home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Последний приезд

Последний месяц был невероятно мучительным. Джон выдал мне «бонус» — лишний вечер с детьми перед их отъездом. При этом поставив условие, что я заберу Сэма после хоккейного матча. Я досыта напоила машину маслом и попыталась подкачать колеса Сэмовым велосипедным насосом. Ничего не вышло.

Ехать было далеко, и моей бедной развалюшке-громыхалке пришлось выложиться по полной. Бензина она потребляла чуток, но периодически заставляла меня останавливаться и подпаивать ее маслом. Я изо всех сил старалась не опоздать к Сэму на матч.

Джон держал его на жесткой диете и заставлял заниматься физическими упражнениями, потому что переживал за его лишний вес. После моего ухода из дома мой пухлый малыш превратился в грузного подростка. Я все ждала, что Сэм вытянется и похудеет, но пока этого не произошло. Джон всегда был человеком действия, а теперь просто помешался на физических нагрузках. Последняя его тирада в мой адрес была посвящена избыточному весу нашего сына. Джон объявил, что Сэм «разжирел» и должен как можно больше двигаться.

— Пошел не в мою породу, — съязвил Джон.

Он приказал мне не кормить Сэма углеводами. Описал идеальный завтрак, который я должна давать Сэму с собой в школу: вареную индейку, а к ней — маринованный огурец либо морковку. Я с Джоном больше не разговаривала, но он этого не заметил.

От воспоминаний мне захотелось попросту переехать своего бывшего, и я вжала педаль газа в самый пол. У хоккейного стадиона мне встретился полицейский — он был занят тем, что штрафовал кого-то другого. Черная квадратная спина в униформе сердито зыркнула в моем направлении, когда я проносилась мимо. Машину затрясло, пришлось сбросить скорость почти до законопослушных семидесяти пяти в час. Я размышляла, каким водителем был Набоков. Иногда он писал, сидя в машине. Это я видела на фотографиях, а вот умел ли он вообще водить машину, я не знала. А если умел — водил ли ее по правилам, соблюдал ли скоростной режим? Что-то сомнительно.

На стадионе я рассчитывала влиться в компанию других мам, может, поболтать о наших детях. Я ни одной из них не признала. Игнорируя меня, они обсуждали тактику нападения «блиц», предложенную тренером.

На льду Сэм, игравший в защите, описывал плавные круги, приподнимая то один, то другой конек. Он почти не отличался от других мальчишек — на всех на них была массивная защита; впрочем, голубая фуфайка облегала его теснее, а коньки казались маловаты, чтобы удерживать его массу. Казалось, что он вслушивается в вальс Шуберта, звучащий у него под шлемом, — миролюбивый и спокойный, как бык Фердинанд[14].

Сидевшие вокруг меня мамаши знали всех игроков по именам. И только когда они злорадно заголосили — вопли явно были направлены в адрес мальчишек в голубых фуфайках, — я поняла, что допустила ошибку. Я уселась с мамашами игроков противной стороны. Прямо во вражеском стане.

Тут я увидела, что несколькими рядами ниже сидит знакомая мама одного из наших игроков — Джинна, бухгалтерша. Моя коллега. Я присела с ней рядом на холодную скамейку, мы улыбнулись друг дружке. Ее сын стоял на воротах и на данный момент пропустил семь шайб.

— Коленями работай, Рональд! — крикнула ему Джинна.

Команда соперников пронеслась мимо Сэма, выполнявшего неспешный пируэт, и шайба, миновав Рональдовы колени, влетела в ворота — счет стал восемь — ноль. Период завершился. Повесив головы, игроки Сэмовой команды покинули лед, Сэм тащил за собой вратаря Рональда.

Джинна повернулась ко мне и ехидным тоном, который попыталась выдать за любезный, осведомилась:

— Сэм первый год занимается?

Я сказала, что отойду ненадолго, и направилась к буфетной стойке. Купила черствый пончик — вчерашние пончики всегда черствые, — и, когда я его дожевала, куртка была сплошь усыпана крошками. Мне нужна хоть одна подруга, подумала я. Мама, с которой я могу посидеть рядом, — не болельщица, а мама, которая пришла сюда ради своего ребенка, которой все равно, кто забьет больше шайб, — мама вроде меня.

Начался следующий период, я вернулась на трибуну и встала в конце ряда. На другой стороне я увидела Джона, который орал на весь стадион: «Следи за шайбой, Сэм!» Рядом с Джоном стояла женщина, очень похожая на соцработницу. Но мой мозг почему-то отказывался признавать, что это она, соцработница, Айрин. Между ними угнездилась Дарси, в меховой шляпке и с муфтой. Меня они не видели.

Когда любовь твоя терпит крах, очень трудно признаться себе в том, что сама во всем виновата. Что могла бы вести себя иначе, быть терпимее, добрее, упорнее; похудеть килограмма на три. Или на все пять.

Одно утешение: возможно, и Джону приходят в голову те же самые мысли. Только очень уж быстро он нашел себе новую подругу, и сразу видно — все у них просто лучше некуда, так что нетрудно понять: ничего он такого не думает.

Я вдруг почувствовала, что за этот час на стадионе постарела на целый год, а может, и на два. Как будто время здесь двигалось стремительнее, все больше приближая меня к смерти. Может, то было отчаяние, или острое ощущение неприкаянности, а может, мне просто было больно смотреть, как мой сын публично демонстрирует свою полную неспортивность. Ведь, судя по всему, я тут была единственной, кому было наплевать на спорт.

Чтобы взбодриться, я стала думать про свою агентшу — про ее счастливый брак, успешную карьеру, изумительный кабинет со всеми этими подушками в словах. Напомнила себе, что когда-то, в большом городе, у меня были друзья и я умела дружить: дружбы наши основывались на общности интересов. Я попыталась вообразить себе хоть что-то здесь, в Онкведо, что было бы интересно и мне, и другим: еда, книги, секс. Может, пойти на кулинарные курсы? Нет, я взбунтуюсь против рецептов. Вступить в книжный клуб? Кто-то должен меня пригласить, а на это надежды мало. Кроме того, участнице книжного клуба полагается принимать у себя гостей. Принимать гостей я умела не лучше, чем ковать железо. Оставался секс. Точнее говоря, ничего не оставалось.

Игра скоро закончилась. Последний бросок сделал вратарь соперников. Шайба пролетела между пухлыми ногами Сэма, отскочила от Рональда — вышибалы шалых шайб — и влетела в ворота. Счет под конец был уже двузначным.

Пока Сэм переодевался, я пряталась в туалете, чтобы не встречаться с Джоном. Заставила себя думать о хорошем. Хорошо, что Сэм едет ко мне. Хорошо, что я не опоздала на игру, как это часто случалось раньше. Хорошо, что я испекла буханку его любимого хлеба с изюмом (спасибо электрической хлебопечке, уцелевшей с моей свадьбы), — дома накормлю его тостами с маслом, утешу, чтобы не переживал за этот дурацкий хоккей.

Я вымыла руки и поваландалась у раковины, читая название изготовителя на сантехнике. Похоже, вся сантехника была сделана в одном и том же городке в Иллинойсе. Я подумала, что этот городок должен быть немыслимо гигиеничным местом.

И все же я слишком рано вылезла из туалета: Сэм еще был в раздевалке, снимал свою громоздкую сбрую, а я сразу же наткнулась на Джона, по бокам от которого стояли Дарси и Айрин. Дарси грела руки в муфточке.

— А у нас теперь собака, — сообщила она, вытащила одну ладошку из муфты и погладила мех. — Лопает каждый день по два кило.

— Помесь мастифа и датского дога, — пояснил Джон. — Начальник Айрин их разводит.

Айрин улыбнулась мне своей хорошо поставленной соцработницкой улыбкой, подразумевающей следующее: «Если и ты себя любишь, ты тоже можешь завести собаку».

Сэм вышел из раздевалки, волоча за собой мешок с формой — здоровенный, как пакет для перевозки трупов. Я закинула мешок на плечо и одарила Айрин лучезарной ответной улыбкой:

— А как называется такая порода?

— Мой начальник сейчас регистрирует ее в реестре Американского клуба собаководов как «мастидога». У него уже есть свой сайт.

Я знала, что должна сказать нечто бодрое и восхищенное, вроде: «Как здорово, что ваш начальник — столь разносторонний социальный работник!» Но вместо этого я сказала: «Надеюсь, она не гадит в доме». Джон свирепо зыркнул на меня — как будто я всегда свожу светскую беседу к фекальной теме.

Нам хватило воспитания распрощаться. Мне хватило воспитания не стукнуть счастливую чету головами друг о дружку, как два кокосовых ореха. А потом я увезла детей — Сэма с его трупным мешком и Дарси в ее меховом наряде.

Пока мы ехали домой, я смотрела в зеркало заднего вида на своего чудного, крупного, мягкотелого сына. Кожа у него была молочно-белой. Волосы — мягкими и почти бесцветными. Белесые ресницы делали его похожим на перепуганного зайчонка. Он сидел грустный, притихший. Я заметила, как он вытянул руки и помял обивку на потолке машины.

— Я играл ужасно, — признался он.

— Правда? А мне показалось, что катаешься ты очень хорошо, — сказала я дипломатично.

— Барб, ты ничего не понимаешь.

Это было правдой. Я ничего не понимала в том, как устроен его мир. В отличие от тех времен, когда мы жили вместе. Если бы я заранее знала, чего лишусь, я бы, может, и поныне терпеливо выслушивала наставления, как правильно загружать посудомоечную машину.

Я начала напевать колыбельную — ее заглушал звук мотора. В зеркале было видно, как его крупная белокурая голова откинулась на спинку сиденья. Я услышала, как он громко выдохнул. Когда он был совсем маленьким, он делал именно такой выдох перед тем, как уснуть.

Дарси сидела рядом с братом в детском кресле и что-то шептала в одно из отверстий своей муфты. Дошептав, подняла ее к уху, будто бы слушая ответ.

Когда мы приехали, я достала из холодильника кусок сыра и принялась делать им тосты из хлеба с изюмом, ломоть за ломтем. Сэм ел, не поднимая головы, беззвучно и, похоже, угрюмо, — я к нему не приставала. Дарси ела только масло — то, которое не успевало растаять на тосте. А тост, как я понимаю, скармливала незримому сотрапезнику, сидевшему с ней рядом.

Я почистила им мандарины. Сэм ел в молчании. Зазвонил телефон, включился автоответчик. Мы оба уставились на машинку — в кухне зазвучал голос персонажа из прошлого. Он хотел обсудить с Сэмом игру, разобрать несколько эпизодов. Хотел знать, что я приготовила на ужин. Я убавила звук, превратив голос в пискливый шепоток. Сэм в первый раз поднял на меня глаза.

— Хочешь варенья к тостам? — спросила я.

— Нет, спасибо. — Сэм нахмурился. — В варенье много углеводов. Папа говорит, мне нельзя его есть.

Я отвернулась и принялась ставить тарелки в посудомойку. Ставила так, как мне хотелось.

— Смотри! — крикнул Сэм. Он высоко подбросил дольку мандарина и поймал ее ртом. Потом еще одну и еще, подставляя рот под падающие кусочки пищи с ловкостью дрессированного тюленя.

— Здорово, — похвалила я, довольная, что могу поощрить его интерес к физическим занятиям. — А где ты тренируешься?

— В школьной столовой по пятницам. Дежурные проводят персональные занятия.

Дарси захотелось поговорить о новой собаке.

— Она роет землю, — сообщила Дарси. — Вот так. — Дарси нагнулась вперед и принялась скрести руками пол, — И грязь летит во все стороны, вот так. Все так же стоя внаклонку, она швырнула назад муфточку.

— Папу это бесит, — объявил Сэм.

— А Айрин недовольна? — поинтересовалась я.

Дети уставились на меня в дружном недоумении — им явно не приходило в голову, что у Айрин может быть своя внутренняя жизнь.

Я решила сменить тему.

— Сладкое будете? — Я поставила на стол миску с замороженным виноградом. Толстокожие золотистые виноградины сорта «Нимрод», сладкого, винного вкуса.

— Они осенние, — сказала я. — Созрели тогда же, когда и тыквы.

— И сыр тоже созрел, — сообщила Дарси, отламывая кусочек чеддера, произведенного «Старым молочником». — И мыши в упоении.

Мы с Сэмом смотрели, как она грызет сыр передними зубами, подергивая носиком вверх и вниз.

Утро настало слишком рано, вслед за ночью, которую я провела без сна — кочевала из одной детской в другую, смотрела в их спящие лица, вслушивалась в дыхание.

Когда позвонили в дверь, Сэм вздернул плечи и сгорбился. Я открыла их отцу.

— Надо посмотреть, как там Матильда, — сказала Дарси брату. Придумать собаке имя Джон доверил ей. — Сколько она там еще ям вырыла.

Сэм рывком натянул куртку. Я поцеловала его в макушку, вдохнула, запоминая. В младенчестве от его головы слегка пахло тропиками — фрезией или очень зрелым манго. Дарси тоже пахла пьяняще, но не как цветок или плод, скорее, как ночной морской ветерок с какой-то чуть ли не дымной нотой. От Сэма и сейчас пахло прелестно, но теперь, скорее, свежим сеном.

— Фургон приедет за вещами в девять утра, — сказал Джон. — Обе машины мы набили под завязку. К вечеру будем в Онеонте.

— А что с собакой? — поинтересовалась я.

Джон выдержал паузу.

— В собачьей гостинице мне отказали, она еще слишком мала. Ты правда не откажешься?..

Дети посмотрели на меня.

— Она здорово роет землю, — сказала Дарси.

— Возьмешь ее на ночь? — спросил Джон.

— Ну конечно, — ответила я — за всю свою жизнь я и часу не провела наедине с собакой.

Джон сказал, что привезет ее утром, со всем ее имуществом, а заберет на следующий день.

— Отлично, — ответила я.

Ужасно хотелось обнять мою малышку, но она, подобравшись, стояла рядом с отцом.

— Матильда — хорошая собака, — сказала Дарси. — У нее уши как шелк, а еще от нее хорошо пахнет, по-собачьи, но хорошо.

— И еще она любит приносить палочку, — добавил Сэм.

Я смотрела, как они уходят по мощенной кирпичом дорожке. Дарси держала Сэма за рукав.

Я пошла к Дарси в комнату и сидела на полу среди всяких ее девчоночьих вещичек, пока стена из духов не сломила мой дух.


Подлинник | Уборка в доме Набокова | Собака