home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18. Это только проверка

Кит нахмурился, затянулся и прочел следующие слова:


Достоверным историческим фактом является то, что Боудикка играла в дартс — во всяком случае, в некое подобие современной игры. Истинная воительница, она, как полагают, отточила свои боевые навыки, занимаясь метанием дротиков. Однако под конец это не помогло королеве древних бриттов, поскольку она потерпела поражение от римлян и погибла от собственной руки в 61 году от рождества Христова.


В 61 году от рождества Христова! — подумал Кит.


В местах древних поселений определенно найдены старинные доски для метания. Неизвестно наверняка, в какую разновидность дартс играла Боудикка. Вероятно, не в «501 очко», как принято в настоящее время, но в какую-нибудь другую форму этой игры.


Кит задумчиво вытащил свои дротики из пурпурного подсумка. Затем все тем же подсумком утер слезы с лица. Сигаретой позже он уселся со своим блокнотом, со своим дартсовым дневником на коленях и ручкой в руке. Рука, вооруженная ручкой, некоторое время волнообразно двигалась в воздухе, как будто делая набросок. Затем он написал:


Поменьше пить.


Сигаретой позже добавил:


Беда с дротиками в том, что их нельзя метать пьяным.


Он возобновил практические занятия, свои изматывающие упражнения у линии метания. Дротики с глухим стуком вонзались в доску. Он их вытаскивал. Метал снова. Вытаскивал. Метал снова. Вытаскивал. Метал снова… Восемью сигаретами позже он сел и написал:


Не забывать об основных приемах. Правильно их выполнять. Упор на переднюю стопу, рука легко и плавно сопровождает бросок. В зале тебе верещат прямо в уши. Это лишает возможности полностью сосредоточиться на броске.


Дротики метались — вытаскивались — метались снова (они с глухим стуком вонзались в доску) — вытаскивались — метались снова — и снова. Шесть сигарет были прикурены, обращены в пепел и растерты ногою о хрустящий пол. Три раза подряд он выбил 26. Через него прокатилась волна жалости к самому себе. Те, кто смотрит на этот спорт со стороны, просто не способны понять, как трагически трудно метнуть дротик с расстояния в пять футов и девять с четвертью дюйма с подлинным клиницизмом. Он остановился, сел и написал:


Все время выбиваю долбаные 26. Завтра надо лучше. Не задумываться о стсынарии стсенарии сцинарии Ник.


— Доброе утро, Кит.

Сценарий, подумал Кит. Даже ТВ не подготовило его к чему-нибудь вроде этого. Сценарий-бестиарий, черт бы его драл.

— Доброе утро, э-э… мисс Сикс.

— Николь, пожалуйста! Ну, усаживайся как обычно, а я буду через минутку. Кофе?

Дело, братан, главным образом в том, что я просто парень такого типа, который любит встречаться со своими приятелями там, где можно как следует выпить. Где можно надраться. В пабе, короче. Я в основном пью, чтобы расслабиться. Расслабиться? Расслабиться? — думал Кит, видя себя самого (прошлой ночью, в три часа пополуночи) стоящим на коленях в своем гараже с бутылкой «порно» в каждой руке. Кит безо всякого изящества плюхнулся на диван (чувствовал он себя препогано). Ранее получив от Николь указание не смотреть на камеру, он все-таки смотрел на нее из-под приопущенных век: водруженная на небольшой книжный шкаф, она недобро поблескивала двумя своими красными огоньками. Кит пораскачивался на диване, сдерживая кашель — или отрыжку — или рвоту, потом закурил. А вот и она. На Николь был клетчатый серый костюм старомодного покроя и черные туфли без каблуков; лицо было лишь самую малость тронуто косметикой, а волосы зачесаны назад и тщательно собраны в пышный гордиев узел. Выглядит четко по роли, можно сказать (даже яблоко лежит на столе). Учителка, блин, да и только.

— Почему бы нам не начать, — сказала она, — с сонета Китса «Сияй, звезда!»?

— Здорово бы.

— Страница восемьдесят шесть. Это пять долей, так же, Кит?

86, подумал Кит. 18 на тройном, 16 на двойном. Или попасть в «быка», а потом 18 на двойном. Дартс.

— Так, — сказала Николь, усаживаясь рядом с ним. Спина ее оставалась выпрямленной. Жужжа где-то сразу за порогом слышимости, видеокамера оказалась направлена на Николь сзади и захватила Кита в профиль, когда он мрачно к ней повернулся. Нет, на самом деле Николь не походила на учителку. В это мгновение она скрестила ноги, приподняв юбку и коротко поерзав ягодицами по диванной подушке. На ТВ она скорее сошла бы за настоятельницу какого-нибудь монастыря, которая вдруг разохотилась. Или на злючку из офиса в трогательной романтической комедии: сними с нее очки, и она хоть куда. У юбки был то ли длинный разрез, то ли складка, как у килта.

— Кит, ты готов? Что ж, проведи нас по этому тексту.

— Чего-чего?

— Прочти его вслух. Вот, возьми мою книгу. Сядь ближе.

— Сияй, — сказал Кит, — сияй, звезда! — Он дернулся, огорошенный, видимо, восклицательным знаком. — И я… над небосклоном…

— Пребуду, — прошептала Николь.

— Несгибаемым…

— Как…

— Ты, — Кит утер лоб, от натуги покрывшийся испариной. — Пребуду, пребуду несгибаемым, как ты. — Он кашлянул: единожды гавкнула собака, укрывшаяся где-то у него внутри. — Прошу прощенья. Пребуду несгибаемым, как ты…

— Ты, кажется, читаешь всего по слову за раз. Как будто ловишь их языком. Когда ты научился читать?

Раскрытый рот Кита сделался квадратным.

— Ну, мелким был, — сказал он.

— Давай дальше.

— Пус… пустын…

— Пустынником. Отшельником. Затворником.

— Пустынником смиренным и бессонным…

— А «смиренным», Кит, здесь означает «преданным».

— Мир созерцая с горней высоты…

— Обремененный замыслом суровым — / Земные чистотой омыть брега, — сказала Николь; читая, она распахнула свою юбку до самой талии (и Кит увидел прозрачные чулки, приковывающую взгляд смуглую плоть и белый шелковый треугольник, похожий на нос корабля):

Любуясь новым, девственным покровом,

Что дарят горам, пустошам снега;

Так — никогда не опуская веки,

Взирать на созревающую грудь

Любви моей заветной, чтоб вовеки

Ее дыханье нежное уснуть

Мне не давало, — преданно смотреть

Всю жизнь, а то — тягуче умереть.

…Ну, Кит?

— Да?

— Итак, что это значит? Можешь подумать, я тебя не тороплю.

Кит еще раз прочел стихотворение. Середину его лба избороздили два вертикальных червя сосредоточенности. Буквы на странице казались не подлежащими толкованию — они были так же переполнены некоей безмолвной сущностью, как те мушки, что витали у него в глазах. Кит продирался через кошмар отсутствующих связей, внезапных исчезновений, ужасающих пустот. Он прикинул, приходилось ли ему раньше так сильно страдать. Тремя или четырьмя минутами позже, когда Кит уже думал, что вот-вот потеряет сознание, он почувствовал, что слова пробиваются на поверхность и готовы сойти с языка.

— Там эта звезда, — начал Кит.

— Да?

— И, — заключил Кит, — он с этой пташкой.

— Что ж, это примерно то, что охватывает сонет. Но что поэт пытается сказать?

И Кит мог бы положить всему этому конец, прямо там и тогда. Но в это время Николь перевернула страницу и глазам Кита предстала закладка с надписью на ней — с надписью, сделанной ее крупным, разборчивым, женственным почерком.

— Ладно, я, может, не очень-то образован, — прочитал Кит почти без затруднений. Фраза прозвучала с запинками, честно. Хорошо прозвучала. — Но мне кажется, что это, типа, не стыкуется со здравым смыслом — спрашивать, что «поэт пытается сказать». Стихотворение — это ж не шифровка, в которой скрыто что-то такое простое и понятное. Само стихотворение и есть то, что он пытается сказать.

— Браво, Кит!

— Влюбленный смотрит на звезду как на образ… этого… постоянства. Что Кит — что Китс выражает здесь, так это стремление оказаться вне времени. Типа, приостановиться вместе со своей заветной любовью. Но, по-моему, само движение — э-э — стихотворения немного мешает такому прочтению. Звезда отождествляется с чистотой. Чистые воды. Свежевыпавший снег. Но влюбленный должен быть смелым. Он должен спуститься с небес и войти — э-э — в поток времени.

— Совершенно верно, Кит. Влюбленный знает, что не в состоянии избежать человеческой сферы со всеми ее восторгами и опасностями. «Тягуче умереть»: для романтиков, Кит, смерть и оргазм равноценны.

— Да, точно, одно и то же.

— Первые восемь строк действительно очень красивы, но я никак не могу отделаться от чувства, что секстина — ужасная чепуха. Что теперь? Оды? Думаю, нет. Давай снова рассмотрим «Ламию». Это ведь одна из твоих любимых вещей, а, Кит?

Она положила книгу себе на колени; она говорила и читала; она переворачивала страницы длинными своими пальцами, которые затем скользили по ее обнаженным бедрам, как бы небрежно на них указывая или же их лаская.

— Возлюбленная демона, а может, / Сам демон… Правдивы сновиденья Бога… В школе Купидона… Тончайшие флюиды источая… Таинственная патока сочится… Боже мой! Все это таяние, томление, обморочность, тягучее умирание! Дворец пурпурный сладкого греха.

Среди страниц попалась еще одна закладка, и она ободрительно ему улыбнулась.

— По-моему, Китс, — сказал Кит с большей уверенностью, — как бы он ни прославлял вещественную сторону жизни, все-таки довольно робок и — э-э — нерешителен, что ли, даже в этом своем укромном зачарованном лесу.

— И к тому же трусоват. Называет свою подругу скрытой змеей.

— Вот именно, — сымпровизировал Кит.

Некоторое время Николь рассказывала о жизни Китса, о пренебрежении современников, о ранней смерти; о посмертном двухтомнике «Жизнь, письма и литературное наследие Джона Китса». Киту все больше нравились его весомые замечания, голос его делался все внушительнее, все бархатистее, проникаясь неожиданной властью так думать, так чувствовать, так говорить — воображаемой властью, конечно. Он даже начал делать повелительные жесты и скрести висок тем, что оставалось от ногтя на его правом мизинце.

— Все заканчивается в Риме, в 1820 году.

В 1820 году! — подумал Кит.

— Ему было двадцать шесть лет.

13 на двойном, подумал Кит. Нет, не изящно. Лучше сначала 10, а потом 8 на двойном.

— Сын простого конюха, он умер в горчайшей безвестности. «Здесь тот лежит, чье имя только в водах, / В текучих водах запечатлено», — он хотел, чтобы именно эти строки выбили на его гробнице.

— Удручает мысль о том, — хрипло проговорил Кит, — что Китс никогда не узнает, как продолжал он жить в сердцах многих почитателей. Почитателей со столь разных жизненных дорог. Вот у Гая, например, — продолжал он, внезапно сильно нахмурившись, — безусловно есть что-то, что-то от поэтического духа. И я это уважаю. Но вот и я, необразованный парень, тоже нахожу, что моя жизнь обогащена… — На закладке значилось просто: «Джоном Китсом». Но на этой стадии Кит уже чувствовал, что мог бы выдать что-нибудь и получше. — Обогащена, — сказал он, — отважным… э-э… талантливым романтиком, чья… чья безвременная…

— Джоном Китсом, — сказала Николь. Она оправила юбку и захлопнула книгу — тем самым лишив Кита его шпаргалки, его словесного запаса. — Думаю, на сегодня достаточно, правда? И, Кит, одна цитата напоследок:

Кто из живущих может заявить:

«Ты не поэт; не пой свои мечтанья»?

Ведь каждый, в ком душа не омертвела,

Ее виденья рассказать сумеет,

Коль знал любовь и с детства напитался

Родною речью, щедро ею вскормлен.

Думаю, что сегодня, Кит, ты опять доказал правоту этих строк.

Кит вздохнул, испытывая потребность воспарить и запеть. Но все молчало в смятенном его уме. Он важно кивнул и сказал:

— Угу, сойдет.

Она проводила его до входной двери. Вернувшись, прошла через гостиную, пересекла узкий коридор и вошла в спальню. Гай чопорно восседал на кровати, широкие его руки ладонями кверху покоились на коленях. Николь поцеловала его в губы, затем отодвинулась, удерживая его на расстоянии вытянутой руки.

— Теперь твоя душенька довольна?

Гай тускло улыбнулся, глядя на телеэкран, где изображалась спинка дивана, стоящего в пустой комнате.

— Настоящее откровение, — сказал он. — Прости. Чувствую себя просто посмешищем, очень-очень пристыжен. Говорил же я, что в этом нет никакой необходимости. Хотя это совершенно ошеломительно. С трудом верил своим ушам. Такие суждения! Природное критическое чутье.

— Я тебе говорила, что он не промах.

— Ты молодец, Николь.

Ясен пень, едва не сказала она, снимая с себя клетчатый пиджак.

— Надо делать то, что можешь, — сказала она и, наклонив голову, начала расстегивать блузку. — Забавная причина, чтобы впервые войти в женскую спальню. Я, однако же, не думаю, что вполне уже готова «тягуче умереть». Но что до созревающей груди любви твоей заветной… Действительно, созревает. Ее дыханье нежное уснуть тебе не даст. Уф! Надеюсь, руки у тебя добрые и теплые.

— Теплые писаки, вот что такое мои руки. Одно лишь скажу. По-моему, ты была ужасно жестока, — с улыбкой проговорил он скомканным голосом, — к бедному старому Китсу.


Джон Кит, думал Кит, отъезжая от дома. Лучший кузнец слова, к тому же дока в фармацевтике. Книги — один из способов быстро зашибить деньгу. Завтрак у бассейна. Жена — как с картинки. «Нет, дорогая, мне в самом деле пора покончить с этими голливудскими сценариями и написать что-нибудь серьезное». Огромный, мать его, кабинет, где полно кожи. Бильярдный стол! Господи. Леди Мразь в учительской юбке, задранной до талии. Неплохо, нет. Под конец я совсем прибалдел от этого. Выдал Гаю. Черт, но какая ужасная нагрузка на мои старые яйца. Мимоходом, как бы в скобках, Кит подумал, не играл ли Китс в какое-нибудь подобие дротиков.

Он выехал на магистраль, ощутив при этом некое вялое волнение в животе, словно последние трепыхания крыльев подбитой птицы. Ох… То же самое чувствовалось в горле и легких — разорение, истощение. Во время одного из длительных простоев Кит взял «водафон» и позвонил Петронелле. Занято? Трудно сказать: Кит не слышал даже собственных ругательств из-за умопомрачительного рычания стоящего поблизости самосвала. Он опять почувствовал какое-то медное трение у себя в брюшной полости. Киту пришло в голову, что ему следует показаться врачу. Это не была благословенная сатиромания прошлого. Это больше походило на приступ панического ужаса. И хотя дух был полон желания — был хищным, отчаянно прожорливым, — плоть оставалась необъяснимо слабой. Всякий раз это занимало у него целую вечность. Он чувствовал себя раздраженным и уязвимым; с содроганием вспомнил он об улитках, которых убивал солью, когда был маленьким.

Ох уж эта манера — парковаться в два ряда у обеих обочин! Киту приходилось выжидать в очередях и лавировать, продираясь к Лэдброук-гроув, где он припарковал машину посреди улицы Оксфорд-Гарденз и прошел в универсам единых цен, кивнув по дороге Мэнджиту. Насвистывая сентиментальную испанскую балладу под названием «Los Sentimentados», вышагивал он мимо молочных продуктов, мимо туалетных принадлежностей, мимо видеокассет. Отступил в сторону, когда между каким-то служащим и посетителем разразилась драчка возле витрины со спиртным, и, опасаясь за свои клеши, в отточенной многолетней практикой веронике отскочил назад, когда поодаль разбилась бутылка. Спустившись вниз, в кладовую, Кит заглянул в дверную щель. Триш Шёрт лежала на полу, закинув одну ногу на койку, — в точно таком же положении, в каком Кит оставил ее несколько часов назад. Зубы его издали весьма и весьма ощутимый скрежет, когда он втянул в себя слюну, натекшую на губы. На то, чтобы пощечинами привести ее хоть в какое-то чувство, уйдет никак не менее получаса, уж будь уверен. Явилось и еще одно соображение: сегодня, только гораздо раньше, когда Кит сдирал с нее смятые трусики, ему вспомнилась дартсовая доска у него в гараже, ее участок возле двадцатки на тройном, превратившийся, в силу слишком многих в него попаданий, в некий зазубренный ломоть. Современную дартсовую мишень, хотя ее и называют щетинистой, больше, однако, не изготовляют из звериной шерсти, но только из растительного материала — из сизаля, получаемого из колючих листьев текстильной агавы и импортируемого из Африки, затем прессуемого в требуемую форму и отправляемого по морю обратно, где его обрабатывают, раскрашивая лицевую сторону и нанося на нее цифры. Блин. Эта картина Кита хотя и возбудила, но ненадолго; вскоре мысли о мощном наборе счета (неоспоримые максимумы, стосороковки) разрушили всю его сосредоточенность. Теперь же Кит тотчас взглянул на часы, поднялся, купил шестизарядную упаковку «Особого», влез в «кавалер» и со скоростью девяносто миль в час погнал в Уайт-Сити, к Энэлайз Фёрниш, совершенно не настроенный на какую-нибудь херню со стороны Бэзила.

К себе — в свою трущобу, то бишь в Виндзорский дом — Кит вернулся сразу после шести. Он застыл там на кухне, весь взъерошенный, как лондонский трафик. Прахом пошли бесценные часы тренировок — столько глухих ударов, сколько торжествующих вытаскиваний. И Бэзила не в чем винить: испарился он почти сразу же после того, как Кит оттащил его в сторонку, по-мужски, и дал ему по уху. Не было в том и вины Энэлайз: она выдавала лучшее, на что была способна, и притом не жаловалась, хотя Кит своими глазами видел, как мучительно напряжены ее шейные сухожилия. Нет, все дело здесь в убийственном возвращении домой, по забитым до отказа улицам, да еще притом, что проезд к Шепердз-Буш опять был перекрыт… Появилась Кэт, держа на руках малышку, как бы защищаясь ею от него, словно волшебным щитом. Кит без выражения посмотрел на нее, на ее лицо, озаренное усталым светом. Завтра полуфинал. И возникает весьма существенная дилемма. К самому матчу Кит относился — или полагал, что относится — с самообладанием титана. Его беспокоило только одно: кого выбрать, кого пригласить туда в качестве своей гостьи? При обыкновенных обстоятельствах никаких затруднений не возникло бы: Дебби Кенсит или Энэлайз Фёрниш — загнать свой велик он мог бы в любую из этих щелей. Но это было выдающееся спортивное событие, по-настоящему престижное. О матче пронюхала Триш Шёрт. И Ники сказала, что ей хотелось бы там побывать. И даже Кэт пролопотала что-то насчет этого матча — ну, мол, если бы ты не был против…

— Где жратва?

— Не мог бы ты, Кит, пройти сюда и взглянуть?

— О боже! Что еще такое?

— Что-то с телевизором…

Кит протолкался мимо нее и остолбенел на пороге гостиной.

— Одно и то же на всех каналах…

Кит уставился перед собой, шевеля губами. На экране значилось:


Это — только Проверка Системы Оповещения о Чрезвычайных Ситуациях. Если произойдет настоящая Чрезвычайная Ситуация, то здесь будет показано, на какой канал следует переключиться, чтобы узнать самую последнюю информацию.

Но это — только проверка.


— Ты вообще хоть что-нибудь на свете способна понять? — обернулся Кит к Кэт. — Испугала меня до смерти, мать твою так. Думал, телевизор испортился. — Он мотнул головой на экран. — Все там в порядке. Смотри. Смотри! Вот, все там снова на месте. Жратва моя где?

Когда Кит принялся с удовольствием уплетать любимое свое мексиканское чили и четыре абрикосовых кекса, Кэт сказала:

— Я в библиотеку ходила. Там совсем не стало газет.

Выдернув из-под мышки свой таблоид, он прочавкал:

— А это что, по-твоему? Ты то ли ослепла, то ли…

— Но там…

Теперь Кит уставился в свою пустую чайную чашку. Кэт, по-детски прямо держа спину, поднялась, вышла в соседнюю комнату, чтоб уложить малышку, вошла снова и, перегнувшись через его плечо, взяла заварочный чайник, укутанный в салфетку.

— Это же не газета.

Он предостерегающе выкатил на нее глаза.

— В ней нет ни слова о Кризисе.

— Да пошла бы ты, так и не так, — сказал он небрежно. — У них-то всегда об этом бывает.

На протяжении всего последнего месяца Кит шагал с этим Кризисом в ногу, так как читал крохотные заметки из тех, что порой помещали в подвале четырнадцатой страницы. Заголовки заметок блистали разнообразием: «ЯНКИ, &@ПИКЕ». Вот и сейчас он с триумфом обратился к странице четырнадцать. Однако подвальной заметки там не оказалось, а была статья замредактора, посвященная здоровью жены Президента.

— Ну вот, видишь. Значит, ничего и не происходит.

— Это ты так думаешь.

Кит умолк. Он погрузился в материал о кинозвезде Бёртоне Элсе. Помощники Элса яростно опровергали слухи о том, что Бёртон якобы является бисексуалом. С момента загадочной гибели юной своей жены Бёртон постоянно пытался установить связь с Лианой по ту сторону загробного мира. Иллюстрациями ко всему этому служили фотографии Бёрнона и Лианы, на которых оба были по пояс обнажены.

— Говорят, будто бы…

Кит, швырнув на стол вилку и нож, вскочил на ноги.

— Ты бы занималась собственными долбаными делишками, а? Господи, называешь себя моей женой — и обсераешь меня всей этой дрянью? При том, что завтра вечером у меня состоится этот долбаный полуфинал? Не суй свой нос, куда собака хер не сунет! Пойдем, Клайв, нечего нам здесь торчать. Давай-ка за дело. Давай, Клайв. Пойдем отсюда, дружище. Бож-же мой…

Малышка проснулась. Но не плакала. Глаза ее поблескивали.


В девять утра, уже в «Черном Кресте», Кит поставил на стойку свою кружку, рядом положил дротики, отправился в заднюю комнату и стал звонить. Прошла целая вечность, прежде чем Мэнджит вернулся в кладовую, приведя с собой Триш Шёрт.

— Матч отменили, — небрежно сказал Кит.

— Почему?

— Вопрос, блин, в моей готовности.

— Что?

— Да так, связано, блин, с повреждением пальца.

— Что случилось? Она сидела по-турецки?

— Ладно, замнем.

— Я все равно пойду.

— Что ж, мы, блин, живем в свободной стране, — единственный раз слова Кит более или менее соответствовали действительности.

— Ты заглянешь позже?

Кит повесил трубку, даже не ответив «может быть». Вернувшись к стойке, он увидел Гая.

— Приветствую, Кит.

— Здорово, приятель.

Кит ощутил нечто такое, что ему доводилось ощущать нечасто: смущение. Точнее сказать, он, возможно, и ощущал бы его — смущение, — когда бы располагал досугом. Смущение довольно редко обременяло Кита: книга под названием «Кит и смущение» оказалась бы очень короткой книгой — она, собственно говоря, закончилась бы странице на второй или третьей… Он поднял взгляд. Гай взирал на него с выражением жалостливой привязанности.

— Требования, — сказал Кит. — Обязанности, что ты принужден исполнять. Все эти требования. А ты так ограничен во времени…

Гай кивал.

— А событьице-то немаленькое, — сгибая свой метательный палец, проговорил Кит. — Ну, ты-то разбираешься, глубоко копаешь.

Гай по-прежнему кивал. Казалось, он готов согласиться с любым предположением, какое бы ни выдвинул Кит.

— Да, — продолжал Кит, — событие немаленькое. Уж за это-то я отвечаю. Ты будешь там завтра? Да, будешь, какой тут разговор. Слышь, приятель, ты не мог бы оказать мне одну услугу?

— Разумеется.

— Пригласи туда Ники.

— Разумеется.

— Николь. Мне, видишь ли, не по зубам.

На мгновение оба они облокотились на стойку, совершенно одинаково, как равные. Потом Кит рассеянно произнес:

— Этой кошатины у меня как грязи.

К ним подошел Джон Дарк, продажный коп — грязнотца неопределенного рода. Кит заказал выпивку для всех троих: он кое-что задолжал Дарку за улаживание дела Телониуса. Но все обернулось еще большей фигней. Мгновенно — или почти мгновенно — имя Телониуса выпрыгнуло из файла с данными по ДНК. И тут то же самое приключилось с Китом. Тупость с его стороны, да и только: на крошках от пирога со свининой была его, Кита, слюна. Ради пирогов со свининой Кит немало бы сделал, Кит черт знает что совершил бы во имя пирогов со свининой; но идти ради них в тюрьму, уж это, он полагал… увольте, это уж чересчур! Они втроем с полчаса провели за обсуждением трудностей, которые неизбежно встают перед «Рейнджерами» и которые те вынуждены преодолевать, чтобы преобразовать превосходство в воздухе в забитые голы. После этого разговор вдруг перешел на тему обескураживающего спада посещаемости матчей в первые месяцы сезона.

— Это просто-таки разрывает вам душу, — сказал Дарк со всегдашней своей веселостью. — А ведь может стать и того хуже. Что сегодня поутру видали вы на телеэкранах? План действий при чрезвычайной ситуации! Частичная эвакуация Центрального Лондона!

Кит посмотрел в сторону, а Гай — вниз.

— А как тогда с «Рейнджерами», а? — смеялся Дарк. — Если эту вот кучку народу эвакуировать? Сдвинуть эту вот кучку? Да они, туды их растуды, просто мечтают об этом.

В дверь просунул голову Шекспир и помахал рукой. Кит сказал, что он на минутку. Снаружи, под фонарным столбом, стояли Ужастик и Правдивец. Все они сгрудились вокруг, когда он, развернув обрывок газеты, поднес его содержимое к свету.

— Они, что ли? — спросил Кит.

— Они, конкретно, — сказал Правдивец.

— И что, хороши?

— Из спортзала, — сказал Ужастик. — Анаболики, блин.

— А у меня из-за них буферов или чего еще не появится?

— Нипочем, — сказал Правдивец. — Лучше станешь метать, вот и все.

— А почем штука?

На самом деле, конечно, на уме у того было только Китово выступление в полуфинале. Но Кит принял один стероид в тот же миг, не сходя с места (остальные два приберег на завтрашнее утро, следуя косноязычным указаниям Правдивца), — и отправился испытывать его на Триш Шёрт.


На следующий день, незадолго до полудня, Гай покинул Лиззибу, которая молча и методично, один за другим, обгладывала початки отварной кукурузы, и не спеша пошел вниз по лестнице, то и дело кивая полузнакомым няням или сиделкам. Войдя во вторую гостиную, он без энтузиазма окинул взглядом бутылки с виски и бренди, запертые в свои хрустальные шкафчики. Перейдя в другую комнату, в гостиную первую, такую обширную, так мало используемую, он уселся за рояль и попробовал исполнить нечто, не требующее особых усилий, — хорошо ему знакомое (Concerti Grossi), а несколькими минутами позже, к собственному изумлению, пришел к выводу, что это произведение его более не привлекает. По пути наверх он увидел еще одну новую нянечку, смуглую, экзотичную, безмятежно расслабленную. Произошло, как видно, некое негласное послабление правил, касающихся хорошеньких нянь. Ведь когда вокруг так жарко, а солнце, льющееся в окна, висит так низко, весь дом обретает атмосферу роскоши, пропитанной дурной славой, — роскоши томной, довоенной. Няни эти появились на рынке труда совершенно неожиданно и всего две-три недели назад; что ж, Хоуп тотчас всех их сцапала. В этакое время, думал Гай (хотя такого времени никогда еще не было), девушек, возможно, охватывает атавистическая тяга — оказаться в каком-нибудь огромном доме. В какой-нибудь огромной пещере.

Хоуп была в спальне — она, присев к туалетному столику, причесывалась. Каждый раз, как он теперь с нею где-нибудь сталкивался, перед ним во мгновенной вспышке проносилась вся их совместная жизнь, как будто их брак был неким непоправимо идущим ко дну пловцом. Ему все-таки стало немного легче (хотя это было недостойное чувство), когда он увидел, что на ней теннисная форма. Динк давно перестал появляться у них так часто, как хотелось бы.

— На игру идешь? — спросил он. — С Динком?

— Все корты до шести закрыты. Что это с ними со всеми творится? Почему они не работают?

— Никто вообще не работает. Не замечала? Стройки заморожены. Все стоит… Лиззибу что, беременна?

Она резко обернулась к нему: весь овал интеллектуального ее лица полон был возмущения и холодности — в равной мере и того и другого.

— Я так, просто недоумеваю. Не ее объем меня удивляет, но то, как она ест. Как одержимая. Сейчас она там пробавляется кукурузными початками. Около девяти в минуту. Мне вообразилась электрическая пишущая машинка.

— У нее просто такая манера есть. Есть — это вообще благое дело, следовало бы и тебе попробовать.

Гай, привалившись к дверному косяку и сунув руки в карманы, блуждал взглядом по коридору.

— Он сегодня хоть немного поспал? И все-таки… он взбудоражен, — сказал Гай, что было излишним: ни от чьего слуха не ускользнул бы рев, бесспорно принадлежавший Мармадюку, и то, как стучит об пол его кроватка, — ярость этого стука никогда не переставала поражать. — Его сегодня прогуливали? Думаю, я мог бы с ним пройтись.

— Не надо, девочки скоро его заберут.

— А мне хотелось бы с ним погулять… Что? Да нет, просто — хотелось бы…

Это, конечно, было нелепой ложью, но Гаю нужен был телефон. Не для того, чтобы позвонить Николь, с которой он и так увидится вечером (когда будет сопровождать ее на Китов матч). Нет, ему надо было позвонить в офис, Ричарду. Он сегодня уже трижды говорил с Ричардом — весьма обстоятельно (и настоятельно), — так что не хотел теперь ввергать домашних в еще большую тревогу. Вот ведь что еще кроется в обмане: ложь преступная бросает тень и на невинную ложь. И звезды на твоем небе тускнеют все больше и больше.

— Ты думаешь, что там, на улицах, сейчас безопасно?

— Конечно, там все в порядке.

Теперь он столкнулся с задачей полностью снарядить Мармадюка для выхода в город — полностью, с ног до головы, одеть ребенка, который будет беспрерывно сбрасывать с себя все, что бы на нем ни появлялось. Гай снял с него подгузник, в отчаянии вмял его в горшок.

— Разве ты не хочешь сделать подарочек папе? — без малейшей надежды спросил он снова. Двадцатью минутами позже, окончательно убедившись в неспособности Мармадюка сделать папе подарок, Гай силой натянул на него прокладку подгузника, сам подгузник и крепящие его трусики, а затем майку, рубашку, брючки, носочки, ботинки, а спустившись к двери — еще и теплую куртку с капюшоном, перчатки, маску для лица и шапочку с помпоном, после чего повязал ему горло шарфом. Когда он подтащил его ко входной двери и протянул руку, чтобы отпереть запертый на два оборота замок, Мармадюк произвел то, что в местной терминологии значилось как «гигантское опорожнение» (этим феноменом обычно завершались Мармадюковы эксперименты, когда он до побеления губ тужился в недельном запоре). Ребенок, иначе говоря, всего себя заболотил экскрементами. Размотав шарф, Гай обнаружил, что передовые их части добрались уже до воротника рубашки. В детской Гай, опять-таки силой, стащил с сына шапочку, маску, куртку, перчатки, джемпер, ботинки, носки, брючки, рубашку, майку, трусики, подгузники и прокладку, взмахом руки отослал прочь отважных, но давящихся рвотой нянечек, отмыл Мармадюка под душем в ванной, а потом снова ухитрился надеть на него подгузник с подкладкой, трусики, майку, рубашку, брючки, носки, ботинки, джемпер, перчатки, куртку, маску и шапочку. Во время всей этой борьбы пожизненная склонность Мармадюка к истязанию отца — в частности, особая склонность к истязанию его гениталий — разыгралась в полной мере всего только дважды. За быстрым тычком головой по яичкам последовал необузданный удар тупым предметом (игрушечным гранатометом) по чувствительной головке. Новые боли, присоединившись к слаженному ансамблю болей, которые там уже роились, усилили его, заблистали в звездных ролях. На этот раз он и в самом деле открыл входную дверь, прежде чем Мармадюка громко и обильно стошнило.

Ну и ладно, Гаю это не особенно докучало. Каких-то полтора рулона туалетной бумаги — и он вместе с вопящим ребенком был на улице. Теперь Мармадюк лежал ничком на тротуаре, совершенно глухой ко всем увещеваниям. Гай присел на корточки, убеждал его и щурился на низкое солнце.

— Ну ты же молодец…

— Н-н-нет!.. Нет — мама.

— Пойдем, милый.

— Нет — бяка — жид.

— Уф-ф… ладно.

Во время их прогулок Мармадюк всегда требовал, чтобы Гай держал его на руках, потому что так было гораздо проще доставить папочке ту или иную боль. Они отправились в сторону Лэнброук-гроув. Мармадюк растопырил пальцы и принялся играючи вымешивать лицо Гая, как тесто.

Царственные пленники, думал Гай, — вот их положение. Дети — это царственные пленники, интернированные императоры, маленькие Наполеоны, крохотные Хирохито. Ой! Надо остричь ему ногти. Пассивное сопротивление — ну, в рамках определенных соглашений о разрешенных способах борьбы. Они губят время своих тюремщиков. Они сводят на нет вражеские военные усилия. «Только не в глаза», — сказал он. Когда они грохаются с лестницы, вы видите это в их лицах: они говорят — это твоя проблема. И только вы начинаете думать, что в кой-то веки спокойно выйдете на прогулку — «Только не в глаза», — так сразу же следует изматывающее путешествие к двери, диверсия под видом неловкости. По меньшей мере, героическое самозастревание. Или самозагрязнение. Ай! Ой! Прямо по носам друг другу. Чья это война? Разве мы, враги их врагов, не друзья им? Разумеется, мы не смеем относиться к царственным пленникам с жестокостью или грубостью, ибо они царственны, и коль скоро вражда окончена, должны почитаться совершенствами… Пока сам не стал отцом, Гай не осознавал, как много малышей и детей постарше всегда находятся где-то поодаль. Но теперь, оказываясь на Лэдброук-гроув со всеми ее магазинами, пабами и автобусными остановками, Гай видел, что царственные пленники, естественно, как и всегда, пребывают повсюду, и в различных количествах (одичавшие одиночки, драчливые двойки, трескучие тройки, чреватые угрозами четверки), совершая все то, что всегда совершают царственные пленники.

Насилие более высокого ранга, проявляющегося со всех сторон (плоть, толкущаяся в ступе улицы), оказывало на Мармадюка смягчающее действие — он, возможно, надеялся почерпнуть какие-нибудь приемы, чтобы использовать их для собственных надобностей. Возвышаясь над автомобильными сигналами, над воем двигателей, над скрипучими колесами обыденный коммерции, мелких забот, над постоянным мордобоем и грохотом в зеве пабовых фонарей, раздавались шесть или семь мертвых, режущих слух нот охранной сигнализации. Почтовое отделение, где пол оставался влажным при любой погоде, служило словно бы ледяным катком для пьяниц и попрошаек, давно себя потерявших — и наносящих себе все новые и новые увечья, подумал Гай, заметив, что никто не замечает женщины в углу, размеренно бьющейся головой в сочленение стен. Он встал в очередь к автомату — или же стал толочься в толпе, устремлящейся к автомату, потому что идея очереди, подобно идее размеченного пешеходного перехода, подобно идее сначала-женщины-и-дети, подобно идее оставить-ванную-в-таком-виде-в-каком-ее-желали-бы-найти, — все эти идеи как-то выдохлись как раз накануне миллениума. Даже Мармадюк был, казалось, несколько напуган этим водоворотом. Гай стал подумывать, не попытать ли ему счастья у Кончиты — или у Хосни — или, может быть, в «Черном Кресте», но тут вдруг оказалось, что будка опустела и никто не стоит у него на пути. Он позвонил Ричарду, и тот без обиняков подтвердил то, о чем они оба давно подозревали: все американские деньги уплывают из Сити.

Закончив разговор, Гай все еще стоял там, в будке, прижимая трубку к правому уху, в то время как Мармадюк усердно кромсал и выкручивал ему левое. Гай никогда не паниковал; не паниковал он и теперь; он, как всегда, подчинялся тому, что почитал неизбежным. Американский откат, во всяком случае, был гораздо менее значимым, чем тот переворот, который мог за ним последовать. И его положение как собственника было, наверное, прочным. Но он вдруг ощутил, что вся вселенная словно бы встает на дыбы. Гай держал на руках ребенка, но все его собственные потребности и желания — основополагающие, дешевые, обычные, те самые, с которыми нам всем приходится иметь дело, — были теперь вылущены из него. Ему пришло в голову, что он совершено свободен позвонить Николь, что он и сделал. Сонным голосом она призналась ему, что, приняв ванну, лежит сейчас в постели и что много места в ее мыслях занимает именно он. Гай почему-то рассмеялся, испытав благодарность и облегчение. Где-то ощутил он еще одну боль, но не заметил, что его брюки на пару дюймов приподнялись над ботинками.

С ребенком на руках он вышел наружу, и солнце было совсем рядом, в конце улицы, словно ядерный взрыв. И Гай знал, что солнцу не следовало этого делать. Нет, ему не следовало этого делать. Солнцу не следовало опускаться к нам так низко, заполняя окна и ветровые стекла розовыми завитками пыли, поджигая вот этак горизонт, пылая вот так наискось, с таким ужасным наклоном, портя все вокруг. Хотелось, чтобы оно скрылось с глаз. Погляди-ка за угол — а там нет ничего, улица исчезла, остались только огонь и кровь. Затем и сами глаза прогорали насквозь, и виден был влажный асфальт, шипящий в солнечной сковородке. Солнце обращало трущобы в хрустальные зубчатые башни. Но солнцу не следовало делать этого, нет, ему никак не следовало делать этого, выжигая в наших умах эту идею, эту тайну (особого горения, особого огня), все время держа нас под этим низким прицелом.

Когда они свернули на Лэнсдаун-креснт, мимо них огромными скачками промчалась, как будто скрываясь с места преступления, беспривязная собака. Гай усадил Мармадюка на садовую ограду и попытался обнять его. В яростную мельтешню маленьких кулачков опустил он свое лицо, свои ищущие губы. Потому что он только что видел себя в будущем: он был с Мармадюком, в зверинце, что в Риджентс-парке, — в зоомире расторжения, лишения, птичьих прав, полусиротства. Кафе и окрестные площади кишмя кишели другими разведенными отцами, другими разлученными детьми. Но клетки были пусты, в них не было ничего, кроме паров виски и призраков животных. Животных не было. Не было больше никаких животных. Ни даже единой собаки.


Уже какое-то время не могу отделаться от мысли, что Америка, возможно, сходит с ума. По-своему. А почему бы и нет?

Страны сходят с ума точно так же, как сходят с ума люди; и по всему миру страны откидываются на кушетки или сидят в затемненных комнатах, глотая дихлорокодеин и темазепан, а то лежат в невыносимо горячих ваннах — или корчатся в смирительных рубашках — или бьются головой об обитые стены. Некоторые были сумасшедшими всю жизнь, другие сходили с ума, затем выздоравливали, но потом снова сходили с ума. Америка? Что ж, у Америки были до этого неврозы, вроде того, когда она пыталась бросить пить, вроде того, когда она начала искать внутренних врагов, вроде того, когда она возомнила, что может править миром; но она всякий раз выкарабкивалась, ей опять становилось лучше. Однако сейчас она сходит с ума, и для этого налицо все необходимые условия.

В некотором отношении она всегда была не такой, как прочие страны. Большинство стран просто являются чем-то, но Америке приходилось тоже подразумевать это «что-то» — и отсюда ее уязвимость, ее стремление к правдоподобию, ложной памяти, ложной судьбе. А теперь все выглядит так, словно на заклепки иллюзий махнули рукой — и с Америкой покончено.


Я сижу у провисшей, как гамак, кровати Лиззибу, похлопывая ее по руке и втолковывая ей все преимущества монашеского образа жизни. Как же это не похоже на приготовления ко сну на «Афродите», где Мариус изнемогает от зноя в левой каюте, прислушиваясь к тому, как Корнелия в своей койке возле правого борта ворочается, не в силах заснуть, также снедаемая желанием…


В свое время я полагал, что умею читать лондонские улицы. Думал, что, вглядываясь в пандусы и переходы, в туманные ряды зданий, могу понять нечто о природе происходящего. Но теперь я так больше не думаю. Либо я утратил эту свою способность, либо чтение улиц стало более трудным занятием. Либо и то, и другое. Я не могу читать книги, рассчитанные на то, чтобы быть легкими — легкими для чтения. Что ж тогда удивляться, что я не могу читать улицы, которые, как известно, так тверды — облицованные металлом, укрепленные, тяжеловесно бетонные. И они становятся все тверже, все крепче. Сами неграмотные, улицы еще и неразборчивы. Читать их отныне невозможно.


— Значит, ты его любила, — сказал я.

— Значит, ты ее любил, — сказала Николь.

Что до ответа, то я, как и она, предпочел от него воздержаться. Что происходит? Мы бесконечно ходим вокруг любого, кто окажется в пределах нашей досягаемости, и ищем другого, кто тоже ходил бы вокруг, выжидал и, как мы надеемся, искал бы нас. Тогда, если только посметь, если только найти в себе силы, можно просто подумать: ни тени сомнения.

Мне уже какое-то время кажется, что сновидческая жизнь Америки стала слишком замысловатой и беспокойной. Как там звучала эта строка из раннего Апдайка — невинно-влюбчивая кроличья страна? Америка бессильна: она действует как во сне, как лик Господень. Америка считает, что она бодрствует, что она в ясном сознании, но на самом деле она спит, она глубоко погружена в сновидения; и она слишком сама по себе. Она жаждет быть хорошей, быть лучшей — быть особенной. Как и все мы. Когда кто-то сходит с ума, то что с ним случается? Его одолевает желание быть хорошим, быть правым — но можно ли добиться этого так? Можно ли добиться этого любовью? Слишком много любви, и всякий раз — неправильного сорта. Любви безответной, любви раздраженной, рушащейся, уязвляющей чувства. Чувства распоротые и изорванные, вывернутые наизнанку. Безутешная Америка, жестоко ужаленная, тяжело дышащая; она не выходит на улицу поиграть. Словно девица на выданье, спит она — и видит сны — и полагает, будто бодрствует.

Потому-то люди и сами не знают, насколько они испуганы. Четыре месяца назад Мисси Хартер нашептывала мне на ухо. Ныне она не говорит, но возглашает — журнал «Тайм», да и только.

Я взываю к ней отовсюду, и ничего не происходит.


Кит спросил меня, не разрешу ли я ему привести Энэлайз Фёрниш на квартиру М. Э. Представив мне этот запрос и ощутив некоторую мою неловкость, он поспешил принять вид несчастного влюбленного. В Китовой версии, в Китовом представлении несчастный влюбленный походил на старого ловца удачи, чей конь упал в десяти ярдах до финиша. Только на этот единственный раз, сказал я.

Примечания: Меня, конечно, восхитило гологрудое ее фото в Китовом таблоиде — он повсюду таскает его с собой. Физически она вполне соответствовала. Тем не менее она оказалась (а) немного менее милой, (б) гораздо более взбалмошной, (в) лет на пять старше и (г) дюймов на девять короче того образа, что был создан на моей пишущей машинке.

Я готов был уйти, но они настаивали, чтобы я был поблизости. Долгая тишина в спальне разрядилась звуком чего-то такого, что я могу описать лишь как сильнейшее взаимное затруднение. Затем дюжина разъяренных ковбоев ворвалась наконец в Санта-Фе.

Позже, во время отдохновения, я остался в гостиной с нею наедине.

— Скажите мне одну вещь, — сказал я. — Просто ради интереса. Когда является Кит, то куда уходит Бэзил?

— Он, — сказала она надменно, — идет в парк.

Вид у нее был возбужденный и фальшивый. Несла она полную чушь. Фотографии на стенах осматривала, словно историк искусств, прохаживающийся по галерее. Волосы и плечи ее, казалось, слегка подрагивали в ответ на мои взгляды. Даже ее дубинообразные лодыжки съеживались под цветастой тканью платья, будто чувствовали, когда я на них смотрел. Господи! Расширение сознания, революция средств связи. Все это, предположительно, служит для выживания, но Энэлайз это попросту недоступно. Ее сознание не расширяется. Оно остается таким же. Его заполняют иные вещи.

В книге она еще что-то да значила. Во плоти она совершенно бессмысленна: пустая трата времени. Или нет, не вполне. Во плоти она разбивает вам сердце, как и все прочие человеческие существа. Я смотрел на нее, пожилой человек, потерпевший крушение в искусстве и в любви. Жирные лодыжки. Роскошная плоть.

А теперь в одном и том же парке, хотя и при разной погоде, мы с Бэзилом стоим плечом к плечу. Ничто нас не разделяет — только завеса дождя. Нас можно было бы назвать чучелами, но из нас выколочена даже набивка. Мы обнимаем самих себя, чтоб удержать остатки тепла. Мы обнимаем самих себя, потому что никто из тех, кого мы любим, не хочет этого сделать. Бэзил, плачущий скрипач. И даже в этом не особо успешный. Ты да я, приятель. Да мы с тобой.


Совершенно непонятно, каким образом Мариус намеревается достигнуть каких-либо успехов на мужском фронте, на фронте мачо-соблазнителя. Корнелии это не нужно. Он все время старается защитить ее, спасти ее и так далее — но с ней никогда не случается ничего дурного. К примеру, возле лачуги какого-то торговца на продуваемом ветрами берегу они натыкаются на дикую собаку. Мариус, убийственно безрассудный, шагает ей навстречу. Собака пялится на него, зевая и пуская обильные слюни, — она больна водобоязнью. Облаченная, как обычно, в один лишь патронташ, Корнелия отталкивает его (ее великолепные груди вздымаются) и расшибает собаке голову. Кого-то мне Корнелия напоминает. Знаю, кого: Бёртона Элса.

И, как у Бёртона Элса, как у всякого другого, у Корнелии есть и другая, более человечная сторона. Мариус определенно достигает большего по вечерам, у костра, когда старый Кванго уходит спать. Здесь, под тамариндами, под пульсирующими звездами, она рассказывает ему о своей любви к Бернардо, обреченному гонщику, — о его сияющей улыбке, о его блестящей челке. Перед ним отнюдь не такая женщина, которая с легкостью отдастся любому. Но если уж она отдастся, приходит к выводу Мариус, то сделает это безоговорочно.

Тем не менее, песчинки времени иссякают: у него остается всего лишь около полусотни страниц. Давай же, Мариус. Неопределенность убивает меня. Смерть меня убивает. Все меня ранит, и, думается, я слепну.

Глаза мои сделались такими жалкими органами. В фильме о вампирах, когда скотница или буфетчица подходит слишком близко и белое ее горло сияет так, что Дракула думает: «Какого черта?», — и действительно приникает к нему, то глаза у него… глаза у него такие же, как теперь у меня. Отчасти причиной тому весь тот плач, которому я предаюсь. Я очень много плачу — и чувствую, что такое быть женщиной. Слезы — это часть моего репертуара, часть моего дня, часть моей жизни.

Я всхлипываю и причитаю. Гнусавлю — у меня заложен нос. О, Лиззибу-у-у… Иногда, когда нечем больше заняться, я даю волю кратким освежительным рыданиям и после них чувствую себя намного лучше. Я капризничаю и дуюсь. Все это выходит наружу слезами. И все же мне приходится высморкаться, прочистить глаза — и отправляться в слезоточивый газ не поддающихся прочтению улиц. Туда, где кругом сутяжничество и эти ужасные машины.


Вот уже какое-то время все происходящее плохо согласовано. Плохая согласованность действий ведет к дальнейшему ухудшению согласованности действий, а это еще в большей степени рассогласовывает происходящее. Миллениум, который грядет так скоро, так круто, — знак из рук вон плохой согласованности действий. В 999, 1499 и в 1899 годах (и во всех остальных годах тоже: ведь миллениум является перманентным) — то, что чувствовали люди, или то, что они хотели сказать, на деле почти не имело значения. Конец света попросту не наступал. Ни у кого не было требуемого оборудования. Конец света пребывал все там же, где ему отведено место. Вот только… Все мы испытали этот забавный опыт: сделав свое дело в уборной, дергаешь ручку и наблюдаешь, как в чаше унитаза вскипают, пенясь, сточные воды. Они уходили. А теперь они возвращаются обратно. И человек стоит на цыпочках, запрокинув голову, и только ноздри, надутые губы да глыба искаженного морщинами раздумий лба остаются видимыми над вздымающимся приливом. Правильно делают, что передают сообщения о погоде поздно ночью, когда дети, предположительно, уже легли спать. Прогнозы погоды нынче стали сродни фильмам «только для взрослых», а метеорологи похожи на раздражительных гробовщиков. Представьте себе планету в виде человеческого лица — мужского лица, ибо это сотворили мужчины. Можно ли его видеть сквозь дым и жаркое марево? На черепе у него лоснятся нарывы, проплешины, хирургические шрамы. Остатки волос пугающе белы. А лицо говорит: знаю, не следовало мне пробовать эту дрянь. Знаю, не следовало даже близко подходить к этой дряни. Как я хочу измениться, исправиться, но, кажется, я бросил это дело немного слишком поздно. И у меня ужасное чувство: эта дрянь не из тех, от которых можно оправиться. Посмотри, что она наделала со мной. Посмотри, что она со мной сотворила…


Зловещая перестановка: теперь я выступаю тренером Кита по метанию дротиков. Он меня больше не тренирует. Я сам тренирую его. Это просто.

Я не могу оказать ему помощь в технических аспектах игры (у нее вообще нет таковых), равно как и в ее тактическом отношении (которого тоже не наблюдается). Но зато я могу способствовать ему в ее психологических аспектах, которых, по-видимому, не счесть. Все зависит от первобытной ярости твоего желания, чтобы дротик воткнулся именно туда, куда ты его швыряешь. Однако же после тренировок деньги сверхъестественным образом переходят из рук в руки в прежнем направлении. Принимая банкноты, Кит всегда смотрит куда-нибудь в сторону.

Так что накануне вечером я стоял с ним рядом и говорил нечто вроде «Точнее, Кит» или «Держи его крепче», а порой, разумеется, «Дартс, Кит!» (высочайший из рыцарских кличей). Время от времени мы пускались в невразумительные разговоры о мышечной памяти, о жребии древка и тому подобном, но в основном я просто стоял и твердил: «Точнее, Кит». «Точнее, Кит», — что это за совет? Чего мне стоит его произнести? Мне приходится делать усилие, чтобы вымолвить это сквозь боль. С болью я теперь чувствую себя как дома, но усилие — дело другое. Именно усилие так ново для меня, так беспрецедентно — и так утомительно, как всякое усилие. Усилие полно усилия и всей этой утомительной пакости. Это разорительно. Иные вещи истекают светом, как кровью.

Около одиннадцати с Китом случилось нечто такое, чего никогда не должно случаться с кидалой: у него кончились сигареты. Ошеломленный, он обшарил весь гараж в поисках всегда имевшихся у него в запасе дюжинных упаковок — но не мог найти и единой пачки! Из этого видно, как долго пренебрегал он своими кидальческими занятиями.

Когда он отправился раздобыть себе курево у Оффи (где легко найти то, что может понадобиться современной семье: выпивку, видеокассеты, разогретую пиццу), я уселся и бросил досужий взгляд на его тетрадь, его дартсовый дневник. И среди крохотных нотаций о своенравии третьей стрелы, безграмотных фантазий о нежданном богатстве, мрачно переписанных пассажей о том, что Ганнибал, возможно, играл в какую-то форму дротиков, я наткнулся на следующее:

Надо прекратить делать К. больно. Нехорошо вымещат все это на малышке.

Пропади он пропадом. Господи, да когда же это все наконец кончится? Пропади он пропадом.

Хватит. Достаточно. Довольно.


Глава 17. Школа Купидона | Лондонские поля | Глава 19. «Ж» и «М»