home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


«ИКЕА»

Теперь настал самый страшный момент, связанный с подготовкой «дома свиданий» к открытию: покупка мебели, а я это умею почти так же плохо, как быть женой. Мама вызвалась мне помочь. Ну ладно, она же не знает всей правды. Ей я сообщила: «Наконец-то собралась обставить дом!» У нее появился предлог съездить за покупками в ближайшую к ее дому «ИКЕА» — экое счастье.

Матильду со всеми ее причиндалами я оставила у Марджи. Билл страшно обрадовался и пообещал водить ее на длинные прогулки. А еще одолжил мне свой личный фургон. У Билла имелся почтовый фургон 1999 года выпуска, списанный. Надписи на бортах он закрасил, но руль так и оставил справа. Я несколько раз прокатилась по соседним улицам, чтобы попривыкнуть. С деньгами у меня было так туго, что я страшно обрадовалась полному баку бензина.

В «ИКЕА» я тащилась целых четыре часа, твердо держась крайнего правого ряда — другие водители гудели мне, обгоняя. Добравшись, первым делом оформила карту с возобновляемым кредитом — она давала право на пятнадцатипроцентную скидку. С мамой мы встретились у стойки оформления кредитов. Я уж и забыла, что она — чистая иллюстрация из журнала для пожилых благородных дам. Она поцеловала меня почти в щеку, заявила, что половину заплатит сама, и потребовала, чтобы мы сперва поели, а то ей не сосредоточиться.

Мы заказали по порции фрикаделек с соусом, похожим по вкусу на виноградное повидло, — по семьдесят девять центов. Не так роскошно, как бистро «Мутард», но зато не нарушает маминой диеты Аткинса.

— Нужно придерживаться простой цветовой гаммы, классические цвета, белый и голубой, — заявила мама. — Лучше всего нежно-голубой. Чтобы было чистенько и без претензий.

Она наколола на вилку крошечную фрикадельку, обтерла соус о край тарелки.

— А не будет похоже на студенческую общагу?

— Доверься мне, — сказала мама.

Я и доверилась. Слопала все семь фрикаделек вместе с соусом. Мы допили диетический «Лингон-вассер» — бог его ведает, что это такое, какая-то розовая шипучка — и рванули в отдел текстиля.

Мама загрузила в безразмерную тележку шесть комплектов постельного белья, триста нитей на дюйм.

— Прочнее, чем четыреста, — просветила она меня.

Ума не приложу, откуда она все это знает, я никогда не держала такой чепухи в голове. Потом мы купили семь ковриков и настенные панно. Мама выбрала по одной из работ всех молодых скандинавских дизайнеров, сделав исключение для последователя Эдварда Мунка[19]. Семь наборов голубых полотенец, к ним восемнадцать махровых салфеток, два хлопковых халата. У меня никогда за всю жизнь не было столько единообразных вещей.

Мы долго искали подходящие кровати. Мама настаивала, что по высоте они должны быть до середины бедра, я не стала спрашивать почему. Измерения она производила по собственным брюкам из габардина. Мы купили три кровати деревенского вида, а к ним — матрасы, очень похожие на «дуксиановские», мама сказала: «То же, но дешевле».

Когда мы подошли к кассе, маме очень кстати понадобилось в туалет. Она не слышала, как я попросила кассиршу утроить заказ на белье и удвоить число кроватей. Заплатила я маминой кредиткой и со своего нового счета в «ИКЕА».

Я стояла в зоне погрузки над целой горой покупок, тут мама и подплыла, беседуя по мобильнику с доктором Грумом. Меня и грузчика — мы запихивали в фургон триллионы тонн мебели — она проигнорировала. Смеялась над какой-то репликой доктора, — видимо, ей эта реплика показалась умной. В ее голосе я услышала симпатичную девичью трель, от которой заскрежетала зубами. Дала себе слово, что еще десять раз подумаю, прежде чем вернуть ей долг за меблировку моего домика.

Наконец мама отсоединилась — разрумянившаяся, довольная. Доктор купил ей в качестве предсвадебного подарка большую лисью шубу, и теперь она кружилась в ней, будто актриса из фильма в стиле Одри Хэпберн.

Я поцеловала ее, поблагодарила и с облегчением с ней рассталась. Фургон был так набит, что одну стопку белья пришлось положить на колени.

Добравшись до дома у озера, я разгрузилась. Как и всегда в «ИКЕА», мебель лежала в разобранном виде в коробках, их я кое-как сумела перетащить. Свалив все в гостиной — на это ушел весь остаток дня, и все мои едва успокоившиеся мышцы снова заныли, — я сразу поняла, куда что поставить. Только вот сил на это уже не было. Я потащилась домой, а по пути забрала Матильду.

На следующий день я явилась в домик со своей приятельницей-мастидогиней и пузырьком аспирина.

Повесила оленьи головы обратно на стены, только повыше, под самым потолком. Вешалки из оленьих копыт остались в шкафу. Кафедра меня озадачила. Я обошла ее по кругу, разглядывая сверху и снизу. Решила пока не трогать, потом разберусь. Покончив с этим, поднялась наверх и прошла по всем спальням. Симпатичные и уютные. Коврики были неяркого пепельно-голубого цвета. Я сняла старые драные занавески, окна обнажились. Я видела, как тает на ветках снег, а дальше лежит озеро. Общий эффект возбуждал чувственность, — мол, «мы тут ходим голышом, ну и что, мы же скандинавы». И еще: «Раздевайтесь и вы. И не бойтесь. Вы в хороших руках».

Мама обо всем подумала. Даже о всякой канцелярии для моего личного убежища, кухни. Я купила одностороннее зеркало, чтобы повесить в проходе — так мне будет видно, кто входит в вестибюль и кто из него выходит. А входить и выходить они просто обязаны. Потому что теперь я в долгах по самые уши.


Дом у озера | Уборка в доме Набокова | Конец года