывалась на стороне Крепыша. И теперь воины в черных доспехах, чьи лица скрывались за блестящими забралами таких же черных шлемов, готовились взять реванш. Они двигались без победных криков. Моранты вообще были немногословны, а их язык сплошь состоял из жужжащих и цокающих звуков. Вскоре, прорвавшись сквозь карканье воронов, из города стали доноситься первые негромкие крики мужчин, женщин и детей, гибнущих под ударами морантских мечей.

— Похоже, императрица выполнила то, что обещала морантам, — тихо произнес Быстрый Бен. — Долгожданный час резни настал. Не думал я, что Дуджек…

— Дуджек знает свои приказы, — перебил его Бурдюк. — Не забывай: Тайскренн сидит у него на хребте, и Однорукий хорошо чувствует когти верховного мага.

— Час, — повторил Калам. — А потом нам прикажут навести порядок.

— Не нашему взводу, — сказал Бурдюк. — Мы получили другой приказ.

Оба соратника уставились на сержанта.

— Ты еще веришь, что от нас не хотят избавиться? — удивился Быстрый Бен. — Знаю я этот приказ: отправиться на тот свет.

— Оставить разговоры! — рявкнул на них сержант. — Об этом позже. Калам, разыщи Скрипача. Нам нужно будет разжиться у морантов кое-какими припасами. Собери всех остальных. Ты, Бен, возьмешь с собой девчонку. Через час жду вас у шатра Железного кулака.

— А ты? — спросил Быстрый Бен. — Ты-то чем займешься?

В голосе мага сержант уловил почти неприкрытую просьбу о поддержке. Маг нуждался в указаниях, а может, ему попросту требовалось подтверждение, что они все делают правильно. Поздновато. И все равно Бурдюк испытывал какую-то неловкость. Не мог он сказать Быстрому Бену столь желанных для того слов: дескать, тяготы позади и положение меняется к лучшему. Сержант опустился на корточки, повернувшись лицом к поверженному городу.

— Чем я займусь? Да вот хочу посидеть и подумать. Я достаточно послушал и вас с Каламом, и Колотуна со Скрипачом. Даже Ходунок успел прожужжать мне уши. Ваши мысли я знаю. Теперь попробую понять, что я сам думаю обо всем этом. Дайте мне побыть одному. И прошу тебя, Бен, забери с собой девчонку.

Быстрого Бена даже передернуло от такого предложения. Спорить с сержантом он не стал, но ему вовсе не улыбалось провести это время в обществе Печали. Впрочем, Бурдюка не заботило, нравится его подчиненному распоряжение или нет. Ему хотелось обмозговать новый приказ, который он получил. Будь сержант человеком верующим, он капнул бы крови в чашу Клобука и воззвал бы к духам предков. Он верил в другое, в чем упорно не желал сознаваться даже себе. Бурдюк втайне разделял убеждение своих соратников: кто-то в империи желал, чтобы от «сжигателей мостов» остались лишь воспоминания.

Итак, Крепыш вскоре останется позади; кошмар с привкусом пепла во рту. Впереди лежал легендарный город Даруджистан, куда им предстояло переместиться. Бурдюка не оставляло предчувствие нового кошмара.


Лошади с трудом волокли телеги, битком набитые ранеными солдатами. Путь то и дело преграждали опрокинутые шатры. Образцовый порядок лагеря малазанских войск был смят. Воздух звенел от солдатских криков, и в каждом отчетливо слышались боль и ужас.

Дырявый Парус медленно пробиралась среди уцелевших солдат, многие из которых находились в полном ступоре, бесцельно бродя взад-вперед. Колесные колеи покраснели от крови. Страшнее всего было идти мимо лекарских шатров — рядом с ними валялись ампутированные руки и ноги. Из шатров и лачуг маркитантов (их за годы осады собралось здесь немалое количество) слышались плач и погребальные песни. В этот день судьба еще раз напомнила им, что война приносит не только прибыль.

А за три тысячи лиг отсюда, в имперской столице Анте, какой-нибудь неизвестный штабной чин возьмет перо и красными чернилами вычеркнет Вторую армию из списка вооруженных сил империи. Потом он возьмет другое перо и мелким почерком сделает краткую пометку: «Контингент Второй армии погиб при осаде города Крепыш, что случилось в конце зимы 1163 года сна Берны». Эта строчка окончательно подведет черту под жизнями девяти тысяч мужчин и женщин. А потом о Второй армии забудут.

От этой мысли колдунья поморщилась.

«Не все забудут», — тут же подумала она.

«Сжигатели мостов» что-то подозревают, что-то страшное, о чем не хочется даже думать. Внутри вновь закипел гнев, перемешанный с желанием отомстить Тайскренну за предательство и гибель Калота. Колдунье хотелось выйти с ним на поединок, но она знала: эта мысль отбушует и погаснет, иначе… иначе дуэль с верховным имперским магом обеспечит ей быстрый переход через ворота Клобука. Праведный гнев свел в могилу очень и очень многих.

Ей вспомнилось изречение, которое любил повторять Калот: «Сколько ни тряси кулаками, а погибших не вернешь».

С тех пор как колдунья перешла на службу Малазанской империи, она насмотрелась достаточно чужих смертей и пролитой крови. Но тогда она хотя бы не ощущала своей вины. Чувство своей непричастности было спасительным якорем, за который она держалась многие годы. Перед мысленным взором колдуньи вновь и вновь появлялась груда пустых доспехов на вершине обожженного холма. Эта картина вгрызалась ей прямо в сердце. Ведь те солдаты бежали к ней; у нее они искали спасения от всего, что обрушилось на равнину. Только напрасно: смерть ждала их и на холме. Тайскренну было наплевать на своих, но ей — боевой колдунье Второй армии — нет. Эти люди не раз дрались с остервенением бешеных собак, спасая Дырявый Парус от гибели. Но нынешнее сражение отличалось от прежних: сегодня сражались не солдаты, а маги. «Услуга за услугу». Выходит, она их обманула. Колдунья знала: все уповали на Вторую армию; все верили, что уж Вторая-то непременно найдет выход из любого положения. Солдаты имели право на надежду. И на спасение.

Потом чувство вины отступило под напором доводов рассудка.

«А если бы я пожертвовала собой? Если бы вместо спасения своей шкуры прикрыла силой своего Пути этих несчастных?»

Доводы рассудка хороши, когда сражение отгремело. А когда вокруг жарко, разум уступает место интуиции. Звериному инстинкту самосохранения. Закон войны: в битве гибнут прежде всего те, кто думает о других.

Остаться живой, хотя и терзаемой угрызениями совести, — совсем не одно и то же, что умирать с сознанием выполненного долга. Наконец Дырявый Парус нашла спасительную мысль: ее самопожертвование подарило бы тем солдатам лишь несколько дополнительных минут жизни, отсрочив их гибель. С этой мыслью Дырявый Парус вошла внутрь, плотно задвинула полог шатра и остановилась, оглядывая свои пожитки. Немного она успела приобрести за двести девятнадцать лет жизни. Деревянный шкафчик, где хранились магические трактаты, посвященные Тюру — магическому Пути Света, ее Пути. Помимо замка шкафчик был огражден от чужих посягательств особыми охранными заклинаниями.

Книги да кое-что из алхимических вещиц, расставленных на столике у койки. Сейчас они показались колдунье игрушками, которые дети бросили, не успев доиграть. Совсем чужие, словно и не ее. Как будто все это принадлежало другой женщине, той, что была моложе ее и еще не рассталась с тщеславием. Только Фатид — колода Драконов — была ее вещью. Только эти деревянные карты, которым она улыбнулась, будто старым друзьям.

Дырявый Парус подошла к столику, рассеянно положила на него сверток и так же рассеянно вытащила походный стул. Усевшись, она потянулась к колоде и в нерешительности замерла.

Давно она не притрагивалась к картам. Несколько месяцев подряд. Что-то удерживало ее. Возможно, они предсказали бы ей гибель Калота. А может, именно страх увидеть его смерть в раскладе карт и не давал ей прикоснуться к Фатиду? Мысли о возможной гибели ее соратника и любовника постоянно бродили в темных закоулках сознания колдуньи. Боль и страх были ее пожизненными спутниками; это они лепили ее душу. Но время, проведенное рядом с Калотом, подарило ей совсем другие ощущения — легкие, радостные и даже счастливые. Всех их она стыдливо называла «развлечением».

— Выходит, я боялась заглянуть судьбе в глаза? — с горечью произнесла Дырявый Парус.

В ней поднималась ненависть к самой себе. Демоны вернулись и теперь хохотали во все горло, потешаясь над смертью ее иллюзий. Колдунья продолжила разговор с собой, но уже мысленно.

«Однажды ты уже отказалась взять в руки колоду. Это было за день до того, как в Ложном замке тайком появились Танцор и тот, кто и поныне мог бы править империей. Охраной крепости ведал человек, которого ты любила, и ты не предупредила его. Не правда ли, странное совпадение?»

На нее нахлынули воспоминания, которые, как ей казалось, она похоронила навсегда. Быстро моргая, чтобы не заплакать, Дырявый Парус спросила карты:

— Друзья, может, мне нужно поговорить с вами? Ответьте, действительно ли я этого хочу? Нужны ли мне ваши язвительные напоминания, что вера предназначена лишь для глупцов?

Уголком глаза колдунья заметила, что сверток шевелится. Содержимое упорно стремилось выбраться наружу. То здесь, то там ткань вздувалась, разрывая швы. Дырявый Парус замерла. Потом, не решаясь вздохнуть, подвинула сверток поближе. Достав из-за пояса короткий кинжал, она начала вспарывать швы. Предмет, находившийся внутри, затих, будто ожидая окончания ее действий. Помимо ткани он был обернут в кожу. Надрезав и то и другое, она отогнула лоскуты.

— Парус, — послышался знакомый голос.

У колдуньи округлились глаза: из свертка выбралась… деревянная кукла в желтых шелковых одеждах. Лицо куклы было ей очень знакомо.

— Хохолок, — прошептала она.

— Рад видеть тебя снова, — произнес деревянный Хохолок, поднимаясь на ноги.

Он размахивал искусно сделанными ручками, чтобы не упасть. Потом взмахнул шляпой и отвесил неуклюжий поклон.

— Как видишь, моя душа благополучно переселилась.

Переселение души!

— Но ведь секрет переселения душ был утрачен несколько веков назад. Даже Тайскренн…

Колдунья не договорила, закусив губы. Мысли лихорадочно неслись, обгоняя одна другую.

— Об этом позже, — сказал Хохолок.

Он сделал несколько шагов, потом наклонил голову, разглядывая свое новое тело.

— Что ж, — вздохнул он, — будем благодарны хотя бы за это. Кукла запрокинула голову и устремила нарисованные глаза на колдунью.

— Ты должна сходить ко мне в шатер, пока Тайскренн тебя не опередил. Мне нужна моя книга. Теперь ты часть целого и тебе уже не отвертеться.

— Часть чего?

Хохолок не ответил, отведя от нее свои жуткие неживые глаза. Потом он опустился на колени.

— Кажется, я чую здесь колоду Драконов, — сказал он.

Руки колдуньи покрылись холодным потом. Хохолок и в прежние времена не раз пугал ее своими словами, но сейчас… Ей стало страшно. Пусть Хохолок и не смотрит на нее, достаточно его присутствия здесь. Им двигал Куральд Гален — магический Путь Древних, непредсказуемый и бесконечно опасный, если верить легендам. «Сжигатели мостов» снискали себе репутацию сорвиголов, однако двигаться по Путям, граничащим с Хаосом, было чистым безумием. Или полным отчаянием.

Страх открыл Тюр — ее Путь, и волна магической силы наполнила усталое тело колдуньи. Глаза Дырявого Паруса остановились на картах. Должно быть, Хохолок это почувствовал.

— Слушай, Парус, — вкрадчиво прошептал он. — Откликайся. Фатид тебя зовет. Прочти то, что необходимо прочесть.

Немало удивляясь возбуждению, охватившему ее, колдунья неохотно потянулась к колоде Драконов. У нее дрожали руки. Она медленно перетасовала карты, чувствуя прохладу лакированной поверхности тонких деревянных пластинок.

— Я уже ощущаю какую-то бурю, — сказала Дырявый Парус, опуская перетасованные карты на стол.

Ответом был искренний и дерзкий смех Хохолка.

— Значит, тон задает первый Дом. Быстрее!

Колдунья перевернула верхнюю карту. В горле встал комок.

— Рыцарь Тьмы, — прошептала Дырявый Парус.

Хохолок вздохнул.

— Ничего удивительного, если игрой управляет Владыка Ночи.

Дырявый Парус вглядывалась в фигуру, изображенную на карте. Лицо, как всегда, оставалось размытым. Чернокожий рыцарь был обнажен. Верхняя часть тела была человеческой: мускулистый торс, сильные руки, одна из которых сжимала высоко поднятый меч. Острие меча разрывало звенья призрачной цепи, чем-то похожие на кольца дыма, поднимающиеся вверх от бесплодной земли. Нижняя часть туловища Рыцаря была драконьей: цвет чешуи переходил от черного у хвоста до серого на животе. Во тьме, над самой головой Рыцаря, висела другая фигура. Колдунья увидела ее лишь мельком; стоило ей приглядеться, как та растаяла.

«Как всегда, — мысленно проворчала Дырявый Парус — Ох, не любите вы сразу выдавать свои тайны».

— Бери вторую карту! — потребовал нетерпеливый Хохолок. Он взгромоздился на стол, заняв часть пространства. Колдунья послушно сняла вторую карту.

— Опонны. Шуты Судьбы.

— Клобук их побери! — прорычал Хохолок. — Только этого еще не хватало.

Карта представляла собой две фигуры — мужскую и женскую, — соединенные вертикально. Многое зависело от того, кто из них оказывался в прямом положении, а кто в перевернутом. Сейчас карта легла так, что в прямом положении оказалась женщина; ее брат-проказник остался висеть вверх тормашками. Удача показала свое лицо, но еще неизвестно, будет ли она сопутствовать или мелькнет и исчезнет. Шутиха смотрела на колдунью благосклонно, почти ласково. Что ж, это уже неплохо. Но особое внимание колдуньи привлекла неприметная деталь: там, где правая рука Шута почти соединялась с левой рукой Шутихи, блестел серебристый кружочек. Прищурившись, колдунья подалась вперед. Монета, а на ней… мужская голова. Резь в глазах заставила колдунью моргнуть. Она вновь присмотрелась… Что такое? Голова стала женской. Дырявый Парус снова моргнула. Опять мужская. А теперь женская.

Дырявый Парус откинулась на спинку. Монета была вращающейся.

— Бери следующую карту! — подгонял ее Хохолок. — Чего ты медлишь?

Кукла совсем не обращала внимания на карту с опоннами. Дырявый Парус решила повнимательнее приглядеться к странной монете. Она набрала в грудь побольше воздуха. Несомненно, и Хохолок, и «сжигатели мостов» имеют ко всему этому какое-то отношение. Дырявый Парус интуитивно ощущала их причастность. Только ее собственная роль оставалась непонятной. Прочтя две карты, она сумела узнать больше, чем было известно им. В общем-то, не слишком много, но достаточно, чтобы самой не сгинуть в надвигающихся событиях.

Шумно выпустив воздух, колдунья потянулась и опустила руки на колоду.

Хохолок подпрыгнул, затем накинулся на колдунью с упреками:

— Ну что ты приклеилась к этим Шутам? — в ярости шипел он. — Ты все еще не рассталась со второй картой? Глупости! Давай вытаскивай третью!

— Нет, — ответила Дырявый Парус. Она вернула обе карты в колоду. — Я не стану брать других карт. Успокойся, ты все равно ничего со мной не сделаешь.

Она встала.

— Сука! Да я убью тебя прямо здесь! И глазом моргнуть не успеешь!

— Замечательно, — ответила колдунья. — Этим ты избавишь меня от необходимости отвечать на дотошные вопросы Тайскренна. Начинай, Хохолок.

Скрестив руки, она ждала очередного хода. Кукла заверещала.

— Нет. Ты мне нужна. Ты ненавидишь Тайскренна даже сильнее, чем я.

Он вскинул голову, словно задумавшись над последними словами, потом отрывисто рассмеялся.

— Итак, я могу быть уверен, что ты не предашь.

Дырявый Парус тоже задумалась.

— Ты прав, — сказала она.

Колдунья подошла к выходу и взялась за полог, потом остановилась.

— Хохолок, ты хорошо слышишь? — спросила она.

— Достаточно хорошо. А что?

— Какие звуки ты слышишь?

«Интересно, слышит ли он вращающуюся монету?»

— Да в этом развороченном лагере полно звуков. А ты-то сама что слышишь?

Дырявый Парус улыбнулась. Она молча откинула полог и вышла. Колдунья двинулась к штабному шатру. Внутри звенела пока еще смутная и не совсем понятная ей надежда.

Она никогда не считала опоннов своими союзниками. Рассчитывать в каком-либо деле на везение или удачу — такое всегда казалось ей верхом глупости. Первым домом, открывшимся ей сейчас, была Тьма. Леденящая тьма, со всполохами злой силы, все сметающей на своем пути. Но что-то во всей этой мрачной картине намекало на возможность спасения. Рыцарь — такая карта, которая может быть и союзником, и врагом или же — что еще вероятнее — ни тем ни другим. Он непредсказуем и погружен в себя. Однако следом за ним появились опонны, и Дом Мрака закачался, повис между ночью и днем. Их вращающаяся монета требовала от колдуньи сделать выбор. Скрытый выбор.

Хохолок не услышал монеты. Прекрасно!

Даже сейчас, когда Дырявый Парус была совсем близко от штабного шатра, в ее голове слышался слабый звон. Монета продолжала вращаться! Пусть опонны двулики. Но Шутиха сама показала ей удачу. Крутись, монетка. Крутись, не останавливаясь!

ГЛАВА 3


Теломены, тоблакаи, тортены…

не сыщешь другого народа,

которому б столь не хотелось

навеки в забвение кануть…

Их легенды мгновенно сметают

все ехидство с лица моего,

ослепляя глаза лучезарною славой…

«Не вторгайтесь в священный предел —

сердце их недоступно…

… Не вторгайтесь в покой их высоких

менгиров,

сохраняющих верность земле».

Теломены, тоблакаи, тортены…

Их столпы стоят и поныне,

больно раня

холодный мой разум…

Глупость Гофоса (II. iv). Гофос

Подобно неугомонному лезвию, имперская трирема рассекала глубокие морские воды. Ветер раздувал паруса и скрипел снастями. Сухопутный капитан Ганоэс Паран предпочитал проводить время в своей каюте. Ему давно наскучило обшаривать глазами восточную часть горизонта и ждать, не покажутся ли первые признаки суши. Берег все равно появится, причем довольно скоро.

Упершись плечами в скошенную стенку каюты, Паран смотрел на качающийся фонарь. Стол в его корабельном жилище держался на деревянном столбе, который упирался в потолок. Этот столб Паран избрал мишенью для своих метательных упражнений. Трудно сосчитать, сколько раз его нож вонзался в твердое дерево, оставляя неглубокие щербины.

Неожиданно в каюту ворвался холодный, застоялый воздух. Паран обернулся и увидел Симпатягу, появившегося из портала имперского Пути. В последний раз они с «когтем» виделись два года назад.

— Клобук тебя накрой, — пробормотал Паран. — Неужели тебе до сих пор не надоел зеленый цвет? Ведь должен же быть какой-то способ излечить тебя от этого извращенного пристрастия.

Казалось, Симпатяга — наполовину человек и наполовину тистеандий — нарочно вырядился в ту же одежду, в какой капитан (тогда еще лейтенант) видел его впервые. Все шерстяные и кожаные предметы его одеяния были разных оттенков зеленого. Только многочисленные кольца блестели искорками других цветов. «Влиятельное лицо» тайной организации «Коготь» явилось на борт триремы в довольно кислом, если не сказать скверном, настроении.

— Помнится, в последнюю нашу встречу ты называл меня на «вы», — сказал Симпатяга. — Впрочем, я не обижаюсь. Так будет даже лучше. Знаешь, приказ разыскать тебя доставил мне несколько приятных часов. Люблю заковыристые путешествия, капитан. Протянуть Путь прямо в океан и ступить на палубу корабля — это требует незаурядного магического искусства. Могу по пальцам пересчитать тех, кому оно доступно.

— Хороший посланник, наверное, должен владеть таким искусством, — пробормотал Паран.

— Вижу, капитан, ты так и не научился учтивости. Даже не понимаю, почему адъюнктесса так верит в тебя.

— Я помню, что ты — любитель учтивых разговоров. Но давай на сей раз не увязать в них, Симпатяга. Итак, ты меня нашел. Говори, зачем явился.

Симпатяга нахмурился.

— Мы разыскали ее. Она попала к «сжигателям мостов». Сейчас они осаждают Крепыш.

— Значит, осада еще продолжается? Какой давности твои сведения?

— Почти недельной. Как и что там сейчас — не знаю, поскольку сразу же стал разыскивать тебя. В любом случае, дни этого города сочтены.

Паран хмыкнул, потом нахмурил брови.

— В каком она взводе?

— Ты что, знаешь их все?

— Да, — с гордостью ответил Паран.

Симпатяга поморщился, поднес к лицу руку и принялся разглядывать свои кольца.

— Во взводе Бурдюка. Одна из его новобранцев.

Паран закрыл глаза. Вряд ли стоило удивляться услышанному.

«Боги продолжают играть со мной. Только вопрос: какие именно? Итак, сержант Бурдюк. Когда-то ты командовал не взводом, а целой армией. Давно это было. В те времена Ласэна еще звалась Угрюмой. Если бы ты тогда послушался своего соратника, то мог бы сделать иной выбор. Возможно, ты бы даже сумел остановить Угрюмую. Но нынче она — императрица Ласэна, а ты командуешь всего-навсего взводом. А кто я? Глупец, помчавшийся за своей мечтой и теперь больше всего желающий, чтобы мечте наступил конец».

Он открыл глаза и взглянул на Симпатягу.

— Сержант Бурдюк. Война в Семиградии. Вырвался из Арена… потом была пустыня Рараку, которую в тех краях называют священной… дальше Панпотсун, Натилог…

— Все это было, Паран, но давно. Во времена императора.

— Да. А теперь Бурдюку, как видно, едва доверяют командование взводом. Насколько знаю, следующая цель после Крепких Стен — Даруджистан, «город городов».

— Твоя новобранка начинает показывать зубки. Вернее, свою силу, — морщась, сказал ему Симпатяга. — Она совратила всех «сжигателей мостов». Возможно, даже Дуджека Однорукого. А кроме них — весь контингент Второй и Третьей армий, сражающихся в Генабакисе.

— Будет тебе трепаться. Похоже, эта сторона жизни вообще не занимает девчонку. Малолетняя загадка, которую мне предстоит разгадывать. Командование взводом так, для отвода глаз. Я понимаю, зачем меня туда посылают. Адъюнктесса тоже считает, что мы слишком долго выжидали. И теперь те же слова я слышу от тебя. Знаешь, мне не верится, чтобы Дуджек оказался изменником. Они с Бурдюком на такое не способны.

— Лучше, если ты будешь вместо рассуждений действовать в установленном порядке. Мне велели тебе напомнить: секретность твоих действий играет ключевую роль. Когда доберешься до Крепких Стен, человек из «Когтя» разыщет тебя и передаст дальнейшие указания. Кроме него, больше никому не доверяй. Девчонка нашла для себя подходящее оружие и готовится ударить в самое сердце империи. Сам понимаешь: поражение нам не простится.

Раскосые глаза Симпатяги блеснули.

— Но если ты чувствуешь, что не справишься с заданием…

Паран молча глядел на него.

«Если все так скверно, как ты говоришь, почему вы не пошлете туда кого-нибудь из своих опытных ассасинов и не расправитесь с этой чумой?»

Симпатяга вздохнул, словно ему удалось прочесть мысли капитана.

— Кто-то из богов ей покровительствует, капитан. Кому-то из них она нужна. Ее невозможно просто взять и убить. Наши замыслы потребовали… изменений. Появились новые особенности, которые прежде мы не принимали во внимание. Угроза исходит не только от девчонки, но все прочие угрозы так или иначе переплетаются с нею. Делай то, что тебе велели. Если мы хотим овладеть Даруджистаном, нужно устранить любой риск. А императрице очень нужен Даруджистан. И еще. Она чувствует: Дуджека Однорукого пора… — Симпатяга ненадолго умолк, затем с улыбкой договорил: — Разоружить. {1}

— Зачем?

— У него есть приверженцы. Они до сих пор убеждены, будто император видел Однорукого своим преемником.

Паран усмехнулся.

— Насколько мне известно, Симпатяга, император вообще не думал о преемниках, поскольку собирался править вечно. Это подозрение родилось в мозгу Ласэны. Оно абсолютно смехотворно. Императрица поддерживает этот бред по одной причине: он оправдывает ее параноический страх перед такими, как Дуджек.

— Вот что я скажу тебе, капитан, — тихо, но с нажимом произнес Симпатяга. — Люди, стоявшие куда выше тебя, нередко расплачивались головой даже за меньшую крамолу. Императрица ожидает от своих подданных послушания и требует их верности.

— Любой разумный правитель не стал бы смешивать ожидания с требованиями.

Симпатяга поджал губы.

— Я бы все-таки посоветовал тебе держать свои мысли при себе. Принимай командование взводом, держись поближе к новобранке, но ни в коем случае не вызывай у нее каких-либо подозрений. Дальнейшие указания получишь на месте. Понял?

Паран отвернулся к иллюминатору. За стеклом синело небо. Сколько недомолвок, полуправды и откровенной лжи во всем этом… дерьме.

«Как мне действовать, когда настанет время? Пока ясно одно: девчонка должна погибнуть. А остальные? Я же помню тебя, Бурдюк. Тогда ты стоял очень высоко, и даже в самых ужасных снах мне не могло присниться, что с тобой случится такое. Неужели мне суждено запятнать свои руки твоей кровью?»

Паран вдруг понял, что сам уже не вполне уверен, кто же на самом деле является главным предателем и врагом империи. Разве империя и императрица — синонимы? Или понятие империи включает в себя нечто иное? Например, наследие славы прошлого, — честолюбивые замыслы на будущее, устремленные ко всеобщему миру и благоденствию. Или империя — хищный зверь, которому никак не насытиться? Даруджистан — удивительнейший город. Второго такого нет. Неужели и он достанется императрице, объятый пожарами и залитый кровью? И разумно ли вообще посягать на этот город? Малазанская империя вела свои войны на границах. Внутри же подданные жили в мире, о котором их предки могли только мечтать. Если бы не «когти», подозревающие всех и вся в государственной измене, и если бы не нескончаемые войны за тысячи лиг от дома, империя вполне наслаждалась бы сейчас спокойной и свободной жизнью. Разве не о такой жизни с самого начала мечтал император? Или теперь его мечты считаются бредовыми?

— Тебе понятны мои наставления, капитан? — вновь спросил Симпатяга.

Паран посмотрел на него и отмахнулся от «когтя», как от назойливой мухи.

— В достаточной степени.

Угрюмо бормоча себе под нос, Симпатяга раскинул руки. Позади него возник портал имперского Пути. «Коготь» вошел в портал и исчез.


Паран сел на койку, обхватив руками голову.

Был сезон ветров. Массивные грузовые корабли в порту Генабариса подпрыгивали и раскачивались на волнах, удерживаемые туго натянутыми и грозящими оборваться канатами. Чем-то они напоминали морских чудовищ. Причалы, не рассчитанные на столь гигантские суда, угрожающе скрипели при каждой попытке того или иного корабля вывернуть с мясом швартовую тумбу.

Все складские помещения были забиты ящиками и тюками с припасами, доставленными из Семиградия и предназначавшимися для отправки к местам боевых действий. Портовые писари, как обезьяны, лазали по ним, сверяя бирки, делая пометки в реестрах и ухитряясь переговариваться через головы грузчиков и солдат.

Посланец «Когтя» стоял, прислонившись к большому и тяжелому ящику. Мясистые руки были сложены на груди, сощуренные глазки безотрывно глядели на офицера, что сидел в тридцати ярдах от него. Офицер оседлал какой-то тюк и замер. Посланец следил за ним не менее часа. Странно, очень странно.

Человеку из «Когтя» далеко не сразу удалось себя убедить, что живое изваяние на причале и есть тот, кто ему нужен. Какой-то мальчишка, зеленый юнец, едва надевший офицерскую форму. Наверное, еще и в сражениях не бывал. Не удосужился даже стереть следы мела, оставленные портным, который шил ему мундир. Похоже, и этот боевой меч у него совсем недавно; кожаная оплетка эфеса не успела потемнеть от пота. А сам он из знати, что ли? Ишь как расселся: руки на коленях, плечи опущены. Таращится, точно глупый теленок, на всю суету вокруг. В чине капитана, но проходящие солдаты глядят на него с нескрываемым презрением, никто из них и не подумал отсалютовать этому юнцу. Видали они таких штабных щеголей.

Должно быть, из-за последнего покушения на императрицу адъюнктесса совсем спятила. Только этим можно объяснить, что сюда прислали какого-то шута, с которым он теперь должен возиться.

«Под твою личную ответственность», — вспомнил посланец «Когтя».

Он мрачно вздохнул, заключив, что нынче везде и всем заправляют одни идиоты. Потом грузный человек вздохнул еще раз, заставил себя подняться и вразвалочку направился к капитану. Тот даже не заметил его, пока «коготь» не заслонил собой пространство перед глазами.

Капитан поднял глаза, и «коготь» понял, что с некоторыми выводами он поспешил. Взгляд у «зеленого юнца» был далеко не мальчишеским. «Когтю» стало не по себе. В глазах капитана читалось нечто, скрытое очень глубоко, отчего глаза казались гораздо старше, чем само лицо.

— Ваше имя? — буркнул «коготь».

— Ну наконец-то вы соизволили подойти, — сказал капитан и встал.

«Этот ублюдок еще и долговязый», — со злостью подумал посланец.

Он терпеть не мог долговязых ублюдков.

— А кого, собственно говоря, вы ждете, капитан?

Капитан повернулся лицом к причалу.

— Тот, кого я ждал, уже передо мной. Идемте.

Капитан подхватил походный заплечный мешок из плотной фланели и пошел впереди. Встречающему ничего не оставалось, как двинуться следом.

— Что ж, ведите, если вы даже знаете дорогу, — пробурчал «коготь».

Они покинули причал и свернули на первую улицу, что была у них по правую руку.

— Минувшей ночью сюда на кворле прибыл один из зеленых. Он доставит вас прямо в Облачный лес, а оттуда с черными вы доберетесь до Крепких Стен.

Капитан обернулся и недоуменно взглянул на «когтя».

— Вы никогда не слышали о кворлах?

— Нет. Догадываюсь, что эти существа используются для перемещения. А как еще можно покрыть такое громадное расстояние? Ведь от Генабариса до Крепких Стен — добрая тысяча лиг!

— Вы верно угадали. Эти твари служат морантам, а моранты служат нам, хотя и не подозревают о том. — Посланец нахмурился, почувствовав, что сболтнул лишнее. — Кворлы — сущая находка для нас. Зеленые моранты несут курьерскую службу. Когда нужно — перевозят людей вроде нас с вами. Черные моранты стоят лагерем возле Крепких Стен. Разные кланы не очень-то любят пересекаться друг с другом. Кланов у них хватает, и у каждого свой цвет, чтобы не было путаницы. Одежда, доспехи, оружие — все соответствует цвету клана.

— Значит, я поеду с одним из зеленых морантов на его кворле?

— Именно так, капитан.

Они шли по тесной улице. На каждом перекрестке стояли малазанские караульные. Руки сжимали эфесы мечей и древки пик. В отличие от солдат на причале караульные дружно салютовали капитану.

— Мятежи донимают? — спросил он у посланца.

— Мятежи случаются, но не скажу, чтобы уж сильно донимали.

— Хочу кое-что у вас уточнить. — Тон капитана был довольно жестким. — Вместо того чтобы добраться на корабле до ближайшего к Крепким Стенам порта, мне придется путешествовать по суше на каком-то странном существе и в обществе полулюдей, больше напоминающих кузнечиков. Наверное, это делается из соображений безопасности? Конечно, за год пути мои следы надежно затеряются. Возможно, вместо Крепких Стен я прямиком попаду в ворота Клобука. Так?

«Коготь» усмехнулся и покачал головой. Он ненавидел рослых людей, точнее людей, которые были выше его. Но сейчас он почувствовал, как его предвзятое отношение к капитану дало трещину. Кем бы ни был этот капитан — рассуждал он здраво, без витиеватостей. Возможно, Лорна еще не окончательно спятила.

— Вы не совсем угадали, капитан.

«Коготь» остановился возле неприметной двери.

— Вы будете путешествовать не по суше, а над сушей. Кворлы — летучие твари. У них есть крылья, четыре пары крыльев. Прозрачные. Эти крылья можно даже потрогать. Только не советую вам дотрагиваться до них на высоте четверти мили над землей. Конечно, лететь придется долго, но кворлы преодолевают громадное расстояние. Вы меня слышите, капитан?

«Коготь» открыл дверь. За ней находилась лестница.

— А они достаточно надежные… эти кворлы? — несколько побледнев, спросил капитан.

Человеку из «Когтя» его замешательство даже понравилось.

— Не волнуйтесь. Перед полетом мы все тщательно проверяем. Жизнь зависит от достоверности сведений и своевременности проверок. Надеюсь, вы это помните, капитан?

Ответом ему была лишь улыбка.

Неприметная дверь закрылась, как будто в нее никто и не входил.


Дырявый Парус шла через лужайку, направляясь к зданию, где разместился штаб имперских вооруженных сил. К ней подбежал совсем молоденький парнишка в военно-морской форме. Вероятно, один из караульных. Он был растерян, смущен, перепуган и не сразу сумел выдавить из себя:

— Колдунья, вы мне нужны!

Она остановилась. Пусть Тайскренн подождет, ей некуда торопиться.

— Что стряслось, рядовой?

Парнишка опасливо оглянулся назад, потом сказал:

— Караульные. У них… у них там такое… Они меня послали.

— Кто? Какие караульные? Знаешь, отведи-ка меня к ним.

— Хорошо, колдунья.

Они обогнули угол большого строения и вошли в узкий проход между ним и внешней стеной. Там, несколько поодаль, Дырявый Парус увидела чью-то коленопреклоненную фигуру. Голова человека была опущена, и колдунья не могла понять, кто же это. Рядом с ним лежал большой мешок из грубой рогожи, весь в бурых пятнах. Вокруг человека и мешка кружились тучи мух.

Парнишка остановился.

— Он давно так стоит. Не шевельнется. Караульные пройти мимо того места не могут. Их сразу выворачивает.

Колдунья вгляделась в коленопреклоненную фигуру. В носу защипало — верный признак близких слез. Позабыв про парнишку, она двинулась вперед. Через несколько шагов в нос ей ударило густое зловоние. Никак этот безумец находится здесь с самого взятия Крепких Стен? Пять дней без пищи и воды? Дырявый Парус заставила себя подойти ближе… Даже стоя на коленях, Беллурдан был одного роста с колдуньей. Теломенский верховный маг так и не снял с себя обгоревших лохмотьев. Дырявый Парус поежилась, глядя на клочья почерневшего меха и лоскуты материи, перепачканной в крови. Подойдя еще ближе, колдунья увидела, что шея и лицо Беллурдана густо покрыты волдырями, а на голове почти не осталось волос.

— Я с трудом узнала тебя, Беллурдан, — сказала Дырявый Парус.

Голова великана медленно повернулась к ней. Воспаленные глаза скользнули по ее лицу.

— А-а, это ты, Дырявый Парус.

Обожженные, потрескавшиеся губы дрогнули в вымученной Улыбке, отчего корка на одной щеке лопнула, обнажив красную рану.

От его улыбки Дырявому Парусу едва не сделалось дурно.

— Друг мой, нельзя же так плевать на себя. Тебе нужен лекарь.

Колдунья взглянула на мешок, густо усеянный мухами.

— Идем. Думаю, Ночная Стужа откусила бы тебе голову, если бы увидела, в каком ты состоянии.

Ее саму трясло, но колдунья упорно подавляла дрожь.

— Беллурдан, дружище, мы обязательно воздадим ей последние почести. Я тебе помогу. А для этого нужны силы. Согласен?

Великан медленно покачал головой.

— Самые глубокие и болезненные раны — они не снаружи, а внутри. — Он тяжело вздохнул. — Не волнуйся, я оправлюсь. Спасибо за помощь, но погребальный курган для любимой я должен сложить своими руками. Пока еще не время.

Беллурдан опустил тяжелую руку на мешок.

— Тайскренн позволил мне оставаться здесь столько, сколько надо. Ты не станешь возражать?

Дырявый Парус почувствовала волну жгучего гнева, поднимавшуюся у нее внутри.

— Тайскренн тебе позволил? Я не ослышалась?

Ее поразил собственный голос, жесткий и язвительный. Беллурдан вздрогнул и даже заслонился от нее. Какая-то часть ее хотела броситься к нему, обнять и дать волю слезам. Однако гнев перевесил сострадание.

— Беллурдан, разве ты до сих пор не понял, кто убил твою подругу? Это сделал ублюдок Тайскренн! У властелина Дитя Луны не было ни времени, ни намерений призывать демонов. Подумай об этом! Зато у Тайскренна времени было предостаточно.

— Нет! — загремел в ответ Беллурдан.

Он поднялся на ноги, и колдунья невольно попятилась назад. Похоже, теломенский маг обезумел от отчаяния и горя. Дико сверкая глазами, он был готов крушить стены. Пальцы сжались в кулаки. Под его взглядом Дырявый Парус застыла на месте. Потом плечи великана опустились, он разжал пальцы. Глаза потухли.

— Нет, — с печалью в голосе повторил он. — Тайскренн — наш защитник. Он всегда был нашим защитником, Парус. Помнишь, как все начиналось? Император помешался, однако Тайскренн оставался на его стороне. Он оберегал все чаяния империи и тем самым противостоял кошмарам, обуявшим императора. Мы слишком недооценивали властелина Дитя Луны, только и всего.

Дырявый Парус смотрела на исступленное лицо Беллурдана и вдруг вспомнила изуродованное тело Хохолка. Внутри нее, точно далекое эхо, звучали какие-то слова, но их смысл колдунья разобрать не могла.

— Я помню, как все начиналось, — тихо сказала она, больше обращаясь к себе, чем к Беллурдану.

Воспоминания о тех временах не потускнели. Но что, какая нить связывала их с недавней битвой магов? Колдунье очень хотелось поговорить с Быстрым Беном, однако после взятия города она не видела никого из «сжигателей мостов». Кукла-Хохолок, которую они ей оставили, с каждым днем все сильнее пугала колдунью. Ее тогдашнее нежелание читать расклад колоды Драконов вызвало у него затаенную злобу. Хохолок изводил ее своими угрозами и брюзжанием.

— Император умел собирать вокруг себя нужных людей, — продолжала Дырявый Парус. — Но он не был наивным. Он знал, что кто-то из этого круга его предаст. Сила — это она сделала нас нужными людьми. Я все помню, Беллурдан. Императора нет, а сила осталась.

У нее вдруг перехватило дыхание.

— Вот оно что, — пробормотала колдунья, пораженная внезапной догадкой. — Тайскренн как раз и является связующей нитью.

Император был безумцем, — вновь повторил Беллурдан. — да, Парус. Иначе он сумел бы себя защитить.

Дырявый Парус поморщилась. В словах теломенского великана была доля правды. Только напрасно он называет императора безумцем. Старик вовсе не был ни безумцем, ни глупцом. Тогда что же явилось причиной его гибели?

— Прости, Беллурдан, я должна идти. Меня позвал Тайскренн. У тебя потом найдется время поговорить со мной?

Великан кивнул.

— Иди. Я не знаю, когда уйду отсюда. Но скоро. Я унесу Ночную Стужу далеко. На Ривийскую равнину.

Колдунья оглянулась. Парнишка по-прежнему стоял у начала прохода, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

— Беллурдан, ты не возражаешь, если я окружу ее останки охранительным заклинанием?

Великан посмотрел на мешок.

— Пожалуй. А то караульные пугаются. Да, Парус, сделай это.


— Зловоние тянется отсюда до самого трона, — сказал Калам, хмуря изборожденное шрамами лицо.

Он сидел на корточках и рассеянно водил по земле острием кинжала, оставляя паутину тонких линий.

Бурдюк обвел глазами обрушенные стены покоренного города и стиснул зубы.

— Когда я в последний раз стоял на этом холме, он был завален доспехами. Тогда, как помнишь, мы находились в обществе полутора боевых магов.

Он умолк, затем вздохнул.

— Я прервал тебя, капрал. Давай дальше. Калам кивнул.

— Я потянул за кое-какие старые нити, — сказал он, щурясь от яркого утреннего солнца. — Кому-то на самом верху мы до сих пор мозолим глаза, и от нас решили избавиться. Может, решение исходит от придворных. Возможно, тут замешана родовая знать. Ходят слухи, что они мастаки играть в закулисные игры.

Калам поморщился.

— А теперь еще нам присылают из Анты нового капитана, которому тоже не терпится увидеть нас с перерезанными глотками. Пятый капитан за последние три года, и ни один из прежних не годился в командиры.

Неподалеку от них, на вершине холма, стоял Быстрый Бен.

— Замысел тебе известен, Бурдюк, — обратился он к сержанту. — Надо действовать. Этого капитана вынесло прямо из дворца и несет к нам потоком…

— Тише, ты, — прервал его сержант. — Дай мне подумать.

Калам и Быстрый Бен переглянулись.

Потянулось время. Внизу по дороге гремели армейские телеги, направлявшиеся в город. Остатки Пятой и Шестой армий, уже достаточно потрепанные Каладаном Брудом и Малиновой гвардией. Глядя на них, Бурдюк качал головой. Единственной боевой силой, сохранившей свои ряды, были моранты. Но те, похоже, решили ограничиться легионами черных, оставив зеленых для курьерского сообщения. Клобук их накрой, а где же хваленые золотистые моранты, о которых ходило столько слухов и россказней? Проклятые ублюдки, у которых нет ничего человеческого! Сточные канавы Крепких Стен до сих пор полны крови после их «часа отмщения». Когда похоронные команды закончат свой скорбный труд, вокруг города появится еще несколько холмов. Высоких холмов.

А почти полторы тысячи погибших «сжигателей мостов» не нужно даже хоронить. Они уже погребены в засыпанных туннелях, и червям удобно добираться до их тел. У сержанта и сейчас все внутри холодело, когда он вспоминал, что никто даже не попытался спасти этих солдат. Только горстка своих же, которым посчастливилось уцелеть. Тайскренн запретил «отвлекаться» на спасательные работы. Как же, все силы нужно было сосредоточить на штурме города. Интересно, что он называл «штурмом»?.. Потом Тайскренн послал кого-то из младших офицеров держать речь перед оставшимися в живых. Тридцать девять солдат с каменными лицами слушали высокопарный бред. «Империя скорбит… они погибли на боевом посту… память о славных героях навсегда останется в наших сердцах»… Через пару часов этого офицера нашли мертвым. Его удушили, причем со знанием дела. А дело-то дрянь. Пять лет назад такое было просто невозможно представить. Теперь никто даже не поморщился, услышав про удушение. Калам предположил, что сработали молодцы из «Когтя». Расчет был прост — запятнать и то, что осталось от «сжигателей мостов». Посмотрите, какие они варвары.

При всей логичности рассуждений Калама сержант не торопился с ним соглашаться. Он попытался собраться с мыслями. Мешала многодневная усталость. Если кто-то из «когтей» и просочился в город, у них хватало дел. Младший офицер — слишком мелкая сошка… А если такая же мелкая сошка его и удушила?

Сержант втянул в себя утренний воздух.

— Не наша ли красавица угробила офицера?

Калам шумно поднялся. Он сощурился, будто что-то вспоминая.

— Возможно, хотя… слишком уж мала для «когтя».

— Пока у нас не объявилась эта Печаль, я не верил в воплощенное зло, — сказал Быстрый Бен. — Но ты прав, Калам: девчонка слишком мала для таких дел. Сколько лет «когти» обучают своих выкормышей?

— Не менее пятнадцати. Учти, что те попадают к ним совсем маленькими — пяти-, шестилетними.

— Возможно, тут примешана магия, и девчонка выглядит моложе, чем есть на самом деле, — сказал Быстрый Бен. — Такое требует изрядных знаний, но Тайскренну они вполне доступны.

— Все вполне укладывается, — пробормотал Бурдюк.

— Только не говори мне, что Тайскренн причастен и к этому, — усмехнулся Быстрый Бен.

Сержант нахмурился.

— Довольно о девчонке.

Он обернулся к Каламу.

— Значит, ты считаешь, что империи мало убивать врагов и она занялась истреблением своих? Может, Ласэна решила подмести полы в своем доме? Или кто-то из ее ближайшего окружения? Допустим, им нужно кое от кого избавиться. Хорошо. Но зачем?

— Старая гвардия, — ответил Калам. — Ей надо убрать всех, кто еще верен памяти об императоре.

— К чему тратить на нас столько сил? — удивился Бурдюк. — Мы и так скоро вымрем, без помощи Ласэны. Кроме Дуджека, в этой армии нет никого, кто знает имя императора. Не знают и не хотят знать. Достаточно того, что император мертв. Да здравствует императрица!

— У нее не хватает терпения ждать, пока мы вымрем, — вставил Быстрый Бен.

Калам кивнул.

— Да, терпения ей никогда не хватало. Ей нужно истребить память о том, что когда-то дела в империи обстояли куда лучше.

— Хохолок — это наша змея, которую мы запустили в щель, — сказал Быстрый Бен. — Он не подведет, Бурдюк. Я знаю, с кем имею дело.

— Мы поступим так, как всегда поступал император, — добавил Калам. — Обратим игру в свою пользу и сами займемся подметанием полов.

Бурдюк махнул рукой.

— Ладно. А теперь помолчите. Мне трудно сосредоточиться, когда вы оба начинаете говорить разом.

Он помолчал.

— В игре, в которую мы вступаем, много неясного и запутанного. Кто что знает и в какой мере — этим пусть занимается Хохолок. Но что будет, когда мы нос к носу столкнемся с сильным, хитрым и безжалостным противником?

— Таким, как Тайскренн? — подмигнул маг.

— Допустим. Чувствую, у тебя уже есть ответ. Попробую-ка я сам додуматься. Нужно найти кого-то, кто еще могущественнее и безжалостнее, и вступить с ним в сделку. Так? Если действовать быстро, глядишь, мы получим не шипы в зад, а благоухающие розы. Что, маг, я правильно рассуждаю?

Калам хмыкнул, а Быстрый Бен отвернулся.

— В Семиградии, когда империя туда еще не сунулась…

— Что было в Семиградии, там и осталось, — перебил его Бурдюк. — Клобук не даст мне соврать. Помнишь, я с целым батальоном гнался за тобой по пустыне? Зато я хорошо помню: из тех, кто нам противостоял — я говорю не о рядовых солдатах, а о верхушке, — в живых остался ты один. А как будут обстоять дела на этот раз?

Слова сержанта ощутимо задели мага, и тот закусил губу. Увидев это, Бурдюк вздохнул.

— Не дуйся. Это дело прошлое. Начнем нынешнее. И ни в коем случае не упускай из виду колдунью. Если Хохолок вырвется из-под нашего влияния, нам очень понадобится ее помощь.

— А как насчет Печали? — спросил Калам.

Бурдюк мешкал с ответом. Под одним вопросом скрывался другой, и он это знал. Быстрый Бен являлся мозгами их взвода, а Калам — их ассасином. Каждый из них привык думать в своей плоскости, не принимая в расчет возможные последствия.

— Ее мы пока трогать не будем, — наконец ответил сержант. У него за спиной Калам и Быстрый Бен поглядели друг на друга и ухмыльнулись.

— И старайтесь, чтобы она ничего не заподозрила, — сухо добавил Бурдюк.

Он вновь взглянул на дорогу и увидел двоих приближавшихся всадников.

— Пора трогаться. Это за нами.

К ним ехали Скрипач и Печаль.

— Думаешь, новый капитан пожаловал? — спросил Калам, вскакивая в седло.

Его чалая кобыла повернула голову и недовольно фыркнула. В ответ он рявкнул на упрямицу. Так повелось уже давно, и все к этому привыкли.

— Может, и пожаловал, — запоздало ответил сержант. — Кое-кому на городской стене очень бы не хотелось нас видеть. Там что будем тише воды и ниже травы.

Шутки шутками, а они действительно повернули игру вспять. И не важно, кем она затеяна: самой ли Ласэной или ее приближенными. Единственное — они выбрали не самое лучшее время для своего поворота. Точнее, совсем скверное время. Пока один только Бурдюк знал во всей полноте, чем им предстоит заниматься дальше. Ни Быстрый Бен, ни Калам об этом даже не догадывались. Ничего, скоро узнают и тогда поймут, что не все так просто, как им кажется.


Дырявый Парус стояла позади верховного имперского мага Тайскренна. Их разделяло несколько шагов. Ветер играл малазанскими знаменами, скрипел в балках крыши. Но здесь, внутри закопченных стен башни, было тихо. На западе виднелась цепь Морантских гор, тянущихся до самого Генабариса. На юге она соединялась с Талинскими горами и рваной линией вилась к восточному побережью, до которого было не менее тысячи лиг. Справа от колдуньи расстилалась поросшая желтой травой Ривийская равнина.

Облокотившись на зубец крепостной стены, Тайскренн наблюдал за телегами и повозками, ехавшими в город. Ветер доносил мычание волов и крики солдат-погонщиков. Верховный маг словно забыл о присутствии колдуньи; за несколько минут он не шевельнулся и не произнес ни слова. По левую руку от Тайскренна находился дубовый столик, крышка которого была испещрена какими-то письменами и во многих местах покрыта темными пятнами.

Ожидание давалось Дырявому Парусу с трудом. У нее затекли плечи. Встреча с Беллурданом сильно взбудоражила ее, и ей не хотелось даже задумываться, почему и зачем Тайскренн позвал ее сюда.

— «Сжигатели мостов», — вдруг пробормотал верховный маг.

Колдунья невольно вздрогнула. Она подошла к Тайскренну и взглянула туда, куда смотрел он. С холма, знакомого ей до боли, спускался отряд всадников. Четверых она узнала сразу же: Быстрый Бен, Калам, Бурдюк и новобранка со странным именем Печаль. Последним ехал невысокий жилистый человек, судя по облику — взводный сапер.

— Ты об этих? — с притворным равнодушием спросила колдунья.

— Да. Они из взвода Бурдюка, — сказал Тайскренн. — По-моему, ты должна их знать. Они появились на твоем холме сразу же после того, как мы атаковали базальтовую крепость.

Верховный маг улыбнулся и тронул колдунью за плечо.

— Хочу знать, что говорят карты. Не будем терять времени.

Он подошел к столику.

— Нити опоннов сплелись в странный лабиринт. Шуты как будто все время стремятся заманить меня в западню.

Маг уселся на выступ стены.

— В делах империи я был и остаюсь слугой императрицы.

Дырявый Парус сразу вспомнила их спор перед атакой Дитя Луны. Опять пустые слова, за которыми ничего не стоит.

— В таком случае я должна была бы обратиться к ней со своими жалобами, — сказала колдунья.

Тайскренн поморщился.

— Я считаю твои слова неуместной шуткой.

— Я не шучу.

— Повторяю: я считаю твои слова неуместной шуткой. Скажи спасибо, что, кроме меня, их никто не слышал.

Дырявый Парус достала колоду карт и прижала к животу, коснувшись пальцами первой карты. Сразу же возникло ощущение чего-то темного, холодного и очень давящего. Она положила карты на середину столика и грузно опустилась на колени.

— С чего начнем? — спросила она Тайскренна.

— Расскажи мне о вращающейся монете.

У колдуньи перехватило дыхание. Она так и замерла на месте.

— Ну же, бери первую карту, — велел ей Тайскренн.

Колдунья шумно, с присвистом, выдохнула. «Будь он проклят!» В мозгу послышался чей-то слабый смех. Дырявый Парус сообразила: кто-то каким-то образом открыл ей путь. Кто-то из Властителей, сделавший ее своим орудием. Неведомое присутствие, это оно вызвало в ней ощущение холода. А еще оно было похоже на нить, готовую в любой момент разорваться. Глаза колдуньи сами собой закрылись. Она наугад вытащила первую карту и положила справа. Даже с закрытыми глазами Дырявый Парус узнала ее и улыбнулась.

— Свободная карта. Это Держава — символ суждения и истинного видения.

Вторую карту она положила слева.

— Дева из Верховного Дома Смерти. Израненная, с окровавленными руками и повязкой на глазах.

Откуда-то издали послышался цокот копыт; звук нарастал, потом исчез и вскоре появился опять, но теперь уже сзади. «Новобранка», — подумала колдунья и кивнула сама себе. Тайскренну она сказала:

— Кровь на руках Девы — не ее кровь, и преступление совершено не ею. Повязка на глазах мокра от слез.

Дырявый Парус, не останавливаясь, вытащила третью карту, положив перед собой. Мысленным взором она увидела, что это за карта.

— Ассасин из Верховного Дома Тени. Веревка с бесчисленными узлами, покровитель ассасинов. Он тоже вовлечен в игру.

Ей показалось, что она слышит рычание гончих. Дырявый Парус опустила руку на четвертую карту. Карта была очень знакомой и вызывала ощущение ложной скромности.

— Опонны. Шутиха вверху, Шут внизу.

Взяв карту, колдунья положила ее перед Тайскренном.

«Вот твоя преграда, — мысленно усмехнулась она. — Давай, верховный маг, лицезрей Шутиху. Ей не очень-то приятно тебя видеть».

Колдунья не сомневалась, что внутри Тайскренна, как пузыри в кипящем котле, теснятся вопросы. Однако маг молчал. Почуял присутствие Властителя? Интересно, испугался или нет?

— Монета продолжает вращаться, — сказала верховному магу колдунья. — Ее лик повернут ко многим. Вот карта этих многих.

Она взяла пятую карту и поместила ее вплотную к карте опоннов.

— Еще одна свободная карта: Корона. В прямом положении означает мудрость и рассудительность. Вокруг раскинулись стены города, залитого зелеными и голубыми газовыми огнями.

Дырявый Парус задумалась.

Да это же Даруджистан, последний из вольных городов Генабакиса.

Путь закрылся, будто Властелину наскучила возня с картами. Колдунья открыла глаза, и по ее усталому телу неожиданно разлилось приятное тепло.

— Ты прав: опонны соорудили лабиринт, — сказала она, внутренне улыбаясь правде, скрытой в собственных словах. — Увы, это все, что я могла тебе сказать.

Тайскренн шумно выдохнул и привалился спиной к стене.

— Ты сумела продвинуться дальше, чем я. Меня впечатляет источник, давший тебе эти сведения, хотя радости в них мало.

Он уперся локтями в колени и сцепил длинные пальцы, опустив на них подбородок.

— Этот вечный звон вращающейся монеты. Шутка опоннов. Наверное, они хотят сбить нас с пути. Скорее всего, Дева Смерти — просто обманная уловка.

Теперь настал черед колдуньи удивляться его словам. У Тайскренна — обширные знания. Возможно, он — из числа адептов. Но слышал ли он смех, сопровождавший расклад карт? Лучше, если б не слышал.

— Возможно, ты прав, — сказала она верховному магу. — Лицо Девы постоянно меняется. Эта карта может быть связана с кем угодно. Но ни про опоннов, ни про Веревку такого не скажешь. Здесь и самом деле возможен обман.

Дырявому Парусу нравился этот разговор на равных. Пусть Тайскренн видит в ней только колдунью. Незачем показывать ему ни ее ненависть, ни гнев.

— Мне интересно услышать твои соображения, — сказал ей Тайскренн.

От его пристального, безотрывного взгляда колдунье стало не по себе. Она принялась собирать карты. Сказать ему, что она думает? Можно и сказать, только потом пусть пеняет на себя.

— Обман — излюбленный ход покровителя ассасинов. Присутствия его хозяина — Повелителя Теней — я не почувствовала. Подозреваю, Веревка ведет здесь свою игру. Берегись его, верховный маг. Сам знаешь: в колоде Драконов он — Ассасин и его игры куда тоньше и незаметнее, чем у Повелителя Теней. Хотя опонны гнут свою линию, игра остается общей, а ее полем служит наш мир. Шуты Удачи не имеют силы во владениях Тени. Путь этот скользок, границы размыты, да и правила нередко нарушаются.

— Ты права, — сказал Тайскренн, поднимаясь на ноги. — Этот гнусный мир Тени всегда доставлял мне одни заботы.

— Он еще слишком молод, — ответила колдунья. Она собрала карты и убрала в карман плаща.

— Пройдет не один век, пока этот мир обретет более или менее постоянные черты. Или, наоборот, исчезнет. Вспомни, сколько новых Домов появлялись и быстро умирали.

— Этот не умрет. В нем слишком много силы.

Тайскренн вновь погрузился в созерцание Морантских гор.

Дырявый Парус подошла к ступеням, готовая спуститься вниз.

— Надеюсь, моя благодарность чего-то стоит. А я очень тебе благодарен, колдунья.

Дырявый Парус молча взглянула на него и начала спускаться. Знай Тайскренн, что она пустила его по ложному следу, он не рассыпался бы в благодарностях. Мысли колдуньи снова вернулись к появлению Девы. Цокот копыт, который она слышала, не был наваждением. Когда она раскладывала карты, взвод Бурдюка въехал в городские ворота. Одной из пятерых была Печаль. Совпадение? Может, и совпадение, хотя колдунье думалось иначе. В тот момент вращающаяся монета ненадолго затихла, потом опять зазвенела. Правда, звон монеты теперь стал второй природой колдуньи; она слышала его днем и ночью. Однако в тот момент он пропал, и ей пришлось напрячься, чтобы его услышать. Она ведь ощутила что-то еще. Ах да: изменение в самом звуке, словно монета на какой-то миг… растерялась.

Дева Смерти и Ассасин из Верховного Дома Тени. Между ними существует какая-то взаимосвязь, которая тревожит опоннов. Все это очень зыбко, все куда-то движется.

— Жуть, — прошептала колдунья, сходя с последней ступеньки.

Выйдя во двор, она вновь увидела знакомого парнишку. Тот стоял вместе с такими же новобранцами. Никого из офицеров рядом не было. Дырявый Парус махнула рукой, подзывая его.

— Слушаю, колдунья, — произнес парнишка, вытягиваясь по стойке «смирно».

— А что это вы здесь стоите?

— Нам должны раздать оружие. Арсенальщик пошел встретить телегу.

Дырявый Парус кивнула.

— У меня есть для тебя поручение. Я позабочусь, чтобы ты не остался без оружия. Ты получишь настоящий меч, а не хлипкие железки, за которыми отправился ваш арсенальщик. Если твой командир спросит, почему ты отсутствовал, сошлись на меня.

— Так точно, колдунья.

У новобранца были сияющие глаза, смотревшие открыто и доверчиво. Дырявому Парусу стало больно. Мальчишек гонят на верную смерть, не успев толком ничему научить. Быть может, через два-три месяца погибнет и этот. А пока он, естественно, мечтает о подвигах и славе. Из многочисленных преступлений, которыми запятнала себя империя, наплевательское отношение к новобранцам было, пожалуй, самым отвратительным.

Она вздохнула.

— Слушай. Разыщешь сержанта Бурдюка. Он из «сжигателей мостов», командир взвода. Скажешь: толстая колдунья хочет с ним поговорить. Запомнил, рядовой?

Парнишка даже побледнел от волнения.

— Повтори.

Он отбарабанил ее послание, ни разу не сбившись. Дырявый Парус улыбнулась.

— Замечательно. А теперь беги и не забудь принести мне его ответ. Я буду у себя.

Капитан Паран в последний раз оглянулся на черных морантов. Их отряд достиг вершины широкого, и плоского холма. Паран следил за ними, пока те не скрылись из виду, потом опять повернулся к востоку, где вдалеке виднелся город.

Издалека Крепыш выглядел вполне мирным городом, хотя все пространство плоской, выжженной равнины было усеяно обломками черного базальта, а в воздухе еще ощущался слабый запах дыма. Кое-где городскую стену опоясывали строительные леса, на которых двигались человеческие фигурки. Солдаты заделывали проломы. Из северных ворот одна за другой выезжали телеги, направляясь к ближайшим холмам. Над телегами кружило воронье. У подножий холмов виднелись каменные насыпи, слишком правильные по форме и одинаковые, чтобы посчитать их естественными нагромождениями камней.

Не успев еще добраться до завоеванного города, Паран вдоволь наслушался всевозможных россказней о побоище. В главном все они совпадали: во время битвы погибло пятеро магов, двое из которых были верховными имперскими магами. Потери во Второй армии оказались настолько велики, что ее остатки решили объединить с Пятой и Шестой армиями. Говорили также, что Дитя Луны — летающая базальтовая крепость — улетела в сторону Талинских гор и дальше на юг, к Лазурному озеру. Крепости изрядно досталось; она кренилась набок, оставляя за собой полосу черного дыма. Но сильнее всего на капитана подействовала весть об исчезновении «сжигателей мостов». Кто утверждал, что их поубивали всех до одного, иные говорили, что нескольким взводам в последнюю минуту удалось выбраться из туннелей.

Вести (даже если в них были лишь крупицы правды) повергли капитана в невеселые раздумья. Несколько дней подряд его окружали одни моранты. Эти загадочные воины вообще почти не разговаривали, а когда открывали рты, Парану приходилось слушать невообразимую мешанину из причмокиваний и цоканья языком. Все, что он узнал в Генабарисе, давным-давно устарело. М-да, в таком положении он еще не оказывался.

Паран опустил на землю запыленный походный мешок и приготовился к долгому ожиданию. Но долго ждать ему не пришлось. Очень скоро он заметил приближавшегося всадника. Всадник направлялся прямо к нему, ведя за собой еще одну лошадь.

Капитан вздохнул. Его всегда раздражало общение с «когтями», их самоуверенность и покровительственный тон. Не считая того агента в Генабарисе, все прочие «когти» относились к Парану с нескрываемым пренебрежением. Впрочем, вокруг него уже давно не было тех, кого он мог бы назвать друзьями.

Всадник подъехал и остановился. Увидев его вблизи, Паран невольно попятился назад. Половина лица этого человека была сожжена до кости. Правый глаз закрывала черная повязка. Голова всадника неестественно клонилась вбок.

Улыбнувшись (от этой улыбки капитана пробрал мороз по коже), всадник спрыгнул на землю.

— Не меня ли ждете? — хриплым голосом спросил он.

— Скажите, это правда, что «сжигатели мостов» все погибли? — вместо ответа спросил Паран.

— Почти правда. Осталось не более пяти взводов. А было около сорока.

Щуря левый глаз, всадник потянулся и поправил свой измятый и продырявленный шлем.

— Я сначала не знал, куда вас доставить. Теперь знаю. Вы ведь новый капитан, которого прислали Бурдюку. Верно?

— Вы знаете сержанта Бурдюка?

Паран нахмурился. Этот «коготь» отличался от своих собратьев. Обычно те предпочитали не высказывать собственных суждений. Их ведь учили слушать, а не говорить. Скрытность «когтей» импонировала Парану.

Изуродованный человек взобрался на лошадь.

— Поехали. По дороге поговорим.

Паран сел на вторую лошадь и привязал к седлу мешок. Он сразу же узнал фасон седла. Такие седла были распространены в Семиградии. Они имели высокую спинку и откидной передний выступ, напоминающий рог. В Генабакисе он видел их всего несколько раз. Увиденное сразу же отложилось в памяти капитана. Уроженцы Семиградия вечно служили источниками каких-нибудь бед. Если Генабакийская кампания с самого начала попадала в один тупик за другим, вина за это не в последнюю очередь ложилась на плечи семиградцев. Не случайно, что и сражение за Крепыш прошло именно так, а не по-другому. Паран знал, что большинство солдат Второй, Пятой и Шестой армий тоже были родом из Семиградия.

Оба всадника тронулись с места и легким галопом поскакали по равнине.

— У сержанта Бурдюка здесь немало сторонников, — сказал «коготь». — Правда, он делает вид, будто не знает об этом. Думаю, вы тоже кое-чего не знаете. Когда-то Бурдюк командовал не жалким взводом, а целым полком.

Паран изумленно поглядел на своего спутника. Прежде он никогда об этом не слышал. В той истории империи, какую преподавали ему, о славном прошлом Бурдюка не было ни слова.

— Давно это было. Тогда Второй армией командовал Дассем Ультор, — с воодушевлением продолжал «коготь». — Маги Семиградия вступили в особый сговор против нас. Теперь, поди, успели позабыть, как силы империи разгромили их на Панпотсунских пустошах. А кто это сделал? Седьмой полк Бурдюка. А потом все покатилось псу под хвост. Конечно, гибель дочери Ультора тоже сыграла свою роль. Одна беда потянула за собой другие. Вскоре убили и самого Ультора, а его людей… кого повыгоняли из армии, кого издевательски понизили в чине. Высокие штабные крысы позаботились, чтобы от армии Дассема ничего не осталось. Это их манера: завоевывайте для империи новые земли, а когда завоюете, убирайтесь на все четыре стороны. И вот уже получается, что полками и батальонами командовали те, кто в это время протирал штаны в Малазе или Анте!

«Коготь» наклонился вперед, опустил выступ седла и плюнул через левое ухо лошади.

Увидев этот жест, Паран поежился. В давние времена он означал начало племенной войны между городами Семиградия, а потом превратился в символ Второй малазанской армии.

— Я кое-что знаю о тех событиях, — сказал Паран.

— Всех подробностей вам все равно не рассказывали. И не расскажут, — добавил «коготь». — А между тем кое-кто из ветеранов успел повоевать под началом Ультора не только в Семиградии, но еще в Фаларе.

Паран задумался. Этот обезображенный воин, ехавший рядом, естественно, был одним из «когтей», но в то же время сохранял верность Второй армии. Чувствовалось, он давно воюет в ее составе и многое видел собственными глазами. Стоит запомнить, в будущем это может пригодиться.

Взглянув на «когтя», Паран опять увидел его страшную Ухмылку.

— He понимаю, что вас развеселило, — признался капитан.

Тот пожал плечами.

— «Сжигатели мостов» сейчас малость взвинчены. Новобранцев им почти не дают, а тем, кого направляют к ним, впору только ямы рыть под отхожие места. Старых солдат не проведешь — чувствуют, что их вот-вот могут распустить. Неужели все эти «вершители» наших судеб не понимают, что со «сжигателями мостов» так нельзя? Они могут долго терпеть, но дело кончится бунтом. Я пишу об этом в каждом донесении. Увы, едва ли кто-то их читает всерьез.

Его страшная улыбка стала еще шире.

— Наверное, мое начальство решило, что я спятил.

— А почему именно вас послали меня встречать?

«Коготь» хрипло рассмеялся.

— Да вы и впрямь как с Дитя Луны свалились. Меня послали, поскольку я последний «коготь», оставшийся во Второй армии. В Пятой и Шестой наших не осталось ни одного. Тистеандии, что воюют под началом Бруда, чуют «когтя» за тысячу шагов и расправляются с ним не церемонясь. Да что там говорить: моего начальника пару дней назад удавили. Уже не тистеандии. Трудно сказать, где опаснее — на поле боя или в завоеванном городе. Когда мы там окажемся, наши пути разойдутся. Быть может, мы больше не увидим друг друга. Вы примете на себя командование Девятым взводом. Солдаты будут либо открыто смеяться вам в лицо, либо пырнут ножом в глаз. И еще станут биться об заклад насчет сроков вашей гибели. Дела совсем плохи, но вы должны об этом знать.

Впереди показались городские ворота.

— Хочу вам еще кое-что рассказать. — «Коготь» обвел единственным глазом зубцы на крепостной стене. — Мало ли, вдруг опонны вам улыбнутся. Знайте: здесь всем заправляет верховный имперский маг Тайскренн. Дуджеку это очень не нравится, особенно после атаки на Дитя Луны и всего, что было потом. Отношения между ними стали еще хуже. Но верховный маг уповает на свою близость к императрице, благодаря чему и держится. Должен вас предостеречь, капитан. Солдаты Дуджека готовы пойти за ним куда угодно. Пятая и Шестая армия — тоже. Короче говоря, ждите грозы. Громыхнуть может в любое время.

Паран внимательно глядел на «когтя». Еще там, на корабле, Симпатяга обрисовал ему расстановку сил, но тогда он пропустил это мимо ушей. Все объяснения показались Парану наспех сработанными словесными уловками. Императрица желала избавиться от неугодных ей людей. Нельзя же их вздернуть, не выдумав какой-нибудь неуклюжей причины!

«Какое мне до всего этого дело? — сердито подумал Паран. — Не хочу я никаким боком касаться ваших интриг. Мне дали задание — вот я и буду его выполнять».

Когда они въехали в тень городских ворот, «коготь» вновь заговорил:

— Между прочим, Тайскренн видел ваше прибытие. Он знаком с вами?

— Нет, — коротко ответил Паран.

«Будем надеяться, что личность какого-то капитана прежде не попадала в поле зрения верховного мага», — подумал он следом.

За воротами на Парана обрушилась лавина звуков. Его глаза вначале округлились, потом остекленели от изумления. Город представлял собой один большой сумасшедший дом. Не было ни одного здания без следов пожара. Некоторые успели сгореть дотла. На улицах, невзирая на развороченные камни мостовых и многочисленные ухабы, было полно людей, телег, мычащих волов, ржущих лошадей и, конечно же, солдат и военных моряков.

«Не придется ли мне теперь измерять жизнь минутами?» — подумалось Парану.

Ему предстоит командовать взводом, где за три года сменилось четыре капитана, и незаметно выполнять секретную миссию. А вокруг — сгущающееся противостояние одного из лучших полководцев империи (если не самого лучшего) и могущественного верховного мага, который не прочь приспособить значительный кусок мира под себя. Только еще не хватало оказаться в самом центре мятежа.

Почувствовав толчок в спину, Паран вскинул голову и увидел все того же «когтя». Наклонившись к капитану, он усмехнулся.

— Что, капитан? Кажется, будто весь мир спятил? Не волнуйтесь, так оно и есть. Просто одни знают об этом, а другие нет. Вот они-то опаснее всего. Маленький совет: начинайте заниматься тем, что у вас под самым носом, а прочее отодвиньте подальше. Придет время — поймете, что и как. Разыскать «сжигателей мостов» несложно. Остановите любого солдатика — он покажет.

Паран рассеянно кивнул.

«Коготь» помешкал, затем наклонился почти к самому уху капитана.

— Знаете, о чем я подумал? Возможно, это полный бред, но у меня есть предчувствие, что вы не зря здесь появились. Чем-то вы нам поможете. Не надо мне возражать; я же сказал — это предчувствие. Если попадете в беду, дайте знать Туку-младшему. Это я и есть. Я служу вестовым во Второй армии. Курьерская часть. Запомнили?

Паран снова кивнул.

— Спасибо вам, — едва успел произнести он, как за спиной раздался оглушительный грохот.

Следом, перекрывая друг друга, зазвучали рассерженные голоса. Ни Паран, ни Тук-младший не обернулись на шум.

— Что вы сказали, капитан?

— Нам лучше убраться отсюда, пока словесная стычка не переросла в кулачную, — улыбнулся Паран. — Дальше я поеду один. Не волнуйтесь, не заблужусь.

— И то правда, капитан.

Тук-младший махнул ему рукой и свернул в боковую улочку. Вскоре Паран потерял его из виду. Вздохнув, капитан стал озираться вокруг, ища себе провожатого из солдат.


Детские годы, проведенные Параном в кругу родовой знати, великолепно научили его искусству обмана и лицемерия — качествам, которые в полной мере понадобились сейчас, при выполнении задания адъюнктессы Лорны. Владея этими качествами, он не слишком-то любил ими пользоваться, иначе два года назад адъюнктесса не увидела бы перед собой бесшабашно-откровенного молодого лейтенанта, который выпаливал все, о чем думал. Но адъюнктесса тоже великолепно умела лепить из человеческой глины, придавая каждому куску нужные ей очертания. Одним из таких кусков, оказавшихся под ее пальцами, и был Паран.

Сейчас капитана больше всего страшило сделанное им открытие: он привык, что им помыкают. Он постоянно был кем угодно, только не самим собой; он видел тысячи лиц, слышал тысячи голосов, враждующих с его собственным. В кого же превратился молодой аристократ, чрезмерно верящий в честность и прямоту? Когда Паран задавал себе этот вопрос, перед ним вставал некто жесткий, холодный и скрытный. Этим некто был он сам. Никаких размышлений, никаких суждений — только цинично-дотошное наблюдение и изложение фактов.

Наверное, прежнему поборнику честности и прямоты уже не подняться в нем. Он так и будет все глубже и глубже погружаться во тьму, пока не сгинет в ней бесследно.

Страшит ли его подобное будущее? Или ему уже все равно?

С этими мыслями он вошел в казарму, которую в прошлом занимала местная гвардия. Теперь здесь размещались части имперской армии. Ему показали, где искать солдат Девятого взвода. Паран толкнул дверь. Первым, что он увидел, была солдатская койка, на которой лежала женщина.

«Старый костяк взвода», — сразу подумал Паран, увидев ее.

Ноги женщины, прикрытые какой-то немыслимой тряпкой, упирались в стену. Матрас почему-то был сброшен на пол; женщина лежала на голых досках, заложив руки за голову.

Капитан скользнул глазами по помещению. Кроме лежащей, в нем не было никого.

— Вы взводный капрал, насколько я понимаю? — спросил он женщину.

Та даже не шевельнулась.

— Ну капрал. А что? — лениво спросила она.

— Да, про дисциплину и субординацию здесь давно забыли, — испытывая легкое раздражение, произнес Паран.

Глаза женщины открылись. Появление офицера отнюдь не заставило ее вскочить, назвать свое имя и отсалютовать.

— Допустим, забыли, — зевнула женщина и опять закрыла глаза. — А вы ищете кого или как?

— Я, капрал, ищу солдат из Девятого взвода.

— Зачем? Они что, опять куда-то вляпались?

Паран улыбнулся, вспомнив разговор с Туком-младшим.

— А вы, капрал, будете из рядовых «сжигателей мостов»?

— Все рядовые уже мертвы.

— А кто у вас командир? — спросил Паран.

— Неуемный, но его здесь нет.

— Это я вижу, — со вздохом ответил капитан. — Тогда где он, ваш Неуемный?

— Ищите его в питейном заведении Кнобба. Здесь недалеко: на этой же улице, чуть подальше пройти. В последний раз я его видела, когда он продул Ежу свою рубаху. Неуемный у нас картежник, только невезучий.

Капрал открыла рот и принялась ковыряться в зубах.

— Неужели у вас командир играет в карты со своими подчиненными? — удивился Паран.

— Неуемный — сержант, — пояснила женщина. — Капитана нашего убили. И потом, Еж не из нашего взвода.

— И откуда же он?

Женщина ухмыльнулась и проглотила то, что сумела выковырять между зубами.

— Из Девятого.

— А как ваше имя, капрал?

— Тряпичница. А ваше?

— Капитан Паран.

Тряпичница встрепенулась и села на койке, поедая глазами Парана.

— Так вы новый капитан? Говорили нам: на войне не бывал и меч обнажал только на парадах.

— Почти, — улыбнулся Паран.

— Вы хоть понимаете, в какую дыру попали? Ничего вам тут не светит.

— Пояснее можно? — попросил он.

Тряпичница расплылась в улыбке.

— Вот что я вам скажу, — начала она, прислонившись к стене и снова закрыв глаза. — Первая кровь, какую увидите на своих руках, будет ваша, капитан Паран. Возвращайтесь-ка лучше на свой Квон Тали. Там куда спокойнее. Возвращайтесь. Должен же кто-то лизать пятки императрице.

— Пятки у нее и так достаточно чистые.

Паран не знал, как поступить. Какая-то часть его личности требовала выхватить меч и разрубить Тряпичницу пополам. Другая часть была готова истерично расхохотаться. Вторая часть оказалась сильнее.

Позади хлопнула дверь. Послышались чьи-то тяжелые шаги, заставившие жалобно заскрипеть рассохшиеся половицы. Паран обернулся. Краснолицый сержант с длиннющими усами, не обращая ни малейшего внимания на офицера, шел прямо к койке Тряпичницы. Чувствовалось, он вне себя от гнева.

— Чертова ты баба, Тряпичница! Почему не сказала мне, что у Ежа сегодня непруха? Это кривоногое дерьмо обчистило меня!

— Если у Ежа непруха, то что тогда у тебя? — усмехнулась Тряпичница. — Между прочим, ты меня и не спрашивал. Кстати, Неуемный, познакомься: капитан Паран. Прислан командовать Девятым взводом.

Сержант резко обернулся и уставился на капитана.

— Клобук меня накрой! — пробормотал он, вновь поворачиваясь к Тряпичнице.

— Сержант, я ищу Бурдюка. Не подскажете, где он? — негромко спросил Паран.

Что-то в тоне, каким был задан вопрос, заставило Неуемного насторожиться. Он разинул рот, однако под пристальным капитанским взглядом тут же закрыл.

— Помню, прибегал мальчишка. Сказал Бурдюку, что ему нужно куда-то пойти. Бурдюк и пошел. Но у Кнобба есть его люди.

— Спасибо за сведения, сержант.

Повернувшись, Паран ушел.

Неуемный с шумом выдохнул весь воздух, какой у него был в легких, и взглянул на Тряпичницу.

— Два дня от силы, — сказала она. — Потом кто-нибудь его обязательно прикончит. Старина Истукан уже поспорил на двадцать монет.

Неуемный нахмурился.

— Сдается мне, что с этим капитаном не все так просто.

Паран вошел в питейное заведение Кнобба и остановился на пороге. Зал был набит солдатами; их голоса сливались в сплошной гул. Тех, у кого на форме пламенела эмблема «сжигателей мостов», можно было пересчитать по пальцам. Все остальные были из Второй армии.

В углу, под лестницей и узким проходом, который вел на второй этаж (питейное заведение одновременно являлось и постоялым двором), стоял громадный стол. За ним сидело не менее десятка солдат и играло в карты. Спиной к залу восседал широкоплечий черноволосый человек. Его волосы были заплетены в косичку и украшены многочисленными талисманами и амулетами. Он вел себя на удивление терпеливо. Даже сквозь гул голосов Паран слышал его монотонный голос, подсчитывающий выигрыш. Остальные игроки сыпали проклятиями, на которые черноволосый не обращал никакого внимания.

— Баргаст, — пробормотал Паран, разговаривая сам с собой. — У «сжигателей мостов» он один. Значит, Девятый взвод.

Капитан глотнул воздуха и направился к столу. Пока он туда добирался, его щеголеватый плащ успели забрызгать кислым элем и дешевым горьковатым вином. От духоты на лбу Парана выступил пот. Баргаст закончил тасовать карты и положил колоду на середину стола. Его голая рука была густо покрыта синеватыми узорами татуировки, спирали которых кое-где перечеркивали белые шрамы.

— Вы из Девятого будете? — громко спросил Паран. Человек, сидевший напротив баргаста, вскинул голову. Его обветренное лицо по цвету почти совпадало с кожаной фуражкой, нахлобученной на голову. Оглядев капитана, он вернулся к картам.

— Капитан Паран? — спросил он, даже не соизволив встать.

— Да. А ваше имя?

— Еж.

Еж кивнул на рослого воина, сидевшего справа от него.

— Это Колотун, наш взводный лекарь. Нашего баргаста кличут Ходунком, но он вовсе не любит ходить.

Еж сделал небрежный кивок влево.

— Остальные не стоят вашего внимания. Они из Второй армии и вдобавок никудышные игроки. Присаживайтесь, капитан. Бурдюк и другие наши отлучились ненадолго, но скоро должны вернуться.

Паран разыскал свободный стул и втиснулся между Колотуном и Ходунком.

— Эй, Ходунок, мы будем играть или как? — рявкнул Еж.

Паран повернулся к Колотуну.

— Скажите, лекарь, сколько в среднем живет офицер, попавший к «сжигателям мостов»?

Еж хмыкнул, потом спросил:

— До того, как нас обгадило Дитя Луны, или после?

Густые брови Колотуна чуть приподнялись.

— Может, пару кампаний. Это зависит от целой кучи разных разностей. Большие яйца не гарантируют долгожительство, но тем не менее помогают. А еще очень полезно забыть все, чему вас учили в разных офицерских школах, и прыгнуть к своему сержанту на коленки, как пай-мальчик. Кто внимательно слушает своего сержанта, живет дольше.

Еж ударил кулаком по столу.

— Ходунок, проснись! Во что теперь играем?

Баргаст поморщился.

— Дай подумать.

Паран откинулся на спинку стула и ослабил ремень.

Наконец Ходунок выбрал игру. Ответом ему были разочарованные бормотания Ежа, Колотуна и трех солдат Второй армии, поскольку именно в этой игре Ходунку везло более всего.

— Капитан, вы, наверное, разного наслушались про «сжигателей мостов»? — спросил Колотун.

Паран кивнул.

— Большинство офицеров боятся попасть к «сжигателям мостов». Говорят, командиры у вас гибнут не столько в сражениях, сколько от ударов ножом в спину.

Он оглядел собравшихся и хотел было продолжить, но вдруг обратил внимание на странную тишину, воцарившуюся за столом. Позабыв про игру, собравшиеся глядели на него. Паран вспотел.

— Судя по тому, что мне довелось видеть, я готов поверить этим слухам, — с нажимом проговорил Паран. — Должен вам сказать: если я умру от удара ножом в спину, это будет даже лучше, поскольку я его заслужил. Иначе мне все это крупно не понравится.

Капитан затянул ремень и встал.

— Передайте сержанту, он найдет меня в казарме. Мне бы хотелось поговорить с ним еще до официального представления.

Еж медленно кивнул.

— Будет исполнено, капитан. Вы что, уже уходите? Не хотите сыграть с нами разок?

Паран покачал головой и улыбнулся краешком губ.

— Негоже, когда офицер забирает деньги у своих подчиненных.

— Мы это запомним. Честно говоря, очень хочется взглянуть, как наши денежки перетекут в ваш карман.

— Я подумаю, — бросил, уходя, Паран.

Пока он проталкивался к выходу, его поразило новое ощущение, нараставшее внутри, — ощущение собственной незначительности. Ощущение это застигло его врасплох. Он вспомнил, сколько высокомерия, надменности и тщеславия вбивали в него, начиная с детских лет. Все это продолжалось и потом, даже в имперской Военно-морской академии. Высокомерие и надменность не умерли в нем — они удалились в самый дальний уголок сознания и затаились там.

Пока на его жизненном пути не встретилась адъюнктесса, военная карьера представлялась Парану достаточно простым и легким делом. В академии многое решалось путем едва заметных движений глаз и таких же едва заметных кивков головы. Останься он в Анте, возможно, все это продолжалось бы и поныне. Но империя вела свои войны за тысячи лиг от столицы. Здесь всем было ровным счетом наплевать, какого он происхождения и каким влиянием пользуется в высоких столичных кругах. Заикнись он о чем-то подобном здесь, и его шансы на скорую гибель резко возрастут. Если бы не миссия, возложенная на него адъюнктессой, он пребывал бы в полной растерянности. Командовать людьми, не раз бывавшими в кромешном аду!

Паран толкнул дверь питейного заведения и вышел на улицу. Ничего удивительного, что армии покойного императора с такой легкостью покорили феодальные королевства и сделали их частями растущей империи. Паран вдруг обрадовался пятнам на плаще и мундире: он хоть не будет выглядеть белой вороной.

От заведения Кнобба к казарме вела узкая улочка. На ней было сумрачно; дневной свет скрадывали высокие стены домов и выцветшие навесы над обшарпанными балконами. Капитан знал: этот город уже не поднимется. Славные дни Крепыша давно прошли. Городским властям еще хватило сил, чтобы войти в союз с Дитя Луны, но союз, скорее всего, был чем-то выгоден хозяину базальтовой крепости. Он не нуждался в их поддержке. Местная знать может пыжиться, блистать драгоценностями и произносить помпезные слова, но фундаменты и стропила их зданий давно прогнили. Знакомая картина. Видно, время родовой знати везде подходит к концу.

Едва слышимый звук чьих-то шагов заставил Парана обернуться. Кто-то догонял его, но лицо неизвестного скрывалось в тени. Паран вскрикнул и схватился за меч. Неизвестный подошел почти вплотную. Повеяло ледяным ветром. Увидев в обеих руках неизвестного по мечу, капитан отступил. Он наклонился, успев наполовину вытащить свой меч. Нападавший сделал выпад левой рукой. Паран запрокинул голову и подался плечом, дабы загородиться от меча. Напрасно; блестящее лезвие даже не коснулось его плеча. Вместо этого нападавший ударил капитана кинжалом в грудь. Парана обожгло. Последовал второй удар — теперь уже мечом в бок. Парану в рот хлынула струя крови. Он застонал и, кашляя, упал на стену, потом сполз вниз. Пальцы царапали скользкие и влажные камни, оставляя на них борозды от ногтей.

Парана окутала темнота. В ней пропали все мысли, все ощущения, кроме одного — огорчения. Затем в ушах послышался слабый звон, как будто по булыжникам прыгала монетка. Монетка вращалась, словно юла. Темнота отступила.

— Скользко тут, — произнес кто-то тоненьким голоском. — Я удивлен.

Выговор показался Парану очень знакомым. Где он слышал такую речь? Ах да, в детстве. Так говорили купцы, партнеры отца по виноторговле.

Оказывается, незнакомцев было двое. Первому голосу ответил второй, раздавшись почти над ухом Парана.

— Никак за мной следят?

Задавший вопрос был уроженцем Итко Кана. А может, уроженкой? Голос похож на девичий или даже детский. Голос его убийцы.

— Совпадение, — со смехом ответил первый голос. — Кто-то… вернее, что-то проникло на наш Путь. Без приглашения. Мои гончие охотятся.

— Я не верю в совпадение. Раздался новый смешок.

— Я тоже не верю. Два года назад мы затеяли свою игру. Простое сведение старых счетов. Похоже, в этом городе мы столкнулись еще с чьей-то игрой.

— С чьей?

— Довольно скоро я дам тебе ответ.

— Не отвлекайся, Амманас. Нашей целью остается Ласэна и развал империи, которой она незаконно правит.

— Я всегда безоговорочно верил в тебя, Котиллион, и продолжаю верить.

— Мне пора возвращаться, — произнес девичий голос.

— Разумеется. Так это его послала Лорна, чтобы тебя разыскать?

— Думаю, что да. В любом случае, это попортит ей настроение.

— А нам это надо?

Оба голоса удалялись. В голове Парана остался лишь один звук. Легкий звенящий звук непрерывно вращающейся монеты.

ГЛАВА 4

Трудно о них писать…

трудно среди бесконечных легенд

правды искать крупицы —

те, что и по сей день

бередят старые раны…

Минувшее вспыхивало в их глазах,

как объятые пламенем стены;

вспыхивало на мгновенье,

чтобы тут же погаснуть.

Их прошлое замкнуто в них;

и каждому суждено

неслышно построиться в цепь

на берегу реки,

чье имя

они называть не желают…

«Сжигатели мостов» (IV. i.). Тук-младший (р. 1141)

— Хохолок совсем спятил! — сердито сверкая глазами на Бурдюка, сказала Дырявый Парус — Он и раньше казался мне малость повернутым, но сейчас он прогрызает дыры в своих же Путях. Хаосом ему захотелось полакомиться. Хуже всего, что он делается могущественнее и опаснее.

Встреча происходила во временном жилище колдуньи. Ей отвели две комнаты. В первой она принимала сейчас «сжигателей мостов», вторая служила спальней. Уцелела даже крепкая дубовая дверь между комнатами; по нынешним меркам — большая роскошь. Прежние хозяева забрали с собой все, что смогли унести, оставив лишь самую громоздкую мебель.

Гостей было четверо: Бурдюк, Быстрый Бен, Калам и взводный сапер Скрипач. Окно из предосторожности закрыли, входную дверь — тоже, но никто из собравшихся, казалось, не замечал нараставшей духоты.

— Ты права: он спятил, — отозвался Быстрый Бен, поглядывая на неподвижно сидящего Бурдюка. — Но мы так и знали, что он спятит. Чтоб мне грызть хвост Фенира — он же теперь кукла! Деревянная кукла. Вот его и крючит во все стороны.

— Что значит крючит? — удивился Бурдюк. — Ты же говорил, он будет нашим прикрытием. Вспомни-ка.

— Не волнуйся, сержант, — успокоил его Калам. — Быстрый держит его на вожжах. Хохолок и должен гулять по этому лабиринту. Гулять и вынюхивать, кто в империи мечтает поскорее нас угробить.

Быстрый Бен повернулся к колдунье.

— Опасность, конечно, есть. Его могут обнаружить. А потому Хохолку нужно пробираться по Путям совсем не так, как принято. Иначе он нарвется на какую-нибудь ловушку.

Мысленно оценив услышанное, Дырявый Парус кивнула.

— В изворотливости Хохолку не откажешь. Тайскренн давно бы его учуял… или почувствовал, что кто-то рыскает рядом. Но Хохолок обращается к силе Хаоса и пробирается не по Путям, а в промежутках между Путями. Это опасно, и не только для него. Для всех нас.

— А для нас-то почему опасно? — спросил Бурдюк. Ему ответил Быстрый Бен:

— Такие «прогулочки» ослабляют Пути, рвут магическую субстанцию, отчего Хохолок получает свободу ходить туда, когда пожелает, и возвращаться тоже по собственному желанию. Но у нас нет выбора. Мы вынуждены терпеть его выкрутасы. Пока что вынуждены.

Колдунья вздохнула и потерла лоб.

— Я прежде говорила и сейчас повторю: берегитесь Тайскренна. Думаю, он один из тех, кому вы мешаете.

— Мы об этом догадывались, — перебил ее Быстрый Бен. — Но в одиночку ему нас не погубить. Мы должны знать: сколько у него подручных? Каковы подробности их замысла? Наконец, каков сам замысел? Выполняет ли Тайскренн приказ Ласэны или же верховный маг сам размечтался о троне? Клобук их накрой, мы должны все это знать!

— Согласна, — махнула рукой колдунья. — Ну, разнюхает Хохолок, откуда ветер дует и ниточки тянутся, а дальше что? Убьете Тайскренна и всех его подручных? А мне что делать? Помогать вам?

Дырявый Парус поочередно обвела глазами всех, кто к ней пришел. Их лица оставались непроницаемыми. Скрытность рассердила колдунью, и она встала.

— Я знаю: Тайскренн, скорее всего, повинен в гибели Акарониса, Ночной Стужи и Калота. Не удивлюсь, если он заранее знал, что туннели засыплет. Дуджек ему мешает; Тайскренн не прочь бы избавиться от Однорукого. Но если вы думаете, что я возьмусь помогать вам, довольствуясь крохами сведений, которые вы мне бросаете… вы ошибаетесь. Если бы вас заботило спасение собственных шкур, почему бы просто не дезертировать отсюда? Сомневаюсь, чтобы Дуджек погнался за вами. Значит, тут есть что-то еще. Может, Тайскренн не напрасно подозревает Однорукого и Вторую армию? А вдруг вы готовите мятеж, собираетесь провозгласить Дуджека императором и отправиться в Генабарис?

Колдунья снова оглядела собравшихся.

— Может, Тайскренн что-то заподозрил и спутал вам все карты? Вам нужны союзники и вы хотите втянуть в свой заговор и меня? Но тогда я должна знать ваши конечные цели. По-моему, я имею на это право.

Бурдюк пробормотал что-то невнятное и потянулся к кувшину с вином. Он разлил вино по глиняным кружкам. Быстрый Бен протяжно вздохнул и почесал в затылке.

— Вот что, колдунья: мы не собираемся бросать открытый вызов Тайскренну, — сказал маг. — Мы не самоубийцы. Нет, мы намерены лишить его поддержки, действуя со всей тщательностью и осторожностью. А потому мы сделаем так, чтобы он… впал в немилость. Пока мы можем лишь догадываться, к чему причастна или не причастна императрица. Но сведений у нас недостаточно. Прежде чем принимать решения, нам нужно знать больше. Не опасайся, ты не увязнешь в наших делах по самые уши. Никто не собирается подставлять тебя под удар. Хохолку надо, чтобы ты оберегала его деревянную шкуру и больше ни с чем не связывалась. Думаю, так оно и будет.

Быстрый Бен через силу улыбнулся.

— Оставь Тайскренна нам с Каламом.

«Хороший способ разговора: набросать слов и при этом не ответить на вопрос», — подумала она.

Колдунья посмотрела на чернокожего ассасина, на его прищуренные глаза и спросила:

— Ты ведь когда-то входил в «Коготь»?

Калам неопределенно пожал плечами.

— А я думала, выбраться оттуда живым невозможно.

Он снова пожал плечами.

Скрипач вдруг вскочил со стула и, бормоча себе под нос, засновал на своих кривых ножках взад-вперед, будто лиса, попавшая в яму. Никто даже не обратил на это внимания.

Бурдюк подал колдунье ее кружку.

— Тебе лучше держаться вместе с нами, Дырявый Парус. У Бена случаются промахи, но он не из тех, кто вконец испортит все дело.

Сержант поморщился.

— Не скажу, чтобы у меня была на этот счет полная уверенность. Скорее, я научился ему доверять. За себя решишь сама.

Дырявый Парус отхлебнула большой глоток вина и обтерла губы.

— Ночью ваш взвод отправляется в Даруджистан. Тайно. Это значит, вы просто исчезнете, и в случае чего мне даже не связаться с вами.

— Тем меньше ты рискуешь, — ответил ей Быстрый Бен. — Тайскренн это сразу бы учуял. Будем держать связь через Хохолка. Он надежный связной.

Сержант изучающе глядел на колдунью.

— Раз уж мы вернулись к Хохолку. Ты ведь ему не доверяешь?

— Нет.

Сержант замолчал и принялся рассматривать крышку стола. Чувствовалось, что внутри Бурдюк был далеко не так спокоен, как внешне.

«Держит свой мир крепко закупоренным, — подумала Дырявый Парус — Смотри, сержант, как бы пробку не выбило. Такое повылезает, что мало никому не покажется».

Быстрый Бен и Калам молча ждали, посматривая на своего командира. Только Скрипач продолжал отупело мерить шагами комнату. Одежда на нем казалась снятой с чужого плеча. Мундир собрал на себе немало следов долгого ползания по туннелям. Спереди виднелось большое бурое пятно. Наверное, кто-то из товарищей умер у Скрипача на руках. Под щетиною щек и на подбородке проступали наспех залеченные следы ожогов. Из-под кожаного шлема выбивались сальные рыжие волосы.

Ожидание становилось тягостным. Наконец сержант резко дернул головой, словно прекращая внутреннюю борьбу. Не поднимая глаз на женщину, он проговорил:

— Ладно, колдунья. Мы расскажем тебе кое-что еще. Большой Бен, расскажи ей про нашу красавицу.

Дырявый Парус никак не ожидала такого поворота в разговоре. Скрестив руки, она приготовилась слушать. Однако чувствовалось, что Быстрый Бен не больно-то настроен говорить. Он ерзал на стуле, пытаясь встретиться глазами с Каламом, но тот упорно отворачивался.

— Давай, маг, не тяни время, — потребовал Бурдюк.

Быстрый Бен напоминал сейчас мальчишку, которого заставляют рассказывать о своих проказах. Страх, виноватость и упрямство — все это было написано у него на лице.

— Помнишь девчонку? — спросил он колдунью.

Дырявый Парус грубовато расхохоталась.

— Такую не скоро забудешь. У меня еще тогда появилось какое-то странное чувство насчет этой вашей… Печали. Я почуяла опасность.

«Может, рассказать им, как мне стало худо, когда я раскладывала карты для Тайскренна? Дева Смерти — это неспроста».

Однако что-то удержало колдунью. Впрочем, не «что-то»; опасение было вполне понятным.

«Я не настолько доверяю этим людям, чтобы рассказывать им подобные вещи».

Черное лицо мага стало серым. Он прочистил горло и только потом начал говорить:

— Девчонка записалась в армию два года назад, в Итко Кане. Сама знаешь: новобранцы нужны постоянно.

Неожиданно у колдуньи над ухом загремел голос Калама.

— Примерно в то же время в Итко Кане произошло нечто загадочное и страшное. Поползли слухи, но в дело вмешалась адъюнктесса. Следом за нею появились «когти» и утихомирили всех, кто что-либо знал и имел неосторожность болтать об этом. Я потянул за старые ниточки и выудил диковинные подробности.

— Почему диковинные? Поначалу ты вообще не знал, какие они, — перебил Калама Быстрый Бен.

Дырявый Парус незаметно улыбнулась. Эти двое имели обыкновение говорить разом, ухитряясь спорить и переругиваться. Она ждала, пока маг продолжит рассказ.

— Выяснилось, что где-то в тех краях полег целый кавалерийский полк. В живых не осталось никого. И при этом ни одного убитого врага. Скорее всего, на кавалеристов напали…

— Собаки, — поспешил вставить Калам.

Колдунья хмуро посмотрела на взводного ассасина.

— И вот что получается, — продолжал Быстрый Бен. — Лорна не только доверенное лицо Ласэны, но и ее личная охотница за магами. Раз она появилась на месте бойни — без магии не обошлось. И не просто магии, а очень высокой и могущественной.

Произнеся эти слова, Быстрый Бен выразительно поглядел на колдунью. Дырявый Парус вновь приложилась к кружке, не торопясь высказывать свои соображения.

«Фатид мне это показал. Собаки и магия. — Перед мысленным взором Дырявого Паруса встала карта с Ассасином. — Верховный Дом Тени, управляемый Повелителем Теней Амманасом и его вассалом Котиллионом по прозвищу Веревка. А собаки — это семь гончих Тени».

Колдунья взглянула на сержанта, но Бурдюк сидел, опустив глаза вниз.

— Наша догадка: гончие поохотились. Думаю, мы недалеко ушли от истины. Девятнадцатый полк Восьмой кавалерийской дивизии был истреблен полностью, в том числе и лошади. Досталось не только солдатам. Гончие уничтожали всех, кто попадался им на пути.

— Так, — выдохнула Дырявый Парус. — Только при чем тут девчонка?

Она ждала ответа от Быстрого Бена, но ей ответил Калам.

— Хохолок прогуляется по нескольким тропам. У нас есть сильное подозрение, что Печаль как-то связана с Домом Тени…

— Со времени появления этого Дома в колоде Драконов и открытия Пути Тени он слишком уж «полюбил» Малазанскую империю. Я не верю в случайность. Весь вопрос в том, чем вызвана эта «любовь»?

— А с этим Путем вообще много неясного. Он появился после убийства императора. До гибели Келланведа и Танцора мы вообще не слыхали ни о каком Повелителе Теней и ни о каком Котиллионе, которого зовут покровителем ассасинов. Но теперь, похоже, между Домом Тени и Ласэной возникли, скажем так, личные разногласия…

«Клобук вас накрой! — Колдунья закрыла глаза. — Конечно, разногласия. Их только дурак не увидит, настолько они очевидны».

— Скажи, Быстрый Бен, а разве Путь Тени и Меанас — Путь Иллюзий — не были доступны всегда?

— Меанас — это ложный путь. Тень того, чем он желает казаться. Он сам является иллюзией. Одним богам известно, откуда он начинается, кто и зачем его создавал. Но настоящий Путь Тени тысячи лет оставался недосягаемым. Он открылся лишь девять лет назад, в тысяча сто пятьдесят четвертый год сна Верны. Самые ранние летописи говорят, что повелителем Дома Тени был какой-то тистедурий.

— Тистедурий? — перебила его колдунья. — Это еще кто такие?

— Наверное, какая-то древняя нечеловеческая раса, родственная тистеандиям. Мне просто так думается. А наверняка я не знаю, — ответил Быстрый Бен.

«Ты не знаешь? Не скромничай, маг. Ты очень много знаешь».

— Мы считаем, что девчонка связана с Домом Тени, — повторил взводный маг.

— А я так не считаю, — заявил Бурдюк, неожиданно вскакивая со стула.

Он многозначительно взглянул на Быстрого Бена. «Значит, тут у вас разногласия», — мысленно отметила Дырявый Парус.

— Девчонка любит убивать, и находиться рядом с нею — все равно что пустить ядовитого паука себе под рубаху. Я это знаю и чувствую не хуже любого из вас. Но Печаль вовсе не демон.

Сержант повернулся к Каламу.

— Она убивает, но ведь и ты убиваешь, Калам. У вас обоих жилы наполнены не кровью, а льдом. И что из этого? Я смотрю на тебя и вижу человека, поскольку убивать и получать удовольствие от убийства — вполне человеческое свойство. Знаешь, почему девчонка нас всех так цепляет? Мы смотрим на нее и видим свое отражение. И воротим морду, потому что оно нам очень не нравится.

Бурдюк столь же резко сел и потянулся к кувшину. Глотнув вина, он продолжал уже спокойнее:

— Я высказал свое мнение. Я не знаток демонов, но повидал достаточно людей и знаю: загони их в угол, и они поведут себя почище демонов. Взводный маг до смерти боится пятнадцатилетней девчонки. Взводный ассасин сжимает в руке кинжал, едва Печаль приближается к нему на двадцать шагов.

Он встретился глазами с колдуньей.

— Выходит, у Хохолка две задачи вместо одной. Если ты, колдунья, согласна с подозрениями Быстрого Бена и Калама — проверяй. Я знаю, что происходит, когда боги вмешиваются в Дела людей.

Морщины вокруг глаз сержанта вдруг превратились в глубокие борозды.

— Я знаю, — шепотом повторил он.

Дырявый Парус впервые за все это время встала. Она вполне понимала, что нужно Бурдюку. Сержанту очень хочется, чтобы Печаль оказалась обыкновенной девчонкой, которую жестокий мир сделал хладнокровной убийцей. Такое ему понятно, ибо укладывается в рамки привычных объяснений.

— Не знаю, правда это или нет, — сказала колдунья, — но ходили слухи, что Дассем Ультор — первый меч империи — принял в Семиградии дар богов. Говорили, будто бы Клобук сделал Дассема своим Рыцарем Смерти. Потом что-то случилось… что-то нарушилось. Дассем отрекся от своего титула и поклялся отомстить Клобуку. Мыслимое ли дело — отомстить самому Властителю Смерти? Немедленно в дело вмешались другие Властители, и каждый стал дергать за нити событий. Кончилось тем, что Дассема убили, потом убили императора. На улицах полилась кровь. Началась иная война, и в нее вступили крупные магические силы.

Колдунья замолчала. Сержант тоже молчал, но ее слова всколыхнули в нем память о прошлом.

— Ты ведь тоже был там, — добавила она.

«И тебе очень не хочется, чтобы нечто подобное случилось здесь. Ты думаешь: достаточно упорно отрицать причастность девчонки к служению Тени, и это придаст событиям иной ход. Я понимаю тебя, сержант. Ты всеми силами стараешься спасти свой рассудок, поскольку он не выдержит повторения того, что случилось в Семиградии. Увы, Бурдюк, здесь я ничем не могу тебе помочь. Я скорее соглашусь с Быстрым Беном и Каламом».

— Если Дом Тени заявляет о своих правах на девчонку, Хохолок это разнюхает.

— А ты отходишь в сторону? — спросил сержант.

Дырявый Парус улыбнулась.

— Я не боюсь смерти. Боюсь лишь умереть в неведении. Поэтому я никуда не отхожу.

«Смелый ответ, — мысленно похвалила себя колдунья. — Я не могу оставить этих людей. С ними связано либо все лучшее во мне, либо все худшее».

Глаза сержанта блеснули. Он кивнул.

— Пусть будет так, — сказал Бурдюк, приваливаясь к спинке стула.

Только сейчас он заметил беспокойно расхаживающего сапера.

— Эй, Скрипач, чего тебя носит туда-сюда? — спросил Бурдюк.

— Дело дрянь… дело дрянь, — повторял как в бреду Скрипач. — Где-то беда. Не здесь, но очень близко. Это…

Сапер остановился, запрокинул голову, после чего вздохнул и возобновил свое хождение, повторяя:

— Не уверен… не уверен…

Дырявый Парус внимательно следила за этим низеньким и худощавым человеком. Что у него? Природный дар? Голос интуиции, способный лишь предупреждать, не давая никаких подсказок? Как бы там ни было, но дар очень редкий.

— Вы бы прислушались, — сказала она соратникам Скрипача.

Бурдюк лишь поморщился. Калам усмехнулся.

— Скрипач спас нам жизнь. Там, в туннеле. Вот так же бубнил: «Где-то беда. Очень близко».

Колдунья привалилась к спинке стула и скрестила руки.

— А где сейчас эта девчонка?

Услышав вопрос, Скрипач дернулся всем телом. У него округлились глаза, он разинул рот и сразу же закрыл, щелкнув зубами.

Остальные гости колдуньи порывисто вскочили, опрокинув стулья.

— Надо торопиться, — подгонял их Скрипач. — Там нож, и на нем кровь. Много крови.

Сержант схватился за меч.

— Калам, выходишь первым. Держим расстояние в двадцать шагов.

Ассасин выскользнул наружу.

— Пару часов назад мы потеряли девчонку из виду. Такое бывает. Конечно, ее исчезновение не обязательно связано с этим окровавленным ножом.

«И снова тебе придется спасать свой рассудок».

Помещение наполнилось магической силой — Быстрый Бен открыл свой Путь. Его магия была непривычна для колдуньи и чем-то пугала ее.

— Мне казалось, Быстрый Бен, что я знаю всех настоящих магов империи. Но с тобой наши пути еще не пересекались. Кто ты?

— Все готовы? — спросил Бурдюк.

Колдунье маг ответил лишь пожатием плеч, а сержанту коротко бросил:

— Готов.

— Будь осторожна, — сказал ей на прощание Бурдюк.

Хлопнула дверь. Дырявый Парус подняла стулья, потом налила себе еще вина.

«Верховный Дом Тени и нож во тьме. Начало новой игры? Или неожиданная перемена в старой?»

Яркое и жаркое солнце заставило Парана открыть глаза… Но солнца не было. Светилось само небо… или то, что находилось у него над головой. Жара была тяжелой и давящей.

Воздух наполнился каким-то странным стонущим звуком. Свист ветра? Нет. Ветра в этом мире тоже не было. Паран попытался собраться с мыслями и вспомнить, что с ним произошло. Но прошлое отсутствовало, сохранились лишь осколки. В памяти всплыла корабельная каюта. Он увидел себя, развлекающегося метанием ножа в деревянный столб. Потом появилось язвительно улыбающееся лицо седовласого человека, пальцы которого были унизаны кольцами.

Паран перекатился на бок, пытаясь понять, откуда все-таки раздается этот стон. Местность, где он оказался, напоминала равнину, но бесплодную. Кажется, не было даже земли. В десяти шагах от него высилась каменная арка ворот, ведущих в…

«Они ведут в никуда. Я уже видел такие ворота. Правда, те были поменьше. И чем-то еще отличались от… от этой штуки».

Из чего же они сложены? Из камня? Нет. Лежа на боку, Парану было трудно как следует разглядеть странное сооружение, но главную особенность он все-таки увидел.

«Они сложены… из тел! Из обнаженных человеческих тел. И это не вырезанные фигуры, а настоящие тела».

Новое открытие заставило Парана вздрогнуть. Тела двигались — они шевелились и извивались. Плоть была почерневшей и покрытой бурым налетом, похожим на торф. Глаза всех были закрыты, а рты не закрывались, исторгая тихие непрекращающиеся стоны.

Паран встал и сразу же почувствовал сильное головокружение. Ноги подкосились. Он упал.

— Нерешителен, — равнодушно произнес чей-то голос.

Моргая, Паран перевернулся на спину. Над ним стояли молодые мужчина и женщина, очень похожие друг на друга. Близнецы: брат и сестра. Мужчина был одет в свободную одежду белого и золотистого цвета, его бледное, худощавое лицо не выражало никаких чувств. На голове его сестры красовалась яркая пурпурная шляпа, отчего светлые ниспадающие волосы казались чуть красноватыми.

Мужчина бесцветно улыбнулся Парану.

— Мы давно восхищаемся твоим… — Он не договорил и почему-то округлил глаза.

— Мечом, — насмешливо докончила за брата женщина.

— Тебе не кажется, что он намного тоньше обыкновенной монеты?

Улыбка мужчины стала издевательской. Он наклонил голову, разглядывая жуткий портал.

— Большинство оказавшихся здесь не задерживаются перед входом. Говорят, когда-то давно существовал странный обычай топить жертвы в болотах… Наверное, Клобуку эти замшелые тела кажутся красивыми. Что ж, у каждого свои представления о красоте.

— И о безвкусице тоже, — растягивая слова, произнесла женщина. — Ну какой вкус может быть у смерти?

Паран попытался было сесть, однако спина и руки его не слушались. Он запрокинул голову, ощущая непривычную тяжесть во всем теле.

— Что случилось? — хриплым голосом спросил он.

— Тебя убили, — беззаботно сообщил Парану мужчина.

Паран закрыл глаза.

— Тогда почему я не прошел через ворота Клобука?

— Мы вмешались, — ответила женщина.

«Опонны — Шуты Судьбы! Неужели им приглянулся мой меч, который я купил несколько лет назад? Или им понравилась тщеславная надпись, сделанная на лезвии?»

— И что же опоннам надобно от меня? — вслух спросил Паран.

— Только неуклюжую и довольно глупую игрушку, которую ты зовешь своей жизнью, мальчик. Видишь ли, у Властителей есть странная особенность: они обожают соваться в каждую игру. Ну и, конечно же, нам приятно видеть твое замешательство.

Вдали послышался звериный вой.

— Ого! — воскликнул мужчина. — Похоже, нам не удастся поразвлечься. Пойдем-ка отсюда, сестра. А ты, капитан, вскоре пройдешь через ворота.

— Возможно, — добавила женщина.

— Но мы же решили! — поморщился ее брат. — Никаких стычек! Стычки огрубляют чувства. Они неприятны. Я терпеть не могу подобные сцены. И потом, те, кто идет сюда, не привыкли играть по-честному.

— Тогда и мы не будем играть с ними по-честному, — возразила женщина.

Повернувшись в сторону ворот, она крикнула:

— Эй! Властитель Смерти! Мы хотим с тобой поговорить! Отзовись, Клобук!

Повернув отяжелевшую голову, Паран увидел, как от ворот отделилась хромая сгорбленная фигура, одетая в лохмотья. Паран сощурился. Фигура без конца меняла облик, становясь то старухой, то ребенком с обслюнявленным подбородком, то безобразно толстой девицей. Следующим в этой цепи превращений оказался низкорослый трелль, вскоре ставший высохшим тистеандием.

— Эй, остановись на каком-нибудь одном облике! — крикнула ему Шутиха.

Существо вскинуло голову и оскалило желтоватые зубы.

— Вы сами не умеете выбирать, — дребезжащим голосом заявило оно.

— Как ты смел нас обманывать? — рассердился Шут. — Ты вовсе не Клобук.

Под морщинистой кожей хрустнули кости.

— Властитель занят.

— Занят? Мы не прощаем подобных оскорблений, — заявила Шутиха.

Существо каркнуло и остановилось.

— Ах, напугали. И куда же ваши медоточивые голосочки подевались? Вот что еще я вам скажу: моему господину очень не нравится, когда вы мешаете душе надлежащим образом проходить через ворота.

— Не забывай, он пал от руки бога, — сказала Шутиха. — Это значит, мы имели полное право вмешаться.

Существо с ворчанием уставилось на Парана. Пустые глазницы слегка мерцали. Продолжая разглядывать капитана, существо спросило:

— И что же опоннам надобно от моего господина?

— Мне — ничего, — сказал Шут и отвернулся.

— А твоей сестре?

— Смерть должна обождать, когда боги в чем-то не уверены, хотя и глубоко скрывают эту неуверенность. Нельзя обрекать человека на смерть, когда нет полной ясности.

Существо зашлось каркающим смехом.

— Услуга за услугу?

— Разумеется, — ответила Шутиха. — Я найду Клобуку кого-нибудь другого. Такую же преждевременную и, возможно, даже бессмысленную смерть.

Существо помолчало, затем кивнуло, хрустнув шеей. — Но только в тени этого смертного. Согласна?

— Согласна.

— Моя тень! — встрепенулся ничего не понимающий Паран. — Что значат ваши слова?

— Увы, ничего хорошего, — ответило ему существо. — Вместо тебя через ворота Смерти должен пройти другой, близкий тебе человек.

— Нет. Прошу вас, не надо никого обрекать на смерть. Мне суждено умереть, я сам и пойду.

— Помолчи! — огрызнулось существо. — Меня мутит от высокопарных слов.

Жуткий вой раздался снова, теперь уже громче. Гончие приближались.

— Сестра, не будем задерживаться, — сказал Шут. Существо разинуло беззубый рот, но тут же поспешно закрыло его.

— Нет, с меня довольно, — пробормотало существо и побрело назад к воротам.

У самых ворот оно оглянулось и махнуло рукой. Шутиха пристально разглядывала Парана.

— Нам пора, — с заметным беспокойством торопил ее брат.

— Да, — кивнула Шутиха, не сводя глаз с капитана. Паран вздохнул и отвернулся.

— Не оставляйте меня наедине с загадками, — попросил он опоннов.

Ответа не последовало. Повернув голову, он увидел, что они исчезли. Капитан сделал еще одну попытку сесть и вновь потерпел неудачу.

В воздухе отчетливо запахло опасностью.

Кряхтя, Паран вытянул голову и с трудом повернул ее назад. Он увидел двух гончих — крупных, сильных зверей размером с вола. Они сидели, высунув языки, и смотрели на него.

«Так это вы расправились в Итко Кане с целой кавалерийской дивизией? Вот я и увидел вас — проклятых и страшных зверей», — подумал он.

Обе гончие застыли неподвижно, будто почуяли ненависть в его глазах. У Парана заледенело сердце. Только потом он сообразил, что смотрит на псов, по-звериному оскалив зубы.

Между гончими темнела тень, но не плотная, а прозрачная, напоминавшая по своим очертаниям человеческую фигуру.

— Так это ты посланец Лорны? — заговорила тень. — Я думал, она выберет кого-нибудь посмышленее. Правда, должен признаться, умер ты храбро.

— Как видите, нет, — возразил Паран.

— Ты прав, — согласилась тень. — И мне выпало закончить начатое. Время сейчас хлопотное.

Паран вспомнил разговор опоннов со слугой Клобука. «Неуверенность. Если бог чего-то боится…»

— В день твоей смерти, Повелитель Теней, я буду ожидать тебя по другую сторону ворот, — без страха сказал Паран. — Я буду ждать тебя, улыбаясь и предвкушая встречу. Боги тоже могут умирать, правда?

Ворота Смерти скрипнули. Повелитель Теней вздрогнул, его гончие — тоже. Удивляясь своей смелости, Паран продолжил дразнить Властителя («Я же всегда отличался непочтительностью к начальству»).

— Как видишь, Амманас, я застрял на полпути между жизнью и смертью, посему, обещая тебе это, я ничем не рискую.

— Лжец! Единственный Путь, который может тебя сейчас поглотить, это…

— Путь Смерти, — перебил его Паран. — Я уже был бы по другую сторону ворот, но кое-кто вмешался. Правда, не всем нравится лицезреть тебя и твоих голосистых собачек.

Амманас подался вперед.

— Кто здесь был? Какие у него замыслы? Кто нам противостоит?

— Ищи ответы сам, Повелитель Теней. Думаю, ты прекрасно понимаешь одну простую вещь: если ты отправишь меня по ту сторону ворот, противостоящие тебе силы найдут другие средства. Не зная, кто станет очередным их орудием, как ты узнаешь об их новых шагах? Тебе придется искать впотьмах.

— Верно. Мне легче следить за тобой, — согласился бог. — Я должен переговорить со своим спутником.

— Это уже твое дело, — ответил Паран. — Жаль, я не могу встать.

Амманас громко расхохотался.

— Если ты встанешь, ты пойдешь, но только в известном направлении. Ты получил отсрочку. Пусть Клобук протягивает тебе руку и помогает встать. Мы этого не сделаем. И учти: если останешься жить, моя тень будет повсюду следовать за тобой.

— До чего ж перенаселенной стала моя тень! — усмехнулся Паран.

Он перевел взгляд на гончих. Псы наблюдали за ним. Их глаза неярко поблескивали, будто гаснущие угли в костре.

«Я еще доберусь до вас», — мысленно пообещал капитан.

Обещание раздуло костер, и глаза псов зловеще заблестели.

Амманас говорил что-то еще, однако мир вокруг Парана начал снова погружаться во тьму. Голос звучал все глуше, потом затих. Но тишина не была полной. В ней, негромко позвякивая, вращалась монета.


Паран не знал, сколько времени он странствовал в воспоминаниях прошлого — давно забытых и неожиданно вернувшихся… Вот он, совсем маленький, цепляется за платье матери, делая первые робкие шаги… За окнами бушует гроза: мелькают молнии, хлещет дождь, завывает ветер, а он бежит по стылому коридору, торопясь к спасительной двери родительской спальни… Мощенный булыжником двор. Он стоит вместе с сестрами, и все они кого-то ждут… Воспоминания перемешивались, перетекали одно в другое. Паран вспоминал новые подробности. Оказывается, он цеплялся вовсе не за материнское платье, а за одежду старой служанки; и бежал он тогда не в родительскую спальню, а к слугам. И он, и сестры видели родителей очень редко. Вот и тогда они полдня простояли во дворе, напрасно ожидая приезда отца и матери.

Были и иные сцены. Они несли какой-то скрытый смысл, очень важный для него. Эти сцены напоминали куски головоломки, но кто и зачем их разбросал — Паран так и не мог понять. И где-то рядом с мыслями и образами он постоянно ощущал страх. Что-то… вернее, кто-то усердно перекраивал судьбоносные события жизни Парана, переворачивая их и придавая им новый облик. Чья-то рука… играла с ним и его жизнью.

Какая странная у него смерть.

Потом он опять услышал голоса.

— Ну и ну, Клобук его накрой!

Над Параном склонилось чье-то лицо; чьи-то глаза заглянули в его собственные, безжизненные и пустые. Кажется, это было лицо… Тряпичницы.

— Скоренько они его, — сказала Тряпичница.

Где-то рядом ей ответил голос сержанта Неуемного.

— В Девятом никто бы с ним так не обошелся. Особенно в городе.

Тряпичница дотронулась до раны на его груди. Ее пальцы оказались на удивление нежными.

— Нет, это не Калам.

— Ты в этом уверена? Сбегаю-ка я, позову Ежа, Колотуна и всех, кто подвернется.

— Иди, — отозвалась Тряпичница, обнаружившая вторую рану на теле капитана. — А эту он заработал потом. Ударили правой рукой и не особо сильно.

«Какая странная у меня смерть», — подумал Паран.

И почему он здесь? Он ведь, кажется, лежал совсем в другом месте. Там было жарко и все заливал ровный желтый свет. Он вспомнил голоса и странную арку, состоявшую из живых тел… нет, из тел живых мертвецов с сомкнутыми глазами и открытыми ртами. Их голоса сливались в жалостливую песнь… погребальный плач… И почему теперь он слышит другие голоса? Почему видит глаза этой женщины и ощущает ее осторожное прикосновение к его ранам? Там он не ощущал никакой боли, а теперь боль поднимается изнутри, будто громадное морское чудовище.

Тряпичница уселась перед ним на корточки, уперев локти в ляжки.

— Что, капитан, а кровушка-то все капает! Сколько ж ты тут валяешься? Похоже, никак не меньше часа.

Чудовище боли достигло поверхности. Паран с трудом разомкнул слипшиеся губы. Челюсти разошлись. Капитан громко застонал, потом вскрикнул.

Тряпичница мгновенно вскочила на ноги. Неизвестно откуда у нее в руках появился меч.

— Шеденаль его помилуй! — прошептала капрал, привалившись к влажной стене.

Послышался топот ног. Тряпичница резко обернулась и крикнула:

— Эй, лекарь! Торопись. Этот придурок еще жив!


Над темными и пустыми улицами Крепыша гулко разносились удары колокола. Третья стража. Нигде ни души; уцелевшим жителям города было запрещено после наступления темноты выходить из дома. Моросил дождь. Кое-где его пелена слабо подсвечивалась редкими фонарями. Неподалеку от старого дворца, у ворот большого и ветхого особняка, в котором разместились остатки Второй армии, стояли двое караульных. Черные плащи спасали от дождя, но не от сырого зябкого воздуха.

— Паршивая ночка, — проворчал один из караульных, дрожа всем телом.

Второй переложил копье на левое плечо и смачно плюнул в сточную канаву.

— От этого она лучше не станет, — сказал он, покачивая головой. — Или тебе опять что-то мерещится? Давай не таись. Выкладывай свои предчувствия.

— Могу и промолчать, — обиженно отозвался первый караульный.

— Тихо! — Второй караульный застыл, вслушиваясь во тьму. — Сюда кто-то идет.

Оба караульных взяли копья на изготовку и стали ждать, когда незнакомец войдет в круг света, отбрасываемый парой дымных факелов.

— Стой! — крикнул незнакомцу второй караульный. — А ну подходи сюда и чтоб без глупостей!

Человек приблизился.

— Я — Калам из Девятого взвода «сжигателей мостов».

Похоже, его ответ не убедил караульных. Человек, назвавшийся Каламом, остановился. Его темное лицо блестело от дождевых капель.

— Что тебе здесь надо? — спросил второй караульный. Калам оглянулся назад.

— Мне? Ничего. А если не мне, то надо, чтобы Тайскренн ни о чем не узнал. Поможешь, солдатик?

Караульный усмехнулся и снова плюнул в канаву.

— Погоди. Калам… так ты из взвода Бурдюка? — Тон караульного стал намного уважительнее. — Поможем. Говори, в чем дело.

— Конечно поможем, — пробасил первый караульный. — Я воевал в Натилоге, приятель. Если тебе нужно, чтобы мы на час ослепли и оглохли из-за этого дождя, только скажи.

— Сейчас сюда принесут раненого, — сказал Калам. — Но пока вы тут стояли, никто не приходил и никого не приносили.

— Никого, клянусь воротами Клобука, — заверил второй караульный. — Все было тихо, спокойно, только дождичек сыпал.

Из темноты послышались шаги. Первый караульный отпер ворота. Калам подал кому-то жест, затем сам исчез за воротами.

— Как думаешь, что они затевают? — спросил первый караульный у второго.

Тот пожал плечами.

— Думаю, хотят всадить Тайскренну в зад что-нибудь потверже и поострее. Этого мерзавца заждались за воротами Клобука. А «сжигатели мостов» зря болтать не станут.

Он замолчал, увидев двоих солдат, несущих раненого. У караульных округлились глаза, когда они увидели, в каком он чине. Раненый был без сознания. На перевязи его меча темнели пятна крови.

— Не иначе, опонны ему улыбнулись, — бросил второй караульный невысокому худому человеку, на голове которого неуклюже торчал засаленный кожаный шлем. — Но, как говорят, тащить — не толкать.

«Сжигатель мостов» окинул его суровым взглядом.

— Следом за нами сюда должна подойти девчонка. Слышишь?

— Какая еще девчонка? Вроде вашему раненому сейчас не до них.

— Она из Девятого взвода. Зазеваетесь — сами не заметите, как будете валяться здесь с перерезанными глотками.

Говоривший и его спутник пронесли раненого капитана через ворота.

— Мой вам совет, ребята. Плюньте на все артикулы и постарайтесь не угодить в гости к Клобуку раньше времени.

Караульные переглянулись. Вскоре первый подошел к воротам, собираясь их закрыть.

— Не закрывай, — негромко бросил ему второй. — Пусть останутся открытыми. А мы с тобой схоронимся где-нибудь неподалеку, чтоб нас не видели.

— Паршивая ночь, — сказал первый караульный.

— Похоже, что очень паршивая, — согласился второй, скрываясь в темноте.

Первый вздохнул и побрел следом.


Дырявый Парус продолжала разглядывать карту, лежавшую в самом центре расклада. На этот раз колдунья избрала спиральный расклад, позволявший ей разложить колоду Драконов полностью. От того, как ложилась последняя карта, она могла оказаться просто завершающей, а могла принести неожиданное откровение.

Спираль карт превратилась в яму, в туннель, ведущий вниз. Оттуда из тени проступали очертания гончей. Колдунья понимала своевременность своего гадания. До сих пор игрой управляли опонны, но теперь в нее вмешался Верховный Дом Тени. Дырявый Парус перевела взгляд на самую первую карту, с которой начала расклад. Каменщик из Верховного Дома Смерти не был особо важной картой, но он занял важное место, повышающее его значение. Собрат Воина из того же Дома, Каменщик, был изображен худощавым седеющим человеком в поношенной одежде. Его большие и сильные руки с набрякшими жилами держали камнетесные инструменты. Вокруг поднимались менгиры: простые, грубоватые, без каких-либо украшений. На их камнях слабо проступали какие-то письмена. Язык был колдунье незнаком, но письменность чем-то напоминала ту, что она видела в Семиградии. В Доме Смерти Каменщик складывал курганы — знак скорой смерти, причем не одного или нескольких человек, а многих, очень многих. Письмена на менгирах содержали послание, адресованное отнюдь не колдунье. Каменщик вырезал его для себя. Время не пощадило ни менгиры, ни самого Каменщика. Его лицо покрывала густая сеть морщин, седая борода была жидкой и спутанной. Похоже, все труды Каменщика остались в прошлом, а руки держали инструменты лишь по привычке.

Многое в сегодняшнем раскладе было ей непонятно. Карты ложились как-то странно, и это настораживало колдунью. Похоже, началась совершенно новая игра, в которой то и дело появлялись новые игроки. Срединное место в спирали занимал Рыцарь из Верховного Дома Тьмы; его положение уравновешивало начало и конец. Как и в прошлый раз, Дырявый Парус видела над головой этого получеловека-полудракона нечто парящее в темном небе. Очертаний разглядеть не удавалось — пятно, и все.

Черный, дымящийся меч Рыцаря указывал на гончую, заканчивавшую собой спираль. Смысл был ясен: будущее принесет стычки между Рыцарем и Верховным Домом Тени. Мысль об этом одновременно и пугала Дырявый Парус, и, как ни странно, успокаивала ее. Значит, на сей раз между этими Домами намечается не альянс, а противостояние, причем незавуалированное. Успокоение сменилось ознобом и предчувствием грядущих бед. Капли крови, пролитые на вершине власти, внизу оборачиваются кровавыми потоками. Будут новые жертвы. Эта мысль заставила колдунью вернуться к Каменщику. Дырявый Парус слышала, как колотится ее сердце. Пот разъедал глаза, и колдунья отирала его ладонью, одновременно глотая воздух.

— Кровь непременно потечет, — пробормотала Дырявый Парус.

«Каменщик возводит погребальные курганы. Он служитель смерти. Выходит… выходит, это напрямую коснется меня? Недостроенный курган будет не чьим-то, а моим? Может, карты советуют мне не вмешиваться в судьбу "сжигателей мостов", бежать от Тайскренна и вообще из империи?»

На поверхность прорвалось и всплыло давнишнее воспоминание, которое она держала под спудом больше двухсот лет. Дырявый Парус снова шла по грязной улице деревушки, в которой родилась. Замызганная девчонка, обладающая магическим даром. Однажды она увидела всадников в латах: они неслись, уничтожая мечами и давя конскими копытами жизнь беззащитных, ни в чем не повинных людей. Она испугалась и никому не рассказала о своем видении. А потом все повторилось, уже наяву, и ночная тьма разорвалась от предсмертных криков.

Вместе с воспоминанием поднялось и чувство вины. У призрака вины был до боли знакомый облик. Даже сейчас, через столько лет, демон вины не утратил своей власти над нею. Колдунье было нечем защититься от него, под его натиском ее мир распадался, будто колода карт, брошенная на пол. Все, что казалось ей прочным и надежным, трещало и рушилось.

Облик вернулся в свой вязкий, тягучий мир, но его появление не прошло для колдуньи бесследно. Дырявый Парус вдруг почувствовала: ей некуда бежать, негде скрываться. Она еще раз взглянула на карту с изображением гончей. Глаза пса светились желтоватым огнем, как будто хотели прожечь ее до самой души.

Сзади повеяло холодом. Колдунья медленно обернулась.

— Прости, что не предупредил, — сказал Быстрый Бен, появляясь из клубящегося облака своего Пути.

В комнате запахло чем-то острым и пряным. Вид у мага был понурый.

— Наш взвод уходит. Я вызвал Хохолка. Должен скоро вернуться.

Дырявый Парус вздрогнула; предчувствия, охватившие ее, были далеко не обнадеживающими. В последний раз взглянув на расклад, колдунья принялась собирать карты.

— Все становится куда запутаннее и непонятнее, — сказал ей Быстрый Бен.

Дырявый Парус через силу улыбнулась самой себе.

— Неужели? — пробормотала она.


Каждый порыв ветра оставлял на лице сержанта Бурдюка новые дождевые струйки. Из ночной тишины донеслись негромкие удары колокола. Четвертая стража. Сержант поплотнее закутался в плащ и размял уставшие плечи. С Восточной башни дворца открывался довольно широкий обзор, но сейчас разглядеть что-либо мешали темнота и дождь.

— Слушай, Скрипач, ты уже несколько дней ходишь как в воду опущенный. Выкладывай, что тебя мучает, — сказал Бурдюк взводному саперу.

Скрипач вытер рукавом мокрое лицо и уставился в темноту.

— Да не так чтобы уж и много, — угрюмо отозвался он. — Кое-какие предчувствия. Насчет колдуньи думал.

— Ты про Дырявый Парус?

— Угу, — ответил Скрипач, поправляя перевязь с мечом. — Погано как-то все это получается.

Сапер отстегнул перевязь и бросил ножны с мечом себе под ноги.

— Только не оплошай, как в прошлый раз, — усмехнулся Бурдюк.

Скрипач вздрогнул: не то от зябкого ветра, не то от слов командира.

— Один раз дашь промах, так тебе его век не забудут, — пробурчал он.

Бурдюк не ответил. Он смеялся молча.

— Чтоб Клобуку подавиться собственными костями! — выругался Скрипач. — Никудышный из меня солдат. И воевать я толком не научился. Ну за что такая судьба? Ни дома, ни родных. Даже не знаю, кто меня подбросил на ту улочку в Малазе, где меня нашла городская стража. Дальше понятно: приют, а чуть подрос — валяй, учись ремеслу, чтобы не есть даром казенный хлеб. И стал я учиться ремеслу камнетеса, благо камней на равнине за Ложным замком — сколько угодно.

Скрипач исподлобья посмотрел на сержанта.

— Ты же вроде тоже готовился в камнетесы. Только у тебя с солдатским ремеслом все ладно пошло, а у меня вкривь и вкось. И судьба не баловала выбором: или каменоломни, или армия. Иногда я думаю, что зря не остался тесать камень.

У Бурдюка пропала всякая охота смеяться.

«Не рад Скрипач, что выбрал солдатское ремесло. Считает, У меня оно ладно пошло. А чему я научился в армии? Убивать одних людей и посылать на смерть других? Болтаться по чужим землям, куда нас никто не звал?»

Сержант оборвал поток мыслей. Хватит, иначе совсем тошно станет.

— Какие у тебя предчувствия насчет колдуньи? — спросил он Скрипача.

— Напугана она, — ответил сапер. — Есть у нее свои демоны. Боится, что вырвутся наружу и ей будет от них не отмахнуться.

Бурдюк усмехнулся.

— У магов редко бывает безоблачное прошлое. Говорят, она не записывалась в армию. Откуда-то бежала. Ее схватили и поставили перед выбором: или армия, или чего похуже. Служба у нее тоже началась с заварухи.

— Хуже всего, что она сейчас распустила нюни.

— Она потеряла соратника, такого же боевого мага. Кажется, они были ближе, чем просто боевые товарищи. Вдобавок ее предали. Кроме службы империи, у Дырявого Паруса больше нет в жизни ничего.

«А разве у кого-то из нас есть?» — следом подумал Бурдюк.

— Но у нее постоянно глаза на мокром месте. Того и гляди, слезы польются. Сдается мне, сержант, что ей перешибли хребет. Стоит Тайскренну прижать ее к ногтю, она не выдержит.

— А вот здесь, Скрипач, ты ошибаешься. Ты недооцениваешь колдунью, — возразил Бурдюк. — Ее не испугаешь и не купишь. Не все знают, что ей несколько раз предлагали титул верховной имперской колдуньи. Она отказывалась. И Тайскренн вряд ли сумеет прижать ее к ногтю. Дырявый Парус умеет управлять своим Путем. С перешибленным хребтом такое невозможно.

Скрипач негромко присвистнул и облокотился на парапет.

— Приму к сведению.

— У тебя все?

— Есть еще кое-что.

Бурдюк напрягся. Тон Скрипача не сулил ничего хорошего.

— Выкладывай, — сказал сержант.

— Ночью в городе что-то будет. — Скрипач качнулся в сторону. Его глаза блеснули. — Тоже, можно сказать, заваруха.

К ним кто-то поднимался. Загремела квадратная крышка люка в полу. В проеме показался Дуджек Однорукий. Тусклый свет, идущий из нижнего помещения, делал его похожим на призрака. Одолев последнюю ступеньку, Дуджек выбрался на крышу.

— Закройте эту дурацкую крышку, — попросил он.

Скрипач, бубня себе под нос, присел на корточки и принялся опускать крышку.

— Что-нибудь слышно про Парана? — спросил Бурдюк.

— Ничего, — сказал Однорукий. — Исчез. Я уж начинаю думать, не твой ли головорез Калам постарался.

Бурдюк покачал головой.

— Я знаю, где Калам сейчас и где он находился все это время. Последними капитана видели Еж и Колотун. Он ушел из заведения Кнобба и как сквозь землю провалился. Железный кулак, я готов поклясться: никто из наших капитана не убивал.

— Обойдемся без высоких слов, — проворчал Дуджек. Командир заметил валяющийся меч.

— Эй, Скрипач! Твой меч полощется в луже?

Стиснув зубы, Скрипач поспешил к брошенному оружию.

— Этому Парану вообще не везет, благослови Шеденаль его задницу, — сказал Однорукий. Он почесал подбородок. — Ладно, Бурдюк. Я верю, что твои ребята ни при чем. Они капитана не убивали. Тогда где он?

— Ищем, — бесцветным голосом ответил сержант.

Дуджек вздохнул.

— Понятно. Важно знать, кому еще мог понадобиться Паран. Тогда станет понятнее, кто его сюда послал. Знаю только, что он человек адъюнктессы Лорны или был ее человеком. Но он не из «Когтя». Осколок родовой знати из Анты.

Скрипач с мокрым мечом на поясе стоял поодаль и рассеянно глядел в темноту.

«Хороший человек. Все они хорошие люди, Клобук бы их побрал».

Бурдюк отер дождинки с лица.

— Из столицы? Значит, не повезло парню, иначе нашел бы себе теплое местечко в тамошних штабах. Правда, титул сейчас — пустой звук. Не жалуют в империи аристократов.

— Может, и так, — с изрядной долей сомнения произнес Дуджек. — Но как бы там ни было, его прислали командовать Девятым взводом. Причем не на время миссии, а постоянно.

— Так это он придумал просочиться в Даруджистан? — спросил Бурдюк.

— Нет, не он. Либо это замысел адъюнктессы, либо — самой императрицы. Да и не все ли равно чей? Главное — вы туда отправляетесь.

Лицо Однорукого вновь стало суровым и непроницаемым.

— Я еще не сообщил тебе окончательных подробностей. Будем считать, что исчезновение Парана вам на руку.

— Железный кулак, я могу высказать то, что думаю?

Дуджек отрывисто рассмеялся.

— Думаешь, я не знаю твоих мыслей, сержант? Да, проникновение в Даруджистан — тактическая уловка. Кошмарная и вонючая.

— Не согласен.

— Почему?

— А по-моему, наоборот, замысел с точным расчетом.

Восточная часть неба посветлела. Бурдюк оглянулся на застывшего Скрипача.

«Кому-то нужно, чтобы мы там полегли».

Железный кулак взял его за руку и повел туда, где стоял сапер. Скрипач молча кивнул. Все трое вперились глазами в скверно освещенные улицы города. В застывших домах — ни огонька. Неужели, кроме них троих и этого дождя, все остальные спят?

— До чего унылое место, — тихо сказал Дуджек.

— Это уж точно, господин командующий, — согласился Скрипач.

Бурдюк закрыл глаза. Где-то за тысячи лиг отсюда кто-то играет в расширение империи. Правила ничуть не изменились: те, чьими руками и чьей кровью империя раздвигает свои пределы, время от времени должны исчезать. Из жизни и из памяти. Эту горькую истину сержант понял еще давным-давно, но и тогда, и сейчас она приводила его в бешенство. Поневоле обрадуешься сражениям, где изматываешься так, что уже ни о чем не думаешь.

— На меня давят, — медленно выговаривая слова, продолжал Дуджек. — Требуют распустить «сжигателей мостов». Я уже получил приказ объединить остатки Второй армии с Пятой и Шестой. Мы почти целиком вливаемся в ряды Пятой… Да, соратники, новые волны мчатся к нашему берегу, и водичка у них даже не соленая, а горькая.

Чуть помешкав, он сказал:

— Вот что, сержант: если твой взвод выберется из Даруджистана живым, я позволю вам уйти на все четыре стороны.

Бурдюк резко обернулся в сторону Скрипача и увидел, что тот одеревенел от услышанного. Дуджек кивнул.

— Вы оба слышали. Не думайте, не ослышались. Об остальных «сжигателях мостов» я позабочусь.

Железный кулак невесело улыбнулся.

— Они загоняют меня в угол. Но им не прижать меня к стенке. У меня десять тысяч солдат, перед которыми я в долгу.

— Прошу прощения, господин командующий, — перебил его Скрипач. — Десять тысяч солдат говорят, что они в долгу перед вами. Достаточно одного вашего слова и…

— Тише ты, — предостерег его Дуджек.

— Молчу.

Бурдюк не произнес ни слова. Ему хватало водоворота мыслей. Выходит, Однорукий благословляет их на дезертирство. Для него это слово звучало погребальной молитвой. Скрипач болтать попусту не будет. Если Дуджек считает, что настало время решительных действий, хорош будет он, сержант Бурдюк, если уберется подальше от кипящего котла, бросив соратника. Они с Дуджеком были слишком близки, хотя и всячески старались это скрывать. Но в армии еще оставались те, кто помнил прошлое. Они знали: когда-то Дуджек называл Бурдюка «господин командующий». Сержант не таил злобу на превратности судьбы, а вот Однорукий, похоже, до сих пор не мог привыкнуть к тому, что Бурдюка разжаловали в сержанты. Но если станет жарко, он безоговорочно встанет на сторону Дуджека.

Сержант чувствовал: и Однорукий, и Скрипач ждут его слов.

— Вот что я скажу, Железный кулак. «Сжигателей мостов» осталось совсем мало. Из оставшихся не все могут держать в руках меч. Но меч пока еще острый. Не в наших правилах облегчать жизнь тем, кто идет против нас. Противник есть противник… Пока хоть один из «сжигателей мостов» в силах держать оружие, мы никуда не уйдем. Честь дороже.

— Этого мне достаточно, — сказал Дуджек.

Больше он не вымолвил ни слова, а вместе с сержантом стал вглядываться в светлеющее небо.


Быстрый Бен насторожился.

— Гончие взяли его след, — процедил сквозь зубы маг.

Калам смачно выругался и вскочил на ноги.

Дырявый Парус сидела на постели, моргала уставшими глазами и искоса поглядывала на Калама. Ей казалось, что под его ножищами должны скрипеть все половицы. Однако Калам не ходил, а бесшумно скользил по иолу. Всю эту странную картину дополнял Быстрый Бен: скрестив ноги, он повис в нескольких дюймах над полом.

Колдунья обессилела. Слишком много событий, случившихся почти одновременно. Но сейчас было не то время, чтобы повернуться к стене и уснуть. Дырявый Парус заставила себя сосредоточиться и принялась наблюдать за Быстрым Беном.

Маг был связан с Хохолком. Судя по всему, деревянная кукла выполнила то, чего от нее добивались, — вышла на Путь Тени. Хохолок достиг ворот мира Тени и куда-то пропал.

На какое-то время Быстрый Бен перестал ощущать Хохолка. Эти долгие минуты казались нескончаемыми. Все трое молчали, ощущая себя туго натянутыми тетивами. Когда же маг вновь почуял Хохолка, тот был не один.

— Он возвращается, — объявил Быстрый Бен. — Движется, меняя Пути. Если опонны подарят ему удачу, он сумеет оставить гончих с носом.

Быстрый Бен слишком легковесно относился к Шутам. Дырявый Парус невольно вздрогнула. Когда магические вихри бушуют столь близко к поверхности, лучше не привлекать к себе ненужного внимания богов.

И маг, и взводный ассасин тоже порядком устали. Обстановка в душной, пропахшей потом комнате была тягостной и напряженной. Быстрый Бен склонил голову. Его разум странствовал сейчас по магическим Путям, крепко вцепившись Хохолку в плечо.

Калам подошел к колдунье и заглянул ей в глаза.

— Как там с Тайскренном? — спросил он.

Колдунья заметила, что у взводного ассасина дрожат руки.

— Кое-что он унюхал, — ответила она. — Он сейчас точно охотник из детской сказки: знает, что охотится, но не знает, на кого.

Дырявый Парус ободряюще улыбнулась Каламу.

— Тайскренн действует осторожно. Даже очень осторожно. Одно дело, когда на тебя выскочит кролик, и совсем другое — когда волк.

— Или гончая, — хмуро добавил Калам и возобновил свои хождения.

Колдунья задумалась. Неужели Хохолок тащит за собой гончую? Выходит, они сообща ведут Тайскренна прямо в засаду?

— Не верю, — мотнула головой Дырявый Парус. — Это было бы глупостью.

Калам намеренно отводил от нее глаза. Колдунья встала.

— Даже не глупостью. Безумием. Ты понимаешь, какие силы вырвались бы наружу? Кое-кто считает, что гончие древнее, чем мир Тени. Но дело даже не в их возрасте. Сила притягивает силу. Если один Властитель начнет рвать магическую ткань, на запах крови явятся и другие. А кончится тем, что к рассвету город будет мертв.

— Успокойся, колдунья, — сказал Калам. — Никому не надо, чтобы кто-то из гончих врывался в город. Я сказал это со страху.

Искренность ассасина удивила Дырявый Парус. Конечно, ему было стыдно смотреть ей в глаза. Признаться, что тебе страшно, — все равно что признаться в собственной слабости.

— А я, наверное, со страху села на подушку. Падать будет не так больно.

Калам остановился, потом рассмеялся. Смех был не менее искренним, чем его признание. Колдунье стало легче. Из спальни вышел Колотун. На его раскрасневшемся лице поблескивали капельки пота. Взглянув на Быстрого Бена, лекарь подошел к Дырявому Парусу и опустился на корточки.

— По всем правилам, капитан Паран должен был бы сейчас лежать не на твоей постели, а в могиле. Ему хватило бы и одной раны; удар пришелся прямо под сердце. Мастерский удар, надо сказать, — добавил лекарь, выразительно глядя на взводного ассасина. — Второй удар тоже был смертельным. Просто капитан бы дольше мучился.

Калам поморщился.

— Явный покойник остался жив. Чем это объяснить?

— Вмешательством, — ответила колдунья, чувствуя, как ее начинает мутить. — Чудеса твоего Деналя — Пути исцеления?

Лекарь растерянно улыбнулся.

— Мне крупно помогли. Раны капитана затягиваются. Я лишь ускорил их заживление. Но капитан пострадал не только телом, но и разумом. В обычных условиях выздоровление растянулось бы на несколько недель, а это принесло бы свои неприятности.

— Можно без загадок? — спросила колдунья.

Калам сосредоточенно разливал вино по глиняным чашкам.

— Есть тело, а есть телесные ощущения. При исцелении одно нельзя отделять от другого, — сказал Колотун. — Я не силен в объяснениях. Деналь затрагивает все стороны больного. Ведь ранены не два участка тела. Поврежден весь организм. Капитан получил потрясение. Потрясение — это шрам. Он как мост, перекинутый через пропасть между телом и разумом.

— Довольно ученых слов, — пробурчал Калам, подавая лекарю чашку с вином. — Ты нам лучше расскажи про Парана.

Колотун наполовину осушил чашку и вытер рот.

— Вмешавшуюся силу занимало лишь исцеление тела. Не удивлюсь, если через день-другой капитан встанет на ноги, но от потрясения он избавится не сразу.

— А почему бы тебе не помочь ему? — удивилась колдунья. Лекарь покачал головой.

— Тело, разум и душа взаимосвязаны. А сила, про которую я говорил, вмешалась и все порвала. Я же не знаю, сколько потрясений пережил за свою жизнь этот Паран. Я не знаю, как обнаружить самое последнее из них, а действовать наугад боюсь.

Всего час назад раненого капитана принесли в спальню колдуньи. Он был без сознания. Уроженец Анты, аристократ, офицер, присланный командовать взводом во время их миссии в Даруджистане. Больше Дырявый Парус не знала о нем ничего.

Колотун залпом допил вино.

— Еж не спускает с него глаз. Парень может очнуться в любую минуту, но вот в каком состоянии ума — это другой вопрос.

Лекарь подмигнул Каламу.

— Кажется, Ежу он даже понравился.

Ассасин поморщился, что заставило Колотуна улыбнуться во весь рот. Видя недоумение в глазах колдуньи, лекарь пояснил:

— Еж привык возиться с бездомными собаками и другими… несчастными созданиями.

Калам вновь расхаживал по комнате.

— Иногда Еж бывает очень упрямым, если ему мешают изливать милосердие.

Калам прорычал что-то невразумительное. Дырявый Парус невольно улыбнулась, однако ее улыбка тут же погасла, едва она вспомнила об участи Парана.

— Кто-то сохранил капитану жизнь, чтобы потом сделать своим орудием. Наподобие меча, — довольно резко сказала она.

Колотун перестал улыбаться.

— Солдата лечат, чтобы снова послать в бой. Вот и все милосердие.

— Покушение на его жизнь исходило из Дома Тени, — неожиданно сказал Быстрый Бен, удивив всех.

В комнате стало тихо. Колдунья вздохнула. Поначалу это было лишь догадкой, необоснованным подозрением. Она видела, как Колотун и Калам переглянулись. Оба поняли друг друга. Кем бы ни была эта девчонка со странным именем Печаль, ей придется отвечать на дотошные вопросы своих соратников. Теперь колдунья уже не сомневалась в ее принадлежности к Дому Тени.

— Что приуныли? — весело спросил Быстрый Бен. — Те, кто спас капитана, противостоят Дому Тени.

Повернувшись, Быстрый Бен посмотрел на колдунью.

— Интересно бы послушать самого Парана, когда он полностью очухается. Вот только…

— Нас здесь уже не будет, — докончил его фразу Калам.

— Вам как будто Хохолка мало, — проворчала колдунья. — Теперь хотите, чтобы я нянчилась с вашим капитаном.

Быстрый Бен встал, отряхивая пыль с кожаных штанов.

— Мы не знаем, когда Хохолок вернется, — сказал он. — Гончие — настырные псины. Вряд ли он сумеет быстро от них отвязаться. А уж если случится самое скверное, — с мрачной улыбкой добавил маг, — наш деревянный дурень вступит с ними в схватку и даст Повелителю Теней обильную пищу для ума.

— Вытаскивай Ежа из спальни, — сказал взводному лекарю Калам. — Нам пора.

От последних слов Быстрого Бена у колдуньи все внутри похолодело. Слюна царапала горло, как будто она наглоталась пепла. Взвод готовился покинуть город. Их посылали с миссией в Даруджистан. Для империи — очередная цель в списке завоеваний; для Генабакиса — последний вольный город. Драгоценный камень континента, к которому давно тянулись малазанские руки. Не зная тонкостей приказа, Дырявый Парус понимала его суть: просочиться в город и подготовить все необходимое для вторжения армии. Думать и действовать им придется самостоятельно. Колдунья почти завидовала их оторванности. Почти, но не полностью. Миссия могла закончиться их гибелью.

Она снова вспомнила карту с изображением Каменщика и кургана. Ее страхи сделали курган большим и высоким. В случае чего, места там хватит всем.


Черные моранты замерли в высоких седлах, прикрепленных к спинам кворлов. Малиновые лучи зари делали этих загадочных воинов похожими на черные бриллианты с кровавым отливом. Бурдюк, Скрипач и Железный кулак следили за их приближением. Кворлов с морантами было не менее дюжины. Дождь почти прекратился. В клубах тумана проступала черепица городских крыш.

— Где твой взвод, сержант? — спросил Дуджек.

Бурдюк кивнул Скрипачу, и тот взялся за крышку люка.

— Все внизу. Ждут, — ответил сержант.

Прозрачные крылья кворлов (у каждого существа их было по две пары) в последний раз прошелестели, и все двенадцать морантов мягко опустились на крышу башни. Повеяло ветром, послышались цокающие и булькающие звуки языка морантов. Похоже, их ничуть не заботило, что они пролетели над самыми головами Дуджека и Бурдюка. Им велели прибыть — и вот они здесь.

Скрипач к этому времени уже скрылся внизу. Дуджек молча оглядел морантов и тоже направился вниз. Бурдюк подошел к ближайшему воину. Блестящее забрало скрывало лицо мо-ранта. Он молча глядел на сержанта.

— Среди вас был однорукий воин, — обратился к нему Бурдюк. — У него имелось пять наград за храбрость. Он еще жив?

Черный морант не ответил.

Сержант пожал плечами и переместил свое внимание на кворлов. Хотя Бурдюку приходилось путешествовать на их спинах, эти создания не переставали его восхищать. У кворлов было две пары тонких ножек. Казалось, они начинаются откуда-то из-под седел. Кворлы стояли, распластав подрагивающие крылья, отчего воздух наполнился водяной пылью. Туловище летучих тварей заканчивалось разноцветным чешуйчатым хвостом длиной не менее двадцати футов. Сержант поморщился: в нос ему ударил знакомый едкий запах. Поблизости покачивалась клиновидная голова кворла с мощными челюстями и ячеистыми глазами. Помимо ног у этих созданий имелась еще пара конечностей, сложенных на груди. Голова кворла повернулась, и большой глаз уставился прямо на сержанта.

Бурдюк продолжал разглядывать кворла. Интересно, а кем ему кажется человек? Что крылатая тварь при этом думает, если она умеет думать? Ячеистый глаз как будто чего-то ждал. Сержант, сам того не желая, кивнул кворлу. Крылатое существо вскинуло голову, потом отвернуло ее. У Бурдюка округлились глаза: кворл вильнул приподнятым кончиком хвоста. Такое сержант видел впервые.

Союз между морантами и империей существенно изменил весь ход войны в Генабакисе. Малазанские стратеги быстро оценили все преимущества переброски по воздуху войск, снаряжения и продовольствия. Это поставило их в растущую зависимость от четырехкрылых кворлов. А любая зависимость — штука опасная. В этом Бурдюк убеждался не раз.

«Что мы вообще знаем о морантах? — думал он. — Никто не видел их городов в лесной чаще. Мы даже не знаем, какого пола воины, прилетевшие сейчас на своих тварях».

Малазанские ученые считали морантов вполне человеческой расой, однако прямых доказательств у них не было. По непонятным для малазанцев причинам моранты после каждого сражения перво-наперво торопились унести с поля боя своих погибших. Что станет делать империя, если у морантов тоже вдруг проснется жажда власти? Впрочем, она уже существовала; морантские кланы соперничали друг с другом, иерархия внутри их общества постоянно менялась. Но что будет, если моранты с таким же остервенением ринутся завоевывать себе новые земли?

Дуджек вернулся на крышу. Его суровое лицо несколько смягчилось. Взвод был в сборе — снизу доносились голоса спорящих о чем-то бойцов.

— Твои ребята все здесь, — сказал Однорукий. — Да, вот еще что. Вашей новобранке не обязательно знать, почему и зачем вас отправляют в Даруджистан. Наплети ей что-нибудь поубедительнее. Что ты ей скажешь — мне до этого дела нет.

Значит, девчонка не сбежала. Бурдюк лелеял такую надежду, но слова Дуджека разметали ее в клочья. Ребята все-таки разыскали новобранку, или она сама их нашла. Вряд ли они обрадовались. Сержант вполне понимал своих бойцов. А вдруг это Печаль покушалась на жизнь Парана? Быстрый Бен и Калам наверняка ее подозревают.

Похоже, Калам старался быть образцовым капралом — его зычный голос звенел без умолку. Дуджек выразительно взглянул на сержанта. Бурдюк подошел к открытому люку. Печаль стояла, привалившись спиной к лестнице. Бойцы окружили ее, словно вражеского лазутчика. Странно, что девчонка ничуть не боялась их насупленных лиц. Ей было просто скучно.

— Отставить разговоры! — рявкнул сверху сержант. — Проверить имущество и быстро на крышу!

Отдав приказ, он вернулся туда, где стоял Дуджек. Тот почесывал культю левой руки.

— Проклятая погода.

— Может, попросить Колотуна? — предложил Бурдюк.

— Не надо, — отмахнулся Дуджек. — Видно, я старею.

Он поскреб подбородок.

— Главная часть ваших припасов уже доставлена в нужное место. Ну что, сержант, готовы лететь?

Бурдюк оглядел ряды вторых седел на спинах кворлов; седла представляли собой нечто среднее между мешком и плащом с капюшоном.

Бойцы взвода вылезали на крышу. На каждом был длинный непромокаемый плащ, из-под которого горбом выпирал тяжелый заплечный мешок с припасами и всем необходимым. Скрипач с Ежом шепотом переругивались. Еж хмуро поглядывал на Ходунка. Тот двигался следом, стараясь не греметь своими многочисленными талисманами, амулетами и прочими побрякушками, которыми было усеяно его массивное тело. Баргаст был обвешан ими, как свинчатка — дерево с блестящей серой корой, украшаемое в Итко Кане по случаю празднества Скорпионов. Поди пойми этих баргастов! По обе стороны от устало зевающей новобранки шли Быстрый Бен и Калам. Глаза обоих сверкали; чувствовалось, каждый из них находится на пределе. Девчонка равнодушно подошла к одному из кворлов и стала взбираться в седло. Похоже, в свой мешок она не положила ничего, кроме подстилки, а короткий, совсем не форменный плащ доходил ей до щиколоток. Новобранка подняла капюшон, и сержант так и не сумел разглядеть ее лица.

«И это все, что осталось от моих», — со вздохом подумал Бурдюк.

— Ну и как она? — шепотом спросил у него Дуджек.

— Как видишь, живая, — равнодушно ответил сержант.

Дуджек медленно покачал головой.

— Неужто молодые теперь рождаются головорезами? — пробормотал он.

Сержант не знал ответа, но вопрос заставил его вспомнить один случай… Дело было задолго до осады Крепыша, где-то в разгар Моттской кампании. Там они на время соединились с Пятой армией и приняли пополнение. В числе новобранцев была и эта девчонка со странным именем Печаль. Вскоре они увидели, на что она способна. В бою за город Серый Пес к ним попали в плен трое местных наемников, и Печаль… Бурдюк и сейчас содрогнулся, вспоминая прошлое. Во взводе и ахнуть не успели, как девчонка со своим кинжалом «потрудилась» над их чреслами. Зачем? Якобы чтобы заставить наемников говорить. Одно дело — жестокость на поле боя и совсем другое — издевательство над беззащитными, связанными пленными. Бурдюку вспомнилось отчаяние в глазах Калама. Потом Калам метнулся к пленным, оттолкнул девчонку и тремя быстрыми ударами перерезал наемникам глотки. И тут сержант увидел такое, отчего у него сжалось сердце. Предсмертными словами пленных были… слова благодарности Каламу. Они благословляли Калама!

А Печаль… она спокойно убрала кинжал в ножны и отошла.

За эти два года девчонку так и не перестали называть во взводе новобранкой. И никогда не перестанут, пока живы. Бурдюк понимал своих ребят. Новобранцы, вливавшиеся в ряды «сжигателей мостов», отнюдь не становились таковыми. Это звание нужно было заслужить. Причислить Печаль к «сжигателям мостов»… наверное, каждый во взводе посчитал бы это раскаленным ножом, приставленным к его горлу. И сержант ничего не мог с этим поделать, он и сам испытывал схожие чувства.

Хорошо, что сейчас никто не обращал внимания на его лицо. Мысленно Бурдюк вел разговор с Дуджеком. Молодые? Молодым можно простить, молодых можно понять, заглянув в глаза, которые еще не научились лукавить. А глаза этой девчонки? Лучше в них не заглядывать. Там нет ничего, присущего молодости. Совсем ничего.

— Пора в путь, — сказал Дуджек.

Железный кулак хотел сказать еще несколько прощальных слов Бурдюку, однако все слова застряли у него в горле, едва он увидел лицо сержанта.

На рассвете в восточной части города раздались два негромких хлопка; второй последовал через считанные минуты после первого. Ночной дождь переполнил водою сточные канавы. На улицах блестели многочисленные лужи, отражая облачное небо. В кривых улочках Крэля (так называлась эта часть) холод и влага имели обыкновение задерживаться надолго и не торопились уходить даже под натиском солнца. Но до солнца было пока еще далеко. Именно здесь, среди замшелых кирпичей и развороченных булыжников, раздался второй хлопок. За стуком дождевых капель, падавших с крыш, его почти не было слышно.

В переулке, примыкавшем к городской стене, неведомо откуда появилась собака величиной с мула. Ее крупная голова была опущена вниз. Серую с черными проплешинами шерсть зверя покрывали не следы дождя, а дорожная пыль. На серой морде янтарными огнями блестели два больших глаза.

Диковинная собака была седьмой по счету гончей Тени, служившей Амманасу, Повелителю Теней. Звали ее Геара. Она охотилась. Добыча Геары отличалась быстротой и ловкостью. Но гончая ее настигала. Добыча эта не принадлежала к числу простых смертных; с любым самым быстрым и ловким человеком Геара давным-давно расправилась бы, сомкнув свои железные челюсти на его шее. Что самое удивительное — гончая Тени даже еще не видела это дерзкое существо, осмелившееся вторгнуться в пределы ее хозяина и покачнуть всю паутину тщательно сплетенных им охранных нитей. За подобную дерзость полагалось только одно наказание — смерть.

Но очутившись в городе, гончая почувствовала, что охота не будет простой. Хуже того, она сама может оказаться добычей, если здесь достаточно сведущих в магии. Они не могли не ощутить, как треснула ткань между мирами. Геара не успела выскочить из портала своего Пути, как шерсть на ее загривке стала дыбом. Гончая почуяла враждебную магию. Плохо. Вскоре ее непременно заметят.

Гончая бесшумно бежала по лабиринту убогих домишек, прилепившихся к городской степе. Она оставляла без внимания редких людей, которых нужда заставила подняться спозаранку. Кое-где ей попадались насквозь промокшие бродяги, заснувшие прямо на улице. Местные псы, завидев Геару, поджимали хвосты и разбегались кто куда.

Добравшись до вросшего в землю каменного дома, гончая завернула за угол. В морду пахнуло легким утренним ветерком. Гончая оглядела улицу. Туман постепенно рассеивался. Мелкие торговцы, одевшись потеплее, уже толкали по раскисшей глине свои тележки. Охота недопустимо затягивалась.

В дальнем конце улицы Геара увидела забор, за которым стояло несколько больших зданий. Четверо караульных у ворот болтали, почти не обращая внимания на редких прохожих. Приподняв морду, гончая нашла нужное ей окно. Оно находилось на втором этаже и было закрыто ставнями.

Вот и конец тропы. Предвкушая ожидавшее ее развлечение, гончая Тени побежала к воротам, ни на секунду не спуская глаз с караульных.

Караульные у ворот сменились, и новая пара сразу заметила, что створки ворот приоткрыты.

— А это еще почему? — спросил один из них, глядя на уставшие лица солдат, которых они сменили.

— Да вот, была такая ночка, — ответил тот, что постарше. — Не обо всем, что видишь, нужно спрашивать.

Новые караульные переглянулись и понимающе усмехнулись.

— Знаем мы такие ночки. Ладно, ребята, идите. Наверное, вам не терпится завалиться спать.

Караульный, что постарше, взял пику, готовый двинуться в казарму. Его напарник, точно приклеенный, глядел на улицу.

— Да что ты глазеешь? Не случилось раньше, теперь уже не случится.

Он повернулся к новой смене.

— Если тут появится девчонка… из «сжигателей мостов»… вы ее пропустите молча. Ну, как будто не заметили.

— Ты посмотри на собаку! — крикнул ему напарник.

— Нашел на что смотреть, — отозвался новый караульный. — Поняли тебя, приятель. Жизнь во Второй армии…

— Она же несется прямо на нас! — снова крикнул ночной караульный.

Теперь странного зверя заметили все. Караульный постарше успел лишь пробормотать ругательство и схватиться за пику. Остальные трое не успели ничего.


Дырявый Парус лежала на скрипучей походной койке. Она настолько устала и переволновалась, что сон не шел. Оставив безуспешные попытки уснуть, колдунья глядела в потолок, а ее мысли беспорядочно бродили вокруг событий минувших семи дней. Дырявый Парус уже не сердилась на «сжигателей мостов» за то, что они втягивают ее в свои дела. Теперь мысль об этом приятно будоражила ее.

Потом она вспомнила, как хотела собрать пожитки, открыть свой Путь и убраться прочь с имперской службы, прочь от безумного Хохолка, прочь от голода, нескончаемой войны и всего остального. Сейчас эта мысль казалась Дырявому Парусу детским капризом, порожденным минутным отчаянием. Отчаяние прошло.

Но что тогда удерживало ее здесь? Ответственность за судьбу «сжигателей мостов»? Нет. Они снова, в который раз, показали, что сумеют обойтись своими силами. Ей хотелось увидеть падение Тайскренна. Колдунье было страшно признаться себе в этом. Жажда мести отравляет душу. Тайскренн силен, и ей, скорее всего, придется еще долго дожидаться его гибели. И не случится ли так, что яд успеет отравить все лучшее в ней и она начнет смотреть на мир сияющими, безумными глазами Хохолка.

— Слишком много всего, — пробормотала колдунья. — И всё разом.

Скрипнувшая входная дверь заставила Дырявый Парус сесть на постели.

— Вернулся? — сердито спросила она.

— Да, вернулся. Целым и невредимым, — ответил Хохолок. — Прости, что потревожил твой сон.

Кукла махнула ручкой, обтянутой маленькой перчаткой. Дверь закрылась, засов задвинулся сам собой.

— Ну и пугливые же твари, эти гончие Тени, — продолжал Хохолок, танцующей походкой двигаясь к середине комнаты. Он встал, скрестив руки, и торжествующе хихикнул. — На самом деле — обыкновенные шавки, которые тупо обнюхивают каждое дерево. Где им поймать удалого Хохолка!

Дырявый Парус снова легла и закрыла глаза.

— Своими шатаниями ты рассердил Быстрого Бена, — сказала она.

— Глупец! — презрительно сплюнул Хохолок. — Пусть смотрит и щелкает зубами, как эти собачонки. Пусть убедится: я сам выбираю, куда мне идти и что делать. Он думал командовать мной. Не выйдет! Я буду мстить сам. Такая месть слаще.

Все эти речи колдунья слышала и раньше. Она знала: Хохолок упорно стремится сломить ее решимость. Увы, в чем-то он добился успеха. В душе колдуньи зашевелились сомнения. Может, Быстрый Бен и впрямь утратил власть над деревянной куклой, но еще не знает об этом?

— По-моему, ты не тому мстишь, — сухо сказала колдунья. — Прибереги свою месть для того, кто лишил тебя ног. Кстати, Тайскренн до сих пор насмехается над тобой.

— Он будет моей первой жертвой! — закричал Хохолок. Деревянные ручки обхватили деревянное тельце. — Моя месть настигнет всех, кто виновен!

Снизу донеслись первые крики и стоны. Дырявый Парус вскочила на ноги.

— Она меня нашла! — завопил Хохолок. — Меня не должны здесь видеть!

Кукла бросилась к своей шкатулке, стоявшей в дальнем углу.

— Убей гончую! — крикнул он колдунье. — Убей! У тебя нет выбора!

Трясущимися руками Хохолок поднял крышку и прыгнул внутрь. Крышка тут же захлопнулась. Вокруг нее мелькнул ореол охранительных заклинаний.

Дырявый Парус в нерешительности замерла у стены. Было слышно, как гончая все крушит на своем пути. Трещало дерево, лязгал металл оружия, кричали умирающие люди. Ужас обуял колдунью; он прожигал ее насквозь, будто струи расплавленного свинца.

«Убить гончую Тени?» — в страхе подумала она.

Комната сотрясалась от ударов. Внизу падали новые и новые тела. Зазвенели стекла — кто-то лихорадочно пытался выпрыгнуть наружу. Потом все стихло, только с улицы доносились крики солдат.

Дырявый Парус открыла Тюр — ее Путь Света. Хлынувшая оттуда сила прогнала отупляющий страх. Колдунья распрямила плечи; недавнее утомление мигом исчезло. Она смотрела на дверь. Долго ждать не пришлось. Буквально в следующую секунду филенка двери полетела внутрь комнаты, но тут же натолкнулась на противодействие силы Тюра. От двойного удара филенка разлетелась вдребезги, разметав во все стороны вихри щепок. За спиной колдуньи зазвенело окно, разбитое ожившими створками ставен. В комнату ворвался ледяной ветер.

Следом появилась гончая. Ее глаза пылали желтым пламенем, каждый мускул тела был напряжен. Колдунья сразу ощутила громадную магическую силу, исходящую от этого зверя. У нее перехватило дыхание. Таких древних существ Дырявый Парус еще не встречала. Гончая остановилась у дверного проема и принюхалась. С черных губ капала кровь. Затем желтые глаза заметили шкатулку. Гончая двинулась вперед.

— Нет! — крикнула ей колдунья.

Гончая замерла. Ее голова медленно повернулась в направлении колдуньи, словно она впервые заметила женщину. Пасть раскрылась, обнажив клыки величиной с человеческий палец.

«Ты что, струсил, Хохолок? Выбирайся, проклятая кукла! Мне нужна твоя помощь! Помоги мне!»

Гончая прыгнула… Дырявый Парус даже не успела загородиться. Гончая прорвала внешнюю магическую защиту, как кусок тонкой тряпки. Но за внешней защитой находилась цепь высших заклинаний. Эта цепь была подобна крепкой каменной стене. Гончая приготовилась ударить по ней… Высшие заклинания отчасти погасили удар, но колдунью отбросило к стене рядом с окном. Пол покрылся красноватой пылью и осколками кирпичей.

Гончая припала на передние лапы, затем мотнула головой, фыркнула и приготовилась к новому броску. Дырявый Парус, обезумевшая от первого удара, смогла лишь заслониться окровавленной рукой.

Гончая прыгнула, разинув пасть и нацелившись прямо в голову колдуньи. В это время сбоку ударила волна серого света, отшвырнув зверя на походную койку. Хрустнули проломленные брусья. С угрожающим рычанием гончая встала и увидела Хохолка. Тот стоял на крышке шкатулки с поднятыми руками. Деревянное лицо куклы было мокрым от пота.

— Ты нашла меня, Геара! — хрипло выкрикнул Хохолок. — Твоя добыча — я, а не она!

Дырявый Парус упала ничком. Ее вывернуло прямо на пол. Хохолок призвал на помощь свой Путь, и тот лишь добавил неразберихи, ибо был путем Хаоса. Стало темно, и в удушающей темноте замелькали серые вспышки.

Потом тьма рассеялась. Гончая, тяжело дыша, глядела на Хохолка. Она как будто старалась разметать идущие от него волны силы. Потом из ее пасти раздалось глухое рычание. Голова опустилась вниз.

Дырявый Парус почувствовала тяжелый удар в грудь.

— Эй, гончая! — крикнула колдунья. — Он подбирается к твоей душе! Беги! Убирайся отсюда!

Рычание становилось громче, но гончая не трогалась с места.

Никто из троих не заметил, как дверь спальни распахнулась и оттуда вышел капитан Паран, завернутый в выцветшее шерстяное одеяло. Он был бледен и не совсем твердо ступал. Опустошенные глаза капитана безотрывно глядели на гончую. Пока между нею и Хохолком продолжалась магическая битва, капитан подошел совсем близко.

Теперь его заметила колдунья. Она открыла рот, чтобы предостеречь Парана, но не успела. Откинув одеяло, капитан сделал выпад и ударил гончую своим мечом. Лезвие вонзилось Геаре в грудь. Паран отпрыгнул назад, едва успев вырвать меч. Гончая взревела от боли. Она попятилась и наткнулась на обломки кровати. Острые деревяшки вонзились ей в рану, откуда хлестала кровь.

Хохолок злобно заверещал и прыгнул на пол, приближаясь к раненой Геаре. Колдунья его опередила, отшвырнув в угол.

Геара зарычала. Следом послышался звук, похожий на треск разрываемой рогожи. Посреди комнаты возникла темная дыра. Гончая прыгнула внутрь. Темная дыра сразу же затянулась и исчезла, оставив ледяное дыхание иного мира.

Изумление заставило колдунью временно забыть о боли. Широко раскрыв глаза, Дырявый Парус смотрела на капитана Парана и окровавленный меч.

— Как тебе удалось прорвать магическую защиту гончей да еще ударить ее? — прошептала колдунья.

Капитан пожал плечами.

— Наверное, мне просто повезло.

— Это все опонны! — зашипел Хохолок, с ненавистью глядя на колдунью. — Да падет проклятие Клобука на этих мерзких Шутов! А тебе, Парус, я все припомню. Ты у меня дорого заплатишь — это я тебе обещаю!

Дырявый Парус покосилась на деревянную куклу и вздохнула. Потом улыбнулась, вспомнив свои недавние слова.

— Теперь, Хохолок, тебе больше придется думать не о мести, а о собственной шкуре. После твоего вторжения в мир Теней Амманасу будет о чем поразмыслить. И ты еще пожалеешь, что обратил на себя его внимание. Можешь возразить мне, если хватит смелости.

— Я возвращаюсь в свою шкатулку, — объявил Хохолок. — А ты жди Тайскренна, который здесь появится с минуты на минуту. Но ты ему ничего не скажешь. — Хохолок прыгнул внутрь. — Ничего!

Крышка с шумом захлопнулась.

Дырявый Парус улыбнулась еще шире. Привкус крови у нее во рту был знаком, молчаливым, но ощутимым предостережением Хохолку о грядущих событиях. Впрочем, едва ли он их дождется. От этой мысли кровь казалась колдунье почти что нектаром.

Она попыталась сделать шаг, но одеревеневшее тело не слушалось. Мозг переполняли какие-то картины, однако стоило ей присмотреться, как их тут же загораживало стеною тьмы. Дырявый Парус чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

— Что ты слышишь? — спрашивал ее мужской голос.

Дырявый Парус из последних сил сосредоточилась, потом улыбнулась.

— Вращающуюся монету. Я слышу вращающуюся монету.

КНИГА ВТОРАЯ

Даруджистан

И что за ветер взбаламутил наши души?

А следом гром загрохотал,

мгновенно сморщив гладь озерных вод

и закрутив дня нынешнего тени

подобно колесу. Подхваченные им,

мы понеслись куда-то,

проснуться не успев от шатких грез.

И где скрипучий ворот — многих бед предвестник?

Он поднимает их в наш безмятежный мир,

чтоб выплеснуть наружу,

на пурпур ароматных лепестков,

ломая хрупкие доспехи,

которые легко принять за пепел

в обмане сумеречного света…

Домыслы ветра. Рыбак (даты жизни неизвестны)

ГЛАВА 5

И если этот человек тебя во сне увидит

качающимся в тишине

угрюмой ночи

под деревом,

где тень твоя

плащом накрыла узловатую веревку;

пройдет он, воздух всколыхнув,

а тот твоих заиндевелых ног коснется

и их согнет, создав подобье бега…

Домыслы ветра. Рыбак (даты жизни неизвестны)

907 год Третьего тысячелетия

Год Пяти Клыков, сезон Фандри

Две тысячи лет со дня основания города Даруджистана


Одному невысокому и весьма толстому человеку снилось, что он вышел из Даруджистана через Воловьи ворота и двинулся навстречу закатному солнцу. Он торопился, и от этого полы его поношенного красного плаща раздувались, точно паруса. Далеко ли ему идти — человек не знал, но у него уже разболелись ноги.

В мире было полно разных бед. Когда их скапливалось слишком много, они сливались в одну большую беду. Иногда спящего человека одолевала совесть, и тогда заботы мира казались ему выше собственных. К счастью, набеги совести были достаточно редкими и сейчас она его не беспокоила.

— Увы, из-под дрожащих колен этого сна вырастают ноги с множеством пальцев, и каждый палец означает то или иное возможное последствие, — вздохнул человек. — И всегда один и тот же сон.

Так оно и было. Как и в прошлый раз, солнце медленно скрывалось за вершиной дальнего холма; медный диск светила тонул в легкой дымке. Зудящие ноги несли толстого человека по грязной улочке Трущобника, как называли эту бедную и убогую часть Даруджистана. Покосившиеся домишки и лачуги торчали по обе стороны, словно кривые зубы. Старики в засаленных лохмотьях (почему-то все они были желтого цвета) сидели у жаровен, на которых готовилась их нехитрая еда. Завидев толстого человека, они замолкали. Возле колодца с мутной водой собрались такие же неопрятные женщины. Каждая держала за шкирку орущего кота и монотонно окунала в воду. Ритуал этот совершался по привычке, смысл его был давно забыт.

Человек миновал мост через реку Майтен, прошел через скопище хлевов и загонов, именуемое Овчарней, и оказался на открытой дороге, окаймленной с обеих сторон виноградниками. Здесь он ненадолго остановился, подумав о замечательном вине, которое выжмут из мясистых виноградин. Однако сон велел ему двигаться дальше.

Человек ковылял по дороге, но разум его был свободен, как птица. Разум выпорхнул из обреченного города, унесся под самую высь вечерних небес. Разум толстого человека имел обыкновение ускользать из всего, что человек знал и кем он был сам.

У кого-то природные дарования проявлялись в умении бросать кости и по их узорам читать будущее. Кому-то были доступны предсказания Фатида, называемого также колодой Драконов. Крюппу (так звали толстенького человека) не требовались внешние атрибуты. Умение видеть грядущие события таилось в его голове, как бы он ни старался утверждать обратное. Пророчества стучали в стенки его черепной коробки, и эхо отдавалось по всем костям.

— Конечно же, это всего-навсего сон, — пробормотал толстый человек. — Быть может, Крюппу кажется, что на сей раз он и впрямь выскользнул из времени. Но ведь Крюпп отнюдь не дурак. Никто не осмелился бы назвать его дураком. Толстым, ленивым и неряшливым — да, склонным к излишествам — возможно, способным опрокинуть миску с горячим супом себе на колени — не стану спорить. Но только не дураком. Нынче такие времена, когда мудрым людям надобно выбирать. Ну разве не мудрость — прийти к выводу, что жизни других людей не столь важны, как твоя собственная? Естественно, это очень мудрый вывод. Да, Крюпп — человек мудрый.

Он остановился, чтобы перевести дух. Пока он шел, ни солнце, ни холмы так и не стали ближе. В снах всегда торопишься, как ребенок спешит поскорее стать взрослым. Опасная штука — спешка. Но при чем тут детство или юность? Разве Крюппа можно назвать юным?

— Нет, мудрого Крюппа никто не назовет зеленым юнцом!

Парящий разум немного позабавлялся со словом «юный», придумывая разные каламбуры, однако уставшие и натертые ноги властно заявляли о себе. Наверняка уже и мозоли появились. Ноги взывали к нему, умоляя погрузить их в лохань с теплой водой и смазать целебной мазью. К ним присоединились и кости. О боги! Прямо траурная песнь, плач отчаяния!

— А ну прекратите скулить! Представьте себя легкими крыльями, несущими меня к солнцу, — сказал ногам Крюпп. — Интересно, далеко ли еще до солнца? Оно сразу за холмом — Крюпп это знает наверняка. И добраться туда — сущий пустяк. Крюпп это знает, как знает о существовании непрестанно вращающейся монеты… Но при чем тут монеты? Крюпп не говорил ни о каких монетах!

В его сне повеяло северным ветерком. Запахло дождем. Крюпп начал торопливо застегивать пуговицы своего видавшего виды плаща. Две последних застегиваться не желали. Крюпп подобрал живот, но все равно сумел справиться лишь с одной пуговицей.

— Даже во сне зачем-то нужно напоминать мне о моем животе! — простонал он.

Он понюхал ветер и заморгал.

— Дождь? Но ведь год едва начался! Или это весенний Дождь? Крюпп никогда не забивал себе голову столь ничтожными пустяками. Наверное, мои ноздри просто учуяли запах озерной воды. Одним вопросом меньше.

Крюпп сощурился и поглядел на Лазурное озеро, над которым клубились темные тучи.

— Что же, прикажете Крюппу бежать? А как его гордость? Его достоинство? Они неоднократно являли себя в снах Крюппа. Но неужто впереди нет никакого пристанища? Как жестоко. У Крюппа подкашиваются ноги, кровоточат ступни. У него устало все тело! Погодите, а что там виднеется?

Впереди, возле перекрестка дорог, на пологом холме стоял дом. Сквозь щели в ставнях поблескивали зажженные свечи. Крюпп улыбнулся.

— А вот и таверна. Или трактир? Думаю, все-таки трактир, ибо таверны существуют внутри городов, а придорожные заведения будет правильнее именовать трактирами. Чем дальше странствуешь, тем острее сознаешь потребность отдохнуть. Утомленному путнику просто необходимо временное пристанище. А Крюпп, бедняга, прошел несколько лиг подряд, что сказалось не только на его ногах, но и на желудке.

На перекрестке росло большое дерево с крепкими ветвями, полностью лишенными листьев. С одной из веток свисало подобие рогожного куля, раскачивающегося от ветра. Крюпп едва взглянул на рогожный куль и начал подниматься по пологому холму.

— Неудачно выбранное место — если хотите знать мнение Крюппа. Пристанища для усталых и запыленных путников нельзя строить на вершинах холмов. Мало того что проклянешь все на свете, пока туда поднимаешься. Тебя подстерегает печальное открытие: оказывается, трактир находится совсем не так близко, как тебе казалось. Я обязательно скажу об этом хозяину. За мои мудрые слова он просто обязан увлажнить мое горло сладким элем, напитать мой желудок сочными кусками мяса с вареным ямсом и наложить повязки на мои страдающие ноги. Тогда Крюпп поделится с ним своими мудрыми мыслями насчет правильного местоположения трактира относительно дороги.

Вскоре Крюпп убедился, что монолог забирает у него нужные для подъема силы, и был вынужден замолчать. Когда же он добрался до двери трактира, то даже не стал оглядывать заведение, а просто толкнул обшарпанную дверь. Жалобно заскрипели ржавые петли. Крюпп ввалился внутрь и отряхнул дорожную пыль, запорошившую рукава плаща.

— Эй, почтенный! — крикнул он. — Кружку пенистого эля для…

Вместо трактирщика он увидел угрюмые лица, повернувшиеся на звук его голоса.

— Полагаю, дела здесь идут неважно, — пробормотал Крюпп.

Наверное, лет сто назад в этом доме и впрямь помещался трактир.

— Того и гляди, дождь пойдет, — сказал Крюпп, обращаясь к полудюжине бродяг, сидевших на земляном полу вокруг толстой сальной свечи.

Один из бродяг кивнул ему.

— Расскажи нам, бедолага, что привело тебя сюда. — Еще одним кивком он указал на грязный соломенный матрас — Устраивайся поудобнее и добро пожаловать в нашу компанию.

— Крюпп польщен этим приглашением, господин. — Толстяк наклонил голову и шагнул вперед. — Только, пожалуйста, не думайте, будто он явился в столь благородное общество с пустыми руками.

Кряхтя от натуги, Крюпп уселся, скрестив ноги, и обратился к заговорившему с ним.

— Крюпп готов преломить хлеб со всеми.

С этими словами он извлек из недр плаща небольшой ржаной каравай. В другой руке у него блеснул хлебный нож.

— Человека, столь щедро приглашенного в ваш круг, зовут Крюппом. Теперь и вы знаете это имя. Крюпп обитает в блистательном Даруджистане, что подобен загадочной жемчужине, сияющей на груди Генабакиса. Или спелой виноградине, дожидающейся, когда ее сорвут с лозы.

Все из того же плаща он извлек кусок козьего сыра и лучезарно улыбнулся хмурым бродягам.

— А сейчас Крюпп пребывает в сновидении.

— Выходит, что так, — отозвался бродяга, взявший на себя роль его собеседника. — Нам всегда приятно оказаться в твоем присутствии, Крюпп из Даруджистана. Не менее приятно нам узнать, что страсть к путешествиям не исчезает в тебе.

Крюпп стал резать каравай на ломти.

— Крюпп всегда считал вас просто частью себя. Так сказать, полудюжиной голодов среди множества других. Но что вы сами намерены требовать от своего хозяина? Разумеется, чтобы он повернулся спиной к своему сну и прекратил путешествия. Еще бы: собственный череп — слишком драгоценное место, чтобы позволить там владычествовать обману. Однако Крюпп спешит заверить вас: долгий опыт убедил его, что весь обман рождается в мозгу, где и получает нежную заботу, а добродетели тем временем мучаются от голода.

Собеседник взял протянутый ему ломоть хлеба и улыбнулся.

— В таком случае мы, возможно, и есть твои добродетели.

Крюпп сосредоточенно рассматривал кусок сыра, который держал перед носом.

— Эта мысль еще не забредала в голову Крюппа, а сейчас забрела и смешалась с результатами молчаливого наблюдения за плесенью на сыре. Но, увы, я боюсь потерять нить нашего разговора. И разве, коль речь заходит о куске сыра, нищие могут выбирать? Вы вернулись, и Крюпп знает причину вашего возвращения, которую он только что объяснил с восхитительным красноречием.

— А монета вращается, Крюпп. Вращается безостановочно.

Лицо собеседника было серьезным. Крюпп вздохнул. Он подал кусок козьего сыра тому, кто сидел справа от него.

— Крюпп слышит этот звук, — нехотя сознался он. — Крюпп не может его не слышать. Этот неумолчный звон в его голове, это нескончаемое пение. И касательно всего, что Крюпп видел, касательно всех его догадок на предмет будущего, он был я остается Крюппом — человеком, осмелившимся вторгнуться в игру богов.

— В таком случае мы — твои сомнения, — ответил ему собеседник. — Ты никогда не боялся своих сомнений и не загораживался от них. Но даже мы стараемся заставить тебя вернуться назад и требуем: обрати свой взор к происходящему в Даруджистане, подумай о жизни твоих многочисленных друзей и в особенности — о жизни одного юного оболтуса, которому вращающаяся монета должна упасть прямо под ноги.

— Знаю. Это случится сегодня ночью, — сказал Крюпп.

Бродяги молча кивнули, поскольку их рты были заняты хлебом и сыром.

— Надлежит ли Крюппу принять вызов? И кто, в конце концов, боги, как не жертвы высшего уровня совершенства?

Крюпп улыбнулся, поднял руки и пошевелил растопыренными пальцами.

— Достоин ли вызов Крюппа, чья ловкость рук сопоставима лишь с изворотливостью его ума? Боги — совершенные жертвы самоуверенности, вечно ослепленные надменностью и тщеславием. Они свято убеждены в собственной неуязвимости. Ну разве не чудо, что с ними до сих пор ничего не случалось?

Собеседник Крюппа кивнул. Набив рот сыром, он сказал:

— В таком случае мы твои дарования, причем напрасно растрачиваемые.

— Возможно, — согласился Крюпп. — Странно, что почему-то лишь один из вас удостаивает меня разговором.

Собеседник дожевал сыр и громко рассмеялся. Пламя свечи заплясало в его глазах.

— Видишь ли, Крюпп, остальные еще не получили права голоса. Они ждут хозяйского позволения.

— Ну и ну, — вздохнул Крюпп, готовясь встать. — Крюпп переполнен неожиданностями.

— Так ты возвращаешься в Даруджистан? — спросил его собеседник.

— Непременно, — ответил Крюпп, со вздохами и стонами поднимаясь на ноги. — Крюпп и не собирался покидать Даруджистан. Он просто отправился подышать свежим ночным воздухом, который здесь гораздо чище, нежели внутри древних городских стен. Вы согласны? Крюпп нуждается в упражнениях, дабы отточить свои удивительные дарования. Например, умение ходить во сне. Этой ночью, — продолжал он, засовывая пальцы за ремень, — монета упадет. Крюпп должен оказаться в самой гуще событий. Он возвращается в свою постель, ибо впереди еще целая ночь.

Он оглядел бродяг. Из лица заметно порозовели. Крюпп удовлетворенно вздохнул.

— На прощание Крюпп заявляет, что был рад повидать вас, господа. Но в следующий раз давайте встретимся в более приветливом заведении и не на вершине холма. Согласны?

Собеседник улыбнулся.

— Ах, Крюпп, дарования и добродетели достигаются не без усилий, и не без усилий ты победишь сомнения. Да и голод будет постоянно представать перед тобой во множестве лиц.

Крюпп оглядел говорившего.

— Вы еще не знаете, насколько Крюпп умен, — пробормотал он.

Он покинул обветшалый дом, закрыв за собой скрипучую дверь. Крюпп двинулся в обратный путь. На перекрестке он остановился напротив рогожного куля, свисавшего с ветки дерева. Куль все так же покачивался на ветру. Крюпп стиснул кулаки, упер их в бока и присмотрелся.

— Я знаю, кто ты, — весело произнес Крюпп. — Ты — последняя, завершающая часть сна Крюппа, видевшего множество разных лиц. Ты — настоящее лицо Крюппа. Во всяком случае, ты так утверждаешь. Ты — смирение, но всем известно, что смирению нет места в жизни Крюппа. Запомни это и оставайся здесь.

С этими словами Крюпп переместил свой взгляд туда, где над громадным городом расстилалось зелено-голубое зарево.

— Даруджистан, драгоценнейший камень Генабакиса, ты являешься домом для Крюппа. И таковым ты и останешься, — добавил толстый человек, пускаясь в обратный путь.


Если смотреть со стороны гавани вверх, на малые ярусы кварталов Гадроби и Дару, а потом поднять глаза к самой верхней части города, где располагались храмы, особняки знати и Столп Власти — холм, на котором стояло здание Городского совета, — если окинуть взглядом всю панораму Даруджистана, обязательно увидишь великое множество крыш. Плоских, арочных, закругленных. Среди них поднимались шпили и башенки. Казалось, крыши являлись в этом городе вторыми улицами. Из-за них на большинстве настоящих улиц (исключение составляли лишь главные, в центральной части города) почти никогда не было солнца.

Вечер и ночь несколько выправляли эту особенность Даруджистана, однако и здесь главные улицы имели преимущество. На них горели фонари. Каждый представлял собой полый металлический стержень, покрытый изрядным слоем копоти. Сверху стержень оканчивался особой горелкой, сделанной из пористого камня. Такое странное устройство даруджистанских фонарей было вызвано тем, что в них горел не пропитанный маслом фитиль, а… природный газ, дававший шары голубоватого или зеленоватого света. Газ поступал к фонарям по старинным медным трубам. Малые трубы смыкались с большими, ведущими глубоко под землю, к скважинам, откуда газ столетиями исправно поступал наверх. Каждый фонарь имел медный кран, чтобы газ понапрасну не горел днем. Фонари и трубы находились в ведении гильдии городских фонарщиков, называемых «серолицыми». Когда эти молчаливые мужчины и женщины двигались по улицам, они были больше похожи на призраков, чем на живых людей.

Девятьсот лет подряд газ освещал ту часть Даруджистана, где жили богачи и люди со средним достатком. Случалось, где-то разрывало трубы; иногда из-за пожара в каком-то доме газовые факелы вырывались на сотни футов вверх. Однако «серолицые» молчаливо и сосредоточенно усмиряли невидимого дракона, вновь набрасывая на него свои цепи.

В любое время года главные улицы города были залиты ярким светом. Газ освещал торговые заведения и городские рынки. Что же до остальных двадцати тысяч улиц и улочек Даруджистана (по иным можно было проехать лишь в двуколке), они с наступлением темноты довольствовались светом луны и звезд. Кого из горожан это не устраивало, тот брал с собой факел, а солдаты городской стражи ходили с масляными фонарями.

Днем на городских крышах, раскаляемых солнцем и продуваемых ветрами, сушилось разноцветное белье. К вечеру белье снимали. Под лунным светом опустевшие бельевые веревки отбрасывали на крыши причудливые лабиринты теней.

Поздним вечером некто осторожно пробирался между рядами пеньковых веревок, и его тень скользила по плиткам, которыми были выложены крыши. Над головой, в ореоле жидких облаков, плавал лунный серп, похожий на кривую саблю. Одежда этого человека была густо покрыта копотью, чтобы не слишком выделяться из темноты. Вдобавок она не стесняла движений. Его лицо скрывала черная тряпка с прорезями для глаз, которые внимательно оглядывали соседние крыши. Грудь крест-накрест перепоясывал особый ремень из черной кожи с множеством карманов и петелек. Там находилось все, что требовалось человеку для его ремесла: мотки медной проволоки, надфили, три пилки, завернутые в промасленные тряпки, кусок камеди, кусок свечного сала и рыбачья леска. Слева помещался нож с тонким лезвием и второй нож, метательный. Оба ножа по самые рукоятки были засунуты в кожаные ножны.

Воришка смазал носки своих мокасин смолой, поэтому двигался он крайне осторожно, оберегая полудюймовые липкие полоски от соприкосновения с крышей. Добравшись до ее края, он заглянул вниз. Там, на расстоянии трех этажей от крыши, находился садик. Его тускло освещали четыре газовых фонаря, расставленные по углам дворика, в центре которого журчал фонтан. Вода стекала по нескольким террасам в неглубокий бассейн. Возле фонтана на скамейке сидел караульный, зажав между ног копье.

Особняк Дарле пользовался особым вниманием среди даруджистанской знати: младшая дочь городского сановника вошла в возраст невесты. От богатых женихов не было отбоя. Они дарили девушке драгоценности и изящные безделушки, нынче украшавшие ее спальню.

Но то, что волновало знать и служило предметом нескончаемых разговоров, мало трогало простых горожан. Однако и среди них находились те, кто жадно ловил каждый слух и сплетню, стремясь ненароком выведать как можно больше подробностей. Одним из таких был юный вор Крокус по прозвищу Шалунишка.

Крокус глядел на спящего караульного из личной стражи сановника Дарле и тщательно обдумывал свои последующие действия. Главное — узнать, какая из многочисленных комнат особняка была спальней девушки. Он не слишком любил действовать наугад, но и размышлениями тоже себя не обременял. Мысли, вертевшиеся сейчас в голове Крокуса, вертелись там сами со себе, движимые их собственной логикой.

Наконец воришка решил: комната младшей и самой прекрасной из дочерей сановника должна находиться на верхнем этаже и иметь балкон с видом на сад. Оторвав взгляд от посапывающего стражника, Крокус начал осматривать стену. Балконов было целых три, но только один из них находился на третьем этаже, в левом конце здания. Шалунишка осторожно двинулся в избранном направлении. Решив, что добрался до нужного места, он остановился, подошел к краю и вновь заглянул вниз.

Балкон находился в каких-нибудь десяти футах. Его полукруглая крыша держалась на красивых колоннах из резного дерева. До крыши можно было дотянуться рукой. Как там караульный? Тот мирно посапывал. Копье замерло между ног, и можно было не опасаться, что оно вдруг упадет и разбудит бравого стража. Пора спускаться.

Спуск оказался довольно легким делом. На карнизе Крокусу хватило зацепок для рук. Он осторожно спрыгнул на арочную крышу балкона, затем обхватил руками одну из колонн и скользнул по ней до самых перил. Шалунишка опустился там, где перила смыкались со стеной. Еще мгновение, и он притаился на глазурованных плитках пола, в тени, отбрасываемой изящным литым столиком и стулом с мягким сиденьем.

Дверь балкона была раздвижной и дополнительно закрывалась ставнями. Изнутри не пробивалось ни лучика света. Два шага — и Крокус очутился возле двери. Устройство запора не отличалось особой сложностью. Крокус извлек тонкую пилку и принялся за работу. Звук от пилки был не громче стрекотания цикады. Такие инструменты стоили недешево. Вряд ли Крокус обзавелся бы ими, если б не его дядя-алхимик. Тот мастерил диковинные приспособления для перегонки и осаждения субстанций. Ему требовались особо прочные инструменты, прошедшие магическую закалку. К счастью для племянника, дядя отличался рассеянностью и не помнил, где что у него лежит.

Через двадцать минут с замком было покончено. Крокус аккуратно убрал пилку, вытер потные руки, затем осторожно открыл дверь. Створки разошлись. Шалунишка просунул голову внутрь. В сумраке он разглядел большую кровать под балдахином. Кровать стояла головой к внешней стене. Вместо ткани балдахин состоял из тонкой сетки от комаров, спускавшейся до самого пола. На кровати кто-то спал — Крокус слышал ровное дыхание. В комнате пахло терпкими дорогими духами.

«Скорее всего, привозные, из Каллоса», — решил он.

Напротив того места, где стоял сейчас Крокус, виднелись две двери. Одна, приоткрытая, вела в умывальную комнату. На второй, крепкой и окованной железом, висел внушительный замок. Справа, у стены, возвышался комод с одеждой и туалетный столик с тремя серебряными зеркалами, соединенными между собой петлями. Срединное зеркало располагалось параллельно стене, а два других — под углом, что множило отражения до бесконечности.

Крокус огляделся по сторонам и шагнул в комнату. Он потянулся, давая отдых затекшим от напряжения мышцам. Передохнув, Шалунишка крадучись двинулся к туалетному столику.

Особняк Дарле находился невдалеке от того места, где улица Старого Круля поднималась на вершину холма и заканчивалась круглым двором, густо поросшим травой и кустами. Среди них виднелись полуразрушенные дольмены. По другую сторону двора стоял храм Круля. Его древние замшелые камни покрывала густая паутина трещин.

Последний служитель этого Древнего бога умер несколько веков назад. Квадратная колокольня, возведенная на внутреннем дворе храма, строилась по архитектурным канонам еще более далекого прошлого. Четыре мраморные колонны поддерживали площадку, над которой когда-то висели колокола. Крышу колокольни покрывали древние бронзовые плитки с густым многовековым слоем патины. С крыши колокольни открывался вид на добрый десяток плоских крыш особняков даруджистанской знати. Один из них почти примыкал к массивным стенам храма. На его крышу падала узкая тень колокольни. В тени притаился ассасин с окровавленными руками.

Ассасина звали Тало Крафар. Он принадлежал к клану Джаррига Дената, входящему в даруджистанскую гильдию ассасинов. Крафар глотал воздух ртом. Грязные струйки пота стекали у него со лба и шлепались на широкий крючковатый нос. Темные глаза были широко раскрыты. Ассасин глядел на руки и не мог поверить, что кровь на них — его кровь.

Сегодня ему выпало быть дозорным и следить за городскими крышами. Если не считать каких-нибудь воришек, ночные крыши целиком принадлежали ассасинам и служили им надежными путями, по которым можно перемещаться незамеченным. Крыши очень помогали при выполнении… поручений неофициального характера, связанных с городской политикой. Ассасины были неотъемлемой частью жизни этого удивительного города. Они никогда не оставались без работы. К ним прибегали враждующие семьи аристократов. Ассасины являлись десницей, карающей за предательство. Днем Даруджистаном управлял Городской совет, а ночью — гильдия. Совет любил шумные, помпезные заседания. Правление гильдии было невидимым, не оставляющим свидетелей. И сколько стоял Даруджистан, отражаясь в водах Лазурного озера, столько существовала и гильдия ассасинов.

Крыша, по которой шел Тало, не предвещала никаких опасностей. И вдруг — арбалетная стрела, с силой вонзившаяся в его плечо. Удар опрокинул его на спину. Трудно сказать, сколько времени ассасин пролежал, отупело глядя в затянутое облаками небо и пытаясь разобраться в произошедшем. Наконец, когда оцепенение сменилось жгучей болью, он кое-как перевернулся на бок. Стрела прошла навылет. Она валялась на грязной черепице, в нескольких футах от него. Тало стал осторожно перекатываться с боку на бок, пока не добрался до окровавленной стрелы. Едва взглянув на нее, ассасин сразу же понял: стрела была пущена не из воровского арбалета. Она вылетела из тяжелого боевого оружия другого ассасина. Едва эта мысль добралась до его замутненного сознания, Тало встал на колени, а затем и на ноги, после чего вихляющей трусцой направился к краю крыши.

Он спустился вниз, в темноту улицы. Рана отчаянно кровоточила. Его мокасины коснулись осклизлых камней мостовой, усеянных мусором и отбросами. Тало остановился, заставив себя думать с предельно возможной ясностью. Пока что он понял только одно: между кланами ассасинов началась война. Но кто из предводителей оказался настолько глупым, что решил, будто сможет отобрать у Ворканы ее главенство в гильдии? Вопросы подождут, а пока ему нужно поскорее вернуться под крышу своего клана. Стараясь не потерять эту мысль, Тало пустился бежать.

Он миновал один переулок, нырнул во второй, затем в третий и вдруг почувствовал, как у него похолодела спина. Тало замер на месте и перестал дышать. Нет, он не ошибся: ощущение было мгновенным, инстинктивным. Кто-то его выслеживал! Взглянув на окровавленный перед рубашки, Тало понял: ему не скрыться от преследователя. Тот явно видел, как он вбежал в переулок, и теперь с новой стрелой поджидает его у выхода. Наверняка этого Тало не знал, но случись ему оказаться на месте преследователя, он бы действовал так.

Что ж теперь делать? Тало решил повернуть игру в свою пользу и устроить ловушку. Но для этого ему вновь понадобится подняться на крышу. Ассасин обернулся назад, ко входу в переулок, и стал изучающе разглядывать ближайшие строения. Справа, через две улицы, виднелся храм Круля. Взгляд Тало остановился на темном силуэте колокольни. Вот куда ему нужно!

Взбираясь на крышу, раненый ассасин едва не потерял сознание. Сейчас он отлеживался в тени колокольни, находясь совсем рядом с храмом. Подъем разбередил рану. Тало смотрел на поток крови, и ему становилось страшно. Ему пришлось повидать достаточно крови, но чужой. До сих пор судьба уберегала его от подобных ран, и он уже начал считать себя ее баловнем. Перед Тало впервые замаячила смерть. Руки и ноги вновь начали неметь. Нужно вставать. Если сейчас он не встанет, потом будет поздно. Стиснув зубы, ассасин заставил себя подняться. Какой-нибудь час назад он легко спрыгнул бы на крышу храма. Подумаешь, всего несколько ярдов вниз. Но сейчас он едва не упал. В голове зазвенело.

Хрипло дыша, Тало прогнал из сознания все мысли о провале. Нужно думать о том, что он сейчас сделает. Он спустится по внутренней стене храма во двор, затем по винтовой лестнице колокольни поднимется наверх, на площадку. Всего два дела. Два простых дела. Оказавшись в тени заветной крыши, он сможет держать под прицелом все вокруг. Неизвестный преследователь, конечно же, не оставит его в покое. Тало проверил свой арбалет, прикрепленный сбоку. В колчане было три стрелы.

Тало вглядывался во тьму.

— Кто бы ни послал тебя, ублюдок, это будет твоя последняя ночь, — прошептал он.

С этими словами он пополз по крыше храма.


Открыть замок шкатулки с драгоценностями оказалось проще простого. Не прошло и десяти минут, как Крокус влез в спальню, а содержимое шкатулки уже перекочевало в кожаный мешочек, привязанный к его двойному ремню. Отлично! Тут тебе и золото, и побрякушки из жемчуга и иных драгоценных камней.

Крокус присел на корточки, держа в руках свою последнюю добычу.

«А это я оставлю себе на память», — подумал он.

Какая забавная штучка. Шелковый тюрбан небесно-голубого Цвета, украшенный золотыми кистями. Конечно же, он предназначался для грядущего празднества. Крокус восхищенно запихал тюрбан себе в рукав и встал. Взгляд воришки упал на роскошную кровать. Он решил подойти поближе.

Сетка, одеяло и густой полумрак мешали Шалунишке разглядеть спящую. Он подошел еще ближе, почти к самой кровати. Крокус увидел, что одеяло частично откинуто. Верхняя часть тела спящей девушки была обнажена. Щеки воришки зарделись от смущения, но он продолжал смотреть.

«Настоящая королева Снов! Как она прекрасна!»

В свои семнадцать лет Крокус повидал достаточно шлюх и танцовщиц, и обнаженные женские прелести давно не являлись для него тайной. Но спящая дочь Дарле была из другого мира. Постояв еще немного, Крокус неслышно двинулся к балконной двери. Еще через мгновение он выбрался наружу. Крокус набрал полные легкие прохладного ночного воздуха. В голове прояснилось. Над головой сверкала горстка звезд, настолько ярких, что их свет пробивался сквозь облака. Нет, это не облака. Это дым, стелющийся над озером. Его принесло с севера. Вот уже два дня, как в Даруджистане только и разговоров о падении Крепыша. Соседний город пал под натиском Малазанской империи.

«Неужели очередь за нами?» — подумал Крокус.

Дядя ему рассказывал, что Совет вовсю трезвонит о нейтралитете Даруджистана. Сановники требуют вывести город из Хартии вольных городов. Но малазанцев это, похоже, не остановит. «А с чего малазанцам останавливаться? — возмущался дядя Крокуса. — Что такое даруджистанская армия? Жалкая горстка высокородных хлыщей, похваляющихся друг перед другом, у кого больше драгоценных камней на эфесе меча. Воевать они умеют разве что только с шлюхами».

Крокус неслышно пересек крышу. До соседней было не более шести футов. Воришка остановился и глянул вниз. Переулок как переулок, темень непроглядная. Крокус перебрался на соседнюю крышу и отправился дальше. Слева торчал угрюмый силуэт колокольни Круля, чем-то напоминавший костлявый палец. Крокус обшарил свой ремень. Все на месте. Удовлетворенно хмыкнув, он проверил, не потерял ли тюрбан. Нет, тюрбан тоже при нем. Улыбаясь, воришка продолжил путь. Замечательная ночка, ничего не скажешь!


Тало Крафар открыл глаза и тупо огляделся по сторонам. Где это он? И почему во всем теле такая слабость? Потом он вспомнил, и с губ ассасина сорвался негромкий стон. Сколько же он провалялся без сознания возле мраморной колонны колокольни? И что заставило его очнуться? Скрипя зубами, раненый ассасин поднялся. Пыльная колонна служила ему опорой. Потом он обвел глазами окрестные крыши. Ага, вот и его преследователь! В пятидесяти футах Тало заметил двигавшуюся фигуру.

«Ты даже не успеешь попрощаться с жизнью, ублюдок».

С этой мыслью Тало поднял арбалет, упершись локтем в колонну. Оружие было на взводе, хотя ассасин не помнил, как и когда он это сделал. С такого расстояния он не промахнется. Сейчас эта тварь покатится вниз. Тало стиснул зубы и тщательно прицелился.


Крокус добрался до середины крыши. Левая рука мяла тюрбан, спрятанный у самого сердца. Неожиданно ему под ноги с громким стуком шлепнулась монета. Крокус нагнулся и прикрыл ее обеими ладонями, не давая укатиться. В то же мгновение что-то с шипением пронеслось у него над самой головой и ударилось в черепичные плитки. Зашелестела треснувшая черепица. Крокус инстинктивно распластался на крыше.

Представив, что вместо черепицы стрела могла угодить ему в голову, воришка застонал. Надо поскорее убираться отсюда. Крокус поднялся на негнущиеся ноги и машинально опустил монету в один из карманчиков кожаного ремня.


Тало выругался. Он не верил своим глазам. Опустив арбалет, он провожал взглядом удалявшуюся фигуру, пока инстинкт ассасина не заставил его обернуться назад. Тало увидел другую фигуру, закутанную в плащ. Незнакомец приблизился, поднял руки и распахнул полы плаща. В лунном свете блеснули два волнообразных лезвия и тут же вонзились Тало в грудь. С губ ассасина сорвался удивленный вздох. Через мгновение Тало был мертв.


Скребущий звук заставил Крокуса обернуться назад. Что-то темное скатилось с площадки колокольни и упало вниз. Следом с громким лязгом приземлился арбалет. Между колоннами темнел другой силуэт. Угрожающе поблескивали изогнутые лезвия кинжалов. Кто-то внимательно разглядывал Крокуса.

— Моури милосердная, на тебя уповаю, — прошептал воришка и кинулся бежать.


Раскосые глаза убийцы Тало следили за убегающим воришкой. Тот успел добраться до дальнего конца крыши. Чуть вскинув голову, убийца принюхался, затем нахмурил лоб. Волна магической силы прорвала ночную тьму, будто палец — ветхую ткань. Из зияющего разрыва повеяло холодом.

Воришка успел скрыться из виду. Убийца произнес заклинание на языке, который был древнее колокольни Круля и стен храма. Слов этого языка здесь не слышали едва ли не с самого основания города. Произнеся заклинание, убийца прыгнул вниз и медленно опустился на соседнюю крышу. Плитки отозвались легким скрипом.

Рядом с убийцей появилась вторая фигура в черном плаще. Вскоре из темноты вынырнула и третья. Все трое обменялись несколькими короткими фразами, затем последний из появившихся отдал приказ и исчез. Двое обменялись еще несколькими словами и бросились в погоню за воришкой.


Десять минут спустя Крокус лежал, привалившись к скату на крыше дома богатого торговца, и ждал, когда успокоится бешено колотящееся сердце. Он никого не видел и не слышал никаких подозрительных звуков. Либо убийца не стал его преследовать, либо Крокус сумел ускользнуть. Крокус вспомнил черную фигуру в проеме колокольни. Может, женщина? Ассасины не были чисто мужской гильдией. Нет, вряд ли женщинам Убийца был худощавым и рослым, никак не меньше шести с половиной футов.

Юный воришка задрожал всем телом. Во что же он вляпался? Сначала его чуть не угробил какой-то ассасии, который вскоре сам пал жертвой другого убийцы. Война между кланами гильдии? В таком случае крыши становились весьма опасным местом.

Крокус поднялся и с опаской огляделся по сторонам. Где-то неподалеку хрустнула черепичная плитка. Значит, его вовсе не оставили в покое! Шалунишке было достаточно увидеть блеск двух лезвий, как он тут же бросился к краю крыши и прыгнул в темноту.

Соседнее здание отстояло достаточно далеко, но Крокус знал эти места. Падая, он протянул руки, нащупывая так называемую путеводную веревку, натянутую между крышами. Он зацепил веревку локтями и тут же ухватился за нее, повиснув на высоте двадцати футов над темным переулком.

Бельевые веревки, протянутые через узкие даруджистанские улочки и переулки, были обычным явлением. Правда, большинство из них выдерживало лишь простыни и рубахи, но попадались и по-настоящему крепкие и надежные. Они были не кое-как привязаны к выступам, конькам и печным трубам, а прикреплены солидно, со знанием дела. Трудно сказать, сколько времени существовали эти «обезьяньи дорожки», но каждое новое поколение даруджистанских воров с благодарностью вспоминало своих неведомых предшественников. Днем «обезьяньи дорожки» ничем не отличались от всех прочих веревок, и на них тоже сушилось белье. Но с наступлением темноты они превращались в воздушные воровские тропы.

У Крокуса горели ладони. Перебирая руками, он добрался до стены соседнего дома. Оглянувшись, воришка едва не свалился вниз. У края крыши, откуда он спрыгнул, стоял высокий человек, сжимая в руках тяжелый старинный арбалет.

Крокус разжал руки. Как и в прошлый раз, над головой просвистела стрела. Путь вниз преграждали другие веревки. К счастью, они не были столь прочными, как «обезьянья дорожка», но воришке все равно пришлось покувыркаться, прежде чем он достиг булыжников переулка. Крокус не удержался на ногах, тело накренило, и только чистое везение спасло его голову от удара об стену. Однако плечо воришки везение уберечь не смогло.

Перед глазами мелькали разноцветные полосы. Пошатываясь и кряхтя, Крокус встал. Он опасался, что сломал плечо. Он поднял голову вверх и тут же начисто забыл про боль. Сверху медленно падал его преследователь.

«Магия!» — пронеслось в голове у Крокуса.

Шалунишка попятился. Ноги его не слушались, но он все-таки заставил их бежать. Переулок выходил на освещенную газовыми фонарями улицу. Мелькнув в полосе зелено-голубого света, Крокус юркнул в переулок на противоположной стороне. Там он остановился и осторожно оглянулся назад. Это спасло ему жизнь; стрела ударила в кирпичную стену, задев древком ушибленное плечо. Крокус опрометью бросился во тьму.

Воришка бежал, слыша, как над головой хлопают фалды черного плаща. Левую ногу свело судорогой. Крокус наклонился, и сейчас же очередная стрела просвистела и ударилась в булыжник. Судорога исчезла как по волшебству, и Крокус, спотыкаясь, побежал дальше. В одном из домов в конце переулка светился прямоугольник открытой двери. На ступеньках крыльца сидела женщина, попыхивая трубкой. Увидев подбегавшего воришку, она оживилась. Глаза блеснули. Крокус взлетел по ступенькам. Женщина усмехнулась и выколотила трубку о каблук башмака, рассыпав красные искры.

Оказавшись внутри дома, Крокус остановился. В тускло освещенном коридоре шумно возилась ребятня. Не обращая на них внимания, он бросился к лестнице. Его провожала какофония звуков, доносившихся из-за дверей: переругивающиеся голоса, орущие младенцы, стук посуды.

— Вы хоть когда-нибудь спите? — не останавливаясь, спросил Крокус.

Вместо ответа дети пугливо расступились, освобождая ему путь к лестнице. Перескакивая через две ступеньки, Крокус понесся вверх. Поднявшись на последний этаж, он вбежал в коридор, пронесся мимо двух дверей и толкнул третью, массивную дубовую дверь. Дверь привела его в помещение, где за массивным письменным столом сидел старик и водил пером по пергаменту.

— Добрый вечер, Крокус, — рассеянно произнес старик, не поднимая головы от своей работы.

— Привет, дядя.

На плече дяди Мамота примостилась крылатая обезьянка. Вращая своими полубезумными глазами, существо следило за перемещением юного воришки от двери к окну. Крокус распахнул окно и выбрался на козырек с внешней стороны. Внизу под покровом теней дремал запущенный и заросший сорняками садик. Там росло единственное скрюченное дерево. Примерившись, Крокус набрал полную грудь воздуха и прыгнул на дерево.

Преодолевая расстояние между окном и веткой, Крокус услышал над собой какое-то верещание, затем отчаянное царапанье по камню. В следующее мгновение кто-то шумно рухнул вниз, в паутину травы и кустов, распугав блаженствующих кошек. С хриплым мяуканьем те кинулись врассыпную.

Повиснув на ветке, Крокус раскачался и перебрался на козырек другого окна. Ставни там были закрыты. Выругавшись, Шалунишка толкнул створки, влетел внутрь и кубарем покатился по полу.

Из соседней комнаты послышались шаги. Крокус вскочил и бросился к двери. Вслед ему понеслась отборная брань. Теперь главное — добраться до конца коридора, где был выход на крышу. Вскарабкавшись по скрипучим ступенькам, Крокус дернул задвижку потолочного люка.

Вскоре он уже был на крыше. Скрывшись в тени, воришка решил немного отдохнуть и успокоить дыхание. Что-то жгло ему бедро. Крокус вспомнил путешествие сквозь веревки. Наверное, он содрал себе кожу. Желая ощупать поврежденное место, он протянул руку и ощутил под пальцами что-то твердое, круглое и горячее. Монета! Крокус сжал ее в ладони.

И опять он услышал знакомый свист. Посыпались осколки камня. От удара древко стрелы расщепилось. Ударившись о крыщу, стрела запрыгала по плиткам и исчезла внизу. Тихо застонав, Крокус пополз к дальнему краю крыши. Добравшись туда, он сразу же прыгнул вниз и приземлился на выцветший парусиновый навес. Тонкие металлические брусья под навесом Жалобно скрипнули, но выдержали. Еще один прыжок — и Крокус очутился на улице.

Он знал, куда бежит. На углу стояло старое обшарпанное здание, из грязных окон которого лился желтый свет. Над крыльцом болталась поблекшая деревянная вывеска, изображавшая мертвую птицу, лежащую кверху лапами. Не мешкая, Крокус прошмыгнул внутрь.

Яркий свет, духота и гул голосов подействовали на воришку как целебный бальзам. Он привалился к двери и закрыл глаза. Ощупью Крокус сдернул с головы тряпку, высвободив черные волосы, доходившие ему до плеч. После погони они так вспотели, что их можно было отжимать. Крокус не торопился открывать свои голубые глаза, а с наслаждением вдыхал знакомые ароматы заведения.

Кто-то вложил ему в руку кружку. Крокус моментально открыл глаза и увидел Сулиту с подносом, уставленным оловянными кружками. Обернувшись через плечо, служанка улыбнулась воришке.

— Никак у тебя была тяжелая ночка, Крокус?

— Нет. Просто на улице жарко.

Крокус припал к кружке и залпом выпил весь эль.


Заведение, в котором скрылся Крокус, называлось «Феникс» и, как большинство подобных заведений Даруджистана, соединяло в себе таверну и постоялый двор. Здание давно требовало подновления, но никто из завсегдатаев «Феникса» не обращал внимания на такие мелочи. Не волновали они и человека с арбалетом, стоявшего на крыше соседнего дома и внимательно наблюдавшего за входной дверью.

Вскоре рядом с ним появился второй охотник. Оглядев свои кинжалы с волнообразными лезвиями, он спрятал их в ножны.

— Что с тобой приключилось? — на древнем языке спросил первый.

Древний язык был их родным языком.

— Да так, не понравился одному местному коту.

Они помолчали, потом первый озабоченно вздохнул.

— Как бы там ни было, все это не просто так.

— Согласен. Значит, ты тоже ощутил вторжение в магическую ткань?

— Думаю, вмешался кто-то из Властителей. Но поосторожничал, показываться не стал.

— Жаль. Давно я не убивал Властителей.

Оба принялись осматривать свое оружие. Первый охотник зарядил арбалет и заткнул за пояс четыре дополнительных стрелы. Второй поочередно достал кинжалы и тщательно стер с них грязь и капельки пота.

Сзади к охотникам кто-то приближался. Обернувшись, они увидели своего командира.

— Мальчишка внутри таверны, — доложил ей второй охотник.

— В нашей тайной войне с гильдией ассасинов не должно быть свидетелей, — добавил первый.

Женщина посмотрела на крыльцо «Феникса», затем на своих бойцов и сказала:

— Нет. Иногда длинный язык свидетеля может быть очень полезным.

— И все же длинные языки лучше вовремя прижимать, — многозначительно произнес первый охотник.

Командир покачала головой.

— Мы возвращаемся назад.

— Как прикажешь.

Охотники убрали оружие.

— Как по-твоему, кто же его защитил? — спросил первый, хмуро косясь на дверь заведения.

— Некто обладающий чувством юмора, — пробурчал второй охотник.

ГЛАВА 6

Дыхание их союза

громче мехов кузнечных;

сквозь каменные мостовые

оно исторгает зеленое пламя.

Пусть многие слышали грохот

из лабиринтов подземных —

магии шепот

не слышал никто.

Он тише вздоха воришки,

забредшего ненароком

в тайную паутину Даруджистана.

Тайный союз. Месильщик (р. 1122?)

Самый кончик ее правого крыла чиркнул по выщербленному базальту. Повиснув в восходящих потоках воздуха, Старуха поднялась вверх и вылетела из Дитя Луны, являвшегося ее гнездом. Вылет не прошел незамеченным от глаз многочисленных братьев и сестер.

— Мы тоже полетим? — наперебой спрашивали они.

Но Старуха не удостаивала их ответом. Ее блестящие черные глаза были устремлены к небу. Равномерно взмахивая громадными крыльями, она поднималась все выше. У нее просто не было времени задерживаться и отвечать на беспокойное карканье молодняка. Как они нетерпеливы, как вечно куда-то спешат. Тысячи лет жизни давно отучили Старуху волноваться по пустякам. Ничего, с годами и эти птенцы станут мудрее.

Старуха отправилась в полет по приказу своего повелителя.

Когда она поднялась над базальтовыми утесами Дитя Луны, ее подхватил сухой, холодный ветер. Он встопорщил ей блестящие перья. В расселинах базальтовой крепости кое-где еще светились догорающие огни пожаров — напоминание об осаде Крепыша. Их дым долетал даже сюда, и его струйки чем-то были похожи на неприкаянные души. Еще раз окинув взглядом мерцающие красные точки, Старуха полетела на север, к Лазурному озеру.

Внизу расстилались бескрайние дали Крестьянской равнины, трава которой в темноте казалась серой. Нигде ни огонька. Но вдалеке, на севере, сапфировым заревом светился Даруджистан. На подлете к городу острое зрение Старухи заметило среди особняков верхнего яруса аквамариновые вспышки. Магия!

Старуха громко каркнула. Магическая сила была излюбленной пищей Больших Воронов. Она притягивала их, как запах крови притягивает хищных птиц. Магические потоки являлись не только лакомством; они существенно продлевали жизнь Воронов и обладали другими, не менее удивительными свойствами. Старуха еще раз каркнула. Ее внимание привлекло здание, окруженное плотным кольцом охранительных заклинаний. Господин подробно рассказал ей, какой узор искать и как он должен выглядеть. Старуха была у цели. Сомкнув крылья, она начала плавно опускаться.

В Даруджистане не было единого мнения но поводу того, сколько ярусов имеет город — три или четыре. Некоторые считали, что Гадробийский и Лазурный кварталы составляют один ярус, однако в этих частях города подобное мнение лучше было не высказывать. И вообще, если обладать беспристрастностью летописца, нужно согласиться, что ярусов в Даруджистане все-таки четыре. Прямо от Гадробийской гавани вверх поднимались целых пять Торговых улиц, чьи стершиеся камни блестели, как мозаика. Улицы эти являлись единственными путями через заболоченную низину, именуемую в просторечии Вязлом. Восточная часть Вязла граничила со вторым ярусом, на котором располагался Лазурный квартал, названный так в честь Лазурного озера. Его кривые улочки выводили к двенадцати деревянным воротам — преддвериям квартала Дару. Восточная часть этого квартала также оканчивалась двенадцатью воротами, но уже каменными, с опускными решетками и караульными городской стражи. Эти ворота соединяли (и разделяли) нижнюю часть Даруджистана с верхней.

На четвертом — самом высоком и последнем ярусе — стояли особняки даруджистанской знати. На этом ярусе жили знаменитые маги. Там, где Старо-Королевская улица пересекалась с Широкой, поднимался плоский холм — Столп Власти. Дворец, стоявший на нем, назывался Залом Величия, ибо в нем ежедневно заседал Городской совет. Холм окружал небольшой сад, испещренный песчаными дорожками, вьющимися между столетних акаций. Рядом находился другой холм — Высокие Висельники, а у самого входа в сад стояли массивные, но довольно уродливые каменные ворота — единственное, что осталось от замка, занимавшего когда-то Столп Власти.

Времена единоличных правителей давным-давно прошли. О них напоминало лишь название ворот — Цитадель Деспота. Конечно, правильнее было бы так называть исчезнувший замок, но названия, даваемые тем или иным местам, редко согласуются с логикой ученых педантов. И потому ворота назывались Цитаделью Деспота. Название как нельзя лучше подходило к их облику.

В тени арки ворот стояли двое. Один, прислонившийся к щербатым камням, был облачен в кольчугу. На его берете из выделанной кожи красовалась кокарда городской стражи. К поясу были прикреплены ножны с коротким мечом. Кожаная оплетка эфеса успела вытереться. Вооружение дополняло копье, прислоненное сейчас к стене. Ночная вахта этого человека подходила к концу, и он терпеливо дожидался начальника караула, чтобы сдать пост. Время от времени он украдкой поглядывал на второго человека. За минувший год они довольно часто встречались по ночам. Судя по богатой одежде, второй человек был из числа городской знати.

Хотя оба человека и встречались по ночам, внимание на это обращал только один из них — караульный. Аристократ едва замечал его присутствие и, уж конечно, не знал, что в это время здесь стоит на часах один и тот же караульный. Но и караульного, и аристократа роднило одно общее качество: оба умели терпеливо ждать. Сейчас богато одетый господин ждал влиятельного городского сановника по имени Турбан Орр.

Зато Турбан Орр терпением не отличался. Он не мог и нескольких минут посидеть спокойно, чтобы не ерзать и не теребить руками складки одежды. Вот и сейчас, подходя к воротам, он без конца одергивал и поправлял свой красный плащ, усыпанный драгоценными камнями. Начищенные башмаки сановника при каждом шаге поскрипывали, и Цитадель Деспота откликалась эхом. От внимания караульного не ускользнуло, что рука Орра лежала на серебряном эфесе дуэльного меча, по которому он барабанил пальцами в такт шагам.

В начале своей вахты, задолго до появления сановника, караульный неторопливо обошел Цитадель Деспота, иногда касаясь рукой замшелых камней. За шесть лет он изучил ворота до мелочей. Караульный знал каждую трещину в древнем базальте, каждую выпуклость и впадину. Он знал, в каких местах кладка ослабла, ибо время и природные стихии превратили сцепляющий раствор в пыль. А еще ему было известно, что слабость кладки — обманчивая видимость. Цитадель Деспота — призрак былых времен — терпеливо ждала подходящего момента, чтобы возродиться в прежнем величии.

В свое время караульный поклялся: если это в его силах, он ни за что не допустит возрождения эпохи деспотов. А пока Цитадель Деспота являлась идеальным местом для иных целей караульного, не имеющих никакого отношения к его службе. Круголом — так его звали — был шпионом.

Турбан Орр исправно появлялся возле древних ворот. Обычно он скороговоркой произносил извинения за задержку, ссылаясь на важные и неотложные дела, затем брал богато одетого господина под руку, и они скрывались в тени Цитадели Деспота. Глаза караульного давно привыкли к темноте. Он хорошо разглядел лицо собеседника Орра и запомнил его до мельчайших черт. А память у караульного была редкостная.

Для своих ночных прогулок Турбан Орр выбирал сановников, как и он заседавших в Городском совете. Когда очередная прогулка оканчивалась, караульный обычно успевал смениться с вахты и передать в нужные руки свежее донесение. Он чувствовал, что Даруджистан находится накануне гражданской войны. Если ему повезет и он останется жив, то избежать внимания малазанцев к своей персоне он сумеет и подавно. «Думать не о грядущих кошмарах, а о тех, что могут начаться завтра», — часто твердил он себе. И это не было просто остроумной фразой. В воздухе пахло назревающим заговором.


Пухлые ручки верховного алхимика Барука держали кусочек пергамента.

— Возможно, это представляет для вас интерес, — рассеянно повторял алхимик.

Записку час назад принес ему слуга Роальд. Все подобные послания (а алхимик исправно получал их почти целый год) начинались одинаково. Место, куда их клали, тоже не менялось; почтовым ящиком служили декоративные бойницы в створках задних ворот.

Узнав почерк, Барук сразу же прочел записку, а потом направил своих посланцев в город. Новость, сообщенная ему, требовала безотлагательных действий. Барук был одной из немногих тайных фигур Даруджистана, обладающих настоящей властью.

Барук сидел в плюшевом кресле у себя в кабинете. Казалось, он клюет носом и вот-вот заснет. Однако сонливость алхимика была обманчивой. Он думал, снова и снова вчитываясь в строки записки: «Сановник Турбан Орр сегодня прогуливался с сановником Федером. Засим остаюсь известный Вам под именем Круголома слуга Угря, интересы которого совпадают с Вашими».

Барука давно подмывало узнать, кто же снабжает его сведениями. Для опытного и даровитого алхимика это было бы не так уж и сложно — намного проще, чем установить личность Угря, интересовавшую многих. Но всякий раз что-то удерживало его от поисков.

Барук грузно откинулся на мягкую спинку кресла и вздохнул.

— Что ж, Круголом, я пока не стану раскрывать тайну твоей личности, хотя уверен: ты знаешь обо мне больше, нежели я о тебе. К счастью для тебя, интересы твоего хозяина действительно совпадают с моими. Пока совпадают.

Алхимик подумал об Угре. Значит, у того схожие интересы. Но какие именно? Слишком много невидимых сил уже включилось в игру. Теперь еще и Властители. На чьей стороне? До сих пор Баруку удавалось защищать Даруджистан, самому оставаясь невидимым. Нынче это становится все труднее. А не является ли он сам пешкой в игре, которую ведет Угорь?

Вопрос, всплывший в голове алхимика, почему-то не насторожил и даже не озаботил его. И без этого вопроса забот хватало.

Барук тщательно сложил полученную записку и произнес несложное заклинание. Кусочек пергамента с легким хлопком исчез, отправившись в надежное место, где хранились все остальные послания Круголома.

Сделав это, Барук закрыл глаза и собрался продолжить свои размышления. Но в это время громко хлопнули ставни широкого окна у него за спиной. Неужели опять ветер? Нет, ветер никогда не издает таких царапающих звуков. Барук выпрямился и открыл глаза. Через секунду царапанье по дымчатому оконному стеклу повторилось, став громче. Алхимик проворно вскочил на ноги и повернулся к окну. Сквозь щель между створками ставен виднелось что-то крупное и черное, усевшееся на оконный козырек.

Барук недовольно нахмурился.

— Быть этого не может, — пробормотал он.

Еще никому не удавалось проскользнуть через его защитные магические барьеры незамеченным. Алхимик махнул рукой. Створки ставен раскрылись. За стеклом сидел… Большой Ворон и глядел на Барука то одним, то другим глазом. Не желая дожидаться, пока окно откроют, Ворон навалился своей широкой грудью на тонкое дымчатое стекло. Рама жалобно звякнула, затем треснула.

Барук мгновенно открыл свой Путь, уже готовый произнести одно из самых сильных и опасных заклинаний.

— Не трать понапрасну силы! — хрипло произнес Ворон, стряхивая с грязных перьев осколки.

Птица вскинула голову.

— Вижу, ты уже позвал своих стражников. Напрасно, маг.

Громадная птица спрыгнула на пол.

— Я прилетела с важным известием. Кстати, не найдется ли у тебя чего-нибудь поесть?

Барук внимательно разглядывал неожиданную гостью.

— У меня нет обыкновения приглашать Больших Воронов к себе в дом. Но, как вижу, ты и впрямь птица, а не демон, принявший чужое обличье.

— Я слишком долго живу на свете, чтобы позорить себя такими дурацкими выходками. Давай знакомиться. Меня зовут Старуха.

Птица насмешливо мотнула головой.

— Как говорят, к вашим услугам, господин алхимик.

Барук молчал, обмозговывая услышанное. Потом вздохнул и сказал:

— Ладно. Я велел охране вернуться на место. Сейчас мой слуга Роальд принесет остатки ужина, если это тебя устроит.

— Восхитительно! — каркнула Старуха и прошествовала к ковру перед камином. — А тебе, господин, не помешает выпить бокал вина и успокоиться. Согласен?

— Кто послал тебя, Старуха? — спросил Барук, направляясь к столу, где у него стоял графин с вином.

Алхимик предпочитал работать по ночам, поэтому после захода солнца не притрагивался к вину. Однако сейчас он был вынужден воздать должное проницательности своей гостьи. Он и впрямь нуждался в успокоительном бокале.

Старуха ответила не сразу. Она приосанилась и торжественно произнесла:

— Меня послал властелин Дитя Луны.

Графин замер в руке Барука.

— Так, — выдохнул он, стараясь унять заколотившееся сердце.

Барук поставил графин на стол, после чего, сосредоточившись, поднес к губам бокал. Язык ощутил прохладу вина. Терпкая жидкость потекла внутрь. Алхимику и впрямь стало спокойнее.

— И что же твоему могущественному господину понадобилось от мирного алхимика Барука?

Щербатый клюв Старухи раскрылся. Птица молча смеялась, зыркая на него одним глазом.

— В твоем вопросе я услышала замечательное слово — «мирный». Мой господин желает поговорить с тобой о мире. Причем спешно — этой же ночью, не далее чем через час.

— И ты должна передать ему мой ответ?

— Да, но только если ты не будешь медлить. У меня ведь хватает и других дел. Старуха — всего лишь скромная посланница. Те, кого судьба не обошла мудростью, знают, что я никогда не являюсь понапрасну. Меня не зря называют Старухой. Я — самая древняя из Больших Воронов. Вот уже сто тысяч лет, как я лицезрю человеческую глупость. Мои обтрепанные перья и щербатый клюв видели немало ужасов, вызванных глупостью людей. Можешь считать меня крылатой свидетельницей неистребимого безумия, присущего вашему роду.

— Думаю, не просто свидетельницей, — насмешливо ответил Барук. — Мы знаем, как славно твои сородичи попировали на равнине невдалеке от стен Крепыша.

— Смею тебе напомнить, господин: мы были не первыми, кто устроил пир на плоти и крови.

Барук отвернулся.

— Меньше всего я намерен оправдывать род человеческий, — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, нежели к Старухе, слова которой все же задели его.

Алхимик обвел взглядом усеянный осколками пол. Он произнес восстанавливающее заклинание и стал смотреть, как мельчайшие кусочки вновь складываются в стекло, возвращаясь каждый на свое место.

— Я буду говорить с твоим господином, Старуха, — сказал Барук.

Целехонькое оконное стекло поднялось с пола и плотно встало в раму.

— Скажи, ему, как и тебе, ничего не стоит сломить мои охранные заклинания?

— Во-первых, в этом нет необходимости. Ты же его приглашаешь? А во-вторых, у моего господина очень высокие понятия о чести, — хвастливо ответила Старуха. — Так я могу его позвать?

— Да, зови, — сказал Бару к, потягивая вино. — Я оставлю проход открытым.

В дверь постучали.

— Что тебе, Роальд?

Седовласый слуга вошел в кабинет, неся большое блюдо жареной свинины.

— У ворот стоит человек, желающий говорить с вами.

Барук взглянул на Старуху и наморщил лоб. Громадная птица взъерошила перья.

— Тот человек — жалкое и никчемное существо. Он жаден до крайности и отличается изрядным вероломством. Я бы даже сказала, что им повелевает жуткий демон, имя которому — властолюбие.

— Как его зовут, Роальд? — спросил Барук.

Слуга мешкал: его кроткие глаза косились на Старуху, принявшуюся за еду.

Алхимик рассмеялся.

— Слова моей мудрой гостьи показывают, что она знает имя этого человека. Можешь говорить смело, Роальд.

— Сановник Турбан Орр.

— Я бы предпочла остаться здесь, — сказала Старуха. — Мало ли, вдруг тебе понадобится мой совет.

— Конечно, оставайся. Думаю, твой совет не будет лишним.

— Не волнуйся, Орру я покажусь милой охотничьей собачкой, — добавила Старуха, предвосхищая вопрос Барука. — Если я заговорю, сановник услышит лай или поскуливание.

Алхимик вдруг поймал себя на мысли, что ему начинает нравиться общество этой потрепанной древней птицы.

— Роальд, проводи сановника в кабинет.

Слуга ушел.


Сад, в котором стоял особняк, отгораживали от внешнего мира высокие каменные стены. Аллеи освещались старинными газовыми фонарями. С озера дул ветер. Голубоватое пламя фонарей качалось, а вместе с ним плясал целый хоровод теней, похожих на оживших призраков. В такт их пляскам шелестели темные листья деревьев. Балкон второго этажа был пуст, но за полупрозрачными портьерами виднелись силуэты двух людей.

Раллик Ном нашел себе пристанище в тени остроконечного карниза. Терпеливо, будто змея, притаившаяся в засаде, он разглядывал женский силуэт. Вот уже пятую ночь подряд он появлялся здесь и наблюдал. Среди любовников госпожи Симталь его особое внимание привлекли двое, и оба они были сановниками, заседавшими в Городском совете.

Открылась стеклянная дверь, и на балкон вышел… так оно и есть! Раллик усмехнулся. В вышедшем он узнал господина Лима. Ассасин слегка изменил положение своего тела. Одна его рука в тонкой перчатке взялась за ложе арбалета, другая принялась заводить пружину щедро смазанного спускового механизма. Не спуская глаз с сановника, облокотившегося о перила балкона, Раллик тщательно приладил стрелу. Металлические, острые как бритва кромки наконечника стрелы были влажными от яда. Бросив короткий взгляд на страшное оружие, ассасин снова улыбнулся. Тем временем госпожа Симталь тоже вышла на балкон.

Раллик прищурился, разглядывая женщину. Еще бы у нее был недостаток в любовниках! Распущенные черные волосы соблазнительно вились по плечам, спускаясь до самой талии. Прозрачный пеньюар и свет, идущий из комнаты, обнажали все прелести ее роскошного тела.

Сановник и госпожа Симталь продолжали начатый разговор.

— Но при чем тут алхимик? — спросила женщина. — Всего-навсего толстый старикашка, провонявший серой и еще невесть чем. Какая там политическая сила, о чем вы говорите? По-моему, кроме манускриптов и этих, как их… реторт, ему ничего не нужно. Он ведь даже не является членом Городского совета.

Лим тихо рассмеялся.

— Я просто очарован вашей наивностью, Симталь.

Женщина резко выпрямилась и скрестила руки на груди.

— В таком случае просветите меня, — сказала она. Чувствовалось, покровительственный тон сановника задел ее самолюбие.

— Пока что у нас нет ничего, кроме подозрений, — признался Лим. — Но, как говорят, умный волк в следах знает толк. И знает, когда его возможная добыча нарочно путает следы. Думаю, алхимику выгодна личина безобидного толстого старикашки. Не вы одна воспринимаете его таким.

Сановник умолк, будто решал, что можно и что нельзя рассказывать госпоже Симталь.

— Среди магов у нас есть свои глаза и уши, — осторожно продолжал Лим. — Мы узнали об одном… факте, заслуживающем внимания. Немалое число даруджистанских магов побаивается этого алхимика. Они называют его… Одного титула, которым его называют, достаточно, чтобы заподозрить существование некоего тайного союза. А сообщество магов, дорогая госпожа Симталь, — это крайне опасная штука.

Женщина вновь облокотилась о перила. Некоторое время и она, и Лим молча рассматривали сад, любуясь игрой теней на дорожках.

— У него есть какие-нибудь связи в Совете? — наконец спросила госпожа Симталь.

— Если и есть, то очень глубоко скрытые, — усмехнулся Лим. — А если нет — положение может измениться в любое время. Даже в течение этой ночи.

«Политика, — поморщился Раллик. — Вечная грызня за власть. Эта сука ложится под весь Совет. Мало кто из сановников устоит против ее раздвинутых ножек».

Руки ассасина напряглись. Похоже, сегодняшней ночью одним сановником станет меньше. Гильдия здесь ни при чем, никто не поручал ему шпионить за любовниками госпожи Симталь. У Раллика были свои, личные счеты с этой красоткой. Не напрасно она стремилась окружить себя сильными и влиятельными людьми. Ей нужна защита. Должно быть, чувствует, что когда-нибудь придется расплачиваться за предательство.

Терпение. Никакой поспешности. Последние два года госпожа Симталь жила в свое удовольствие. Богатства, которыми она по-воровски завладела, позволяли ей удовлетворять любые прихоти. Единственная владелица роскошного особняка. Одно это щедро смазывало петли на двери ее спальни. Раллик Ном не был жертвой преступления, которое совершила госпожа Симталь. Однако в отличие от настоящей жертвы он не считал месть ниже своего достоинства.

«Терпение», — мысленно повторял Раллик, прицеливаясь.

Терпение всегда вознаграждается. Раллик чувствовал, что от награды его отделяют считанные секунды.

— Какая чудная собачка, — улыбнулся сановник Турбан Орр, отдавая Роальду свой плащ.

Барук был единственным из троих, кто видел покров иллюзии, превративший Старуху в черного охотничьего пса. Алхимик тоже улыбнулся:

— Располагайтесь, господин Орр.

— Приношу вам свои глубочайшие извинения за вторжение в столь поздний час, — сказал Орр, усаживаясь в другое плюшевое кресло.

Алхимик расположился напротив. Старуха заняла пространство между ними.

— Говорят, что алхимия лучше все расцветает под покровом тьмы.

— Посему вы сделали ставку на то, что застанете меня бодрствующим? Должен заметить, рискованная ставка. Вам просто повезло. Итак, чем могу служить?

Орр протянул руку и почесал «собачку» за ушами. Барук отвернулся, чтобы не расхохотаться.

— Через два дня в Совете начнется голосование, — сообщил Орр. — Мы полагаем, что провозглашение нейтралитета позволит Даруджистану избежать войны с Малазанской империей. Однако не все сановники придерживаются нашей точки зрения. Обуреваемые ложным чувством гордости, они готовы пойти на самые безрассудные шаги.

— Такова природа человечества, — пробормотал себе под нос Барук.

Орр подался вперед.

— Поддержка даруджистанских магов существенно укрепила бы наши позиции.

— Держи ухо востро, — предостерегла Барука Старуха. — Этот человек вступил на охотничью тропу.

— Я чем-то не нравлюсь вашему песику? — учтиво улыбнувшись, спросил сановник. — Слышали, как он заурчал?

— Не обращайте внимания, господин Орр. Резвился в саду, поранил ногу, вот и капризничает.

Барук откинулся на спинку и вырвал из халата торчащую нитку.

— Должен признаться, меня озадачили ваши слова, сановник Орр. Вы обращаетесь ко мне так, будто я наделен властью над другими. В частности, над своими собратьями.

Барук всплеснул руками и посмотрел Орру прямо в глаза.

— Во-первых, дорогой господин Орр, знаете ли вы, что представляют из себя даруджистанские маги? Доведись вам побывать во всех Десяти Мирах — вы бы нигде не встретили более злобных и безумных существ. Возможно, я несколько сгущаю краски. Есть те, кто одержим лишь своими изысканиями и ничего иного видеть не желает. Они по уши зарылись в трактаты и даже забыли, какое сейчас столетие на дворе. Другие тратят все время и силы на взаимные препирательства, будто в этом и заключается смысл жизни.

Орр дослушал тираду алхимика и улыбнулся. Его зеленые глаза хитровато блеснули.

— Но есть нечто такое, в чем все ваши собратья единодушны.

— Неужели? Что же?

— Ваше влияние, господин Барук. Мы прекрасно знаем, каким уважением вы пользуетесь среди даруджистанских магов. К вашим словам прислушиваются. Более того, по ним сверяют собственную позицию.

— Мне, конечно, лестно слышать подобную оценку, господин Орр, — уже без улыбки ответил алхимик. — Но, к сожалению, она не соответствует действительности. Здесь вы сделали второе ошибочное предположение. Даже если бы я и обладал влиянием, которое вы мне приписываете…

Барук был вынужден прерваться, ибо Старуха громко, совсем не по-собачьи, фыркнула. Он сердито сверкнул на нее глазами.

— Избалованный пес. Привык, что все внимание достается ему. О чем я говорил?.. Ах да, если бы я и обладал влиянием, которое вы мне приписываете и которым я, естественно, не обладаю, какие основания были бы у меня для поддержания вашей, не побоюсь сказать, недальновидной позиции? Провозглашение нейтралитета? С таким же успехом, господин Орр, вы могли бы плеваться против ветра. Чего вы достигнете этим провозглашением?

Орр стал похож на мурлыкающего кота, сидящего возле мышиной норы.

— Я уверен, мой дорогой господин Барук, что у вас нет ни малейшего желания разделить участь магов Крепыша.

Барук нахмурился.

— Вы о чем?

— Об убийствах тамошних магов, совершенных тайной организацией «Коготь». В войне против Малазанской империи маги Крепыша очень рассчитывали на союз с Дитя Луны. Но повелитель базальтовой крепости предпочел не вмешиваться и удалился, бросив их на произвол судьбы.

— Ваши сведения противоречат моим, — сухо произнес Барук и тут же мысленно отругал себя за лишние слова.

— Не придавай значения его словам, — каркнула Старуха. — Тут вы оба ошибаетесь.

Брови Орра шевельнулись. Мурлыканье кончилось; кот насторожился.

— Интересно, господин Барук. Может, нам стоит обменяться сведениями к взаимной пользе сторон?

— Вряд ли, — возразил Барук. — Вы пытаетесь испугать меня угрозой, исходящей от Малазанской империи? По-вашему, если объявление нейтралитета провалится, все городские маги погибнут от рук малазанцев. А если ваши сторонники одержат верх, они смогут, что называется, на законном основании распахнуть перед малазанцами городские ворота и заключить соглашение о мирном сосуществовании. И при таком ходе событий здешних магов ждет спокойное и счастливое будущее.

— Мудрый ход, алхимик, — похвалила Старуха.

Орр изо всех сил стремился подавить закипавший в нем гнев. Барук с удовлетворением наблюдал за этим, потом сказал:

— Нейтралитет? Как же извратили это слово! Ваш так называемый нейтралитет, сановник Орр, явится первым шагом к полному захвату Даруджистана. Вам повезло, что я не обладаю ни весом, ни влиянием, чтобы вмешиваться в подобные игры!

Барук встал.

— Простите, господин сановник, но время позднее, и я хочу спать. Роальд вас проводит.

Турбан Орр тоже встал.

— Вы совершили серьезнейшую ошибку, — сказал он. — Заявление о нейтралитете еще не приобрело окончательную словесную форму. Теперь я чувствую, что нам придется исключить оттуда всякое упоминание о даруджистанских магах.

— Эк его разобрало, — заметила Старуха. — А ну погладь-ка его еще против шерсти. Занятно, что из него вылезет.

Барук подошел к окну.

— Остается лишь надеяться, что ваш замысел не соберет большинства голосов, — холодно произнес алхимик.

Орр кипел от возмущения.

— А мне думается, мы уже собрали большинство! И если вы не захотели снять сливки, это ваше дело. Довольствуйтесь кислым молоком. — Он злорадно усмехнулся. — Нам достаточно перевеса в один голос.

Роальд неслышно вышел из соседней комнаты, держа в руках плащ сановника. Вскоре Орр покинул кабинет алхимика. Старуха распласталась на ковре.

— Эта ночь стоит многих тысяч ночей, — каркнула она. — Сколько судеб рухнуло бы под натиском искушения.

Старуха вскинула голову. Ей показалось, что где-то очень далеко она слышит звон вращающейся монеты. Следом раздался грохот, напоминающий удар грома. Но то был не гром, а магическая сила, заставившая Старуху вздрогнуть.


Раллик Ном ждал. Еще немного — и беззаботной жизни госпожи Симталь настанет конец. Даже не жизни, а похотливому существованию, утопающему в праздной роскоши. Симталь и ее гость намеревались вернуться в комнату. Палец Раллика лег на курок. Сейчас он выстрелит.

Но что это? В голове ассасина послышался странный звон, вслед за которым чей-то голос шепотом произнес слова, от которых его прошиб пот. В уме Раллика все мгновенно перевернулось. Замысел быстрой мести рассыпался, и на развалинах возникло нечто куда более тонкое и хитроумное.

Перемена была почти мгновенной. Палец Раллика оставался на курке. Сановник Лим встал возле двери. Госпожа Симталь протянула руку, чтобы открыть дверь. Раллик сдвинул арбалет чуть влево, после чего нажал курок. Плечо ощутило знакомую в таких случаях отдачу. Стрела незаметно понеслась к цели. Когда ее заметили, было поздно.

Лим споткнулся, неуклюже взмахнув руками, и рухнул прямо на стеклянную дверь. Он пробил стекло, упав в образовавшийся проем. Громко звякнули разлетевшиеся во все стороны осколки.

Следом раздался испуганный крик госпожи Симталь.

Раллик не медлил. Он перекатился на спину, потом осторожно подвинул арбалет к внешнему краю парапета стены и столкнул вниз. Через пару секунд он сам уже висел, цепляясь руками за выступ. Из дома слышались встревоженные крики караульных. Раллик разжал пальцы и прыгнул вниз, по-кошачьи приземлившись в темноте узкой улочки.

Они еще не скоро догадаются выскочить за ворота. Можно было не спешить. Ассасин расправил измявшийся плащ и спокойно удалился. Раллик вовсе не собирался прощать госпоже Симталь ее предательство. Она получила отсрочку. Но теперь ее жизнь уже не будет столь безмятежной. Как-никак, у нее на балконе убили влиятельного сановника, члена Городского совета. Жена, вернее, вдова Лима не станет молча переживать горе. Это первая фаза начавшейся игры. Так говорил себе Раллик. Он миновал ворота Оссерка и теперь шагал по широкой эстакаде, ведущей вниз, к ярусу Дару. Первая фаза, ясный намек для госпожи Симталь: охота за ней началась. Правда, охота будет нелегкой — эта богатенькая шлюшка умела плести интриги.

Раллик завернул за угол. Невдалеке тускло светились окна таверны «Феникс».

— Кровь польется и дальше, — прошептал ассасин, разговаривая сам с собой. — Но ей не выкрутиться.

— Постой, — окликнули ассасина из темноты.

Раллик прижался спиной к кирпичной стенке. Он узнал голос.

Из тьмы выступил Оцелот, командир его клана. Узкое, изъеденное оспинами лицо, как всегда, имело недовольный вид.

— Мне наплевать, отомстил ты тому, кому собирался, или нет, но эта затея спасла тебе жизнь.

— Ты о чем? — удивился Раллик.

— Ночью на крышах было очень жарко, Ном. Тебя не задело?

— Нет.

Тонкие губы Оцелота скривились в кислой улыбке.

— Война на крышах. Кто-то начал убивать наших. За какой-то час мы потеряли пятерых дозорных. Значит, убийц было двое или трое.

— Само собой, — равнодушно отозвался Раллик.

Он поежился. Стена была сырой и холодной. Раллик запахнул плащ. Дела гильдии не волновали его, а только нагоняли скуку.

— Представляешь, мы потеряли этого бычину Тало Крафара. Убит один клановый командир.

Оцелот опасливо глянул через плечо, словно боялся, что и в его спину воткнется кинжал неведомого убийцы.

— Убит клановый командир? Это уже что-то новое.

— Должно быть, эти ребята — не промах, — сказал Раллик.

— Предусмотрительные, ублюдки. Они не только положили наших, но прибили и всех случайных свидетелей. Такие не допускают ошибок.

— Все допускают ошибки, — пробормотал Раллик, обращаясь больше к себе. — Что говорит Воркана?

Оцелот пожал плечами.

— Пока не знаю. Назначила сбор командиров всех кланов.

Раллику стало любопытно.

— Может, кто-то решил оспорить ее главенствование в гильдии? Вдруг это все-таки внутренняя война? Нашлась кучка недовольных, составила заговор.

— Ном, думаешь, ты первый, кому эта мысль взбрела в голову? Ты повторяешь слова Ворканы. Нет, парень, все куда серьезнее. Здесь не внутренняя свара гильдии. Наших людей порешили какие-то чужаки.

Раллик почти не сомневался, что так оно и есть.

— Посланцы из малазанского «Когтя»?

Оцелот неохотно кивнул.

— Возможно. Мы уже слышали про их подвиги. Но к чему им потрошить гильдию?

— Ты думаешь, мне известны замыслы Малазанской империи? — насмешливым вопросом ответил Раллик.

Командир моргнул и еще сильнее нахмурился.

— Я просто хотел тебя предостеречь. Считай, что я оказал тебе услугу, Ном. В последнее время ты слишком занят своей местью, поэтому гильдия не обязана брать тебя под крыло. Почему я и сказал об услуге.

Раллик оторвался от стены и вошел в тень переулка, где стоял Оцелот.

— Какую услугу? — довольно дерзко спросил ассасин.

— Мы решили заманить их в ловушку, — сказал Оцелот, загораживая ему путь.

Кивком искалеченного подбородка командир указал в сторону «Феникса».

— Ты должен постоянно мозолить глаза. Понял? И не забывай: этим ты спасаешь собственную шкуру.

Раллик равнодушно взглянул на Оцелота.

— Стало быть, живая приманка?

— Ты слышал мои слова.

Раллик молча развернулся и пошел к таверне.


— Чую клювом: что-то затевается, — сказала Старуха, когда Турбан Орр ушел.

К ней вернулся ее прежний облик. Барук направился к столу, где у него лежали карты Генабакиса. Руки он заложил за спину, дабы унять их дрожь.

— Значит, и ты почувствовала. — Алхимик громко вздохнул. — Как бы там ни было, кое-кто сегодня не сомкнет глаз.

— И ты тоже, Барук. Слияние сил перед противостоянием.

Старуха распушила перья.

— Собираются черные ветры, алхимик. Берегись их жаркого дыхания.

— Тебе они привычны, вестница наших бед, — мрачно произнес Барук.

Старуха не обиделась, а засмеялась. Прыгая по полу, она подобралась к окну.

— Скоро здесь появится мой господин. Мне пора. Другие дела ждут.

Барук обернулся.

— Пощади окно. Сейчас я его открою.

Он взмахнул рукой, и рама широко распахнулась. Громадная птица вспрыгнула на подоконник. Прежде чем исчезнуть во тьме, она вперила глаз в алхимика.

— Вижу двенадцать кораблей, стоящих на якоре, — вдруг сказала Старуха. — И одиннадцать из них полностью объяты пламенем.

Барук не сразу распознал пророчество, а распознав — испугался.

— И что же двенадцатый корабль? — почти шепотом спросил алхимик.

— В ночном небе над ним вьются снопы искр, — ответила Старуха. — Вьются и вьются.

Она улетела. Барук понуро побрел к столу и взглянул на карту. Одиннадцать некогда вольных городов Генабакиса нынче находились под властью империи. Только Даруджистан оставался свободным, и над ним не реял серо-красный малазанский флаг.

— Проводы свободы, — горестно пробормотал алхимик. Ему вдруг показалось, что стены вокруг застонали, а на него навалилась чудовищная тяжесть. Кровь стучала в висках, вздымая волны головной боли. Барук схватился за край стола, пытаясь отдышаться. Светильники в его кабинете потускнели и совсем погасли. В темноте скрипел и содрогался весь дом, будто на крышу ступил великан. Столь же неожиданно тяжесть исчезла. Дрожащей рукой Барук вытер густо вспотевший лоб.

— Приветствую вас, верховный алхимик, — послышалось у него за спиной. Голос был негромкий и приятный. — Я — властелин Дитя Луны.

По-прежнему стоя лицом к столу, Барук закрыл глаза и кивнул.

— Не надо титула. Называйте меня просто Барук.

— Я привычнее чувствую себя в темноте, — сообщил новый гость. — Вам она не причиняет неудобств?

Алхимик произнес заклинание. Разложенная на столе карта замерцала холодным голубым светом. Его хватало, чтобы разглядеть лицо гостя. От высокой, закутанной в плащ фигуры не исходило никакого тепла. Барук всмотрелся в черты лица и сказал:

— Так вы — тистеандий?

Тот слегка поклонился. Раскосые многоцветные глаза гостя обвели комнату.

— Не найдется ли у вас вина, Барук?

— Конечно, найдется, мой высокий гость.

— Люди знают меня под именем Аномандера Рейка. На самом деле мое имя звучит несколько по-иному, но человеческая гортань не способна произносить такие звуки.

Тистеандий прошел к столу, громко стуча сапогами по блестящим мраморным плиткам пола.

Барук разлил вино по бокалам, затем принялся с любопытством разглядывать тистеандия. Он слышал, что воины этой расы сражались с империей на севере Генабакиса и командовал ими свирепый полководец Каладан Бруд. Слившись с Малиновой гвардией, они сообща громили малазанцев. Дитя Луны также населяли тистеандий, и их властелин стоял сейчас перед ним.

Барук впервые оказался лицом к лицу с одним из этих загадочных существ. Алхимик ощущал немалое волнение.

«Какие удивительные у него глаза, — подумал Барук. — То янтарно-желтые и беспокойные, как у кошки, то серые и по-змеиному неподвижные. Целая радуга, и каждый цвет выражает свое состояние. Интересно, способны ли такие глаза лгать?»

В библиотеке старого алхимика хранились копии с уцелевших томов «Глупости Гофоса» — джагатских летописей, насчитывавших не одно тысячелетие. Барук помнил: там тистеандии упоминались очень часто, и непременно с оттенком страха.

А ведь сам Гофос был джагатским магом, достигавшим самых глубин магии Древних; тем не менее он возносил хвалу богам, что тистеандии малочисленны. Должно быть, с тех незапамятных времен загадочная чернокожая раса стала еще малочисленнее.

У Аномандера Рейка была иссиня-черная кожа, что вполне соответствовало описаниям Гофоса. Голову украшала величественная грива серебристых волос. Рост тистеандия достигал почти семи футов. Черты лица были острыми, словно высеченными из оникса, а зрачки огромных раскосых глаз — вертикальными.

Рейк явился при оружии: на боку висел древний двуручный меч с серебряной рукояткой в виде головы дракона и непривычной для современного глаза крестовиной. Лезвие меча было скрыто деревянными ножнами длиною не менее шести с половиной футов. От оружия исходила магическая сила, разливавшаяся в воздухе, будто чернильное пятно по воде. Когда тистеандий устремил свой взгляд на Барука, алхимик едва не потерял сознание. Он увидел бескрайнюю бездну, темную и холодную. Оттуда веяло не только ледяным холодом, но и каким-то особым запахом древности. А еще Барук улавливал слабый, похожий на стон звук. Алхимик отвел глаза от меча и увидел, что Рейк внимательно глядит на него.

Тистеандий понимающе улыбнулся и подал Баруку наполненный бокал.

— Наверное, Старуха не преминула распушить перед вами перья? — спросил он.

Барук заморгал и невольно улыбнулся. Рейк пригубил вина.

— Ей только дай поговорить о своих необычайных талантах! Может, присядем?

— Да, разумеется, — пробормотал Барук, чувствуя некоторое облегчение.

Алхимика пронзило странное ощущение: Рейк вел себя в его кабинете не как гость, а как хозяин, которому подвластно все происходящее. Его власть казалась безраздельной. Одно это вызывало в Баруке благоговейный трепет. Нередко маги являлись игрушками сил, которым служили. Но Рейк сам играл нужными ему силами. Его власть была нечеловеческой. Барук догадывался, что это не единственное открытие, которое предстоит ему сделать сегодня или в ближайшее время. Подобная мысль изумляла и пугала.

— Она бросила против меня все, что у нее есть, — вдруг проговорил Рейк.

Глаза тистеандия вспыхнули зеленым, будто два куска льда.

Барук поежился.

«Она? Ах да, он говорит об императрице».

— Но даже тогда она не смогла заставить меня сдаться.

Алхимик вдавил спину в кресло.

— Да, вам изрядно досталось, — осторожно сказал он. — Но, невзирая на перенесенные страдания, я чувствую вашу исполинскую силу, Аномандер Рейк. Она волнами исходит от вас. Простите за любопытство, но я вынужден спросить: как же случилось, что вы потерпели поражение? Мне кое-что известно насчет верховного имперского мага Тайскренна. Он обладает силой, но она несопоставима с вашей. Я вновь вопрошаю: как это случилось?

Разглядывая карты на столе, Рейк ответил:

— Своих магов и воинов я послал на север, в помощь Бруду. — Тистеандий грустно улыбнулся. — Внутри моего города остались лишь дети, жрецы и трое почтенных полководцев, отягощенных собственными знаниями.

«Город! Внутри базальтовой крепости есть город!» Тон властелина Дитя Луны был под стать его улыбке.

— Я не могу должным образом защитить все свои владения, ибо не могу одновременно находиться везде. Что же до Тайскренна, его совсем не заботила жизнь окружающих людей. Я до последнего надеялся, что он одумается и увидит, насколько высока цена победы…

Рейк встряхнул серебристой гривой, словно до сих пор не мог поверить в случившееся.

— Чтобы спасти наш родной дом, я отступил.

— И обрекли Крепыш на захват малазанцами, — вырвалось у Барука, который сразу же пожалел о собственной бестактности.

Но Рейк лишь пожал плечами.

— Я не допускал мысли, что малазанцы решатся штурмовать город. Само присутствие Дитя Луны почти два года сдерживало империю.

— Я слышал, императрица Ласэна теряет терпение, — негромко произнес Барук. Сощурившись, старик взглянул на тистеандия. — Вы просили меня о встрече. Мы встретились. Чем я могу быть вам полезен?

— Мне нужен альянс, — ответил Рейк.

— Лично со мной?

— Не надо играть в прятки, Барук, — с неожиданной суровостью ответил тистеандий. — Меня не одурачишь сборищем идиотов, которые препираются в Зале Величия и воображают себя правителями Даруджистана. Я же прекрасно знаю: городом управляете вы и ваши собратья-маги.

Властелин тистеандиев вскочил с кресла. Его глаза пылали серым огнем.

— Возможно, вы и без меня знаете, как Ласэна мечтает завладеть Даруджистаном. Для нее ваш город — драгоценная жемчужина, сверкающая на теле грязного и унылого Генабакиса. Императрица хочет заполучить Даруджистан. До сих пор она обычно получала желаемое.

Барук мял полу своего истершегося халата.

— Я это знаю. Но в Крепыше тоже были маги.

— Верно, — согласился Рейк и почему-то нахмурился.

— И тем не менее, когда началось сражение, вашей первой заботой стала не верность заключенному альянсу, а благополучие вашей базальтовой крепости и ее обитателей.

— Кто вам это сказал? — сердито спросил Рейк.

Барук воздел руки к потолку.

— Нескольким магам удалось бежать.

— Значит, они здесь?

Глаза тистеандия сделались угольно-черными. Барук понял, что опять сболтнул лишнее. У него взмокла спина.

— Зачем они вам?

— Мне нужны их головы, — небрежным тоном ответил Рейк.

Взяв графин, он наполнил свой бокал и сделал маленький глоток.

Ледяная рука, обвившаяся вокруг сердца Барука, начала сжиматься. Голова раскалывалась от боли.

— Зачем они вам? — вновь простонал алхимик.

Если тистеандий и знал о том, насколько сейчас худо Баруку, он не подал виду.

— Вы спрашиваете — зачем?

Он играл этим словом, перекатывая его как глоток вина. Потом слегка улыбнулся.

— Когда армия морантов спустилась с гор, а Тайскренн гарцевал в окружении своих боевых магов… когда распространились слухи о том, что в Крепыш проникли люди имперского «Когтя», — улыбка Рейка превратилась в презрительную усмешку, — маги Крепыша… бежали.

Он умолк, будто вспоминая недавние события.

— Посланцам «Когтя» удалось лишь пробраться в город и сделать каких-нибудь двадцать шагов, после чего я отправил их к праотцам.

Рейк невесело вздохнул и поморщился.

— Останься маги в городе, атака малазанцев была бы отбита. Тайскренн, похоже, думал не о захвате города. У него имелись… более важные заботы. Этот имперский маг окружил свой холм густой сетью охранных заклинаний, а потом выпустил из преисподней демонов. Но не против меня, а против своих же соратников. Меня это немало удивило. Однако одним удивлением дело не кончилось. Я был вынужден тратить жизненно важные силы, уничтожая этих тварей.

Рейк снова вздохнул.

— Я увел базальтовую крепость за считанные минуты до ее уничтожения. Я направился к югу, в погоню за сбежавшими магами.

— В погоню?

— Да. Я выследил всех, кроме двоих.

Рейк внимательно поглядел на Барука.

— Мне нужны эти маги. Предпочтительно живыми. Впрочем, будет достаточно их голов.

— Вы… убили тех, кого обнаружили? Каким образом?

— Вот этим мечом.

Барук отшатнулся.

— Да, — прошептал он. — Понимаю.

— Так как насчет альянса? — спросил Аномандер Рейк и допил вино.

— Я поговорю об этом с теми, кто входит в Тайный совет, — ответил Барук, вставая на нетвердые ноги. — Вскоре мы сообщим вам о принятом решении.

Алхимик покосился на меч тистеандия.

— Скажите, если мы выдадим вам этих магов, их ждет та же участь?

— Разумеется, — отчеканил Рейк.

Барук отвернулся и закрыл глаза.

— После того что я узнал, мы не можем их укрывать. Вы их получите.

За его спиной послышался хриплый смех Рейка.

— В вашем сердце излишне много милосердия, дорогой алхимик.


Ночная мгла сменилась серой пеленой раннего утра. На пустых столах таверны «Феникс» дремали опрокинутые кружки и немытые тарелки. Обычно под утро из зала выпроваживали всех. Исключение делалось лишь для завсегдатаев, каковых в этот предрассветный час было четверо. Один из них спал, уронив голову на стол, прямо в лужицу перекисшего эля. Спящий громко храпел. Остальные играли в карты. У двоих игроков от усталости слезились воспаленные глаза. Третий внимательно разглядывал собственную руку и говорил, не закрывая рта.

— Это было как раз, когда я спас Раллику Ному жизнь. И было это в самом конце Вечерней улицы. Четверо… нет, пятеро каких-то гнусных мерзавцев загнали парня в угол. Бедняга Раллик едва держался на ногах. Вы не поверите: эти подонки нанесли ему не менее сотни ножевых ранений. Кровь так и лилась. Я только взглянул на него и сразу понял: Раллику не выстоять. И тогда старый, но отважный Крюпп напал на этих подлых убийц сзади. Кончики его пальцев сияли магическим огнем. Крюпп произнес могущественное заклинание и… о чудо! Шесть трупов упали Раллику под ноги. Вскоре от них осталось лишь шесть кучек пепла. Зато монеты, что были в их карманах, чудесным образом уцелели. Достойное вознаграждение, должен вам сказать!

Муриллио наклонился к Крокусу-Шалунишке.

— Разве такое может быть? Чтобы Крюпп отважился…

Крокус вяло улыбнулся другу.

— А мне все равно. Мне здесь хорошо и безопасно, и это главное.

— Война между ассасинами? Какая чушь! — провозгласил Крюпп, развалившись на стуле и вытирая лоб мятым шелковым платком. — Крюпп не желает верить подобным россказням. Вчера ночью Раллик Ном, как всегда, появился в «Фениксе». И они чесали языками с Муриллио? Начнись эта война, Раллик не пришел бы сюда.

Муриллио поморщился.

— Я наблюдал за Номом и знаю: когда он кого-то угробит, то потом всегда заглядывает в «Феникс»… Эй, ты будешь ходить? Надо доиграть, а то у меня с утра дела ждут.

— А о чем Раллик говорил с тобой? — полюбопытствовал Крокус.

Муриллио лишь пожал плечами, продолжая глядеть на Крюппа.

Толстенький человек удивленно вскинул брови.

— Разве сейчас ход Крюппа?

Крокус закрыл глаза и тоже развалился на стуле.

— Крюпп, дружище, я видел на крышах троих ассасинов. Двое прикончили третьего, а потом погнались за мной. Представляешь? Они ведь прекрасно видели, что я никакой не ассасин.

Муриллио придирчиво оглядел перепачканную и порванную одежду воришки, а также ссадины и царапины на его лице, шее и руках.

— Я склонен тебе верить, Крокус, — сказал он. — Дурачье! Бедный Крюпп, вынужденный сидеть за одним столом с такими ослами!

Он покосился на храпевшего.

— А Колль — величайший осел, но, к его же несчастью, наделенный даром самопознания. И из его нынешнего состояния можно вывести кое-какие правдивые умозаключения. Ты сказал, Муриллио, что тебя ждут дела? Надо понимать, сердечные? Крюппу, однако, не кажется, чтобы большинство городских красоток поднималось в такую рань. Жутко представить, что они увидят в зеркалах, если проснутся сейчас. Крюппа от одной мысли мороз пробирает.

Крокус поглаживал шишку, набитую в ночной погоне. Шишка распухла еще сильнее и болела. Поморщившись, он обратился к толстяку:

— Давай, Крюпп, ходи. Сейчас твой ход.

— Мой?

— Не в пример заразным болезням, самопознание не передается другим, — сухо заметил Муриллио.

Заскрипели ступеньки лестницы. Сверху в зал спускался Раллик Ном. Игроки повернулись в его сторону. Высокий, смуглый Раллик выглядел отдохнувшим. Он сменил одежду на дневную. На плечах ассасина был темно-пурпурный плащ, скрепленный перламутровой застежкой в серебряной оправе. Тщательно расчесанные черные волосы обрамляли его худощавое, тщательно выбритое лицо. Подойдя к столу, Раллик молча взял Колля за жидкие волосы, приподнял ему голову и принялся разглядывать его опухшую физиономию. Потом он осторожно вернул голову спящего в лужицу эля и выдвинул себе стул.

— Игра так и не прекращалась? — спросил Раллик.

— Ни на минуту, — отозвался Крюпп. — И эти двое так проигрались, что им придется снимать с себя последние рубахи! Да, вот еще что, дружище Раллик. — Крюпп вяло махнул в сторону Крокуса. — Этот юнец прожужжал нам все уши о каких-то убийствах на крышах. Якобы кровь лилась оттуда ручьями. Ты же, Раллик, истинный друг Крюппа, ты не станешь его обманывать. Скажи, это правда?

Раллик пожал плечами.

— Очередной слух. Даруджистан не может без слухов.

Крокус насупился. Кажется, этим утром никто не желал отвечать на его вопросы. Воришка вспомнил, как Раллик и Муриллио перешептывались в сумрачном углу. О чем они могли говорить? Нельзя сказать, чтобы его очень уж удивило их секретничанье. Но раньше к ним всегда присоединялся Крюпп. А вчера ночью они почему-то обошлись без общества толстяка.

Муриллио повернул голову и обшарил глазами стойку.

— Сулита! — крикнул он. — Просыпайся, красавица!

Из-под стойки послышалось сонное бормотание, затем оттуда показалось круглое лицо служанки. Сулита наспех пригладила руками растрепанные волосы и встала.

— Ну, чего вам?

— Сделай милость, подай моим друзьям завтрак.

Муриллио встал и недовольно оглядел свой наряд. Его красивая переливчатая зеленая рубашка успела приобрести вид замызганной тряпки. Панталоны из тонкой дубленой кожи были все в пятнах от эля и закусок. Вздохнув, щеголь отошел от стола.

— Мне нужно вымыться и переодеться. Я выхожу из игры, дорогой Крюпп, поскольку чувствую, что ты заманиваешь нас в ловушку, в которой мы обречены болтаться до скончания века. Счастливо оставаться, друзья мои.

Встретившись взглядом с Ралликом, Муриллио едва заметно кивнул. Крокус это заметил, отчего его досада только усилилась. Он поглядел вслед удаляющемуся Муриллио, затем взглянул на Раллика. Ассасин сидел, вперившись глазами в храпящего Колля. Лицо его, как всегда, было невозмутимым и непроницаемым.

Сулита отправилась на кухню, откуда вскоре донеслось громыхание посуды. Крокус швырнул свои карты на середину стола, и демонстративно закрыл глаза.

— И ты тоже сдаешься, мой юный друг? — спросил Крюпп.

Воришка молча кивнул.

— Ха-ха, Крюпп вновь остался непобедимым.

Он отодвинул карты, затем повязал вокруг своей жирной, трясущейся шеи салфетку.

«Заговор!» Эта мысль, будто пойманный зверь, металась в мозгу Шалунишки. Сначала война ассасинов, потом шушуканье Муриллио и Раллика. Крокус тихо вздохнул и открыл глаза. Тело до сих пор болело после ночных приключений. Но эти ссадины и шишка — пустяки. Крокус знал, что ему повезло. Можно было подумать, будто он разглядывает спящего Колля. На самом деле воришка вспоминал рослых, одетых в черное ассасинов. Даже воспоминание о них заставляло его дрожать. Смерть гналась за ним по пятам, и все же… это было дьявольски интересно. Правда, после того как он ввалился в таверну и осушил поданную Су литой кружку, у него еще целый час дрожало все тело.

Итак, Колль, Крюпп, Муриллио и Раллик. Ну и странная компания: пьяница, полусумасшедший маг, который лишь громко хвастается своими способностями, долговязый фат и убийца. Однако эти люди были его лучшими друзьями. Крокусу едва исполнилось четыре года, когда страшная болезнь, называемая «крылатой чумой», унесла жизнь его родителей. С тех пор он рос под присмотром дяди Мамота. Конечно, старый книгочей делал все, что мог, но его усилий было явно недостаточно. Довольно скоро Крокус открыл для себя волнующий мир ночных крыш и темных переулков. Мир этот притягивал его несравненно сильнее, чем заплесневелые дядины книги.

Но сейчас Крокусу было очень одиноко. Крюпп нацепил маску блаженного идиота и не снимает ее ни на минуту. За все годы, что Крокус обучался у толстяка премудростям воровского ремесла, он никогда не видел этого болтуна в ином состоянии. Что касается Колля — тот, похоже, страшно боялся протрезветь. Причин беспробудного пьянства этого человека Крокус не знал, но догадывался: когда-то жизнь Колля была иной. А теперь вот еще и Раллик с Муриллио заваривают новую кашу.

В памяти вдруг всплыли руки и плечи спящей дочери Дарле. Крокус сердито тряхнул головой, прогоняя видение.

Сулита принесла завтрак: ломти жареного хлеба, большой кусок козьего сыра, несколько крупных гроздьев местного винограда и кувшин с горьким кофе. Тарелку Крокуса она наполнила первой. Воришка торопливо поблагодарил разбитную блондинку.

Следующим по счету шел Раллик. Крюпп нетерпеливо ерзал на стуле.

— Какая непочтительность, — ворчал толстяк, подворачивая рукава своего затрапезного балахона. — Если Крюппа разозлить, он накажет грубиянку Сулиту тысячью страшных заклинаний.

— Я бы не советовал Крюппу этого делать, — сказал Раллик.

— Разумеется, Крюпп этого не сделает, — согласился Крюпп и вытер вспотевший лоб. — Маг, наделенный моими способностями, не станет унижаться до расправы с какой-то служанкой, только и умеющей, что разносить эль и мыть посуду.

Сулита повернулась к нему.

— Значит, мне только впору мыть посуду?

Схватив густо промасленный ломоть, она с размаху шлепнула им Крюппа по голове.

— Подумаешь, маслица добавила! — усмехнулась служанка, отходя от стола. — На твоей засаленной башке его никто даже не заметит.

Крюпп снял с головы ломоть и намеревался было швырнуть его на пол, однако передумал. Толстяк облизал губы.

— Этим утром Крюпп щедр и великодушен, — сказал он, широко улыбаясь.

Ломоть Крюпп положил себе на тарелку. Потом потянулся к другой тарелке, где лежал виноград.

— Если никто не возражает, Крюпп начнет свою скромную трапезу с винограда.

ГЛАВА 7

Вот человек какой-то

скрючился в огне —

от этого теплей не стало мне.

Зачем же он, глупец,

избрал удел печальный,

в костер мой прыгнув погребальный?

Гадробийская эпитафия. Автор неизвестен

На этот раз сон Крюппа повел его через ворота, называемые в просторечии Болотниками, по Южной дороге, а потом по дороге на Каменное озеро. Цвет неба был на редкость удручающий: серебристый вперемежку с бледно-зеленым.

— Что-то надвигается, — бормотал Крюпп, торопливо шагая по пыльному проселку. — Монета попала к ребенку, хотя он об этом не догадывается. Неужели и почтенному Крюппу, словно воришке, придется пройти по своей «обезьяньей дорожке»? К счастью, безупречно круглое тело Крюппа являет собой пример совершенной симметрии. Обычно люди не рождаются в состоянии подобного равновесия, а должны постигать его через утомительные упражнения. Несомненно, Крюпп уникален, ибо ему не нужно упражняться ни в чем.

Слева, в какой-нибудь сотне шагов, острые глаза толстяка заметили рощицу. Сквозь голые ветви молодых деревьев, на которых только-только набухали почки, светилось пламя костерка. Возле него, вытянув над огнем руки, сидел человек.

— Ноги Крюппа устали поддевать дорожные камни, — возвестил Крюпп. — Свернет-ка он на мягкую землю и пойдет туда, где вскоре предстоит зазеленеть этим юным древесам. Да и огонь так приветливо мерцает.

Крюпп свернул с дороги и двинулся к рощице. Пройдя между двух тонких стволов, он оказался в круге света. Сидевший медленно повернулся к нему. Лицо человека скрывал глубокий капюшон, внутрь которого не проникали отблески пламени. Длинные, искривленные пальцы сидевшего были почти погружены в огонь, однако он не боялся обжечься.

— Я не прочь погреться, — слегка поклонившись, сказал Крюпп. — В моих снах теперь редко бывает тепло.

— Зато в них много разных лиц, — отозвался сидевший. Голос у него был тонкий, с чужестранным выговором. — Теперь и я забрел в твой сон. Ты призывал меня? Давно я не ходил по земле.

Крюпп удивленно замотал головой.

— Призывал? Нет. Крюпп сам жертва своих снов. Представляешь, даже сейчас он спит в своей смиренной келье, под теплым одеялом. Но здесь я вовсю продрог, так что позволь мне сесть к твоему огню.

Незнакомец рассмеялся и поманил Крюппа пальцем.

— Мне тоже хочется вновь ощутить тепло пламени, но руки ничего не чувствуют. Когда тебе поклоняются, ты чувствуешь все: и тепло, и беды молящихся. Боюсь, в меня уже почти никто не верит.

Крюпп умолк. В этом сне было что-то мрачное и даже зловещее. Крюпп протянул руки к огню. Странно; пламя показалось ему чуть теплым. Колени, наоборот, замерзли. Наконец Крюпп догадался. Взглянув на сидящего, он сказал:

— Крюпп полагает, что ты один из Древних богов. Как твое имя?

— Круль.

Крюпп оцепенел. Его догадка оказалась верной. Мысль о пробудившемся Древнем боге, который вторгся в его сон, разогнала все остальные мысли, и они бросились врассыпную, точно испуганные кролики.

— Ты вновь решил вернуться в наш мир, Круль? — с дрожью в голосе спросил Крюпп.

Толстяку вдруг стало нестерпимо жарко. Он вытащил из рукава платок и стер обильный пот со лба.

Круль ответил не сразу, а когда заговорил, в его голосе Крюпп уловил сомнение.

— За стенами твоего блистательного города, Крюпп, пролилась кровь. Она пролилась на камни, некогда воздвигнутые в мою честь и почитавшиеся священными. Мне это… непривычно. Когда-то я властвовал над умами многих смертных. Они кормили меня кровью и обломками костей. Задолго до того, как смертные додумались строить свои города, я был богом охотников.

Круль наклонил голову, и Крюпп ощутил на себе его бессмертные глаза.

— Теперь снова пролилась кровь, но ее одной недостаточно. Я уверен, что пришел дожидаться пробуждения своего давнего, очень давнего знакомца.

Его слова показались Крюппу горше желчи.

— А что ты дашь бедному Крюппу? — спросил толстяк.

Древний бог порывисто встал.

— Изначальный огонь, который согреет тебя в дни тягот и невзгод. Я ничего не требую взамен. Только предупреждаю: берегись тлан-имаса. С ним будет женщина. Они оба — пробуждающие. Мне нужно подготовиться к сражению, хотя я его и проиграю.

Крюпп сочувственно посмотрел на Древнего бога.

— Значит, тобою помыкают, — прошептал он.

— Быть может, и так. Но в таком случае Юные боги сделали смертельную ошибку. Запомни: я проиграю битву, но не умру, — зловеще улыбнувшись, объявил Круль.

Он отвернулся от огня.

— Играй дальше, смертный. Каждый бог попадает в руки смертных. И таков конец любого бессмертия.

Крюпп почувствовал, с какой печалью Круль произнес эти слова. В них содержалась величайшая истина. Узнав ее, Крюпп должен был возвращаться в свой мир.

— Крюпп непременно воплотит эту истину в жизнь, — прошептал толстяк.

Древний бог зашагал по нолю, держа путь на северо-восток. Крюпп продолжал сидеть и глядеть на огонь. Пламя жадно лизало дрова, но они не сгорали и не превращались в пепел. За все время, что он здесь находился, костер ничуть не потускнел. Подумав об этом, Крюпп вздрогнул.

— Монета в руках юнца, — пробормотал он. — О, как же одиноко Крюппу этой ночью! Он совсем один в целом мире.


Круголом сменился со своего поста у Цитадели Деспота, когда до рассвета оставалось не больше часа. В эту ночь никаких встреч возле древних ворот не было. Над зубчаткой далеких Талинских гор мелькали молнии. Караульный шел через Уголок Пряностей, двигаясь по петляющей улице Анисы-кудесницы. Вокруг не было ни души. Внизу светился огнями Лазурный квартал. В гавани жизнь не замирала даже ночью. Между каменных причалов, окаймленных точками газовых фонарей, виднелись очертания торговых кораблей, пришедших в Даруджистан из далекого Каллоса, из Элингарта и Кривозуба.

Прохладный ветерок, дувший в лицо караульному, пах дождем, хотя над головой было ясное темное небо с перемигивающимися звездами. Круголом снял плащ и, аккуратно свернув, засунул его в наплечную кожаную сумку. Только короткий меч у пояса выдавал в нем военного, но попробуй узнай, где и кому служит этот военный.

До следующего караула он мог распоряжаться своим временем. Круголом шел к воде. Как будто и не было многих лет службы. Мальчишкой он часто пропадал в гавани, зачарованно разглядывая чужеземные корабли. Они покачивались у причалов, чем-то похожие на изможденных героев, отдыхающих после тяжелых битв с великанами и чудовищами. В те дни можно было часто увидеть галеры содружества вольных каперов* {2}, поблескивающие на солнце и тяжело груженные добычей. Они приходили в гавань Даруджистана из далеких краев. Фильманорес, Полукрепость, Мертвец-рассказчик, Изгой. Какой музыкой звучали названия портов для мальчишки, не покидавшего городских стен.

Подойдя к причалу, Круголом замедлил шаги. Годы, отделявшие его от того сорванца, были заполнены сражениями с противниками и с жизнью. Что ни год, то мрачнее становились его воспоминания. Жизнь помотала его на своих перекрестках, щедро показав и свинцовые небеса над головой, и бесплодную землю под ногами. Взамен она дала опыт и научила думать, прежде чем что-то решить и выбрать. Сейчас многие решения его молодости казались ему отчаянно глупыми. А как часто он шел напролом, чтобы уткнуться лбом в каменный тупик.

Но разве только молодости свойственно безрассудство и отчаяние? Круголом высматривал, где бы ему присесть. Впереди плескались темные воды залива. Внизу, под столбами причала, тянулась грязная береговая полоса. Что только не валялось там на песке! Осколки стекла и битые черепки ловили свет фонарей и тоже перемигивались подобно небесным звездам.

Круголом повернул голову вправо. Его взгляд пропутешествовал по ярусам холма до самой вершины, где виднелось помпезное и приплюснутое здание Зала Величия. «Никогда не заходить слишком далеко». Этот простой житейский урок караульный усвоил очень давно, оказавшись на горящей палубе, пиратского судна. Трюм корабля был наполовину залит. Просто чудо, что они еще как-то держались на плаву, сумев выскользнуть за пределы досягаемости арбалетчиков береговой крепости. Как она называлась? Ах да, Сломанная Челюсть. Странное название для крепости. Годы спустя, споря о том, что же погубило вольных каперов, одной из главных причин ученые мужи называли неимоверное презрение к реальной действительности и нежелание считаться с нею.

Никогда не заходить слишком далеко. Круголом вперился в силуэт Зала Величия. Убийство сановника Лима взбаламутило Городской совет. Но что толку? Драгоценное время растрачивалось на домыслы и сплетни. Насущные и неотложные дела отошли на задний план. У Турбана Орра выбили почву из-под ног. Лим был его главным союзником в борьбе за провозглашение нейтралитета Даруджистана. И вдруг все рухнуло. Орр разослал своих ищеек повсюду, разыскивая шпионов, сумевших проникнуть в его гнездо. Что ж, он был недалек от истины.

Над головой Круголома с криком пронеслась пара серых чаек. Караульный втянул голову в плечи и усилием воли заставил себя отвести взгляд от Зала Величия.

Знать нехитрое правило жизни еще не значит всегда ему следовать. Поздно отступать. Слишком поздно. С того дня, как к нему пришел посланец Угря, Круголом оказался втянут в подготовку неких действий, ведущих к государственной измене. Очевидно, ею все и кончится. Трудно сказать, какие замыслы бродят в голове Угря. Даже тот, через кого Круголом поддерживает связь с Угрем, клялся, что ничего не знает.

Мысли караульного вернулись к Турбану Орру — хитрому, достаточно умному и обладающему значительной властью сановнику, у которого он встал на дороге. Пока что единственным щитом для Круголома оставалась его собственная анонимность. Но надолго ли?

Караульный уселся на причальную тумбу и стал ждать связного от Угря. Когда тот появится, Круголом отдаст ему послание для Угря. Много ли оно изменит? Не делает ли он ошибку, прося о помощи и тем самым ставя под удар свою анонимность? Пока он оставался неизвестным, это давало ему немало душевных сил. Но в одиночку противостоять Турбану Орру… Нет, это еще рискованнее, чем просить о помощи.

Круголом достал из камзола пергаментный свиток. Он опять очутился на развилке жизненных путей. Понимая, что сворачивать на более спокойную дорогу уже поздно, он все-таки написал свое прошение.

Отступить, выйти из игры. Мозг подсказывал оправдание: он ведь не клялся этому неведомому Угрю, что пойдет с ним до конца. Круголом держал свиток на ладони, ощущая его легкость. Вместо изящной ленточки послание было перевязано грубой бечевкой. Впрочем, так ли уж важно, как внешне выглядит твой вопль отчаяния?

Круголом заметил, что вокруг рассвело. Вскоре с севера опять придет дождь, в начале весны это обычное явление. Дождь омоет город, освежит пряное дыхание Даруджистана. Караульный снял веревку и развернул пергамент.

Пока еще есть выбор. Маленький, но есть.

Он рвал пергамент медленно, на мелкие клочки. Потом сдул их с ладони, и те неслышно полетели вниз, в темные воды озера. Их накрыло волной, и они исчезли. Совсем как пепел.

Круголому показалось, будто где-то внутри он слышит тихий звон вращающейся монеты. Тихий и печальный.

Через несколько минут он ушел с причала. Еще через несколько минут с другой стороны сюда подойдет связной Угря, заметит пустую тумбу и как ни в чем не бывало продолжит свою утреннюю прогулку.

Круголом шагал по Лазурной улице. Теперь Зал Величия был у него за спиной. Первые торговцы шелками уже раскладывали и расставляли свои товары. Вот эти отрезы нежно-лилового цвета наверняка привезены из Иллема, а те, бледно-желтые, — из Леста и Сетты, городов, что находились к югу от Даруджистана и месяц назад были захвачены паннионским пророком. Взгляд караульного переместился к шелкам соседнего торговца. Саррокальские. Круголом опять вспомнил детство. Тогда шелка играли всеми цветами радуги, переливались нежнейшими оттенками. Но пришли малазанцы, и торговля с северными вольными городами сошла на нет.

С Лазурной он свернул на улицу Благовоний и пошел домой. Скромное жилище Круголома находилось совсем неподалеку, на третьем этаже убогого дома. Сейчас там было сумрачно и тихо. Приходя домой, Круголом не позволял себе никаких воспоминаний. Он тщательно следил за своими мыслями, дабы никто из магов или сметливых и пронырливых охотников за шпионами не узнал никаких подробностей его жизни. За тонкой, рассохшейся дверью он переставал быть собой. Даже для себя.


Госпожа Симталь беспокойно расхаживала по спальне. Убийство Лима грозило обернуться бурей, и ей пришлось потратить немало золота, утихомиривая бушующие волны. Похоже, вдова сановника, эта алчная сука, отнюдь не была убита горем. Ее больше волновало, сколько она сможет заработать на гибели мужа. Через два дня она сняла траур, расфуфырилась и появилась в одном из светских салонов под ручку с неким молодым хлыщом по имени Муриллио. Видимо, тот тоже почуял, где денежками пахнет.

Симталь слегка нахмурила подведенные брови. Муриллио? А этот ловелас умеет обратить на себя внимание. Может, стоит его приручить? Сейчас не знаешь, кто, где и когда пригодится.

Она остановилась и повернулась к мужчине, разлегшемуся на ее постели.

— Ты так ничему и не научился, — с оттенком презрения бросила она ему.

Интересно, уловил он намек или нет?

Сановник Турбан Орр даже не пошевелился. На руке, которой он прикрывал глаза, белели следы многочисленных шрамов.

— Говорю тебе, Симталь, никто не знает, откуда прилетела отравленная стрела. И вряд ли узнает. Подумать только: отравленная! Какая седая древность. Воркана так нашпиговывает стрелы ассасинов своей магией, что большего и не требуется.

— Ты отвлекаешься, — сказала госпожа Симталь, довольная тем, что Орр не видел ее лица, на котором весьма некстати отразились владевшие ею чувства.

— Ничуть, — возразил Орр. — Лим был вовлечен в несколько дел… деликатного свойства. Возможно, его убийство вообще никак не связано с тобой. Беднягу могли убить и на другом балконе. Просто в тот момент он оказался у тебя.

Госпожа Симталь подошла к постели.

— Я не верю в совпадения, Турбан. Лима убили накануне голосования, когда ты должен был получить большинство голосов. Это тоже совпадение?

У сановника дернулась щека; словесная стрела угодила в цель. Госпожа Симталь довольно улыбнулась и присела на край постели. Рукой она провела по голой ляжке Орра. — Кстати, ты удосужился его проверить?

— Кого?

— Моего бывшего благоверного, дурень!

Она отдернула руку и встала.

Турбан Орр криво улыбнулся.

— Я постоянно за ним приглядываю и делаю это ради тебя, дорогая. Там ничего не изменилось. С тех пор как ты выкинула его коленкой под зад, он еще ни разу не был трезв.

Сановник протянул руку за одеждой, висевшей на столбике кровати. Потом встал и начал одеваться. Увидев это, хозяйка особняка подлетела к нему.

— Ты куда собрался? — хрипло спросила она.

— Сама знаешь, — ответил сановник, натягивая панталоны. — Сейчас Зал Величия гудит от дебатов. Мое присутствие там просто необходимо.

— Зачем? Чтобы найти себе нового союзника и подчинить своим целям?

Орр, улыбаясь, надел шелковую рубашку.

— И это, и другое.

Симталь хлопнула себя по лбу.

— Ах да! Как же я забыла? Тебе же нужно шпионить.

— Зачем так грубо? Наблюдать и делать выводы. Я уверен, что мы сумеем провозгласить нейтралитет Даруджистана либо завтра, либо послезавтра.

— Нейтралитет? — презрительно расхохоталась она. — Да ты начинаешь верить в собственные россказни, распускаемые по городу. Мне хоть не ври. Турбану Орру нужна власть. Власть в чистом виде. А для этого Турбану Орру нужно сделаться малазанским Железным кулаком… или как там называют у них наместников. Ты, радость моя, мечтаешь попасть в объятия императрицы Ласэны и готов заплатить за это Даруджистаном. Но на город тебе ровным счетом наплевать.

— Знаешь что, красавица? Держись-ка ты подальше от политики! — огрызнулся сановник. — Империя все равно завоюет Даруджистан. Так уж лучше мирная оккупация, чем вооруженное вторжение.

— Мирная? А как малазанцы поступили со знатью Крепыша? Воронье несколько дней пировало на их трупах. Империя ненавидит знать: и свою, и чужую. Или ты считаешь это досужими слухами?

— С Крепышом было не все так просто, как ты думаешь, — возразил Турбан. — Там действовали еще и моранты. У них с малазанцами был заключен военный союз. В Даруджистане подобной «выбраковки» не случится. Но даже если и случится, мне это пойдет только на пользу.

Он снова улыбнулся.

— Едва ли у тебя может болеть сердце по участи Даруджистана. Милая моя, кроме собственной персоны, тебя ничего не волнует. Кажется, в твоем зверинце есть хищники. В случае чего для них настанет пир.

Турбан Орр полностью оделся. Оставалось лишь прицепить к поясу меч. Симталь подала ему перевязь и выразительно коснулась серебряной рукоятки меча.

— Тебе нужно было бы давным-давно убить его, и дело с концом, — сказала она.

— Опять о нем! — Сановник начал прилаживать перевязь. — У тебя мозги как у шкодливого ребенка. Иногда я все же удивляюсь: как тебе удалось обчистить его до нитки и вышвырнуть вон? Уж кем-кем, а дураком твоего бывшего мужа не назовешь.

— Надо знать, куда ударить. Я ударила в самое сердце.

Симталь похотливо улыбнулась, потом улеглась на постель, раскинула руки и выгнула спину.

— Слушай, а Дитя Луны, между прочим, до сих пор висит на том же месте.

Орр заскользил глазами по ее телу.

— Мы не оставляем усилий отправить туда наше послание, — рассеянно произнес он. — Мы поставили шатер под самой крепостью. Там постоянно находятся наши люди. Но этот загадочный властелин не желает нас замечать.

— А может, он мертв? Может, внутри этого громадного черного камня вообще не осталось живых? Тебе такая мысль не забредала в голову, господин сановник?

Турбан Орр подошел к двери.

— Мы это проверим. А к тебе нынешним вечером я смогу забрести?

— Я хочу, чтобы он был убит, — сказала Симталь.

Сановник отодвинул засов.

— Посмотрим. Так как насчет вечера? — вновь спросил он.

— Посмотрим.

Турбан Орр постоял еще несколько секунд, потом открыл дверь и ушел.

Госпожа Симталь мечтательно вздыхала, но не по ушедшему сановнику. Она обдумывала, как славно было бы нагадить вдовушке Лима, уведя у той из-под носа молодого щеголя.


Муриллио глотнул вина, обильно сдобренного пряностями.

— Все как-то очень уж размыто, — сказал он и поморщился, чувствуя, как вино обожгло ему рот и горло.

Внизу по улице двигалась ярко разрисованная повозка, запряженная тройкой белых лошадей. Упряжь у них была черная. В черном был и возница, лицо которого закрывал капюшон. Лошади мотали головами, шевелили ушами и выпучивали глаза, однако крепкие, жилистые руки возницы заставляли их повиноваться. По обе стороны повозки шли женщины средних лет, и каждая несла на бритой голове бронзовую курильницу. Сизоватый дым благовоний поднимался вверх и таял в воздухе.

Муриллио подался вперед, упершись в перила балкона, и некоторое время разглядывал процессию.

— Опять похороны Фандри, — сказал он. — Жуткий ритуал, должен сказать.

Откинувшись на плюшевую спинку стула, Муриллио улыбнулся молодой женщине, сидящей рядом, и поднял бокал.

— Вот и опять Зимняя волчица умирает на белоснежном ковре. Так, что ли, у них говорят? Пройдет какая-нибудь неделя, и празднество Геддероны заполонит город цветами. Все сточные канавы будут благоухать. Каждый год — одно и то же. И не надоест им?

Женщина улыбнулась. Свой бокал она держала обеими руками, будто ритуальную чашу.

— Вы только что сказали, что все размыто. Что именно?

— Простите, я уже и не помню. Пока разглядывал повозку Фандри, мысль ушла.

Женщина опять улыбнулась, теперь уже с оттенком недоверия.

— Может, вспомните?

— Ах да! — Муриллио небрежно махнул рукой в перчатке. — Госпожа Симталь утверждает, что сановник Лим приходил узнать, согласна ли она участвовать в празднестве Геддероны.

— Разумеется, ведь в этом году она должна быть хозяйкой празднества. Его намереваются устроить в ее доме.

— И верно. Как я мог забыть? — удивленно заморгал Муриллио. — Полагаю, ваш дом уже приглашен?

— Да. А ваш?

— К сожалению, нет, — с улыбкой ответил он. Женщина умолкла и о чем-то задумалась.

Муриллио ждал, глазея по сторонам. Такие дела обычно имеют собственную логику развития. Даже ему, искушенному в амурных тонкостях, было трудно предугадать все неожиданные изгибы и завитки женской мысли. Муриллио любил подобные игры и играл в них до конца. Главное — не раздражать даму, тогда добьешься всего. Нехитрый и вечный секрет.

На балконе, где сидели Муриллио и его спутница, почти все столики пустовали. Богатые и знатные посетители этого заведения предпочитали сидеть в духоте роскошно убранного зала. Созерцание городской суеты всегда развлекало и успокаивало Муриллио. Его спутницу тоже — по крайней мере, сейчас. Вдобавок на шумном балконе было почти невозможно подслушать их разговор.

Заведение стояло на улице Моруля-ювелира. С балкона, естественно, была видна лишь ее противоположная часть. Взгляд Муриллио лениво скользил по стенам и окнам домов, как вдруг… Человек, стоявший у входа в лавку, был хорошо ему знаком. Муриллио чуть нагнулся и незаметно от спутницы протиснул руку сквозь каменные перила. Продолжая безотрывно глядеть на человека у входа, он несколько раз шевельнул пальцами.

Раллик Ном широко улыбнулся. Повернувшись, он неторопливо зашагал по улице и вскоре остановился, чтобы полюбоваться жемчугом, выставленным на лотке у входа в другую лавку. Владелец беспокойно шагнул навстречу Ному, однако тот двинулся дальше. Лавочник облегченно вытер пот со лба.

Муриллио вздохнул.

«Идиот!» — подумал он, глотая обжигающее вино.

Лицо, руки, походка и, конечно же, глаза — все выдавало в Раллике ассасина. Даже одежда. Ну что, спрашивается, он сейчас вырядился как палач?

Ном отличался удивительной прямолинейностью мышления и не любил разные там тонкости и оттенки. Между тем чувство опасности было развито в нем превосходно. Чем бы ни было вызвано это нарочитое фланирование по улице, Муриллио понял одно: Раллик стремится привлечь к себе внимание. Прием простой до… гениальности.

— Муриллио, а вам очень хочется попасть на празднество? — спросила женщина.

— Еще бы! Я никогда не был в таких больших и богатых домах.

— Да, комнат в доме госпожи Симталь предостаточно. Женщина погрузила в бокал свой изящный пальчик, затем слизала с него огненную жидкость. Бокал она держала в другой руке и внимательно разглядывала вино на свет.

— В нашем доме тоже хватает помещений. Не особо удобных, но пустых.

Приглашение. Ясное и недвусмысленное. От успеха нынешнего разговора зависел весь замысел Раллика и дальнейшие последствия. Муриллио отнюдь не возражал против любовных утех. Однако у женщины был муж, с которым ему очень не хотелось бы встретиться на поединке. Глотнув еще вина, Муриллио прогнал тревожную мысль.

— Я был бы счастлив появиться на празднестве у госпожи Симталь, но при одном условии. — Взгляд Муриллио сделался пристальным. — Сегодня я смогу вам уделить не более двух часов. Увы…

Муриллио нахмурился.

— Мне бы не хотелось компрометировать вас в глазах мужа и служить причиной семейных несчастий.

И он, и спутница знали: компрометация уже началась, и слухи могут дойти до ее мужа.

— Конечно, — с непривычной застенчивостью произнесла женщина. — Это было бы совсем ни к чему. Сколько приглашений вам нужно?

— Два, — ответил Муриллио. — Будет лучше, если меня увидят вдвоем с приятелем.

— Вы правы.

Муриллио с некоторой досадой поглядел на опустевший бокал.

— К сожалению, я должен откланяться, — сказал он и вздохнул.

— Я просто восхищаюсь вашей волей, — призналась женщина.

«На празднестве Геддероны это вряд ли тебя восхитит», — мысленно ответил Муриллио, поднимаясь со стула. Вслух же сказал:

— Я был счастлив, что судьба подарила мне эту встречу с вами. До вечера, госпожа Орр.

— До вечера, — ответила жена советника, делая вид, что рада окончанию скучной встречи.

Эта игра для публики вряд ли помогла ей. Несколько пар женских глаз видели их встречу.


Улица Моруля-ювелира оканчивалась у Серповидных ворот. Раллик прошел мимо двух караульных и, ощущая на своей спине их ошеломленные взгляды, двинулся дальше. Узкий проход в стене Третьего яруса вывел его на пандус, плавно поднимающийся вверх. Оцелот велел ему не таиться. Судя по жестам Муриллио, только слепец не разглядел бы в нем сейчас ассасина, но приказ есть приказ. Хотя, если честно признаться, сам Раллик тоже чувствовал себя довольно непривычно.

Караульные могли думать что угодно. Иметь внешность убийцы и быть убийцей — вещи разные. В этом городские законы отличались строгостью. Правда, на улицах Жемчужной Россыпи, куда сейчас шел Ном, к нему будут присматриваться очень внимательно. Ну и пусть. Он не собирался таиться. Даруджистанская знать держала целую свору караульных и шпионов, денно и нощно оберегающих ее покой.

«Вот и пускай отрабатывают свой хлеб», — подумал Раллик.

Аристократию он не жаловал, однако не испытывал к ней и свойственной простолюдинам ненависти. Их спесь, раздутое самолюбие, уязвляемое любой мелочью, наконец, их постоянные свары между собой приносили гильдии ощутимый доход.

Конечно, когда сюда придет Малазанская империя, гильдия, скорее всего, перестанет существовать. У малазанцев сообщества ассасинов — вне закона. По слухам, доходившим в Даруджистан из захваченных империей вольных городов, наиболее опытных и смышленых ассасинов малазанцы брали в свой «Коготь». Остальные просто исчезали. Да и аристократам не позавидуешь. Вон их сколько в Крепыше погубили. С появлением малазанцев здесь начнется совсем другая жизнь, и Раллику вовсе не улыбалось становиться ее частью.

Мысли мыслями, а дело делать нужно. Интересно, сумел ли Муриллио договориться насчет приглашений? От этого зависело все. Вчерашней ночью у них с Муриллио вышел по этому поводу затяжной и довольно горячий спор. Этот хлыщ предпочитал вдовушек. С замужними путаться он никогда не любил. Но Раллик твердо стоял на своем, и Муриллио наконец согласился.

Ассасин до сих пор гадал: почему же Муриллио так упорно отказывался? Первой мыслью Раллика было: возможно, боится дуэли с Турбаном Орром. Но Муриллио прекрасно владел шпагой. Они вдвоем достаточно упражнялись в разных укромных местечках. Казалось бы, в случае чего опасаться нужно не Муриллио, а Орру.

Нет, страх тут ни при чем. Скорее всего, у Муриллио существовало что-то вроде внутреннего кодекса чести. Они никогда не говорили о подобных вещах, и эта особенность характера его друга приоткрылась совсем случайно.

Раллик раздумывал о возможных последствиях такой щепетильности Муриллио, когда среди уличной толпы вдруг мелькнуло знакомое лицо. Ассасин остановился и огляделся по сторонам. Он даже не заметил, куда забрел. Раллик нахмурился и стал следить за знакомой фигурой.


Над головой синело предполуденное небо, кое-где подернутое серебристыми облачками. Крокус шел по Лазурной улице. Его окружало привычное столпотворение: торговцы, покупатели, праздношатающиеся. К стене Третьего яруса отсюда можно было подняться по любой из десятка улиц, ведущих вверх. Воришка задрал голову. Под солнцем зеленела патина крыши на колокольне Круля. Древняя башня как будто соперничала с помпезным Залом Величия, проглядывавшим между особняками Жемчужной Россыпи. Домишки Нижнего города, мимо которых шел сейчас Крокус, напоминали людей, израненных в сражениях или изможденных непосильным трудом. Их окна казались зрачками воспаленных глаз, сердито взирающих на пышность «оплота власти».

Крокус подумал, что колокольня Круля, должно быть, с язвительной насмешкой поглядывает на своего грузного соседа. Как ни пыжься, а ей пыль в глаза не пустишь — не такое видела. Он не любил ни Зал Величия, ни тех, кто там заседал. Чувство это не было изначальным, к Крокусу оно перешло от дяди Мамота — тоже язвительное и насмешливое. Оно подогревалось изрядной долей юношеского презрения ко всему, что имело запашок власти. Вряд ли Крокус особо задумывался над тем, что все его воровские похождения, по сути, обусловлены не чем-то иным, а все тем же язвительным презрением. До сих пор не думал он и о другой стороне своего ремесла: ведь он вторгался в чужие жилища и наносил ущерб хозяевам. Однако с некоторых пор Крокусу ни днем ни ночью не давало покоя видение: спальня младшей дочери Дарле и она сама, погруженная в безмятежный сон.

Постепенно до него дошло: видение повторяется не просто так. Крокус стал раздумывать и понял: ему нельзя было проникать в спальню девушки. Все эти знатные ублюдки, что толкались возле нее и пускали слюни, мечтая на ней жениться, никогда не ступали за порог ее спальни. Там был особый мир, куда, наверное, могли входить лишь мать и горничная. В том мире жили тряпичные куклы ее детства (знакомые женщины рассказывали Крокусу, что девушки порой любят поверять куклам свои сердечные тайны). Там было святилище. Храм, который он осквернил своим вторжением. Он украл не только драгоценности. Он похитил нечто более дорогое, чем золото и камни, — ее уединенность.

Крокус пробовал спорить с собой, убеждая себя, что дочь Дарле — всего-навсего одна из богатеньких молодых аристократок. Ей повезло родиться там, где люди не уповают на покровительство Моури. Быть может, она даже понаслышке не знает обо всех тяготах и невзгодах другого, настоящего мира, сильно отличающегося от ее уютного, защищенного мирка… Для Крокуса вторжение в ее спальню было сравнимо с изнасилованием. Напрасно он твердил себе, что и пальцем не тронул дочь Дарле. Ее-то не тронул, но жестоко нарушил цельность ее мира…

Раскаяние накатывало на Крокуса волнами. В таком плачевном состоянии он добрался до улицы Анисы-кудесницы и пошел дальше. Он мог сколько угодно твердить себе, что ненавидит богатых и знатных. Но их мир оказался изощреннее, показав Крокусу не оскаленную пасть, а кроткий лик. Жизненная дорога, столь простая и прямая, разбилась на сто тропинок, и каждая грозила увести в неизвестность. Ветерок расплескивал в воздухе сладковатые и терпкие ароматы лавок, торгующих пряностями и благовониями. У Крокуса царапало в горле, саднило в душе. Он слушал крики играющей ребятни, и они почему-то настраивали его на сентиментальный лад.

Миновав Гвоздичные ворота, Крокус вошел в переулок Оссерка. Отсюда начинался подъем к Жемчужной Россыпи, где в роскошных домах обитала даруджистанская знать. За спиной послышался цокот копыт. Воришке пришлось буквально вжаться в стену, пропуская внушительного вида карету. Он сразу узнал, кому принадлежит экипаж. Лошади неслись, сердито пофыркивая, равнодушные ко всем и вся, что оказывалось у них на пути. Люди торопливо отбегали прочь с дороги. Карета горделиво неслась по пандусу. Что ж, каков сам Турбан Орр, таковы у него и лошади. Говорят, высокомерие заразительно.

Когда Крокус достиг усадьбы Орра, карета давно успела проехать через внешние ворота. Четверо рослых караульных из личной охраны сановника вновь заняли свои места. Стена за их спинами была никак не ниже пятнадцати футов; вдобавок сверху торчали заржавленные железные шипы. Пространство стены ярко освещалось даже ночью — фонари располагались вдоль стены на расстоянии десяти футов. Не обращая внимания на караульных, Крокус прошел мимо. Попутно он прикидывал толщину стены. Где-то фута четыре. Основание стены по традиции было сложено из квадратных футовых плит. Крокус прошел еще немного и как бы невзначай повернул голову, оглядывая стену со стороны вливающегося в улицу тесного переулка. Ага, задняя дверь здесь всего одна и выходит почти на угол. Крепкая. Скорее всего, дубовая и с бронзовыми накладками.

Больше всего воришку порадовало отсутствие караульных возле задней двери. Переулок узкий, да еще и соседний дом тень отбрасывает. Крокус юркнул во влажный полумрак переулка. Он успел пройти не более трех десятков шагов, и вдруг чья-то рука, протянувшаяся сзади, зажала ему рот. Одновременно в бок уперлось острие кинжала. Крокус примерз к месту. Рука бесцеремонно развернула его назад. Глаза напавшего были хорошо знакомы воришке.

Раллик Ном убрал кинжал и отступил. Лоб ассасина был сердито нахмурен. Крокус облизал пересохшие губы.

— Раллик? Клянусь дыханием Беру, ну и напугал же ты меня!

— Это хорошо, что напугал, — ответил ассасин и приблизился к юнцу вплотную. — Слушай внимательно, Крокус: про усадьбу Орра и думать забудь. И чтобы я тебя здесь больше не видел.

Воришка неопределенно пожал плечами.

— Я всего лишь шел мимо. Возникла мысль.

— Так выкинь ее из головы, и поскорее.

Ассасин не шутил. Глядя на его поджатые губы, Крокус торопливо кивнул.

— Ну хорошо. Спасибо, Раллик, что предупредил.

Крокус быстро добрался до конца переулка и вновь попал в полосу яркого солнечного света. Глаза Нома он ощущал на себе до тех пор, пока не свернул в другой переулок, прозванный Предательским. Столь позорного названия переулок удостоился по одной-единственной причине: он оканчивался возле холма Верхних Висельников. На склонах пестрели яркие цветы. К вершине вели пятьдесят три ступени, поднимавшиеся спиралью. Над пятью помостами с перекладин свисали веревки. Ветер слегка раскачивал их петли, заставляя раскачиваться и черные тени, падавшие на помосты. Здесь казнили только важных преступников знатного происхождения. Последний из них был повешен несколько лет назад, зато в другом месте — гадробийских Нижних Висельниках — веревки растягивались, и их меняли каждую неделю.

Крокус сердито мотнул головой. Ему никак не удавалось остановить лавину вопросов, захлестывающих мозг. Интересно, Раллик видел, куда он пошел? Вряд ли. Скорее всего, ассасин оказался возле особняка Орра с определенной целью — убить сановника или кого-то из его окружения. Не каждый возьмется за такое. Но у кого же хватило смелости нанять ассасина для расправы с Орром? Наверняка кто-то из таких же аристократов. И все же его смелость бледнела перед смелостью Раллика, согласившегося осуществить чужой замысел.

Как бы там ни было, легковесно относиться к предупреждению ассасина нельзя. Так что о визите к Орру действительно придется забыть. Хотя бы на время. Крокус засунул руки в карманы. Мысли все так же неслись куда-то и упирались в невидимые стены. Неожиданно пальцы нащупали в недрах одного из карманов что-то круглое и твердое. Монета!

Крокус достал ее. Эту монету он подобрал в ночь расправы над ассасинами. Воришка вспомнил, как тогда, на крыше, нагнулся за ней и уберег голову от арбалетной стрелы. Откуда появилась монета — этого он не знал и даже не стал терзать себе мозги. Потом он и вовсе забыл про нее. Крокус остановился и стал разглядывать монету. На одной ее стороне красовался профиль молодого щеголя в странной плоской шляпе. У щеголя было удивленное лицо. По краю шли какие-то письмена. Они сильно отличались от знакомого наклонного шрифта его родного языка дару.

Крокус перевернул монету. Ну и диковина! На этой стороне было выбито лицо женщины, глядящей в противоположную сторону. И письмена тоже отличались; они залегали влево, чем-то напоминая игольные стежки. Лицо женщины (как и у мужчины, оно было молодым) поразило воришку своей холодностью и непреклонностью.

Металл был старинным, с медными прожилками и следами латуни вокруг профилей. Монета оказалась на удивление тяжелой. Если она и представляла хоть какую-то ценность, то исключительно своей редкостью. Крокусу доводилось видеть монеты из Каллоса, Генабариса, Амателя, а однажды он увидел сегулейскую монету с зазубренными краями. Но таких ему еще не встречалось.

Откуда же все-таки она появилась? Может, поддел ногой, пока пробирался по крыше? А может, прихватил у дочери Дарле вместе с драгоценностями? Оставалось лишь недоуменно пожимать плечами. Но что ни говори, очень вовремя он тогда за ней нагнулся!

К этому времени юный воришка добрался до Восточных ворот. Сразу за ними, вдоль дороги со звучным названием Трясучка, начиналось скопище лачуг и полуразвалившихся доми-Щек. Поселение называлось не менее звучно — Перетряс. Туда-то и направлялся Крокус. Днем Восточные ворота не закрывали. Через их узкое пространство лениво ползла вереница крестьянских телег. Протискиваясь между ними, Крокус заметил первые повозки беженцев из Крепыша. Этим людям посчастливилось убраться из города еще до начала штурма. Оставалось только гадать, каким чудом они проехали через расположение малазанских войск. Не меньшим чудом был их путь через засушливую Ривийскую равнину и Гадробийские холмы. Измученные, отчаявшиеся, они с удивлением смотрели на хлипкие оборонительные сооружения Даруджистана и понимали: здесь их ждет лишь короткая передышка. Однако усталость притупляла все остальные чувства.

Взбудораженный увиденным, Крокус прибавил шагу и вскоре подошел к покосившемуся деревянному строению местной таверны — самому крупному зданию во всем Перетрясе. Над дверью болталась вывеска, намалеванная задолго до рождения Крокуса. На вывеске было изображено странное существо — трехногий козел. Крокус забредал сюда достаточно часто и всякий раз удивлялся: ну при чем тут козел, если таверна называлась «Кабаньи слезы»? Вертя в руке монету, воришка толкнул дверь и вошел.

Несколько голов лениво обернулось в его сторону. Интерес был праздным, ибо сидевшие тут же вернулись к прерванной еде или питью. В сумраке дальнего угла Крокус заметил знакомую фигуру, отчаянно жестикулировавшую обеими руками. Облегченно улыбнувшись, воришка двинулся в угол.

— … и тогда Крюпп выскользнул из саркофага с такой умопомрачительной быстротой, что никто из стражников правителя этого даже не заметил. И стал думать Крюпп: ведь там было столько жрецов. О, как же им хотелось, чтобы затхлое дыхание мертвого правителя стало реже и он испустил бы дух. А сколько таких разгневанных духов Крюпп видел в глубочайших ямах Дрека. Они бубнили длинные перечни своих прижизненных грехов и умоляли о помощи, но мудрого Крюппа не обманешь! Духи мечтали лишь об одном — поглотить мою душу. Даже сейчас я вспоминаю об этом с содроганием. Крюпп всегда оставался недосягаемым для этой своры призраков с их жалкими взываниями к милосердию.

Крокус положил руку на широкое вспотевшее плечо Крюппа. Тот сразу же умолк и обернулся к юнцу.

— А, вот и ты! — воскликнул толстяк и обратился к своему единственному собеседнику: — Правильно говорят: ученик является, когда наступает время трапезы. Не знаю, готов ли он вкусить пищу мудрости, но от иной пищи явно не откажется. Крокус, дружище, устраивайся поудобнее… Эй, красавица! Неси сюда вашего лучшего вина, и поживей!

Крокус вперился глазами в человека, сидящего напротив Крюппа.

— Кажется, я помешал вашей беседе, — произнес воришка. Для собеседника Крюппа эти слова явились спасительной соломинкой. Он порывисто встал.

— Нет, молодой человек! — воскликнул он. — Не волнуйтесь, я и так собирался уходить. Честное слово! Всего наилучшего, дорогой Крюпп. Был рад с вами увидеться.

Коротко поклонившись, он удалился.

— Вечно он куда-то спешит, — пробормотал Крюпп и потянулся к оставленной кружке. — Нет, ты только взгляни! Он едва сумел выпить треть. Настоящее расточительство.

Крюпп залпом вылил в себя содержимое и вздохнул.

— Не зря говорят: то, что не выпьешь сам, может достаться Дессембрию.

— Это твой посредник? — спросил Крокус.

— Хвала небесам, нет, — ответил Крюпп, вытирая рот. — Беженец из Крепыша, потерявший не только дом, но, похоже, и смысл жизни. К счастью, блистательное чутье Крюппа вовремя подсказало, когда…

— Найдется благовидный предлог спровадить его с глаз подальше, — со смехом договорил Крокус.

Крюпп проворчал что-то невразумительное. Служанка принесла глиняный кувшин. «Лучшее вино» откровенно попахивало кислятиной. Крюпп наполнил кружки.

— А теперь Крюпп не может не задаться вопросом: зачем опытному в нечестивых делах оболтусу понадобилось вдруг увидеться с его старым учителем? Или удача вновь тебе улыбнулась и ты явился сюда с добычей, которую нужно надлежащим образом пристроить?

— В общем, да… то есть не совсем.

Крокус оглянулся по сторонам и наклонился к уху Крюппа.

— Я насчет того, что приносил в прошлый раз, — прошептал он. — Ты ведь продал мой навар?

Крюпп тоже пододвинулся ближе.

— Ты говоришь о штучках из дома Дарле? — прошептал толстяк, шевеля бровями.

— Да, о них. Ты их распродал?

Крюпп вытащил из рукава носовой платок и обтер вечно потеющий лоб.

— Мой юный друг. Все эти нелепые слухи о войне переполошили перекупщиков. Я очень рассчитывал продать твой навар, но пока не успел, в чем Крюпп и вынужден сознаться.

— То, что надо!

Крюпп мог ожидать от юнца чего угодно, только не такого восклицания. Он зажмурил глаза, потом чуть приоткрыл и кивнул.

— Понимаю. Мой юный друг желает получить все упомянутые вещицы обратно, чтобы попытаться сбыть их где-нибудь на более выгодных условиях.

Крокус растерянно заморгал.

— Нет… то есть да. Я хочу их забрать. Но я не собираюсь искать других посредников, Крюпп. Я и дальше буду притаскивать все тебе. Ты мне эти вещи верни. Нужно.

Крокус густо покраснел. Хорошо, что в сумраке Крюпп не видел его пунцовые щеки.

— Пойми, Крюпп, тут особый случай.

На круглом лице толстяка появилась лучезарная улыбка.

— Я все понимаю, мой юный друг. Наша жизнь непредсказуема, и в ней возникают неожиданные ситуации. Если бы некоторые прислушивались к словам Крюппа… Хорошо. Сегодня вечером ты все получишь назад. Договорились? И больше об этом ни слова… Дружище, а что ты вертишь в руке? Еще какая-нибудь безделушка?

Крокус недоуменно посмотрел на Крюппа, потом на собственную руку.

— Совсем забыл. Да, какая-то монета, — объяснил воришка, показывая монету Крюппу. — Подобрал ее ночью, когда навещал Дарле. Странная она. На каждой стороне — по лицу. Видишь?

— На каждой? Как интересно. Не позволишь ли ты Крюппу разглядеть ее получше?

Крокус подал ему монету, а сам потянулся за кружкой.

— Знаешь, я подумывал заглянуть в гости к Орру, — небрежно бросил юнец, не сводя глаз с толстяка.

— М-да. — Крюпп безостановочно вертел монету. — Отвратительная чеканка, — пробормотал он. — И сплав никуда не годится. Говоришь, хочешь заглянуть к Орру? Крюпп посоветовал бы тебе быть очень осторожным. Дом сановника хорошо охраняется… Нет, литейщика, который позволяет себе плодить такое барахло, Крюпп прямиком отправил бы на виселицу. Поскупился на хороший металл, взял черновую медь* {3}. И латунь из дешевых сортов. Жара пожалел, скупец… Крокус, я могу попросить тебя об одолжении? Выйди наружу и посмотри, не видно ли на дороге красно-зеленой повозки? Тут один торговец должен ехать в город. Мне нужно с ним свидеться. Крюпп будет тебе очень признателен.

Крокус встал и вышел на крыльцо. По дороге ехало достаточно повозок, но ни одна даже близко не напоминала указанную Крюппом. Пожав плечами, воришка вернулся обратно и плюхнулся на стул.

— Сколько ни смотрел — ничего похожего, — сказал он.

— Спасибо, что не поленился взглянуть.

Крюпп положил монету на стол.

— Безделушка; таковы слова мудрого Крюппа. Может, правда, и найдется любитель диковин, который купит ее у тебя. Но стоит она сущие гроши.

Крокус опустил монету в карман.

— Оставлю себе. На удачу.

Крюпп удивленно вскинул брови. Глаза у него радостно вспыхнули, но Крокус смотрел не на толстяка, а на кружку с вином. Крюпп вздохнул.

— Мой юный друг, я вынужден тебя покинуть. Дела, вечные дела не дают бедному Крюппу спокойно посидеть. Вечером надеюсь вновь с тобой увидеться.

Крокус торопливо допил остатки вина.

— Можем пойти вместе.

— Замечательно. — Крюпп грузно поднялся и отряхнул крошки. — Так идем?

Крокус удивленно разглядывал свою руку.

— Мой юный друг, чем вызван твой удрученный взгляд? — торопливо спросил Крюпп.

Воришка стыдливо отвернулся и опять покраснел.

— Да ничего особенного. Воск забыл из кармана вытащить. Сунул руку, а он расплавился. Сидел, видно, на нем.

Крокус потер пальцы о штанину.

— Пошли, Крюпп.

— Сегодня на редкость великолепный день для прогулок, о чем со свойственной ему мудростью возвещает Крюпп.


Улица вполне оправдывала свое название — Круглая. Она вилась вокруг заброшенной башни, радуя глаз многочисленными разноцветными навесами над лавками. Лавки, где торговали драгоценностями, соседствовали с мастерскими золотых дел мастеров и ювелиров. Столь дорогой и деликатный товар нуждался в надежной охране. Она в этом месте была своя, и караульные неустанно вышагивали взад-вперед, поглядывая на публику. Кое-где лавки стояли не впритык, а разделялись узкими кривыми проходами, и каждый непременно упирался в полуразвалившуюся башню.

С башней Советника (так она называлась) было связано немало историй об умопомешательстве и загадочных смертях. Особенно их любили рассказывать владельцы лавок, чьи кладовые почти вплотную примыкали к «нечистому» месту.

Над Круглой улицей, как, впрочем, и над всем Даруджистаном, опускались сумерки. Толпа прохожих значительно поредела, а лица караульных сделались настороженнее. То здесь, то там лязгали опускаемые решетки. К этому времени мастерские и большинство лавок уже закрылись, а возле пока еще открытых зажглись газовые фонари.

Спустившись с Третьего яруса, Муриллио неторопливо шел по Круглой, поглядывая на зарешеченные окна лавок. На нем был ярко-синий плащ, купленный в одном из самых дорогих торговых заведений. Богатый горожанин, забредший сюда в довольно поздний час, вызывал меньше подозрений, чем какой-нибудь оборванец.

Дойдя до нужной лавки, Муриллио толкнул ее дверь. Окна двух соседних лавок были темны. Хорошо, лишние глаза ни к чему. За прилавком, словно хищная птица, примостился хозяин — узколицый человек с крючковатым прыщавым носом. Его морщинистые руки покрывала паутина тонких сероватых шрамов, чем-то похожих на следы птичьих лап, отпечатавшихся во влажной глине. Хозяин негромко барабанил одним пальцем по темному дереву прилавка. Услышав шаги, он сразу же устремил на вошедшего свои цепкие блестящие глазки.

— Это заведение Карута Тальентского? — спросил Муриллио.

— Да. Карут перед вами, — мрачно сообщил лавочник, словно избранное ремесло было его тяжким жизненным бременем. — Не угодно ли взглянуть на тальентские жемчуга, оправленные в червонное золото, добытое на приисках Моапа и Золотого пояса? Ничего подобного вы больше не сыщете во всем Даруджистане.

Наклонившись вперед, хозяин вдруг сплюнул на пол. Муриллио невольно отступил вбок.

— Вижу, день не баловал вас покупателями? — спросил щеголь в синем плаще, поднося к губам шелковый носовой платок.

Лицо Карута помрачнело еще сильнее.

— Всего один, — признался он. — Смотрел гоалисские самоцветы. Камешки редчайшие. Встречаются не чаще драконьего молока. Земля очень не любит с ними расставаться. Их приходится забирать у нее силой. Каждый самоцвет стоил жизни едва ли не сотне рабов.

— Раллик? — позвал он. — Ты здесь, Клобук тебя накрой?

— Ты опоздал, — послышалось сзади.

Муриллио стремительно обернулся, одновременно успев выхватить из ножен дуэльную шпагу и перебросить ее в левую руку. В правой блеснул короткий кинжал. Муриллио встал в оборонительную позицию и… тут же убрал оружие.

— Что за дурацкие шутки, Раллик? — сердито прошипел он. Ассасин, ухмыляясь, смотрел на рукоятку шпаги, которая еще мгновение назад могла проткнуть ему живот.

— Приятно видеть, друг мой, что ты не утратил проворства. Вино и сласти не сделали тебя неуклюжим. Похвально.

— Я думал, ты ждешь меня внутри башни.

— Ты что, спятил? — испуганно покосился на него Раллик. — Это ж нечистое место.

— А я думал, что ассасины просто напридумали разных небылиц, чтобы меньше народу сюда шлялось, — сказал Муриллио.

Раллик направился к низкой террасе. Когда-то с нее открывался вид на сад. Белые каменные скамейки, видневшиеся в желтоватых зарослях травы, казались костями какого-то чудовища. Догнав друга, Муриллио увидел под террасой мутный, забитый водорослями пруд. Оттуда доносилось переливчатое кваканье лягушек. В воздухе надсадно звенели комары.

Раллик принялся очищать скамейку от прошлогодних листьев.

— Бывают ночи, когда духи собираются возле арки. Если они заметят человека, то начинают умолять выпустить их наружу. Или угрожать разными бедами, если он этого не сделает. Но за пределы арки им не выйти.

Муриллио смотрел на башню.

— А дух Советника — он тоже здесь?

— Нет. Говорят, что этот безумец спит внутри. Все духи заперты в его кошмарных снах. Он крепко держит их, и даже Клобук бессилен прижать их к своей холодной груди. Хочешь узнать, откуда появились эти духи? — ухмыляясь, спросил Муриллио. — Войди под арку и сам все узнаешь.

Лавочник поежился и стрельнул глазами по сторонам.

— Я держу их в кладовой. Опасно выставлять такой товар на всеобщее обозрение. Не ровен час, кто-то поддастся искушению завладеть ими. А нам здесь кровопролития не надобно.

Муриллио кивнул.

— Мудрое правило. И как, купил он что-нибудь?

Карут осклабился, показывая сгнившие зубы.

— Всего один, зато самый лучший. Идемте, я покажу вам остальные.

Лавочник открыл боковую дверь.

— Ступайте за мной.

Муриллио оказался в помещении со стенами, занавешенными черным. В воздухе пахло застарелым потом. Держа в руке фонарь, Карут отодвинул занавеску и прошел на другую половину. Здесь зловоние ощущалось еще сильнее. Лавочник пропустил Муриллио и тут же задернул занавеску.

— Я стараюсь не держать на прилавке ничего ценного. Так, камешки-блестяшки. Но оставлять надолго лавку тоже не могу. Мало ли кого принесет нелегкая.

Карут толкнул часть задней стены, оказавшейся потайной дверью. Дверь неслышно повернулась на хорошо смазанных петлях.

— Ползите к своему Раллику и передайте ему, что гильдии не нравится его щедрость относительно наших секретов. Он поймет. Ну, ступайте!

Муриллио встал на колени, ибо только так можно было протиснуться в узкий лаз. К счастью, дальше лаз расширялся и выводил наружу. Дверь за ним закрылась. Пачкая богатое одеяние, Муриллио сделал несколько шагов и выбрался на свежий вечерний воздух. Башня Советника находилась совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Дорожка с остатками каменных плит вела к темной входной арке. Что находилось внутри — разглядеть было невозможно.

Дорожка давным-давно поросла кустарником. Муриллио шел осторожно, чтобы не зацепиться и не порвать свой великолепный плащ. Так он добрался до арки.

Муриллио поднялся с явным намерением последовать совету, однако Раллик с силой ухватил его за полу плаща и выразительно замотал головой.

— С этим не шутят.

— Благодарю за предупреждение, — язвительно бросил Муриллио, снова усаживаясь.

Раллик отмахнулся от прилипчивых комаров, потом спросил:

— И как наши успехи?

— Можешь убедиться. — Он достал из плаща изящный свиток, перевязанный голубой ленточкой. — Госпожа Орр прислала с самым надежным из ее слуг. Два приглашения на празднество к Симталь, как и обещала.

— Мило. У Крюппа нос не вытянулся от зависти?

— Он пока не знает. Кстати, днем я его видел. Похоже, наш толстяк был озадачен странным требованием Крокуса. — Муриллио задумался. — Правда, все сплетни и новости имеют странное обыкновение стекаться в мозг Крюппа. Но, думаю, вряд ли этот коротышка подозревает, что мы завариваем кашу.

— О каком это странном требовании Крокуса ты сказал? — спросил Раллик.

— Сам до сих пор удивляюсь. Вчерашним вечером я заглянул в «Феникс». Представляешь, Крюпп возвращал Крокусу последний навар мальчишки. Не думаю, чтобы наш сопляк решил выбраться из-под прикрытия Крюппа — тогда бы об этом сразу стало известно.

— А-а, разные драгоценные штучки. Где Крокус их позаимствовал?

— У Дарле, — ответил Муриллио, сам удивляясь своим словам. — И стянул он их не из какой-то гостиной, а у младшей дочери сановника. Каково? Это все равно что поцеловать Геддерону! Девица не пропускает ни одного бала. За ней целый рой богатеньких хлыщей увивается, разодетых в фижмочки-кружавчики. А наш оборванец распихал их всех локотками и влез к ней прямо в спальню! Думал, наверное: выгодно сбудет навар, разживется деньгой. А вместо этого втюрился по уши. Уж не знаю: то ли вернуть награбленное решил, то ли оставить себекак память. Но скажу одно: из всех несбыточных мечтаний Крокусу достались самые скверные.

— Кто знает, — задумчиво произнес Раллик. — Может, не такие уж безнадежные. Если сказать его дядюшке…

— Думаешь подтолкнуть мальчишеские бредни в нужном направлении? Впрочем, почему бы и нет? Мамот будет доволен.

— Не торопись, — возразил ассасин. — Крокус, может, и желает сделаться образованным человеком и обзавестись манерами. Но здесь любая магия бессильна. Парню придется круто менять свою жизнь, а на это уже нужны нешуточные силы. Одно дело охать и вздыхать, и совсем другое — прекратить шляться по улицам и забыть про воровское ремесло.

— Видно, я напрасно сую нос не в свои дела. Тоже спаситель юных душ! — язвительно бросил Муриллио.

— Не такое уж плохое это занятие, — на удивление мягко сказал Раллик.

В тоне друга не было и намека на издевку. Муриллио вздохнул.

— Просто мы забыли, как когда-то нас самих распирало от надежд и мечтаний.

— Зато теперь мы знаем, что некоторые мечтания уводят слишком далеко. Иногда на тот свет. Крокус очень высоко замахнулся. Лучше предостеречь его сейчас, пока молодцы Дарле не чикнули ему по горлу и не скинули в сточную канаву… Но ты прав, мы забыли. Крюпп, наверное, вообще не помнит, когда был юнцом.

— А вот здесь ты ошибаешься, — усмехнулся Муриллио. — Крюпп помнит все и постоянно шерстит свою память. Он опасается, что его раскроют.

— Раскроют? — насторожился Раллик.

Муриллио сейчас занимали иные мысли. Но уловив настороженность друга, он повернулся к ассасину и беспечно улыбнулся.

— Да. Раскроют и убедятся, что Крюпп всего-навсего болтун. И чего он про себя разные небылицы плетет? Скользкий он — наш дорогой друг Крюпп.

Раллик тоже усмехнулся. Лягушачий концерт в пруду сделался нестерпимо громким. Комары совсем остервенели.

— Ты прав. Крюпп и впрямь скользкий. Ассасин встал.

— Пора. Каруту надо закрывать лавку.

— Идем.

Они покинули террасу. Между ног вились клубы тумана. Уходя, Муриллио еще раз оглянулся на арку. Никаких духов или призраков он не увидел, только стену тьмы. Как ни странно, эта тьма пугала его сильнее, чем сонм извивающихся теней.


Кабинет Барука заливало яркое утреннее солнце. Оно струилось через широкое окно, а поскольку створки окна были приоткрыты, вместе с солнцем внутрь попадал и теплый ветер, принося с собой звуки и запахи улицы. Алхимик еще не одевался. Накинув халат, Барук сидел на высоком табурете за столом. Перед ним лежала расстеленная и закрепленная по углам карта. Правая рука алхимика то и дело тянулась к изящной серебряной чашечке, чтобы обмакнуть туда кисть.

На карту ложились все новые и новые красные мазки. Барук закрашивал генабакийские земли, что уже находились под властью Малазанской империи. Вся северная часть континента превратилась в одно сплошное красное пятно. Маленькая чистая полоса к югу от Чернопсового леса обозначала войска Каладана Бруда, две полоски потоньше — Малиновую гвардию. Всех их сдавливало красное кольцо, которое затем превращалось в жирную красную полосу, тянущуюся до самого Крепыша и оканчивающуюся у северной кромки Талинских гор.

Сейчас Барук старательно отмечал на карте южную границу малазанских захватов. Голоса, доносившиеся с улицы, сделались слишком уж громкими и назойливыми.

«Опять дорогу чинят», — решил алхимик, слыша скрип лебедки и брань рабочих, которым докучали зеваки.

Потом голоса смолкли, а следом раздался не то громкий щелчок, не то хлопок. От неожиданности Барук подпрыгнул и локтем опрокинул чашечку. Красные чернила хлынули на карту. Алхимик отпрянул и вполголоса выругался. Красный ручеек накрыл Даруджистан и теперь двигался на юг, к реке Катлин. Барук встал с табурета и, схватив тряпку, принялся вытирать перепачканные руки. Он был изрядно встревожен. Случившееся никак не назовешь досадной оплошностью и не спишешь на собственную неловкость. Это знак, и очень дурной знак. Барук прошел к окну и высунул голову.

Внизу, почти под самым окном, вовсю кипела работа. Несколько ремесленников непонятно зачем корежили дорогу. Двое из них, рослых и потных от натуги, махали кирками, выковыривая камни, которые трое других передавали по цепочке и складывали в аккуратные кучки. Чуть поодаль, прислонившись спиной к повозке, стоял их старший с чертежом в руках.

Барук нахмурился.

— В прошлом году только заново мостили всю улицу. Что, опять фасон не тот? — сердито произнес он, адресуя свой риторический вопрос неведомо кому.

В дверь негромко постучали.

— Заходи, Роальд, — сказал Барук.

Слуга вошел и остановился у двери.

— Господин, пришел один из ваших людей.

Барук взглянул на залитую чернилами карту Генабакиса.

— Пусть немного обождет.

— Как скажете, господин.

Роальд неслышно удалился. Алхимик свернул испорченную карту. В коридоре послышался знакомый громкий голос, перемежаемый полушепотом Роальда. Барук едва успел спрятать карту и запереть шкаф, как дверь распахнулась и в кабинет ввалился Крюпп. За его спиной, в дверном проеме, виднелась недовольная физиономия Роальда. Алхимик отпустил слугу и покосился на пестро и неряшливо одетого Крюппа.

— Доброе утро, мой друг, — не особо приветливо поздоровался Барук.

— Более чем доброе, мой дорогой Барук, являющийся верным другом Крюппу. Просто восхитительное. Вы уже успели насладиться свежим утренним воздухом?

Барук повернулся к окну.

— К сожалению, под моим окном с утра слишком пыльно.

Крюпп принялся обтирать вспотевший лоб.

— Да, уважаемый Барук. Крюпп припоминает: когда он шел сюда, его взор действительно привлекли какие-то ремесленники. Их работа, как и их речи, не блистала изысканностью. 1 Но, увы, кто-то вынужден заниматься этим ради наших повседневных нужд.

Барук молча указал ему на кресло. Крюпп сел и широко улыбнулся.

— Если с утра солнце так печет, что же будет к полудню? посетовал толстяк, умильно косясь на графин с вином, стоявший на полке очага.

Барук оставил его намеки без внимания. Алхимик еще раз выглянул в окно, потом оперся о подоконник, пытаясь угадать, что скрывается за младенчески невинной улыбкой Крюппа.

— Что слышно? — осторожно спросил Барук, не любивший долгих прелюдий.

— Вас интересует, что слышал Крюпп? Проще спросить, чего Крюпп не слышал?

— А нельзя ли все-таки обойтись без словесных излишеств? — хмуря брови, осведомился Барук.

Крюпп заелозил в кресле и опять приложил платок ко лбу.

— Несносная жара!

Заметив посуровевший взгляд алхимика, Крюпп продолжал:

— Теперь о новостях. — Он наклонился вперед, понизив голос до шепота. — Многое слышал Крюпп в укромных уголках таверн, у дверей полуразвалившихся лачуг на грязных улицах. Не меньше поведали ему отвратительные ночные тени, которые…

— Ты прекратишь ходить кругами?

— Разумеется, почтенный Барук. Итак, ветер донес до Крюппа слух. Ни много ни мало, слух о войне между ассасинами. Гильдия теряет своих людей. Так сказал Крюппу ветер.

Барук отвернулся к окну.

— А городское ворье тоже участвует в этой войне?

— Крыши становятся все опаснее. Некто может отправиться за добычей и упасть вниз с перерезанным горлом. Думаю, многие предпочтут поберечь собственную глотку.

— Где Раллик?

— Куда-то исчез, — моргая, ответил Крюпп. — Крюпп уже несколько дней его не видел.

— Эта война… она не является обычной междоусобицей ассасинов?

— Нет.

— А о тех, кто вмешался, что-нибудь известно?

— Тоже нет.

Барук присмотрелся к ремесленникам. Похоже, те больше препирались друг с другом, нежели работали. Стычки между ассасинами бывали и раньше, но Воркане всегда удавалось гасить их, не давая перерасти в войну. Конечно, гильдия представляет собой значительную силу, однако империя сильнее… разумеется, если это дело рук малазанских «когтей». Но во всем этом было что-то странное, нечто противоречащее обычному ходу событий. Завоевывая другие вольные города, империя нередко прибегала к услугам местных гильдий, превращая их в отряды «Когтя». Однако вспыхнувшая сейчас война, откуда на нее ни взгляни, представлялась какой-то бессмыслицей. Неясность ее причин тревожила алхимика сильнее, чем она сама.

Услышав за спиной сопение, Барук вспомнил про Крюппа. Он повернулся к толстяку и с улыбкой сказал:

— Благодарю тебя за новости, Крюпп. Если это все, что ты собирался мне сообщить, не буду тебя задерживать.

Глаза Крюппа неожиданно блеснули. Толстяк на удивление проворно вскочил с кресла.

— Мой дорогой Барук, у Крюппа есть для вас еще кое-что.

Алхимик кивнул.

— Повествование сие весьма малодоступно уму и вдобавок отличается запутанностью, — начал Крюпп, двигаясь к окну. — Самое большее, что удалось Крюппу, — это сделать некоторые догадки, опираясь на свои разносторонние дарования. Все, о чем сейчас повествует Крюпп, родилось в его голове в часы отдохновения от азартных игр и прочих занятий. Думаю, вы согласитесь с тем, что видите перед собой адепта. Находясь под влиянием опоннов, адепт способен слышать, видеть, обонять и осязать малейшие изменения в окружающем мире. И тогда обыкновенный ветер становится удивительным рассказчиком. Ветер приносит сладостные флюиды, исходящие от женской половины опоннов — госпожи Удачи. Но одновременно ветер несет и горечь предостережения мужской их части — господина Смеха.

Крюпп пристально взглянул на алхимика.

— Я достаточно ясно выражаюсь, господин Барук?

— Пока что я понял одно: твое известие каким-то образом связано с опоннами, — стараясь быть терпеливым, ответил алхимик.

Крюпп наклонил голову, разглядывая перекопанную проезжую часть улицы.

— Возможно. Возможно, однако, что они предприняли ложный выпад, дабы сбить с толку глупого Крюппа.

«Глупого? — подумал Барук. — Можешь не прибедняться, дружище: еще никто не назвал тебя дураком».

— Откуда мне знать? — вздохнул Крюпп.

Он разжал пальцы. На ладони лежал плоский кусочек воска.

— Видите этот слепок, господин Барук? Никто не знает, где и когда появился оригинал, оставивший на нем свои очертания. Многие жаждут заполучить оригинал, испытать его холодное прикосновение, ставящее на карту очень многое, в том числе и жизнь. Вам не составит труда определить по слепку, чем является оригинал. В единственном числе такой кругляш летит к ногам нищего. В большом количестве эти кругляши служат удовлетворению прихотей людей богатых и имеющих власть. Нередко подобный кругляш уходит от прежнего владельца со следами его крови, отягченный множеством дурных дел. Но достаточно легкого дождичка, и кровь смывается. Кругляш вновь соблазнительно блестит и привлекает собой очередного охотника за удачей, который ничего не подозревает об истинной стоимости кругляша. Отсюда, заключает Крюпп, большинству людей этот предмет покажется никчемным и недостойным внимания. Однако есть и те, кто упорствует в иной точке зрения.

У Барука сдавило грудь. Внутри все пылало. Дыхание превратилось в муку. Слова Крюппа привели его туда, где все недвусмысленно намекало на обширнейший свод знаний, собранных чьей-то уверенной, твердой и умелой рукой. Казалось, рука не только собрала их, но и скрупулезно запечатлела на пергаменте. В мозгу алхимика появилось видение: громадная библиотека; черные полки, уходящие вдаль, и на каждой — плотные ряды книг в кожаных переплетах и пожелтевших свитков. Письменный стол, щербатая поверхность которого вся в чернильных пятнах. Барук сумел лишь мельком оглядеть эту сокровищницу. Она находилась в уме Крюппа. Святилище, двери которого заперты для всех, кроме самого Крюппа.

Барук заставил себя вернуться в окружающий мир.

— Ты говоришь о… монете, — медленно произнес он, не сводя глаз с воскового кусочка.

Крюпп положил слепок на широкий подоконник.

— Обратите внимание на схожесть профилей, господин Барук. Я оттиснул на воске обе стороны монеты.

Отступив на шаг, Крюпп вновь извлек платок и приложил к взмокшему лбу.

— До чего же сегодня жарко!

— Налей себе вина. Может, оно тебя освежит, — пробормотал Барук.

Едва Крюпп направился к полке с графином, алхимик сразу же открыл свой Путь. Взмахнув рукой, Барук поднял кусочек воска в воздух и заставил парить на уровне глаз. Рассмотрев женский профиль, алхимик кивнул. Кусочек перевернулся обратной стороной, показав ему профиль молодого мужчины. Барук моргнул. Опять женщина. Неожиданно восковой кругляш начал вращаться, словно сам был монетой. Барук во все глаза следил за его вращением. Внутри головы раздался тихий, но вполне отчетливый звон. Звон стал нарастать, и вместе с ним нарастала тяжесть. Магический Путь алхимика старался противостоять ей и вдруг, не выдержав, захлопнулся. Откуда-то издалека слышался голос Крюппа:

— Теперь вы убедились, господин Барук, что даже восковой слепок несет в себе дыхание опоннов. Каким бы сильным ни был маг, его Путь не сможет противостоять силе богов.

А кругляш, подернутый серебристой дымкой, продолжал вращаться перед глазами верховного алхимика Барука. На лицо ему упали капельки расплавленного воска. Алхимик отшатнулся. Охваченный голубоватым пламенем, восковой кругляш быстро таял. Еще через мгновение он совсем исчез, а вместе с ним исчез и звон.

От внезапной тишины у Барука сильно заболела голова. Дрожащей рукой он оперся о подоконник и закрыл глаза.

— У кого сейчас сама монета? — охрипшим голосом спросил он Крюппа. — У кого она?

Крюпп снова стоял рядом.

— Лежит в кармане у одного юного оболтуса, — беспечно ответил толстяк. — К счастью, парень хорошо знаком не только Крюппу, но и остальным вашим помощникам: Муриллио, Раллику и Коллю.

Барук открыл глаза.

— Это не просто совпадение, — прошептал алхимик.

В нем затеплилась слабая надежда. Быть может, еще не все потеряно для Даруджистана… А если все? Опонны — игроки азартные. Когда они вступают в игру, жизнь какого-то города для них не важнее песчинки под ногами.

— Собери всех, кого только что упомянул, — велел он Крюппу. — Они верно служили мне в прошлом. Думаю, послужат и сейчас, невзирая на недоразумения, которые происходили между нами. Тебе понятны мои слова?

— Крюпп постарается передать слово в слово все, что услышал от вас, господин Барук. Правда, не уверен, сумею ли я разыскать Раллика. Он занят делами гильдии. Зато Колль наверняка примет ваши тревоги близко к сердцу, и они вновь придадут его жизни смысл. В чем будет заключаться миссия, которую вы нам поручаете?

— Защищать этого юного оболтуса с монетой в кармане. Следить за ним. Особо следить за тем, кто из опоннов покровительствует ему, а кто относится равнодушно или даже враждебно. Непременно разыщи Раллика. Слышишь, Крюпп? Если мальчишка окажется под влиянием господина Смеха — мужской ипостаси опоннов, — без дарований нашего ассасина будет не обойтись.

Крюпп понимающе заморгал.

— Будем надеяться, что судьба окажется милосердной к юному Крокусу.

— Крокусу? — переспросил Барук. — Постой. Кажется, я где-то слышал это имя.

Крюпп пожал плечами.

— Сейчас это не имеет значения. Спасибо тебе, Крюпп.

Алхимик снова повернулся к окну.

— Я должен быть осведомлен обо всем, что связано с этим… Крокусом.

— Разве Крюпп может держать в неведении своего дорогого друга Барука? — спросил толстяк и поклонился. — Благодарю вас за превосходное вино. Оно меня замечательно освежило.

Крюпп ушел. Барук слышал, как закрылась дверь. Алхимик рассеянно глядел на уличную суету, отчаянно пытаясь совладать с тисками страха. Барук отнюдь не был трусом. Но хвалиться своей смелостью в подобной ситуации мог только последний дурак. Опонны имели обыкновение разрушать самые тонкие и тщательно продуманные замыслы. Баруку претила сама мысль положиться на волю случая. И вместе с тем он уже не брался что-либо предвидеть или предсказывать. Все могло разлететься в прах или, наоборот, пройти с сумасшедшим успехом. Монета вращалась, а с нею вращалась и судьба Даруджистана.

Хорошо, что императрица Ласэна была обыкновенной женщиной. Впрочем, и ее действия по непредсказуемости подчас могли сравниться с капризами опоннов. Барук обхватил лоб. олова просто раскалывалась. Надо позвать Роальда; пусть приготовит целебный настой. Барук опустил руку и заметил, что она вся в красных пятнах. Ах да, красные чернила, въевшиеся в кожу. Алхимик облокотился о подоконник. Сквозь облака пыли, плававшие здесь по милости ремесленников, виднелось море даруджистанских крыш.

— Ты — не опонны, императрица Ласэна, — вслух произнес он. — Твои шаги я еще способен просчитать и предвидеть. Уверен: посланники Малазанской империи просочились в город. Пока они действуют тихо и скрытно. Но не сомневайся: я обязательно найду их. С помощью ли опоннов, или без них, но найду.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Миссия

Марионетки на поле пляшут,

управляемые опытными руками;

я неуклюже бреду среди них,

запутываясь в хитросплетенье нитей,

рискуя споткнуться на каждом шагу.

Взбешенный безумием их ужимок,

я только и могу что браниться.

Моя жизнь не будет похожей

на лихорадку их плясок;

я тоже танцую,

но не так, а по кругу.

Клянусь на могиле Клобука:

вихлянья бессвязные эти —

редчайшее танца искусство.

Болтовня дурака. Тений Буле (даты жизни неизвестны)

ГЛАВА 8

Сошел он к мертвым подданным своим

и равным стал им…

Герб сломлен прежний;

ей не терпелось скрыть следы,

убрав их, как песок, политый кровью,

впитавший жизни

и императора, и первого меча;

сколь страшным было это вероломство…

Он, старой гвардии солдат,

неистовство империи умел он

сдержать и сдерживал не раз;

пал замертво, не отступив,

и тем остался в памяти Ласэны

укором вечным,

тягостным виденьем,

которое глаза ей колет до сих пор.

Не ждал он смерти,

был к ней не готов,

и, оказавшись средь мертвых

подданных своих,

назад вдруг оглянулся

и понял, что его сгубило;

все промахи свои былые

увидел… и проклял эту правду.

«Сжигатели мостов». Тук-младший

Утреннее небо напоминало кусок железа с полосами ржавчины. Сержант Бурдюк, взгромоздившись на здоровенный валун, оглядывал подернутые туманом воды Лазурного озера. Над далеким противоположным берегом слабо светилось зарево Даруджистана. Ночной перелет через горы оказался занятием не из приятных. Кворлы угодили в самую гущу трех гроз. Возможно, грозы тоже воюют друг с другом; в таком случае отряд сержанта появился в разгар их битвы. Просто чудо, что ни один кворл не кувырнулся вниз. Когда подлетали к Лазурному озеру, дождь прекратился. Воздух был прохладным и влажным.

За спиною Бурдюка послышались шаги, сопровождаемые характерными щелчками и причмокиваниями морантской речи. Пробираясь меж замшелых камней, к берегу спускался Калам и с ним какой-то черный морант. На вершине холма дремали деревья с красными стволами, чем-то напоминавшие бородатых караульных. Еще дальше темнели горы. Сержант с наслаждением втягивал в себя бодрящий утренний воздух.

— Зеленые моранты расщедрились, — сказал Калам. — Привезли больше, чем мы просили. То-то Скрипач с Ежом обрадуются.

Бурдюк повернулся к черному моранту.

— А я думал, что у вас запас таких гостинцев подыстощился.

Шлем с полуоткрытым забралом не позволял увидеть лицо морантского воина. Глуховатый его голос раздавался словно из пещеры.

— Смотря для кого, Крадущаяся Птица. Мы тебя знаем. Ты — один из «сжигателей мостов». Ты крадешься в тени врагов, чтобы потом ударить по ним. Морантам всегда будет чем тебе помочь.

Эти слова удивили и смутили Бурдюка. Он даже отвернулся.

— Ты спрашивал о судьбе нашего соплеменника, — продолжал черный морант. — Однорукого воина, который много лет назад сражался рядом с тобой на улицах Натилога. Он жив.

Сержант глотнул сладковатый, пахнущий лесом воздух.

— Спасибо за известие, — сказал он.

— Мы желаем тебе, Крадущаяся Птица, в скором времени обагрить руки кровью твоих врагов.

Бурдюк нахмурился, отрывисто кивнул и обратился к Каламу:

— Все в сборе?

Лицо ассасина, как обычно, оставалось бесстрастным.

— Быстрый Бен готов, — ответил он.

— Собери остальных. Я расскажу про свой замысел.

— Твой? Я не ослышался?

— Да, мой, — твердо повторил Бурдюк. — О том, что напридумывали императрица с ее штабными крысами, придется забыть. Будем действовать по-моему. Вперед, капрал.

Опешивший Калам ответил привычным салютом и ушел. Бурдюк спрыгнул с валуна, погрузившись в моховой ковер.

— Скажи, морант, мог бы отряд ваших черных внимательно приглядывать за этими местами… недели так через две?

Голова моранта повернулась к озеру.

— Мы привыкли к внеочередным дозорам. Наверное, я и сам через пару недель буду командовать отрядом наших.

Бурдюк впился глазами в морантского воина.

— Не знаю, поймешь ли ты меня…

Морант, в свою очередь, тоже внимательно поглядел на него.

— А чего тут понимать? Мы с вами не такие уж разные. Каждый поступок имеет свой вес. Мы сначала выносим суждение, потом действуем на его основе. Так было в Крепыше: душа за душу.

— Поясни, — попросил Бурдюк.

— Когда мы вошли в Крепыш, то взяли жизни восемнадцати тысяч семисот тридцати девяти человек. Ровно столько морантов погубили жители этого города за время многолетней вражды с нами. Это я и называю «душа за душу». Теперь понял, Крадущаяся Птица?

Бурдюку было нечего сказать в ответ. Дальнейшие слова черного моранта сильно всколыхнули его.

— В теле вашей империи полно червей. Они пожирают мясо и сосут соки. Такое часто бывает. Зараза опасная, но не смертельная. Ее можно вывести. Моранты это умеют.

Тщательно подбирая каждое слово, сержант спросил:

— А как вы намерены… выводить заразу?

Перед глазами сразу встали вереницы телег, доверху нагруженных трупами. Несколько дней в завоеванном Крепыше было не продохнуть от трупного смрада.

— Я уже говорил как: душа за душу, — ответил морант, глядя в сторону Даруджистана. — Сейчас мы уходим отсюда. Но через две недели появимся снова. Прощай, Крадущаяся Птица.

Черный морант протиснулся через колючий кустарник, окружавший полянку, на которой его дожидались соплеменники. Вскоре оттуда послышался шелест крыльев. Кворлы взмыли в небо. Моранты сделали прощальный круг и повернули на север, поднимаясь вдоль горного склона.

Бурдюк уселся на тот же валун. Слова черного моранта не выходили у него из головы. Он не заметил, как подошли соратники и молча окружили его.

— Сержант, мы собрались, — тихо произнес Скрипач. Бурдюк вскинул голову. Пришли все, кроме Быстрого Бена.

Калам сообщил, что маг подойдет чуть позже.

— Теперь слушайте. Про замыслы командования с этой минуты всем забыть. Их выполнение обеспечило бы нам прямую дорогу на тот свет. Думаю, пока туда еще никто из вас не торопится, поэтому я придумал кое-что поинтереснее. Если все пройдет как надо, мы выберемся живыми.

— Значит, нам не придется взрывать городские ворота? — спросил Скрипач, поглядывая на Ежа.

— Нет, — ответил сержант. — Мы найдем игрушкам морантов более удачное применение. Две цели, два отряда. Один возглавит Калам. С ним пойдет Быстрый Бен и… Печаль. Я возглавлю второй отряд. Первейшая задача — незаметно пробраться в город. Нужно будет полностью сменить одежду.

Бурдюк оглянулся на Колотуна.

— Ты видел лодку, которую привезли зеленые моранты?

Лекарь кивнул.

— Видел. Местного изготовления, не подкопаешься. Рыбачья лодка на две пары весел. Переправимся без хлопот. Моранты даже сети прихватили, чтобы правдоподобнее было.

— Тогда мы их обязательно закинем, — сказал Бурдюк. — А то подозрительно, если рыбаки приплывают в гавань без улова. Кто-нибудь из вас умеет обращаться с сетями?

Соратники дружно молчали.

— Я когда-то ловила рыбу, — вдруг сказала Печаль.

Сержант покосился на девчонку.

— Хорошо. Возьмешь кого-нибудь себе в помощь.

Печаль ухмыльнулась. Бурдюк молча выругался и отвел взгляд.

— Много добра привезли вам моранты? — спросил он саперов.

— Два ящика, — ответил Еж, поправляя кожаный шлем. — Рванет так, что будут потом задницы по кусочкам собирать.

— Можно отправить целый дворец полетать среди облаков, — возбужденно добавил Скрипач.

— Что ж, неплохо, — подытожил Бурдюк. — А теперь слушайте меня внимательно, иначе живыми нам не выбраться…


Отыскав в лесу укромную полянку, Быстрый Бен уселся там, окружив себя песчаной полоской. Перед собой он воткнул пять палок. Та, что находилась посередине, была самой высокой и выступала из мшистой земли на три фута. Высота палок по обе стороны от нее достигала двух футов, а крайних — один фут.

Установив палки, маг достал моток тонкой веревки, скрученной из бычьих жил. Сделав на конце петлю, он набросил ее на центральную палку и затянул почти у самой вершины. Оттуда он протянул веревку влево и сделал новую петельку. Затем веревка обвилась вокруг крайней левой палки. Маг произнес несколько слов заклинания, после чего протянул веревку к крайней правой палке и завязал последнюю петельку. Там он обрезал веревку, а остатки мотка убрал в карман.

Быстрый Бен откинулся назад и сложил руки на коленях.

— Хохолок! — позвал он, наморщив лоб.

Внешняя палка качнулась, чуть-чуть повернулась и опять замерла.

— Хохолок! — сердито рявкнул Большой Бен.

Теперь уже закачались все пять палок. Срединная наклонилась к магу. Гнусаво дребезжа, веревка натянулась.

В лицо Быстрому Бену ударила волна холодного ветра, разогнав капельки пота на лбу. В голове зашумело, и он почувствовал, что его несет через мрачные пещеры. Он летел вниз. Иногда он ударялся о невидимые стены, и тогда в голове раздавался оглушительный лязг, какой бывает от столкновения металла с камнем. Ослепительные серебристые вспышки вызывали резь в глазах и обдавали лицо своим горячим дыханием. Но часть его сознания оставалась незатронутой этим безумным полетом, наблюдая за всем со стороны. Благодаря ей маг сохранял возможность думать и оценивать происходящее.

— Послушай, Хохолок, — прошептал Быстрый Бен. — Ты зашел слишком далеко и слишком глубоко зарылся. Этот Путь тебя поглотил. Тебе уже не выбраться из его плена. Ты теряешь над ним власть, Хохолок.

Эти слова маг шептал в пустоту. Деревянная кукла была еще очень далеко от него.

Быстрый Бен несся дальше, кружась и кувыркаясь в пещерах Хаоса. Он знал: Хохолку все равно придется выйти ему навстречу. Этой самонадеянной деревяшке не спрятаться от него даже в мире Хаоса. Неожиданно маг почувствовал, что вновь стоит на ногах. Черная скала под ним извивалась, вздрагивала, и ее разломы вспыхивали ярко-красным светом.

Оглядевшись, Быстрый Бен понял, что стоит на наклонном каменном столбе, заканчивающемся в десяти футах от него несколькими острыми зубцами. Нижняя часть столба уходила далеко-далеко и терялась в клубящихся желтоватых облаках. У Быстрого Бена закружилась голова. Он пошатнулся, но сумел удержать равновесие. Сзади послышалось презрительное хихиканье. Повернувшись, маг увидел Хохолка, восседающего на самом конце каменного столба. Деревянное тельце куклы почернело, а порванная одежда висела обгоревшими лоскутами.

— Никак это столб тистеандиев? — спросил Быстрый Бен.

Хохолок равнодушно тряхнул головой.

— Да. Теперь ты видишь, в какие дали я забрался. Мне осталось спуститься к основанию этого древнего Пути. Туда, где сила впервые обретает вместилище. Там возможно все.

— Только не для тебя, Хохолок, — ответил Быстрый Бен. — Даже если ты и доберешься до основания, владычества над этой силой ты не получишь. Она чужда твоей природе. Смотри, сила Древних уже опалила тебя. Ты просто бесследно сгоришь.

— Ошибаешься, маг, — прошипел в ответ Хохолок. — Я подчиню ее своей воле. Ты ничего не знаешь о подобных вещах.

Быстрый Бен улыбнулся.

— Я уже бывал здесь, Хохолок. — Маг обвел глазами клубящиеся облака, которыми играли ветры. — Пока что тебе везло. Но учти: этот мир обитаем. Пусть обитателей совсем немного, но здесь их родной дом. И они терпеть не могут тех, кто вторгается к ним. Видишь, что они сделали с тобой? Остановись, пока не поздно.

Деревянная кукла беспокойно заерзала. Быстрый Бен снова улыбнулся.

— Вот так-то.

— Ты мой защитник! — выкрикнул Хохолок. — Я связан с тобой, маг! Если меня схватят, я все свалю на тебя и скажу, что действовал но чужой воле.

— Верно, ты связан со мною. — Быстрый Бен опустился на корточки. — Хорошо, что ты не окончательно потерял память. А теперь скажи мне: что с Дырявым Парусом?

Хохолок понурился и отвел глаза.

— Ей придется долго выздоравливать.

— Выздоравливать? — обеспокоенно переспросил Быстрый Бен. — После чего?

Хохолок вновь заерзал.

— За мною по следу погналась Геара… Гончая Тени. Произошла стычка.

Маг нахмурился.

— Договаривай!

— Геаре пришлось спасаться бегством после ранения. Представляешь, ее ранил этот твой капитан своим заурядным мечом. Вскоре пришел Тайскренн, но Парус находилась без сознания. Он так ничего из нее и не выудил. Однако Тайскренн что-то заподозрил. Сейчас его приспешники обшаривают Пути. Пытаются разнюхать, кто я и откуда. И главное — почему вдруг в Крепыше появилась гончая Тени. Тайскренн знает, что сюда примешан и твой взвод и что вы намерены спасти свои шкуры.

В глазах Хохолка блеснуло безумие.

— Слушай, маг. Тайскренну очень надобно, чтобы вы все погибли. Он думает, что толстуха и так сгорит в лихорадке и ему не придется расправляться с нею. Конечно, он не хочет ее смерти раньше, чем вытащит из нее все ответы. Но даже если она и умрет, Тайскренн потащится за нею в мир Клобука и будет там мучить ее душу. А колдунье есть от чего сторониться Тайскренна.

— А теперь прекрати болтать и отвечай на мои вопросы, — приказал деревянной кукле Быстрый Бен. — Давай с самого начала. Ты сказал, капитан Паран ранил Геару своим мечом?

— Ну, сказал, — кисло подтвердил Хохолок. — По всем законам такого не должно было случиться. Обычное оружие смертных. Кто знает, может, рана Геары оказалась смертельной.

Деревянная кукла умолкла и вдруг накинулась на Быстрого Бена с упреками.

— Ты не соизволил рассказать мне все. Ты скрыл, что в эту игру ввязался кое-кто из богов. Если ты и дальше будешь скрывать от меня важные вещи, не обессудь, если я ненароком попадусь богам под ноги.

Хохолок сплюнул.

— До чего погано быть твоим рабом! Думаешь, твоя власть надо мной выше власти бога? А представь, что бог порвет все нити, за которые ты меня дергаешь. И не просто порвет. Он ведь может сделать меня своим орудием и даже… — здесь Хохолок выхватил кинжальчик, висевший у него на поясе, — обратит меня против тебя!

Сверкая глазами, Хохолок шагнул к магу. У Быстрого Бена похолодело в груди. Возможно ли такое? Неужели он что-то упустил из виду? Нет, он бы сразу ощутил присутствие бога.

Хохолок сделал еще один шаг.

— Слушай дальше, маг. Эта ночь для колдуньи была переломной. Она бредила и все бормотала про какую-то монету. Вроде сначала эта монета вращалась, а теперь упала и оказалась в чьих-то руках. Ты должен рассказать мне про монету, маг. Мне нужно знать твои мысли.

Кукла вдруг замерла и посмотрела на свой кинжал. Потом Хохолок спрятал оружие в ножны и присел на корточки.

— Думаешь, монета и впрямь существует? Ничего подобного! Колдунья просто бредила. Эта сука оказалась живучее, чем я ожидал.

Быстрый Бен оцепенел. Казалось, деревянная кукла напрочь позабыла о его присутствии. Только что услышанные слова были мыслями вслух, мыслями самого Хохолка. Маг понял, что заглядывает сквозь щелку в безумный мозг куклы. В этом-то и крылась опасность. Затаив дыхание, Быстрый Бен ждал продолжения речей. Он не ошибся. Не отрывая взгляда от желтых облаков, Хохолок продолжал:

— Геара должна была ее убить и непременно убила бы, если б не твой дурень капитан. Просто смешно: теперь он ухаживает за этой тушей. Стоит мне приблизиться, как Паран тут же хватается за меч. Чует, гадина, что я могу ее укокошить. Но его меч! Какой бог покровительствует этому аристократическому ублюдку?

Хохолок продолжал говорить, однако его речь превратилась в бессвязное бормотание. Быстрый Бен надеялся услышать дальнейшие подробности, хотя и услышанных вполне хватало, чтобы заставить его сердце бешено стучать. Он понимал: деревянное существо сделалось непредсказуемым и грозило вот-вот оборвать нити и окончательно вырваться из-под власти Быстрого Бена. Как известно, безумие придает силы. Деревянная кукла не являлась здесь исключением.

Тирада кончилась. Нарисованные глаза Хохолка продолжали неистово пылать. Их воспламеняла сила Хаоса. Быстрый Бен шагнул к Хохолку.

— Я приказываю тебе выведать замыслы Тайскренна, — произнес маг.

Отведя ногу, он со всей силой ударил Хохолка в грудь. Деревянная кукла закувыркалась в воздухе. Перелетев через край, Хохолок опрокинулся и упал вниз. Вскоре его яростные проклятия затихли, а сам он исчез в пелене желтых облаков.

Быстрый Бен наполнил легкие густым, спертым воздухом этого унылого и зловещего мира. Может, столь неожиданный исход их встречи вразумит самоуверенную деревяшку? И все равно маг чувствовал: власть над Хохолком ускользает из его рук.

Теперь он знал, как действовать дальше. По сути, сам же Хохолок ему это и подсказал. Но Быстрому Бену очень не хотелось прибегать к таким действиям. Во рту появился горький привкус желчи. Маг сплюнул. В ноздри ударил едкий запах пота. Быстрый Бен не сразу сообразил, что вся одежда на нем взмокла.

Пора выбираться, — пробормотал он и поднял руки. Снова зарокотал ветер и понес его вверх, из пещеры в пещеру. Быстрый Бен поднимался, и вместе с ним поднималось засевшее в мозгу слово. Он догадался, почему Хохолок прячется в этом жутком мире. Быстрый Бен улыбнулся, но тут же похолодел от ужаса. Геара. Расплывчатый, неясный ужас теперь обрел свое лицо.


Соратники молчали. Бурдюк встал. Кто-то из его воинов вперил глаза в землю, другие отрешенно глядели на озеро или лес. Тягостные мысли владели каждым, за исключением девчонки-новобранки. Печаль взирала на сержанта ясными и даже восторженными глазами. Его замысел пришелся ей по душе. Ей или кому-то другому, владеющему ее душой? Бурдюк сердито тряхнул головой, отгоняя непрошеную мысль. Неужели и он заразился подозрительностью Калама и Быстрого Бена?

Отвернувшись от девчонки, сержант заметил возвращающегося мага. Вид у Быстрого Бена был изможденный. Бурдюк взглянул на Калама. Тот кивнул.

— Ну что, сюда все добрались живыми, — сказал ассасин. — Теперь поплывем дальше. Идем грузиться в лодку.

Первым к берегу двинулся Колотун. Остальные неторопливо пошли за ним.

Дожидаясь Быстрого Бена, Калам заметил сержанту:

— Ребята совсем на пределе. Скрипач, Ходунок и Еж еще не успели очухаться после туннелей. Они столько земли выгребли, что хватило бы похоронить всех мертвецов империи. Я всерьез тревожусь за них. Колотун пока еще держится, но тоже… Что бы там девчонка ни болтала про рыбную ловлю, я вообще не знаю, как мы поплывем на этой посудине. Хватит ли у нас сил грести? А ведь плыть далеко.

Бурдюк стиснул зубы, но все-таки заставил себя небрежно пожать плечами.

— Ты же прекрасно знаешь: магический Путь нам заказан. В Даруджистане хватает магов, и нас сразу же обнаружат. Другого выхода, капрал, у нас нет. Разве что парус поставить.

— А откуда девчонка знает про рыбную ловлю? — хмурясь, спросил Калам.

— Это ты у нее спроси, — вздохнул Бурдюк.

К ним подошел Быстрый Бен. Увидев его лицо, никто из двоих не стал донимать мага расспросами.

— Сейчас я выложу вам одну штуку, от которой мне самому тошно, — сказал маг.

— Выкладывай, а там решим, — упавшим голосом отозвался Бурдюк.

Когда все трое достигли берега, усеянного влажной скользкой галькой, на сержанта и Калама было лучше не смотреть. В десяти ярдах от кромки воды замерла большая рыбачья лодка. Ходунок изо всех сил тянул веревку, прикрепленную к носу лодки. Он кряхтел от натуги, пытаясь подтащить судно к воде. Остальные сгрудились и негромко обсуждали бесплодные усилия их товарища. Скрипач поднял голову. Увидев приближающегося Бурдюка, он побледнел.

— Эй, Ходунок! — зычно крикнул сержант.

Баргаст повернул к нему свое ошалелое лицо и выпученными глазами уставился на командира.

— Брось веревку, — велел Бурдюк.

Стоя позади сержанта, Калам не без удовольствия наблюдал за происходящим. Бурдюк сердито проехался глазами по своим подчиненным.

— Где были ваши мозги, когда Ходунок уверял вас, что лодки грузятся на берегу, а потом их волокут к воде? Вы согласились? Вот теперь и доведите дело до конца. Лодку тащить к воде будете все. А ты, Ходунок, полезай внутрь и займи место на корме.

Лицо девчонки оставалось безучастным, будто к ней все это не имело никакого отношения.

— Слушай, Печаль, мне понадобится твоя помощь. Я думал, Скрипач с Ежом управятся сами, но они в таких делах не очень соображают.

Девчонка пожала плечами.

— Ты сумеешь поставить парус?

— Ветра нет.

— Сейчас нет, потом появится! — в отчаянии воскликнул Бурдюк.

— Я попробую, — сказала Печаль. — Парусина у нас есть. Но нужна еще и мачта.

— Возьми себе в помощники Скрипача. Укажешь ему, какое дерево лучше сгодится для мачты. Он срубит. Остальные поволокут лодку к воде.

Ходунок с наслаждением прыгнул в лодку и устроился на корме. Он вытянул длинные ноги и одной рукой обхватил борт. Острые зубы оскалились в довольной улыбке.

Бурдюк обернулся к ухмыляющимся Каламу и Быстрому Бену.

— А вы чего ждете? — спросил он.

Оба разом перестали ухмыляться.

ГЛАВА 9

Может, он тебе встречался,

одинокий, заплутавший,

проклинаемый своими

в ритуале единенья,

что собой скрепляет души

и несет их после смерти

по просторам того света?

Он, кому не сыщешь равных,

всех привычно сторонится,

скрытый времени покровом,

обреченный на скитанья…

Может, он тебе встречался —

тлан-имас, корней лишенный?

Песня про Оноса Тулана. Тук-младший

Тук-младший перегнулся в седле и сердито плюнул. Вот уже третий день, как он выехал из Крепыша, и сейчас ему очень недоставало высоких городских стен. Куда ни глянь — только трава Ривийской равнины, уходящей к самому горизонту. Налетит ветер, взъерошит желтые волны и умчится прочь.

Воин поскреб края раны, зиявшей на месте левого глаза, потом вполголоса выругался. Неужели он заблудился? Они должны были встретиться два дня назад, но в последнее время все рушилось. Сначала исчез капитан Паран. Бурдюк его так и не дождался. Потом эта гончая, вырвавшаяся откуда-то из преисподней. Четырнадцать разорванных в клочья солдат на слухи не спишешь, да и единственной оставшейся во Второй армии колдунье тоже досталось. Чего ж теперь удивляться, что и эта встреча пошла наперекосяк?

Хаос. Похоже, он становится знамением времени. Тук выпрямился в седле и натянул поводья. Дорог как таковых на Ривийской равнине не существовало. Была лишь колея, оставленная торговыми караванами, двигавшимися с севера на юг вдоль западных отрогов гор. О караванах давно уже забыли, но следы их колес до сих пор проступали среди жесткой травы. Где-то в глубине равнины обитали племена коренных ее жителей — низкорослые смуглокожие люди, кочевавшие вместе со своими стадами. Ривийцы не отличались воинственным нравом, но с появлением малазанских войск все изменилось. Кочевники не стали союзниками империи, они сражались против нее в легионах Каладана Бруда и тистеандиев. Ривийские дозорные оказались истинной находкой для здешних краев.

Моранты сообщали, что сейчас ривийцы кочевали в основном по северу и востоку равнины. Одиночество, конечно, штука не из приятных, но уж если выбирать из двух зол, лучше тяготиться одиночеством, чем нарваться на ривийцев.

Проехав еще немного, Тук обнаружил, что его одиночество не являлось полным. В лиге от него над желтым травяным унынием кружились вороны. Вестовой закусил губу и вынул из ножен кривую саблю. Ему хотелось пустить лошадь галопом, однако он не поддался искушению и поехал быстрым шагом.

По одну сторону от колеи трава была изрядно примята. Воздух гудел от карканья, похожего на зловещий хохот. Вороний пир был в самом разгаре. Тук до предела натянул поводья и чуть нагнулся вперед. Птицы чувствовали себя безраздельными хозяевами. Раз они держатся столь нагло, живых людей не осталось. Раненые, если они и были, умерли. Туку сделалось не по себе. Он не видел опасности, но ощущал ее, как будто она имела запах и вкус.

Тук сам не знал, чего ждет. Ему очень не хотелось двигаться дальше. И вдруг он догадался: магия! Убитые солдаты не сражались с противником на равных. Может, вообще не сражались, а их просто перебили.

— Какая гадость, — пробормотал Тук и спрыгнул с лошади.

Вороны нехотя расступились перед ним, давая пройти, но далеко не улетали. Не обращая внимания на их рассерженные крики, Тук приблизился к убитым. Их было двенадцать; восемь — в мундирах военно-морских частей малазанской армии. Прищурив единственный глаз, Тук узнал серебристую эмблему на их шлемах. Да ведь это не просто солдаты!

— Джакатанцы, — прошептал он.

Дивизия отборных воинов. Цвет малазанской армии. Можно представить, кому противостояли эти восьмеро, если их тела оказались изрубленными на куски. Тук перевел взгляд на остальные четыре трупа и вздрогнул от страха. Неудивительно, что эти четверо устроили восьмерым джакатанцам такое побоище. Тук присел на корточки над одним из погибших. Он немного разбирался в символике баргастских кланов. Каждый отряд у них имел свою татуировку, сделанную темно-синей краской, которую добывали из вайды* {4}. Тук осторожно перевернул убитого, взглянул на его лицо и понимающе кивнул. Ильгресы. Пока они не влились в состав Малиновой гвардии, они жили за полторы тысячи лиг отсюда, в горах к югу от Поруля. Тук медленно встал. Ильгресы считались едва ли не самыми сильными баргастскими воинами, примкнувшими к Малиновой гвардии в Чернопсовом лесу. Но отсюда до Чернопсового леса — четыреста лиг. Что же привело ильгресов в унылые пространства Ривийской равнины?

Здесь пахло магией. Туку подумалось, что даже разлагающиеся трупы воняют не так отвратительно. Волна зловония поднималась откуда-то из травы. Тук повернул голову и увидел еще одно тело, валявшееся среди обожженной травы.

— Вот я и нашел ответ, — произнес Тук.

Отряд баргастов возглавлял их шаман. Куда и зачем они шли — оставалось неизвестным, но судьба свела их с малазанцами. Тук внимательно осмотрел труп шамана. Кто-то полоснул ему мечом по горлу. Магия не спасла ни шамана, ни его соплеменников. Малазанцы магии не применяли. Тогда почему же шаман не сумел защититься от обыкновенного меча? Вот и еще одна загадка в цепи странностей.

— А может, и не странно, — сказал Тук, продолжая разговор с собой. — Говорят, она не жалует магов и расправляется с ними не колеблясь.

Обогнув место побоища, он достаточно скоро вновь нашел колею. Присмотревшись к следам, Тук понял, что кое-кто из джакатанцев все же уцелел, как, впрочем, и их противники. Там, где трава была редкой, виднелись следы мокасин. Они уводили в сторону от колеи, но тоже тянулись на юг.

Тук вернулся к оставленной лошади. Забравшись в седло, он достал короткий лук, колчан и приладил стрелу. Нечего и думать подобраться к баргастам врасплох: прежде чем он подъедет на расстояние выстрела, его двадцать раз заметят. А с одним глазом стрелять труднее, чем с двумя. Значит, придется подъехать чуть ли не вплотную. Баргасты тем временем будут спокойно ждать, держа наготове копья. Но иного выхода у него нет. Его, конечно же, убьют, но может, он все-таки сумеет прихватить с собой пару вражеских жизней.

Тук сплюнул, потом намотал поводья на левую руку и зажал в ней лук. Правой он впился в отчаянно чесавшийся красный шрам на лице. Временное облегчение. Пройдет несколько минут, и нестерпимый зуд вернется.

— Принимайте гостя, — процедил сквозь зубы Тук и пришпорил лошадь.


Солнце мешало смотреть, и адъюнктесса Лорна прищурила глаза. Холм, что высился впереди, явно не был обыкновенным природным возвышением. Его подножие окаймляли крупные камни, почти целиком вкопанные в землю. Кто же здесь погребен? Лорна не позволила себе углубляться в размышления. Если здешние камни похожи на те, что она видела вокруг таинственных курганов близ Генабариса, тогда им не одна тысяча лет.

Лорна обернулась к двум изможденным солдатам, еле бредущим за нею.

— Будем обороняться здесь. Ты, — она указала на одного из них, — со своим арбалетом займешь позицию на вершине.

Солдат молча кивнул и побрел на вершину. За многие века она успела густо порасти травой. И он, и его товарищ обрадовались «привалу», хотя оба знали, что не доживут до вечера.

Взгляд Лорны обратился ко второму солдату. У того из левого плеча торчал обломок копья. Рана сильно кровоточила, кровь струилась по нагруднику кольчуги. Оставалось только гадать, как ему еще удается держаться на ногах. Глаза солдата помутнели. Ему наверняка было очень больно, но с его губ не срывалось ни стона.

— Я буду прикрывать вас слева, — сказал солдат, беря в здоровую руку кривую саблю.

Лорна молча извлекла из ножен боевой меч и повернулась туда, откуда двигались враги. Четверо из оставшихся шестерых баргастов медленно приближались к холму.

— Они собираются взять нас в кольцо, — крикнула арбалетчику Лорна. — Стреляй по тому, что слева.

Раненый солдат недовольно покосился на адъюнктессу.

— Не надо оберегать мою жизнь, — сказал он. — Нам приказали защищать вас до конца.

— Молчи, — велела ему Лорна. — Чем дольше ты продержишься, тем надежнее меня защитишь.

Солдат что-то буркнул, но возражать не стал.

Четверо баргастов подошли на расстояние арбалетного выстрела. У двоих в руках были копья, у остальных — боевые топорики. Справа раздался предупреждающий крик. Лорна мгновенно повернулась и увидела несущееся к ней копье. Адъюнктесса выставила меч, а сама припала к земле. Едва древко копья соприкоснулось с мечом, Лорна повернулась и сместила свое оружие вбок. Копье пролетело мимо и уткнулось в склон холма.

Сзади просвистела стрела, выпущенная арбалетчиком. Лорна. повернулась лицом к врагам и краешком глаза заметила, что раненый солдат, позабыв про боль, стоял, широко расставив ноги. Саблю он держал обеими руками.

— Берегитесь, адъюнктесса! — крикнул он.

Стрела достигла цели: один из четверых баргастов споткнулся и рухнул на землю, покатившись по траве. Баргасты снова метнули копья.

«Но откуда у них взялось третье копье?» — удивилась Лорна.

Адъюнктесса не шевельнулась; она сразу поняла, что баргаст промахнулся и пущенное в нее копье пролетит стороной. Раненый солдат оказался менее удачлив. Он не сумел увернуться, и второе копье ударило его в правое бедро, пробив ногу насквозь. Солдата пригвоздило к земле, но он лишь шумно глотнул воздух и взмахнул саблей, приготовившись отразить удар занесенного над головой топорика.

В это время Лорна уже сражалась с атаковавшим ее баргастом. Топорик был короче, нежели меч, и адъюнктесса воспользовалась этим преимуществом. Она сделала обманный выпад. Блеснуло окованное медью топорище — баргаст приготовился отразить удар. Но Лорна ударила с другой стороны, поддев лезвием топорик и выбив его из рук нападавшего. Еще мгновение, и меч вонзился баргасту в грудь, с легкостью пропоров кожаную кольчугу.

Этот удар стоил ей немалых сил. Когда рослый баргаст повалился на спину, Лорна едва не выронила меч. Сама она споткнулась и почувствовала, что вот-вот потеряет равновесие и упадет прямо на лезвие топорика. К счастью, она сумела удержаться на ногах. Быстро оглянувшись, Лорна увидела, что арбалетчик с кривой саблей в руках надвигается на ближайшего к нему баргаста. Она сразу же подумала о раненом и повернулась к нему.

Это чудо, что мужественный солдат был еще жив. Однако к нему подступали двое баргастов. Солдат кое-как сумел вырвать копье из земли, но оно продолжало сковывать его движения. То, что он все еще мог двигаться и обороняться, говорило о высочайшей джагатанской дисциплине и боевой выучке.

Лорна метнулась, чтобы помочь ему и взять на себя ближайшего к ней баргаста. Топорик второго баргаста с силой ударил солдата в грудь, пробив ему доспехи. Солдат застонал и припал на одно колено. Из разодранных доспехов брызнула кровь. Лорна уже ничем не могла помочь бедняге. Ей оставалось лишь с ужасом наблюдать, как баргаст снова взмахнул своим оружием. На этот раз удар пришелся прямо но голове. Топорик сплющил шлем. Хрустнула сломанная шея. Солдат завалился на бок и упал к ногам Лорны. Адъюнктесса споткнулась и тоже упала. Она распласталась на теперь уже мертвом солдате, очутившись в опасной досягаемости баргаста. Лорна попыталась полоснуть его мечом, однако баргаст ухитрился отпрыгнуть в сторону. Ее меч прочертил в воздухе широкую дугу. Удар прошел мимо цели. Лорна опять потеряла равновесие и упала. Правую руку обожгло резкой болью. Потом она онемела. Пальцы разжались, выпуская рукоятку меча. У адюънктессы было вывихнуто плечо.

«Вот и все, — подумала она, перекатываясь на спину. — Сейчас он меня убьет».

Баргаст с рычанием остановился возле нее и занес топорик.

Лорна вывихнула плечо, но не была ранена. Ее разум оставался ясным и способным оценивать происходящее. А произошло следующее. На том месте, где стоял баргаст, из земли высунулась… иссохшая рука. Рука сжала баргасту лодыжку, сломав ему кость. Вражеский воин завопил от боли. Его вопли были единственными звуками. Шум сражения стих. Может, Лорне это только показалось, ибо все звуки тонули в грохоте, раздававшемся из-под земли.

Сломанная лодыжка была только началом. Баргаст завопил снова — ему между ног вонзилось широкое волнистое лезвие кремневого меча. Он выронил топорик и попытался руками загородиться от невиданного оружия. Поздно! Никакие уловки уже не помогали. Меч вонзился баргасту в промежность и приподнял его над землей. Воздух разорвал предсмертный крик жертвы.

Лорна с трудом сумела встать. Правая рука висела точно плеть. Звуки, показавшиеся адъюнктессе громоподобными, оказались топотом копыт. Лорна повернула голову. Приближающийся всадник был малазанцем. Адъюнктесса огляделась по сторонам. Оба ее солдата были мертвы, баргасты — тоже, сраженные стрелами.

Лорна попробовала глубоко вздохнуть, и сейчас же грудь обожгло резкой болью. Воздух приходилось пропускать в себя по глоткам. Тот, кто расправился с напавшим на нее баргастом, теперь стоял на поверхности. Его меховое одеяние во многих местах истлело и издавало отвратительный гнилостный запах. Рука этого странного воина все еще сжимала ногу мертвого баргаста. В другой руке застыл кремневый меч; воин по самую рукоятку вонзил его в тело убитого. Острие меча зловеще торчало из окровавленной шеи баргаста.

— Я уже несколько дней жду твоего появления, — сказала Лорна, глядя на воина.

Воин обернулся к ней. Его лицо было скрыто причудливым костяным шлемом. Присмотревшись, Лорна поняла, что шлем на самом деле является черепом какого-то рогатого зверя. Один рог сохранился, другой был обломлен у самого основания.

К ним подъехал малазанский всадник.

— Вы не ранены? — крикнул он, спрыгивая с лошади.

У него в руках был короткий лук с прилаженной стрелой. Единственный глаз оглядел адъюнктессу. Всадник удовлетворенно кивнул: серьезных ран нет. Затем глаз всадника изумленно уставился на широкоплечего коренастого воина в меховых лохмотьях.

— Клобук меня накрой! Да это же тлан-имас!

Лорна словно не замечала малазанца. Она сердито глядела на тлан-имаса.

— Я знала, что ты где-то рядом. Иначе здесь не появился бы шаман баргастов со своими отборными молодцами. Примчались по магическому Пути. Так где ты был? Отвечай!

Тук-младший ошеломленно взирал то на разгневанную адъюнктессу, то на тлан-имаса. В последний раз он видел этих бессмертных существ восемь лет назад, в Семиградии. Видел издали; тлан-имасские легионы уходили на запад выполнять секретную миссию, о которой даже императрица не сумела ничего разнюхать… Бессмертный тлан-имас. Тук был несколько разочарован; невзирая на защитную магию, триста тысяч прожитых лет брали свое. Воин напоминал приплюснутый скелет, мощные кости которого обтягивала морщинистая коричневатая кожа. Некогда крепкие, выпуклые мышцы усохли и стали похожими на дубовые корни. Лицо тлан-имаса не имело подбородка; скулы были гораздо крупнее и рельефнее человеческих, а в нижней части лба выпирала надбровная дуга. Глаза прятались в глубоких темных глазницах.

— Что-то я не слышу ответа, — сердито бросила тлан-имасу Лорна. — Где ты был все это время?

Воин со скрипом нагнул голову.

— В дозоре, — ответил он глухим, каменным голосом.

— Как твое имя?

— Оное Тулан, выходец из клана Тарада, принадлежавшего к логросской ветви тлан-имасов. Я родился осенью, в год Ветров и был девятым сыном клана. Воинскую закалку получил во время Шестой Джагатской войны.

— Довольно, — устало произнесла Лорна.

Заметив, что она нетвердо держится на ногах, Тук поспешил к ней. Лорна смерила его хмурым взглядом.

— Вас можно испугаться, — произнесла она и слегка улыбнулась. — Но я вас не боюсь.

Тук тоже улыбнулся.

— Прежде всего, адъюнктесса, нужно найти вам место для отдыха.

Лорна не возражала и позволила довести себя до вершины травянистого холмика. Поднявшись туда, Тук оглянулся на тлан-имаса. Древний воин стоял к ним спиной. Похоже, он разглядывал каменный курган.

— Опуститесь на колени, адъюнктесса, — попросил Тук. — Я попытаюсь соорудить повязку для вашей руки… Извините, забыл представиться. Меня зовут Тук-младший.

— Я знала вашего отца, — сказала Лорна и улыбнулась уже теплее и искреннее. — Он очень метко стрелял из лука.

Тук молча кивнул.

— И еще он был прекрасным командиром, — продолжала адъюнктесса, глядя на изуродованного молодого офицера, возившегося с ее рукой. — Императрица очень сожалела о его гибели.

— Его тела никто не находил, — возразил Тук. — Отец пропал без вести.

Он поспешно опустил голову и стал осторожно снимать с вывихнутой руки адъюнктессы кольчужную перчатку.

— Да, — тихо отозвалась Лорна. — Пропал без вести сразу же после гибели императора.

Снятая перчатка упала в траву. Лорна закусила губу и стала ждать, когда утихнет боль.

— Пойду добуду тряпок для повязки, — сказал Тук и встал.

Лорна смотрела, как он нагнулся над убитым баргастом, собираясь позаимствовать часть уже ненужной мертвецу одежды. Ей сообщили, что на Ривийской равнине ее встретит человек из «Когтя». Имени не назвали; сказали только, что он — единственный из «когтей» в армии Дуджека, кто уцелел после штурма Крепыша. Что же заставило сына избрать дорогу, столь резко отличающуюся от отцовской? «Когтей» боялись и презирали, да и сами они испытывали постоянный страх. Таким ремеслом не похвалишься. Она могла бы спросить о причине; положение адъюнктессы позволяло Лорне задавать подобные вопросы. Но ей не хотелось лезть этому человеку в душу.

Тук вспорол кожаные доспехи убитого. Под ними оказалась рубаха из грубой шерсти. Нарезав длинных шерстяных лоскутов, Тук вернулся к Лорне.

— А я и не знал, что вас сопровождает тлан-имас, — сказал он, вновь склоняясь над адъюнктессой.

— Они выбирают собственные способы перемещения, — раздраженно ответила Лорна. — И появляются, когда им будет угодно. Но вы правы: этот воин причастен к моей миссии.

Лорна стиснула зубы. Перевязь, сооружаемая Туком, отозвалась новыми волнами боли. Чтобы отвлечься, она спросила о последних городских новостях.

— Мне нечем вас порадовать, — сказал Тук.

По-военному кратко он сообщил об исчезновении капитана Парана и о том, что взвод сержанта Бурдюка был вынужден двинуться в путь без новоназначенного офицера.

Тук окончательно закрепил перевязь и удовлетворенно кивнул.

— Помогите мне встать, — велела Лорна. Ноги плохо слушались адъюнктессу, и ей пришлось держаться за плечо Тука. Но раскисать она не имела права.

— Подайте мне меч.

Тук сбежал с холмика, разыскал в траве меч. Увидев запыленное красноватое лезвие, вестовой изумленно почесал в затылке. Подхватив оружие, он принес меч Лорне.

— Да у вас отатаральский меч! — восхищенно сказал Тук. — Я знаю: эта руда способна отвращать магию.

— И магов, — добавила Лорна, левой рукой неуклюже засовывая меч в ножны.

— По пути сюда я наткнулся на убитого шамана.

— Да, я убила его, — призналась адъюнктесса. — Раз вы были в Семиградии, вас не должны удивлять отатаральские мечи. Но здесь о них почти никто не знает, и меня это очень устраивает.

— Понял, — сказал Тук и посмотрел туда, где стоял тлан-имасский воин.

Лорна угадала мысли вестового.

— Против их магии этот меч бессилен. Можете мне верить: тлан-имасов уже пытались убить таким способом. Их магические Пути сродни Путям джагатов и форкрулиев. Магия Древних, связанная с кровью и землей. Кремневый меч Тулана невероятно прочен. Для него любой металл — не преграда.

Тук вздрогнул и, забыв, что находится в присутствии адъюнктессы, сплюнул на траву.

— Ну и провожатый у вас, адъюнктесса. Вам не позавидуешь.

Лорна улыбнулась.

— На ближайшие несколько дней он станет и вашим провожатым, Тук-младший. Путь до Крепыша не близок.

— Если пешком, дней шесть или семь. Я предполагал, что вы будете верхом.

— Была, — с неподдельной грустью ответила Лорна. — Бардетский шаман перво-наперво уничтожил наших лошадей. Все хворали и пали. Даже мой жеребец, которого я провела через Путь.

Всего на мгновение, но перед Туком предстала женщина, способная печалиться и скорбеть. Потерять боевого коня — вестовой хорошо знал, что это такое. А ведь он слышал про Лорну совсем другое и представлял ее хладнокровным чудовищем, эдакой «карающей десницей», способной появиться из ниоткуда и осуществить возмездие. Может, так оно и было, но Туку не хотелось увидеть эту сторону характера адъюнктессы. Впрочем, он уже видел — Лорна не уберегла своих солдат от сражения с баргастами. Полегли все, кто был в ее отряде.

— Вы поедете на моей кобыле, — сказал он Лорне. — Она, конечно, уступает боевым коням, но быстрая и выносливая.

Они оба направились туда, где Тук оставил лошадь.

— Да это же виканская порода! — воскликнула адъюнктесса, касаясь лошадиной шеи. — Бросьте скромничать, Тук-младший, иначе я в вас разочаруюсь. Замечательная лошадь.

Тук помог Лорне забраться в седло.

— Тлан-имас останется здесь? — спросил он. Лорна кивнула.

— У него свои пути. А теперь посмотрим, на что способна ваша кобыла. Говорят, виканским лошадям присущ боевой дух.

Лорна нагнулась и протянула вестовому левую руку.

— Забирайтесь.

Тук едва скрыл смущение. Ехать в одном седле с адъюнктессой империи? Мысль показалась ему настолько абсурдной, что чуть не засмеялся.

— Благодарю вас, адъюнктесса, но я могу идти пешком, — довольно резко возразил Тук. — Я способен передвигаться трусцой по десять часов в день. Мы сбережем время и через каких-нибудь три дня доберемся до Крепыша.

— Нет, Тук-младший, — тоном, не терпящим возражений ответила Лорна. — В Крепыше мне понадобится ваша помощь Я должна знать все и о войсках, занявших город, и о морантах и о Дуджеке с Тайскренном. Лучше приехать туда на несколько дней позже, зато во всеоружии. А теперь поднимайтесь в седло, и не будем больше спорить.

Тук повиновался.

Они были готовы тронуться в путь, как кобыла вдруг захрапела и метнулась вбок. Оба всадника едва не свалились. Обернувшись, они увидели стоящего рядом тлан-имаса.

— Курган сказал мне правду, адъюнктесса, — сообщил ей Оное Тулан.

Тук ощутил, как Лорна напряглась всем телом.

— Какую правду? — хрипло спросила она.

— Мы на правильном пути.

Что-то внутри подсказывало Туку: тлан-имасский воин имел в виду совсем не эту колею, тянущуюся на юг в сторону Крепыша. Лорна молча развернула лошадь. Тук еще раз взглянул на Оноса Тулана и на каменный курган. Похоже, оба они не были настроены выдавать свои тайны. Но еще больше вестового удивило поведение адъюнктессы. У Тука вновь зачесалась пустая левая глазница. Он тихо выругался и принялся чесать шрам.

— В чем дело, Тук-младший? — не оборачиваясь, спросила Лорна.

Тук сдержался; он не мог себе позволить ответить ей какой-нибудь резкостью.

— Привыкаю жить ослепшим на один глаз, адъюнктесса. Только и всего.


Капитан Паран расхаживал по тесной комнатке. Безумие какое-то! Полная неопределенность. Пока ему было ясно только одно: его прятали. Но от кого и зачем? На эти вопросы ему могла бы ответить толстая колдунья, но та валялась в странной горячке и только бредила. Выспрашивать что-либо у деревянной куклы капитан не собирался. Нарисованные глаза куклы и так глядели на него с откровенной ненавистью.

Иногда в мозгу Парана возникали смутные воспоминания: холодные осклизлые камни… он хватается за них, царапает ногтями и чувствует, как из него уходят силы… потом громадная собака, несущая смерть. Может, это была одна из гончих Тени? Вроде бы собака намеревалась убить толстую женщину, а он вмешался. Но как? Подробностей капитан не помнил. Интуиция подсказывала ему: он не убил это чудовище. Собака вернется. Один или два раза он все-таки спросил у деревянной куклы о случившемся. Деревяшка притворилась глухой. Когда же она раскрывала нарисованный рот, оттуда сыпались только угрозы. Хохолка (так звали куклу) удерживало лишь присутствие колдуньи. Он очень надеялся, что женщина не справится с горячкой и умрет, и не скрывал своей разочарованности, когда это не случилось.

Мозг Парана будоражили и другие вопросы. Где Бурдюк? Неужели сержант покинул город, оставив его здесь? Как все это согласуется (или не согласуется) с замыслом Лорны?

Капитан остановился и посмотрел на лежащую колдунью. Кое-какие крохи сведений Хохолок ему все же сообщил. Оказывается, вскоре после нападения гончей к колдунье явился верховный маг Тайскренн, но женщина сумела спрятать Парана. Здесь в памяти капитана зиял очередной провал, и ему оставалось лишь удивляться, как покалеченная колдунья смогла его спрятать. Хохолок процедил сквозь зубы, что колдунья открыла свой магический Путь, причем неосознанно. Капитан почувствовал: говорящая деревяшка побаивается колдуньи и ее силы. Но тогда почему Хохолок не попытался расправиться с колдуньей сейчас, когда она слаба? Видно, не может. Или боится. Вроде Хохолок вскользь упоминал о каких-то охранительных заклинаниях.

Во всяком случае, когда горячка разбушевалась особенно сильно и Паран чем мог помогал больной, деревянный злодей ему не мешал. Перелом наступил прошлой ночью. Теперь за жизнь колдуньи можно было не опасаться. Паран устал сидеть взаперти. Чего еще ждать? Колдунья спала. Капитан решил: если она в ближайшее время не проснется, он тихо покинет ее жилище, стараясь не попасться на глаза никому из офицеров, не говоря уже про Тайскренна. А что потом? Потом нужно будет каким-то образом найти Тука-младшего.

Поглощенный вихрем своих мыслей, Паран не сразу заметил, что колдунья открыла глаза и внимательно следила за ним. Капитан мотнул головой, думая, что ему показалось. Нет, она действительно проснулась.

Он шагнул к постели и тут же застыл, оцепенев от слов колдуньи:

— Капитан, монета упала. Я слышала.

Паран побледнел. Эти слова всколыхнули ему память.

— Монета? — слабым шепотом переспросил он. — Вращающаяся монета?

«С нею было что-то связано… Голоса богов… стенания мертвецов… вой гончих».

И все это только обрывки вместо целостной картины воспоминаний.

— Да, монета, которая больше не крутится.

Колдунья села на постели.

— Ты что-нибудь помнишь? — спросила она.

— Почти ничего, — сознался капитан, удивившись, что говорит ей правду. — Эта дурацкая кукла даже не назвала мне твоего имени.

— Дырявый Парус, так меня зовут. Я… в общем… мы с Бурдюком и его взводом вроде как бы одна компания. — В затуманенных глазах колдуньи промелькнула настороженность. — Мне поручили ухаживать за тобой, пока не поправишься.

— Что ты и сделала, — сказал Паран. — А я, как видишь, сумел отплатить тебе добром за добро. Мы квиты, колдунья.

— Выходит, квиты. А что теперь?

У Парана округлились глаза.

— Почему ты спрашиваешь меня? Я-то думал, это должна знать ты.

Дырявый Парус пожала плечами.

— Глупее не придумать! — воскликнул Паран. — Я не знаю, как и почему сюда попал. Придя в себя, обнаруживаю полумертвую колдунью и говорящую деревянную куклу. А о взводе, которым меня послали командовать, — вообще ни слуху ни духу. Они уже отправились в Даруджистан?

— Я вряд ли отвечу на все твои вопросы, капитан. Сержанту было важно, чтобы ты не умер. Ему нужно узнать, кто пытался тебя убить. И не только ему. Всем нам — тоже.

Колдунья умолкла, выжидающе глядя на Парана. Обычное круглое лицо толстухи. Но Паран уловил что-то еще, и это что-то существовало вне ее заурядной внешности и грузного тела. Лицо колдуньи показалось ему… близким и дружеским. Он давно забыл, где и когда встречал такие лица. Паран вполне твердо держался на ногах, однако его душевное равновесие было поколеблено, и единственным человеком, способным восстановить нарушенное равновесие, была Дырявый Парус Капитану казалось, что он движется по винтовой лестнице вниз, а лестница вьется вокруг колдуньи. Но вниз ли? Может, наоборот, вверх? Он и этого не знал. Неясность происходящего настораживала и откровенно пугала его.

— Мне ничего не вспомнить, — наконец сказал Паран. Это было почти правдой, однако под взглядом глаз, прикрытых тяжелыми веками, его правда почему-то выглядела ложью.

— Совсем ничего? — одними губами улыбнулась колдунья.

— Я помню… какой-то разговор, хотя мне кажется, в тот момент я был мертв.

— Но ты же услышал вращающуюся монету?

— Да, — обескураженным тоном признался капитан.

«Я не могу тебе сказать… я помню еще кое-что… Странный мир, призрачный желтый свет… стоны мертвых… голова смерти».

Дырявый Парус кивала, словно подтверждая его подозрения.

— В твою судьбу, капитан Паран, вмешался кто-то из богов. Он-то и вернул тебя к жизни. Только я сомневаюсь, чтобы боги так расщедрились ради тебя. Ты понимаешь, о чем я?

— Я кому-то понадобился, — достаточно спокойно ответил Паран.

— И тебя это не задевает? — удивилась Дырявый Парус.

Капитан пожал плечами и отвернулся.

— Знакомое дело, — пробормотал он.

— Понимаю, — тихо сказала колдунья. — Выходит, Бурдюк оказался прав. Ты не просто новый капитан, присланный в замену прежнему. Все куда сложнее.

— А это уже мое дело, — огрызнулся Паран, по-прежнему глядя в сторону.

Когда он вновь взглянул на колдунью, лицо его было мрачным.

— А какую роль играешь во всем этом ты? Ты выхаживала меня. Зачем? Чтобы услужить своему богу?

Дырявый Парус грубовато расхохоталась.

— Не совсем так. И роль моя была не ахти какая. О тебе позаботились опонны.

Паран одеревенел.

«Опонны? Шуты Судьбы, брат и сестра. Про них говорят: брат толкает, сестра тянет. Где же я их видел? В снах? Я помню голоса; они еще что-то сказали про… мой меч».

Капитан встрепенулся и подбежал к комоду. Наверху лежал его меч в ножнах. Паран дотронулся до рукоятки.

— Представляешь, я купил этот меч три года назад, а впервые пустил его в ход совсем недавно… против собаки.

— Ты это помнишь?

Паран поднял голову. В глазах колдуньи застыл страх, который она и не пыталась скрывать. Он кивнул, отвечая на ее вопрос, потом добавил:

— В тот день, когда я купил меч, я дал ему имя.

— Какое?

— Судьба, — ответил побледневший Паран и слегка улыбнулся.

Дырявый Парус закрыла глаза.

— Все уже было заранее вплетено в нити жизни. Но мне сдается, даже опонны не предполагали, что первой кровью, которую прольет твой меч, будет кровь гончей Тени.

Паран тоже закрыл глаза. Колдунья подтвердила его предчувствие: гончая Тени!

— У тебя уже были стычки с Хохолком? — вдруг спросила колдунья.

— Были. Пока только словесные.

— Остерегайся его, — сказала Дырявый Парус. — Хохолок безрассуден. Он движется по Пути Хаоса. Это страшный путь. Думаешь, почему я свалилась? Хохолок обрушил на меня силу Хаоса. Понимаешь, его Путь крайне враждебен моему. Учти, капитан: Хохолок — не просто деревяшка. Он жаждет властвовать и от этого теряет рассудок. Хохолок поклялся тебя убить.

Паран подвесил ножны к поясу.

— А какова его причастность ко всей этой заварухе? — спросил он.

— Насчет причастности я полностью уверена, но с какого бока — сказать не могу.

Паран понял, что колдунья либо недоговаривает, либо откровенно врет ему. Пусть. Не хочет говорить — не надо.

Кстати, Хохолок являлся сюда каждую ночь, поглядеть, в каком ты состоянии. Но уже две ночи подряд, как я не видел его деревянной морды.

— И сколько же дней я так провалялась?

— Наверное, шесть. Я совсем перестал ощущать ход времени. — Паран направился к двери. — Но вечно торчать здесь я не могу.

— Постой!

Паран улыбнулся.

— Ну хорошо, стою. Теперь скажи, почему мне нельзя отсюда уйти?

— Потому что ты мне еще нужен, — чуть помедлив, ответила колдунья.

— Зачем?

— Пойми, Хохолок боится вовсе не меня, — с трудом подбирая слова, сказала Дырявый Парус. — Он бы давно расправился со мной. Но ты… твой меч не позволяет ему этого сделать. Он видел, как ты ранил гончую Тени.

Паран мысленно выругался. Малознакомая… нет, совсем чужая женщина своим признанием добралась до таких глубин, куда он боялся заглядывать сам. И теперь оттуда хлынуло сочувствие к этой толстухе. Паран попытался занять оборону. Он твердил себе, что миссия важнее чего бы то ни было. Убеждал себя: он с лихвой вернул колдунье долг, если таковой существовал. Она же так и не сказала, почему его прятали здесь. Значит, не доверяет… Капитан бросал в бой все имевшиеся у него доводы, но они казались ему пустыми, затертыми словами.

— Если ты уйдешь, Хохолок меня убьет, — сказала колдунья.

— А как же охранительные заклинания? — на грани отчаяния спросил Паран. — Хохолок утверждал, что они никого не подпускают к тебе.

Колдунья горестно улыбнулась.

— А ты думал, он придет и скажет: «Я боюсь тебя, Паран»? Заклинания! — Смех ее был таким же горестным, как и улыбка. — Мне едва хватает сил, чтобы сидеть. Попытайся я сейчас открыть свой Путь, он сожжет меня дотла. Хохолку выгодно, чтобы ты ничего не знал.

«Опять полуправда», — подумал капитан.

Но слова колдуньи хотя бы объясняли, почему Хохолок так его возненавидел. Испугался деревянный болванчик. Возможно, они оба с колдуньей врут ему, но ложь Дырявого Паруса менее опасна. Парану хотелось так думать. Почему — трудно сказать. Возможно, потому, что колдунья все-таки была не куском дерева, а живым человеком.

Паран вздохнул, отцепил ножны и вернул их на комод.

— Рано или поздно нам с тобой придется бросить все эти хождения вокруг да около и играть в открытую, — сказал он колдунье. — Опонны или кто-то другой, но у нас есть общий враг.

— Спасибо тебе, капитан Паран, — со вздохом произнесла колдунья.

— За что? — насторожился он.

— Я рада, что встретила тебя.

Паран нахмурился. Опять она за свое!


— Армия в плачевном состоянии, — сказала Лорна.

Они стояли у северных ворот Крепыша. Один из караульных отправился в город разыскивать лошадь, а трое оставшихся сгрудились неподалеку и негромко переговаривались.

— Вы правы, адъюнктесса, — ответил Тук-младший, спрыгивая с лошади. — В очень плачевном. После объединения остатков Второй и Шестой армий перетряхнули всех командиров. Да и солдат перетасовали, вплоть до зеленых новобранцев. Прежние взводы раскололи. А тут еще слухи, что «сжигателей мостов» вообще собираются выгнать из армии.

Вестовой оглянулся на караульных. Те не сводили глаз с него и Лорны.

— Здесь это никому не нравится, — тихо добавил он.

Лорна, продолжавшая сидеть в седле, откинулась назад. За дни путешествия острая боль в плече сменилась тупой и ноющей. Адъюнктесса была рада передышке. Временной, конечно. Пока они добирались сюда, Оное Тулан не показался ни разу, хотя она часто ощущала его присутствие, как будто тлан-имас прятался в пыльном ветре, носящемся над равниной. Тук-младший вел себя сдержанно и говорил лишь тогда, когда она его о чем-то спрашивала. Но в его словах ощущалось недовольство, нараставшее в рядах малазанской армии.

Картина получалась крайне неутешительной. В Крепыше десять тысяч малазанских солдат находились на грани мятежа. Всех шпионов и доносчиков они бесцеремонно уничтожали. Единственной сдерживающей силой был Железный кулак Дуджек. Верховный имперский маг Тайскренн прекрасно знал, каковы настроения в армии, но своими действиями лишь подливал масла в пока еще тлеющий огонь. Все распоряжения, какие Дуджек отдавал офицерам, Тайскренн тут же заменял другими и требовал их выполнения. Но более всего Лорну настораживали туманные сведения о внезапном появлении в городе гончей Тени и ее нападении на боевую колдунью Второй армии. Последнюю из числа тамошних боевых магов, чудом оставшуюся в живых. Эта загадка не давала адъюнктессе покоя. Со всем остальным она более или менее сумеет разобраться, временно взяв руководство в свои руки.

Адъюнктессе не терпелось поскорее встретиться с Тайскренном и этой колдуньей. Какое странное у нее имя — Дырявый Парус. Странное и знакомое. Кажется, Лорна уже слышала это имя в детстве. Сказать с уверенностью она не могла: за эти годы память о детстве ушла глубоко в подсознание. Но почему-то стоило ей мысленно произнести имя колдуньи, из подсознания поднялась ледяная волна страха. Лорне хватало иных забот, и она решила подождать с выводами, пока воочию не увидит колдунью.

Городские ворота распахнулись. Солдат держал под уздцы боевого коня, предназначавшегося для адъюнктессы. Солдат был не один. Тук-младший вытянулся по струнке и молодцевато отдал воинское приветствие. Лорна невольно удивилась такой преданности вестового. Она медленно слезла с лошади, затем кивком поздоровалась с Дуджеком.

Последний раз Лорна видела Железного кулака чуть более года назад, в Генабарисе. За эти месяцы Дуджек постарел лет на десять. Лорна не удержалась от улыбки, представив, как они трое выглядят со стороны: изможденный, морщинистый Железный кулак с его одной рукой; адъюнктесса императрицы, тоже, можно сказать, временно однорукая, и, наконец, Тук-младший — последний «коготь» на всем Генабакисе, одноглазый, с полуобожженным лицом. Вот они, олицетворение трех сил империи на континенте (четвертой были маги). Ни дать ни взять — вестники Клобука!

Решив, что улыбка Лорны обращена к нему, Дуджек тоже улыбнулся.

— Рад вас видеть, адъюнктесса. Извините, что не успел надлежащим образом переодеться. Я проверял, как пополняются запасы, а тут прибежал караульный с вестью о вашем прибытии.

Дуджек заметил покалеченную правую руку Лорны и нахмурился.

— Я обязательно найду вам лекаря, адъюнктесса. Есть тут один, искусно владеет магией Деналя.

— Магия давно уже не действует на меня, Железный кулак, — возразила Лорна. — Меня вполне устроит обычный лекарь.

Она сощурилась и насмешливо взглянула на Дуджека.

— Надеюсь, мне не понадобится обнажать меч внутри городских стен.

— Этого я вам обещать не могу, — ответил Дуджек, пытаясь обратить свои слова в шутку.

Лорна повернулась к Туку-младшему.

— Спасибо, что помогли мне добраться сюда.

— Благодарности излишни, адъюнктесса, — смеясь, возразил Дуджек. — Я знаю, кто такой Тук-младший и на что он способен. И не только я. Все знают. И если Тук-«коготь» столь же доблестен, как Тук-солдат, у вас есть все основания сохранить ему жизнь.

— Как это понимать?

Дуджек жестом пригласил адъюнктессу войти в город.

— Тука здесь знают как храброго воина Второй армии. Только поэтому ему до сих пор не перерезали глотку. А мои слова понимайте как просьбу услать его из Крепыша.

— Я дам вам знать, — сказала Лорна, обращаясь к Туку.

Она решила не садиться на коня, а вместе с Дуджеком немного пройтись по городу. На улицах было полно солдат. Лорне показалось, что они управляют движением торговых повозок и вносят хоть какой-то порядок в хаотичную толпу горожан. Многие дома еще носили следы недавнего штурма, хотя ремесленники трудились вовсю. Их работой тоже руководили военные.

— Далеко не вся знать перешла на сторону империи, — сказал Дуджек. — Наиболее упрямых и злонамеренных придется казнить. Тайскренн намерен сделать казни публичными и вообще придать им широкую огласку.

— Что в этом удивительного? — с металлом в голосе спросила Лорна. — Во всех завоеванных городах империя делала то же самое, и вы об этом прекрасно знаете.

Дуджек вспыхнул.

— Казнить девятерых из каждых десяти? Не щадить даже подростков? Это же варварство!

Лорна повернулась к нему.

— Согласна. Тайскренн, похоже, хватил через край.

Дуджек умолк. Он провел адъюнктессу по главной улице Крепыша, поднимавшейся туда, где в нескольких зданиях располагалось высшее командование. Лорну здесь не знал никто, зато Дуджека, похоже, знали многие. Люди оборачивались в его сторону. Правда, улыбок на их лицах адъюнктесса не замечала. Она попыталась понять, какие чувства испытывают горожане при виде Однорукого. Страх? Уважение? Или оба чувства сразу?

Они подошли к трехэтажному каменному дому. Вход охраняло не менее дюжины бдительных караульных.

— Моя миссия не позволяет мне надолго задержаться в городе, — сообщила Дуджеку Лорна.

— Подробности меня не касаются, — коротко ответил Однорукий. — Делайте то, что вам надо, но только не становитесь у меня на пути.

Эти слова были произнесены спокойно и почти дружелюбно, и все же адъюнктессе стало не по себе. Дуджека загоняют в угол, и она знала, кто именно. Тайскренн. Что затевает этот верховный маг? Он как будто намеренно старается озлобить и солдат, и население завоеванного города.

— Как я уже сказала, вскоре мне придется покинуть Крепыш. Однако пока я здесь, — голос Лорны зазвучал жестче, — я постараюсь втолковать верховному магу Тайскренну, что его вмешательство в дела армии и в управление городом недопустимо. Итак, если вам нужна поддержка, считайте, что вы ее уже имеете.

Они почти дошли до места. Дуджек молча смотрел на адъюнктессу, словно оценивая искренность ее слов. Однако его ответные слова немало удивили Лорну.

— Поймите, адъюнктесса, свои сложности я буду решать сам. Сил мне на это хватит. Вы вольны делать все, что сочтете нужным, но я ни о чем вас не прошу.

— И вы позволите, чтобы по недомыслию Тайскренна город содрогнулся от массовых казней знати?

— Тактика, адъюнктесса, тем и хороша, что годится не только для поля боя. А верховный маг никогда не был тактиком.

Дуджек и Лорна поднялись по ступеням крыльца. Двое караульных распахнули входные двери. Двери выглядели совсем новыми, их бронзовые накладки не успели подернуться патиной. Дальнейший путь адъюнктессы и ее сопровождающего пролегал по длинному коридору. Туда с обеих сторон выходило множество дверей, и все они охранялись.

«Вторжение гончей довело бдительность до абсурда», — подумала Лорна.

Следом явилась другая мысль.

— Скажите, Железный кулак, здесь были покушения на вашу жизнь?

Дуджек усмехнулся.

— Только за последнюю неделю целых четыре. Но ко всему привыкаешь, в том числе и к покушениям. Кстати, эти караульные сами вызвались нести вахту. Они не желают слушать моих команд. Последнего покушавшегося так исполосовали, что я и лица не разглядел.

— В ваших легионах немало уроженцев Семиградия. Я не ошиблась?

— Нет. Иногда их верность мне даже мешает.

Верность… чему? И кому? Семиградскими новобранцами нынче затыкали все дыры. Само Семиградие находилось на грани открытого мятежа, и императрице очень не хотелось, чтобы эта новость дошла до солдат Дуджека. В рядах малазанской армии наверняка вспыхнули бы волнения, а они, в свою очередь, подхлестнули бы мятежников на родине. Лорна не хуже императрицы понимала всю серьезность и шаткость нынешнего положения. Его еще можно выправить, но нужно действовать крайне осторожно, учитывая каждую мелочь. А тут, как назло, этот Тайскренн с его тупым своеволием!

Адъюнктесса вдруг почувствовала, что они с Дуджеком поменялись ролями. Сейчас она нуждалась в поддержке Железного кулака.

Коридор оканчивался массивными двустворчатыми дверями. Завидев Однорукого, караульные вытянулись в воинском приветствии, затем распахнули двери. По другую сторону находился просторный кабинет с громадным столом посередине. Стол занимали разложенные карты, свитки и листы пергамента, пузырьки с чернилами, перья и кисти. Едва Дуджек и Лорна вошли, караульные бесшумно закрыли двери.

— Тайскренна известили о вашем приезде, но он появится несколько позже, — пояснил Дуджек, присаживаясь на край стола. — Если у вас есть вопросы насчет недавних событий, лучше задать их сейчас.

Лорна понимала: Однорукий хотел переговорить с глазу на глаз. Несомненно, у него есть своя точка зрения и на штурм Крепыша, и на все остальное. Тайскренн изложит ей свою, а какую из них принять за истинную — это уже ее дело. Теперь она поняла, почему Дуджек заговорил о тактике. Лорна подошла к ближайшему креслу и медленно опустилась на мягкое сиденье.

— Я не возражаю, Железный кулак, — сказала она. — Вначале поговорим о менее значимых вещах. У вас были какие-либо сложности с морантами?

Дуджек нахмурился.

— У нас с ними разные представления о чести и благородстве. Я намеревался бросить против Каладаиа Бруда несколько легионов золотых морантов — цвет морантского воинства. Чего я только ни делал — все без толку. Они, видите ли, слишком высоко ценят Бруда, чтобы считать его своим врагом. Одно время наш военный союз с морантами вообще висел на волоске. Наконец золотые моранты все же выдвинулись на марш. Вскоре я и черных пошлю им на подмогу.

Лорна кивнула.

— В Генабарисе зеленые и синие моранты тоже доставили нам хлопот. По сути, этим и вызвано мое появление здесь. Императрица настаивает, чтобы мы выжали из союза с морантами все возможное. Союз недолговечен и может рухнуть в любое время.

— Выбор у нас невелик, — буркнул Дуджек. — На сколько легионов пополнения я могу рассчитывать к будущей весне?

— На два, — с явной неохотой ответила Лорна. — И к ним в придачу — полк виканских копьеносцев. Виканцы и Одиннадцатый легион высадятся в Натилоге. Девятый прибудет в Нист и примкнет к тамошним новобранцам. Императрица уверена: этого подкрепления будет вполне достаточно, чтобы выбить Малиновую гвардию из Лисьего перевала и ударить по Бруду с флангов.

— В таком случае императрица рассуждает как дура! — сердито ответил Дуджек. — Бросать новобранцев против опытных воинов? Если мы будем так воевать, то через год Малиновая гвардия успеет освободить Нист, Трит, Одноглаз, Поруль, Гаральт и…

— Можете не продолжать, — перебила его Лорна. — Я помню названия всех бывших вольных городов Генабакиса. Обещаю вам, Железный кулак: на будущий год вы получите не два, а четыре легиона.

Дуджек задумчиво глядел на карту, пришпиленную к столу. Лорна ждала. Она понимала: получив такие сведения, Железный кулак стал тут же перекраивать все свои замыслы относительно сражений будущего года. Он сопоставлял силы малазанцев и силы главных своих противников: Каладана Бруда и командующего Малиновой гвардией принца Казза. Наконец Дуджек поднял голову.

— Скажите, адъюнктесса, возможно ли поменять места прибытия? Одиннадцатому легиону и виканским копьеносцам разумнее высадиться на восточном побережье, южнее Яблока. А Девятый пусть высаживается на западе, возле Тюльпана.

Лорна подошла к столу и взглянула на карту.

«Тюльпан? Но почему там?»

Просьба Дуджека казалась ей бессмыслицей.

— Императрица наверняка захочет узнать о причинах столь коренного изменения. Да и в ее штабе это вызовет немало вопросов.

— Попробую объяснить. — Дуджек поскреб щетину на подбородке. — Когда прибудет пополнение, Малиновая гвардия уйдет на север. Учтите, адъюнктесса, новобранцы не сумеют удержать Лисий перевал. Им придется отступить. Местность там безлюдная, разжиться припасами негде. Теперь смотрите, что получается. Мы отводим своих новобранцев обратно к Нисту. Казз, конечно же, пустится за нами. Итак, две армии оказываются на марше: одна отступает, другая ее преследует. Армии на марше неизбежно отрываются от своих обозов снабжения, чтобы не застрять. И вот тут-то мы обрываем Малиновой гвардии связь с ее обозами. Лучше, чем виканская конница, этого не сделает никто.

Говорили, что виканцы рождаются в седле и приучаются ездить верхом раньше, чем ходить. Неуловимые, способные мгновенно появиться, ударить и так же мгновенно исчезнуть. Лорна представила, какой урон понесли бы обозы Малиновой гвардии от таких набегов.

— А где в это время будет находиться Одиннадцатый легион? — спросила она.

— Треть солдат мы оставим в Нисте. Остальных спешным порядком направим к Лисьему перевалу.

— Если учесть, что Каладан Бруд в это время будет в южной части Чернопсового леса… вы правы, Железный кулак. Мне нравится ваш замысел.

— Вы ведь предлагали извлечь выгоду из союза с морантами. Вот они и займутся переброской наших войск по воздуху из Тюльпана к… — Дуджек опять склонился над картой. — Мне необходимо, чтобы Девятый легион оказался в Чернопсовом болоте к тому времени, когда я выведу свои силы оттуда и размещу их южнее позиций Бруда. Совместный удар черных и золотых морантов должен выдавить противника прямо на нас. Помощи ему ждать неоткуда — Малиновая гвардия будет надежно заперта на другой стороне Лисьего перевала.

— Дуджек, вы никак собираетесь перебросить на кворлах целый легион?

— Императрица хочет, чтобы война в Генабакисе закончилась еще при ее жизни?

Однорукий стал расхаживать по кабинету.

— Только учтите, адъюнктесса, что все мои рассуждения могут оказаться просто теорией. А действительность может внести в них существенные изменения. На месте Бруда я бы…

Дуджек замолчал и повернулся к Лорне.

— Так я могу рассчитывать, новобранцев доставят туда, где они мне нужнее всего?

Лорна пыталась угадать его мысли. Стратегический замысел Дуджека и в самом деле больше смахивал на штабную схему. Наверное, он уже внес кое-какие поправки, раз упомянул о Бруде, но подробности рассказывать ей не собирался. Лорна попыталась взглянуть на карту глазами Дуджека. Увы, адъюнктесса не владела искусством воинской стратегии и тактики. Если ей было трудно угадать ход мыслей Железного кулака, возможные маневры Каладана Бруда оставались и вовсе недоступными ее пониманию.

— Ваши предложения, Железный кулак, невзирая на всю их дерзость и недостаточную обоснованность, от имени императрицы официально приняты. Ваша просьба будет удовлетворена.

Дуджек кивнул, не выказав особой радости.

— Еще один вопрос, Железный кулак, прежде чем здесь появится Тайскренн. Это правда, что в Крепыше побывала гончая Тени?

— Да, — ответил командующий. — Меня на месте бойни в то время не было, но я видел тела солдат, растерзанных этим чудовищем. Если бы не Дырявый Парус, все кончилось бы еще трагичнее.

В глазах Однорукого мелькнул неподдельный ужас. Лорна сразу же вспомнила другую бойню, учиненную гончими в Итко Кане два года назад.

— Я видела, на что способны гончие, — тихо сказала адъюнктесса.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и их глаза сказали больше, чем они оба решились бы доверить словам.

— В таком случае Дырявый Парус должна быть очень опытной и сильной колдуньей.

— Так оно и есть. Она единственная из боевых магов, кто уцелел после атаки Тайскренна на Дитя Луны, — ответил Дуджек.

— Удивительно, — сказала Лорна.

Слова Дуджека и впрямь удивили ее. Может, он что-то заподозрил? К счастью, нет.

— Знаете, адъюнктесса, Дырявый Парус это назвала «везением с обоих концов». Наверное, она права.

— И давно она служит боевой колдуньей? — поинтересовалась Лорна.

— Кажется, лет восемь или девять. С того самого времени, как я стал командовать Второй армией.

Дырявый Парус… Имя колдуньи вновь показалось Лорне подозрительно знакомым. У нее вдруг сжалось сердце, будто его сдавили железной перчаткой. В глазах потемнело… Лорна очнулась в кресле. Над ней озабоченно склонился Дуджек.

— Я напрасно отвлекал вас разговорами. Нужно было бы сначала позвать лекаря и заняться вашим плечом.

— Не торопитесь. Я немного утомилась в дороге.

— Разрешите предложить вам бокал вина.

Лорна рассеянно кивнула.

«Дырявый Парус? Так вот где и когда я слышала это имя!» Ей непременно нужно увидеть эту колдунью. Она узнает ее. Обязательно узнает.

— Девять лет, — едва слышно произнесла Лорна. — Мышатник.

— Вы что-то сказали?

Дуджек стоял перед нею с бокалом вина.

— Нет, ничего. Благодарю вас, Железный кулак.

Адъюнктесса взяла бокал и едва успела сделать несколько глотков, как двери распахнулись и в кабинет стремительно ворвался Тайскренн. Верховный маг был вне себя от гнева.

— Погоди у меня! — прошипел Тайскренн, обращаясь к Дуджеку. — Если только ты в этом замешан и я обнаружу твои следы, берегись!

— В чем же я, по-твоему, замешан, верховный маг? — холодно и равнодушно спросил Дуджек.

— Я только что из хранилища летописей. Это не просто пожар. Я как будто попал внутрь печи!

Лорна поднялась с кресла и встала между обоими мужчинами.

— Здравствуйте, верховный маг Тайскренн, — негромко и с оттенком угрозы произнесла она. — Может, теперь вы расскажете мне, почему какой-то пожар в каком-то хранилище чужого города буквально лишил вас человеческого облика?

Тайскренн оторопел.

— Простите мой гнев, адъюнктесса, — едва сдерживаясь, ответил он. — Но хранилище летописей — не просто склад, набитый старыми пергаментами. Там находились сведения о жителях Крепыша.

Темные глаза мага уперлись в Дуджека.

— И в первую очередь — сведения о городской знати.

— Какое несчастье, — сказал Дуджек. — Дознание уже началось? Можешь взять себе в помощь моих людей. Всех, кто понадобится: от солдат до старших офицеров.

— Обойдусь, Железный кулак, — язвительно протянул Тайскренн. — Мне и так хватает твоих соглядатаев. К чему множить их число?

Тайскренн через силу поклонился Лорне.

— Еще раз приношу вам свои извинения, адъюнктесса.

— Оставьте их при себе, — сухо ответила она и обратилась к Дуджеку: — Хочу поблагодарить вас за вино и беседу.

Лорна заметила, как у Тайскренна заходили желваки.

— Полагаю, вечером мы встретимся на обеде?

— Обязательно, адъюнктесса, — сказал Дуджек. — Для нас большая честь принимать вас у себя.

Ее слова вызвали новую гримасу на лице Тайскренна. В глазах Дуджека она уловила искреннее уважение, будто командующий признавал и за ней владение тактическим искусством.

— Госпожа Лорна, полагаю, Железный кулак уже сообщил вам о столкновении нашей боевой колдуньи с гончей Тени, — ядовито улыбаясь Дуджеку, спросил Тайскренн.

«Слишком мало», — с огорчением подумала Лорна, но не подала виду. Пусть Тайскренн думает что угодно.

— Железный кулак — воин, а не маг. Меня интересует ваша оценка случившегося, — сказала она.

— Не премину вам ее дать.

— Разрешите пока откланяться, — вмешался Дуджек. — Я пошлю узнать о здоровье колдуньи. А сейчас я должен вас покинуть.

Едва кивнув Тайскренну, Дуджек вышел из кабинета. Верховный маг проводил его взглядом.

— Адъюнктесса, нынешнее положение дел… — порывисто начал он, когда двери кабинета вновь закрылись.

— Является до крайности нелепым! — в тон ему досказала Лорна. — Клобук вас накрой, Тайскренн! Где ваш здравый смысл? Дуджек — опытнейший командир. Империя считает за честь, что в ее армии служит такой военачальник. Но вы ведете себя с ним так, что он сжирает вас заживо.

Повернувшись к столу, она наполнила свой бокал.

— И вы заслуживаете такого обращения.

— Послушайте, адъюнктесса…

— Не перебивайте меня, Тайскренн! Я сейчас говорю с вами от имени императрицы. Она с большой неохотой согласилась, чтобы вы командовали нападением на Дитя Луны. Но знай она, сколь грубо и неуклюже вы проведете штурм, она ни за что не доверила бы вам это серьезнейшее дело. Вы что же, считаете всех остальных глупее себя?

— Кажется, пока мы говорили только о Дуджеке, — осторожно вставил Тайскренн.

Лорна глотнула вина, поставила бокал и потерла зачесавшийся лоб.

— Дуджек — не враг, — устало произнесла она. — И никогда им не был.

— Не стоит забывать, адъюнктесса, что он был человеком императора.

— Сомневаться в его верности империи — значит оскорблять Дуджека. У