home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Конец года

Был вечер, а кроме того, был сочельник — совершенно безыдейный день, если вы ничего не празднуете. Дети были у Джона, а мне на праздники досталась Матильда. Вот как нынче складывается моя жизнь — встречать Рождество без семьи, в обществе чужой собаки. А с детьми я встречу Пасху, День матери, День независимости и Хэллоуин. После развода мы поделили между собой все праздники.

Джон увез детей во Флориду — повидаться со своими родителями и поиграть в гольф. Я не люблю Флориду, не люблю гольф и не люблю семейного уклада его родителей, который основан на принципе «тюремщик и заключенный».

Они живут так близко к полю для гольфа, что детям, чтобы пойти поиграть во дворе, нужно на всякий случай надевать велосипедные шлемы.

После знакомства с Джоновым отцом я сильно зауважала своего мужа за совершенный им скачок в эволюции человеческого вида, за то, сколь далеко он продвинулся по сравнению с собственным папашей. Теперь, после того как Джон отобрал у меня детей, я стала усматривать между отцом и сыном больше сходства. Два этаких клона, только папаша стар, как Дед Мороз.

Мать Джона умерла от рака кожи, когда ему было девятнадцать. Ровно через полтора месяца Джонов папенька женился на своей дочерна загорелой ассистентке по имени Тамми. Она так на всю жизнь и осталась пигалицей, выскочившей за богатенького старика, — я, например, не встречала других шестидесятилетних женщин, которые носят бикини. Отец Джона держал на столе в своем кабинете бронзовое пресс-папье — слепок левой груди Тамми.

Каждый вечер перед тем, как отправиться спать, Тамми запирала холодильник на замок, а ключ отдавала Джонову папе. Я выяснила это, когда попыталась раздобыть мороженое с карамелью, без которого не могла пережить ни одного полуночного часа, пока была беременна Сэмом.

Почти всю свою жизнь Джонова мачеха проводила в магазинах. Когда мы приехали к ним впервые, она взяла меня с собой и накупила мне платьев для беременных из ткани, похожей на обои, — из моих рук они отправились прямиком в магазин Армии спасения, даже не покинув оберточной бумаги.

Я не могу сказать, что его родители не были хорошими людьми, они были очень хорошими людьми. Просто у них имелся набор странных свойств: патологическая любовь к покупкам, привычка игнорировать всех, кто на них не похож, этакая установка: «Плевал я на эту Землю и ее обитателей». Когда они ездили в свадебное путешествие в Иеллоустоун[20], папаша недосмотрел за костром, на котором жарил барбекю, и случился пожар, уничтоживший четыре тысячи гектаров леса. Его молодая жена вырезала и сохранила все газетные заметки, посвященные этому пожару, с заголовками вроде «Возгорание по вине молодоженов» и «Пламенные чувства». Заметки были заламинированы, вставлены в рамки и развешены над искусственным камином, рядом с их общим портретом в свадебных нарядах. У Тамми на картине такой густой загар, что в белом платье она выглядит как клоун из минстрел-шоу.

Я представила себе, как Тамми и стремящаяся подлизаться к ней Айрин устраивают долгий забег по гипермаркетам, а Джон с отцом коварно, молчаливо играют в гольф. Представила себе, как дети жуют рождественское печенье с искусственным подсластителем — Дарси лежит в горячей ванне в своем черном купальнике четвертого детского размерчика, а Сэм сидит в тени и читает рецепты в журнале «Диетическое питание» — и на обоих велосипедные шлемы.

Позвонила им.

— Дедушка жарит барбекю, — сообщил Сэм.

Дарси выхватила у него трубку:

— У дедушки мясо сгорело. Дым до самого неба. А что это у него за коричневые точечки на спине?

— Родинки, зая. Скажи дедушке, чтобы проверил, как там мясо, ладно?

— Он с ними родился?

— С чем?

— С родинками.

— Нет. Пожалуйста, скажи папе, чтобы проверил, как там мясо.

Дарси отбросила трубку, и я услышала плеск бегущей воды, наверное из шланга. Я ждала, но никто не подходил. Плеск становился все громче, потом связь пропала, — возможно, телефон утоп. Я подождала еще, но никто не перезвонил. Не было у меня никакой возможности узнать, что там происходит во Флориде с моими детьми. Я снова набрала номер, но никто не ответил.

Я почувствовала, что впадаю в панику. Прервала этот процесс Матильда, пустив слюни мне на ладонь. Я позвонила еще шесть раз, наконец Дарси сняла трубку.

— У тебя все в порядке, зая? — спросила я.

— Нет.

— Что случилось, Дарси?

С другого конца не доносилось ни звука, кроме ее дыхания. Потом она сказала, совсем тихо:

— Я по маме скучаю.

Я сказала, что тоже по ней скучаю, что скоро мы увидимся. Велела пойти отыскать Сэма, посидеть у него на коленях, попросить почитать ей сказку. Спросила, что Матильда любит есть больше всего.

— Сыр.

— Я сейчас приготовлю твоей собачке вкусный-превкусный завтрак. Иди отыщи Сэма.

Сварила нам с собакой овсяную кашу с сыром и маслом. Когда мы позавтракали (она за четыре секунды, я за четыре минуты), я расчесала ей шерсть. Воспользовалась парными английскими щетками со свиной щетиной, которые прибыли в дом в одной из Даренных сумочек. Матильде, похоже, понравилось, что ее чешут, она задрала нос к потолку, прикрыла глаза и только что не улыбалась. Дети никогда так не млели, когда я их причесывала.

Заставила себя распечатать и перечитать рождественские письма и открытки: открытка от мамы и ее доктора, будущего жениха, из Бока-Ратона; еще открытка, с изображением дома Хемингуэя, от Марджи и Билла — они тоже уехали на праздники во Флориду, в Ки-Уэст; плюс ежегодный унылый урожай поздравлений от полузабытых однокашников. Единственным моим утешением в стылом доме была Матильда. Пока я горбилась над письменным столом, она привалилась к моим ногам. Именно так мастидоги выражают свое расположение. Правда, я не поняла, было ли то знаком привязанности, или она просто хотела спихнуть меня со стула.

Я решила, что собака хочет погулять, — хотя, скорее, просто сама жаждала сбежать от одиночества.

Снаружи, подо льдом, сковавшим ручей, бежала вода. Стоял холод, но не стужа, дыхание окружало лицо паром, на шарфе оседали кристаллики льда. В каждом окне светились наряженные елки. Матильда послушно топала со мной рядом, будто бы вышла прогуляться только затем, чтобы потратить лишние калории.

Было довольно поздно, даже «Апекс» уже закрылся. Мы прошагали по центру Онкведо, по главной улице, разглядывая витрины, где скромные товары были украшены мишурой и увешаны поздравлениями. Магазины распродали что могли и закрылись на праздники. Хорошо, что есть такой день, когда никто не бегает по магазинам, не одна только я.

Утром Рождества я, разумеется, думала о детях. Подарки я им купила так себе, уж что нашла на распродаже в унитарианской церкви: для Дарси — сумочку и к ней домашние туфли, сделанные из прихваток, для Сэма — «Лучшие рецепты восточного края», кулинарную книгу штата Мэн с отдельным разделом для каждого округа. Рецепты были самые невообразимые, что там только не вытворяли из сгущенного молока, картофеля, жира, пресных крекеров и мяса омаров. Был там и рецепт «Бедняцкого рагу», даже без сгущенного молока. Оставалось надеяться, что мне никогда не придется есть эту гадость.

Слазала на местный сайт в раздел «Отдам безвозмездно» в надежде отыскать там лодку. Сэм любил всякие средства передвижения, а еще он любил воду. Я отыскала насос, весло и три лодки с пометкой «нуждаются в ремонте», но ничего, что можно спустить на воду нашего озера.

На том же местном сайте я увидела объявление, которое, судя по всему, предназначалось мне. Поместил его мужчина, который в воскресенье вечером улыбнулся в «Апексе» незнакомой женщине, а она улыбнулась в ответ. «У Вас была полная тележка молочных продуктов. У меня был мотоциклетный шлем. Вы — дама средних лет, и Вы мне улыбнулись. У Вас славная улыбка, да и все остальное. Даже если это не Вы, но Вы ищете нового друга и разнообразия в жизни, напишите ответ. Я — тот самый симпатичный мужчина, о котором Вы думали по дороге домой».

Я вспомнила, что действительно видела в отделе сухих завтраков мужчину с мотоциклетным шлемом. Вспомнила, что он мне улыбнулся, пока я читала инструкцию на коробке с воздушным рисом. (В воздушном рнсе нет почти ничего, весь вкус — только от текстуры, да и того кот наплакал.) Я не могла сказать с уверенностью, меня ли он имеет в виду. У меня и правда славная улыбка, а вот славное остальное предполагает пышную грудь и длинные ноги в обтягивающих джинсах. Точно помню, на мне были Брюки и флисовая куртка. «Дама средних лет» меня возмутила. Нужно ли мне разнообразие в моей жизни? Ну уж нет, у меня теперь свой бизнес и дел невпроворот.

Я решила, что повешу рекламу дома свиданий в разделах «Только для мам» и «Девичник». Сформулировать объявление оказалось не так-то просто. Остановилась я вот на чем: «Педикюр уже не радует? А не попробовать ли полный массаж, до конца? Мы прекратим только тогда, когда ты скажешь: „Хватит“». Пока писала, я чуть не подавилась мюсли.

Сама не знаю почему, я вдруг вспомнила о столяре, владельце другого мастидога. Отыскала в Интернете «Холдер, столярные работы». Там оказались чудные фотографии шкафов и письменных столов, в том числе конторки для работы стоя, о которой я мечтала. Судя по адресу, находилась его мастерская недалеко. Я посмотрела спутниковую карту и увидела аккуратную крышу, а рядом с ней — большое синее пятно, похожее на лодку.

Подумала: а доведется ли мне еще встречаться с мужчиной? Подумала: а что люди под сорок надевают на свидания? Поискала в Интернете информацию про «панталоны». Выскочил только один сайт — «Ханро». Как это так, единственные панталоны, которые можно купить через Интернет, делают в Швейцарии? Как это может быть? Стоят они будь здоров, а идея такова: вы покупаете подштанники без сносу, на всю жизнь. И все же, если я еще соберусь на настоящее свидание (а мне что-то сомнительно), мне понадобятся самые лучшие панталоны, так что я заказала «бежевые с низкой талией».

А еще я заказала надувную лодку из магазина плавсредств — в надежде, что она вмещает троих. Все остальные лодки оказались мне не по карману.

Нужно было как-то пережить еще несколько дней худшего года моей жизни; ожидать новостей про «Малыша Рута» не приходилось — у всех, кроме меня, были праздники, — и я решила временно перебраться в дом свиданий. Работы в «Старом молочнике» почти не было, — похоже, зимой люди едят больше молочных продуктов и меньше жалуются на их качество.

Я сложила в машину книги, немного еды, Матильдин поводок и свою пижаму, которую мне купила Тамми, чтобы спасти наш брак, — пижама по-прежнему была перевязана ленточкой с надписью «Фредерик. Голливуд» — и поехала в дом свиданий. Он встретил меня холодно, но приветливо, он был исполнен вкуса и спокойного изящества, которое казалось отрешенным, отделенным от остального мира. В этом доме царил неподдельный дух ожидания: мол, тут может произойти все что угодно — и произойдет.

Я затопила камин и присела на диван — у ног собака, рядом стопка книг. Я привезла несколько Марджиных любовных романов и биографию Набокова — посмотреть на фотографии: вот он сидит в машине, вот пишет, вот он с женой.

Входная дверь прилегала плотно, и возле горящего камина было очень хорошо. Я перебиралась из комнаты в комнату, осваиваясь с видом из окон в разные часы дня. Каждую ночь я ночевала в другой спальне, чистая Белоснежка в шлюховатой пижаме.

Почитала еще Марджиных любовных романов. Они играли на мне, как на пианино, как на бабушкином любимом черном рояле. Я это чувствовала, будто бы действие лекарства. Этим лекарством была нежность. Причем исходила она не от постельных сцен, а от того, что до, от того, что после. Болеутоляющим была не похоть, а человеческая нежность, любовь к тем, кто совершенно для любви непригоден. Похоть — это зарянка, что снова и снова кидается на свое отражение в стекле, взятом в переплет окна. А нежность и влечение ласково проникали в меня, плескались вокруг, как вода. Книги, казалось, говорили: «Мы тебя знаем, мы о тебе позаботимся, у нас есть то, что тебе нужно».

Эти дни, проведенные за чтением, изменили мой взгляд на мир. Я все пыталась убедить себя, что человек самодостаточен, что семья может состоять из одного, — и не убедила. Чтобы утешиться, в канун Нового года я сделала кувшин чего-то вроде сангрии или, может быть, пунша с минимумом пряностей. Градуса в нем почти не было, потому что я, вообще-то, не люблю алкоголь. Прихлебывая, я составила полный список всех мужчин, которые хотели со мной переспать и которым я отказала, — всех, кого припомнила.

Припомнила я по меньшей мере пятерых. Их наверняка было больше, но я подходила по самой строгой мерке: считала только тех, что действительно предлагали. Если предлагали под градусом — это тоже не считалось. (Понятия не имею, почему я ввела это условие, — я и сама, почитай, была под градусом и при этом чувствовала, что мыслю удивительно отчетливо.) Мне вдруг стало очень хорошо, я гордилась, что целых пять раз в своей жизни проявила такое удивительное здравомыслие.

Когда кувшин с пуншем опустел, я решила, что все-таки немного навеселе. Накинула теплую куртку и посадила Матильду в машину.

Вести машину было не сложнее обычного, и все же я ехала с особой осторожностью, — похоже, все онкведонские полицейские либо стояли на дороге, либо сидели в машинах на обочине, поджидая, когда нарушители вроде меня пересекут двойную сплошную линию. Я поехала по дороге вдоль озера, прочь из города, и вскоре увидела указатель, на котором значилось: «Холдер. Столярные работы. 2 мили».

Я проехала это расстояние и остановилась неподалеку от старой беленой фермы. В окнах было темно, но в сарае — возможно, там находилась мастерская — горел яркий свет. Я опустила окно, в машину ворвался морозный воздух. Вслушалась в завывание какого-то электрического инструмента. Заглушила двигатель, чтобы лучше слышать, и тут же где-то гавкнула большая собака. Матильда встрепенулась и гавкнула в ответ. Я быстренько повернула ключ в зажигании. Никакого эффекта.

Я полезла под торпеду, пытаясь отыскать ручной подсос — он иногда застревал в открытом положении. Было очень темно, освещение салона не проникало в недра под торпедой, где находилась нужная мне маленькая ручка.

— Вам помочь? — спросил чей-то голос возле самого окна.

Я вздрогнула и выпрямилась, стукнувшись головой о рулевую колонку. Столяр стоял рядом с машиной, засунув голову в открытое окно.

— Нет, — ответила я.

Матильда поставила передние лапы мне на колени. Я подумала: может, она собирается его укусить, — но она всего лишь вознамерилась обнюхать его руку.

— Вы — та дама из скобяной лавки. — Я потерла шишку на голове. — Вы пытаетесь умыкнуть мою собаку?

— Нет. — Я попробовала придумать реплику, подходящую к случаю, но от удара голова у меня поплыла.

— Что вы тут делаете?

— Машина не заводится? — это прозвучало как вопрос совершенно помимо моей воли.

Он покачал головой, явно пытаясь ее прояснить.

— Вы пьяны?

— Нет, — сказала я. — Не очень. — Сквозь тонкую атласную ткань Матильдины когти впивались мне в бедро. — Я поеду.

— А вам стоило садиться за руль? — спросил он.

Матильда, признав в нем доминантного самца, лизала ему ладонь между пальцев, явно рассчитывая подлизаться. Продажная тварь.

— Конечно! — заявила я.

— Не хотите ли зайти ко мне, я сварю вам кофе?

— Я по вечерам кофе не пью, — сообщила я.

Голова гудела. Матильда принялась облизывать ему запястье. Я уставилась на запястье. Широкое, крепкое, две мощные кости и плоскость между ними, волоски есть, но не много. Обнаружила, что гадаю — а каково оно на вкус.

— Могу я узнать ваше имя? — спросил он.

— Барб, — сказала я. — Э-э… Смит. Барб Смит.

— Пойдемте выпьем чаю, Барб Смит. — По его словам было ясно, что он догадался: имя вымышленное. — Можете взять собаку в качестве защитника.

Я подумала о том, во что одета — в пижаму, даже не в Брюки; правда, куртка очень длинная.

— Заезжайте сюда, на мою дорожку, — он указал, куда именно, — и не прикасайтесь к подсосу, а то перекачаете воздуха.

— Знаю, — рявкнула я.

По счастью, машина все-таки завелась и рывком вкатилась во двор, пыхнув на мистера Холдера черным выхлопом.

Мы прошли через «прихожую», каковая имеется почти во всех здешних домах. Она вела в пустоватую кухню — круглый стол и четыре стула. Я села, не расстегивая куртки и не выпуская Матильдиного ошейника — чтобы она не покинула меня окончательно ради нового мужчины в ее жизни. Он поставил в микроволновку чашку с водой и извлек откуда-то несколько потрепанных чайных пакетиков.

— Я, вообще-то, сам больше по кофейной части, но, может, вам тут что и глянется.

Я выбрала «Зеленый экстаз». Микроволновка пискнула, он протянул мне почти согревшуюся воду.

Пока чай заваривался, я огляделась. На стене висело четыре картинки маслом — все с парусниками. А возможно, это был один и тот же парусник. Не люблю, когда художники пишут «серии», но старалась не придираться. Дом был дивно прогрет. В углу стояла печка, какие топят древесными гранулами. Я это выяснила, потому что хозяин пустился объяснять, что эти гранулы делают из прессованных опилок, что печка замечательная, хватает на весь дом. Завел он эту тему, попытавшись забрать у меня куртку и повесить на вешалку. Я поблагодарила, но раздеваться не стала.

— А где ваша собака? — поинтересовалась я, когда он сделал паузу.

— В мастерской, — ответил он. — Сейчас приведу.

И он вышел.

Я тут же раскрыла молнию и стала обмахиваться полами куртки, пытаясь хоть немного охладиться. Посмотрела сверху вниз на саму себя в «эротической» пижаме. Самое то для выступления непрофессионалок на вечеринке «Ну-ка, парни!», в стрип-клубе Онкведо. Задняя часть у пижамы отстегивалась, честное слово.

К ней прилагался диск с инструкциями, как нужно раздеваться перед мужем, но я его так и не посмотрела.

Был час ночи — в такое время вроде бы и не стыдно надеть пижаму, но правда-то состояла в том, что я не снимала ее со вчерашнего вечера. А может, с позавчерашнего. Дом свиданий был самым подходящим местом для того, чтобы напрочь забыть про одежду. И вот теперь я сижу на кухне у незнакомого мужчины, перед самым Новым годом, именно что неодетая. Я застегнула молнию.

Он вернулся с Рексом — тот был еще здоровее Матильды. Псины возрадовались, как братишка с сестренкой после долгой разлуки, — не исключено, что они ими и были.

— Вы уверены, что не хотите снять куртку? — спросил он.

— Спасибо, мне и так хорошо.

В кухне было градусов двадцать пять, а от чая меня прошиб пот.

— Вы живете неподалеку? — поинтересовался он.

— Да.

Повисла пауза, слышно было, лишь как собаки облизывают друг дружку.

Он вытащил из буфета пачку печенья, высыпал несколько штук на тарелку. Матильда немедленно положила нос на стол, а Рекс не стал.

Грег Холдер двигался изящно, непринужденно. Явно не напрягаясь. Он был дома, в своей кухне, со своей собакой и своим печеньем, причем, разумеется, одетый, — а вот я отнюдь.

— Вы живете одна?

Он подтолкнул печенье ко мне поближе.

— Да. По большей части. Иногда.

— Так «да» или «иногда»?

— Мои дети живут у отца. Он назначен опекуном. И это его собака. Она у меня временно, пока они все во Флориде.

Я сообразила, что держу в каждой руке по печенью. Одно я отдала Матильде — та проглотила его не жуя. Потом положила морду на стол и стала постепенно подвигаться к тарелке — в надежде заглотить все печенье в один присест. Грег хлопнул ее по носу, она тут же оставила печенье в покое и легла к его ногам. Рекс положил ей на шею могучую лапу. Я наблюдала все это, зная, что они говорят на своем собачьем языке, в котором я не понимаю ни аза.

— А у меня нет детей, — сказал Грег. — Жена была, но она теперь живет в Орегоне.

— Вы готовите? — поинтересовалась я, окидывая взглядом кухню — чистую и явно мало используемую.

— Так, что попроще: завтрак, макароны, бифштексы.

Я не приметила ни единой кастрюли или сковородки. Плита была девственно-чистой.

— Тут готовите? — уточнила я, указывая на микроволновку.

— Естественно.

На нем была фланелевая рубаха, в распахнутом вороте виднелась белая футболка. Плечи были широки, и я против своей воли обратила внимание, что грудь у него крепкая и мускулистая. То, что я вот так вот по-идиотски пялюсь на симпатичного мужика, я отнесла на счет любовных романов. Да, хорош собой. В обществе таких мужчин я всегда нервничаю.

— Это называется не «готовить», а «разогревать», — уточнила я.

— Как же вы все-таки стараетесь со мной подружиться! — Он улыбнулся. — Сперва вы попытались слямзить мою собаку. Теперь вот выследили меня — небось снова надумали умыкнуть Рекса. Я, правда, пока так и не понял, зачем он вам сдался, — разве что поучить вашу собственную псину хорошим манерам. А потом приезжаете ко мне домой — в нетрезвом виде — и оскорбляете мои кулинарные способности.

— Вы знаете Джона Барретта? — поинтересовалась я.

— Этого изобретателя, по резиновой части? Да, знаю. Это и есть ваш бывший?

Я встала:

— Давай, Матильда, пошли.

Матильда, негодница, дрыхла на ноге своего нового хозяина.

— Да ладно вам, — сказал Грег. — Допивайте чай. Вы что-то нервничаете. Вы меня не знаете, а вот Джон знает. Я славный парень, честное слово. И я вас не трону. Можете снять куртку, допить чай, а потом ехать домой.

Я утерла пот со лба.

— Я не собиралась никуда заезжать. Просто поехала покататься, вот и не оделась.

Мы оба посмотрели на мои ноги в пижамных брюках из розового атласа.

— А это что?

— Пижама. — Я снова села. — На самом деле она должна была спасти мой брак. Но я ее так и не вытащила из коробки.

И тут я, помимо воли, принялась рассказывать ему про Тамми, про Джонова папашу и про детей, которых у меня отняли. Рассказала про дом, про то, как нашла рукопись.

Он поставил на стол хлеб и сыр, нарезал и то и другое. Я в тот день не ужинала, поэтому набросилась на еду.

— А это ценная рукопись? — спросил он.

— Если ее действительно написал Набоков, ей цены нет. Но специалисты говорят, что не он.

— А вы думаете, что он?

— Да. Наверное, я ошибаюсь. Я, как правило, ошибаюсь. Но книга замечательная. Малыш Рут в ней такой болван. Вокруг него столько любви, а он ее в упор не видит. Трагично — и одновременно очень смешно. И автор так проницательно пишет об этом городке. Хорошо бы, ее все-таки опубликовали. Мой агент, Марджи, сейчас этим занимается.

Я расстегнула молнии под мышками.

— Марджи Дженкинс?

Никогда я не привыкну к укладу маленьких городов. Я кивнула:

— Я, наверное, пойду.

Мне совсем не хотелось уходить, было так уютно с ним беседовать, пока Матильда похрапывала, пришпиленная к полу лапой Рекса. Я цыкнула на нее, но она не проснулась. Я наклонилась и пристегнула поводок.

— Может, эта пижама и спасла бы ваш брак, — проговорил Грег, на удивление без всякой издевки.

Я потянула за поводок, пытаясь поднять Матильду на ноги.

— Давайте как-нибудь поужинаем вместе. Ну, когда вы оденетесь как следует.

— Да, пожалуй. С удовольствием.

Я продолжала безуспешно тянуть с пола свою псину.

Грег щелкнул пальцами, обе собаки вскочили.

— Сидеть, Рекс, — приказал он.

Рекс замер.

— Как у вас это получается? — спросила я. — Мне казалось, мастидоги не поддаются дрессировке.

— Штукам посложнее их не обучишь. Они привязчивые, но туповатые. Нужно развивать в них то, что им самим по душе. И еще они очень уживчивые. — Он цокнул языком, и Матильда встала с ним рядом. — Я провожу вас до машины.

На улице температура упала ниже нуля. Я открыла пассажирскую дверь для Матильды.

— Как насчет вторника? — спросил Грег.

Во вторник должен был открыться дом свиданий.

— Нет, во вторник не могу.

— А в какой день на этой неделе вы могли бы со мной поужинать? В ресторане, — добавил он.

Я довольно смутно помнила этикет свиданий, но еще не забыла, что вечер пятницы — слишком шумное время для первой встречи, а суббота и того хуже.

— В четверг на следующей неделе. На этой неделе мне предстоит одно важное дело.

— Я вам позвоню. Смит, да?

— В телефонном справочнике я еще числюсь как Барретт. — Убедившись, что Матильда убрала свой нос, я захлопнула дверцу — мне вдруг страшно захотелось уехать. Сделав шаг, я услышала треск рвущейся материи и поняла, что ноги заголились полностью. Я защемила пижамную брючину дверцей, и застежка-липучка разлепилась, как ей и положено. Я посмотрела на свои голые голени, торчащие из сапог, бледные, как сливочные тянучки.

Грег покачал головой.

— С вами не соскучишься, — сказал он. Открыл дверцу и извлек из машины драную тряпку, которая раньше была моими штанами.

— Спасибо. — Я выхватила ее. Обошла машину, стараясь делать шаги поменьше, придерживая полу куртки обеими руками.

— Вот, держите. — Грег снял фланелевую рубаху и бросил мне ее через капот. — Прикройтесь, а то замерзнете.

— Спасибо.

Рубаха еще не остыла. Я поняла, что уже очень давно не прикасалась ни к одному человеку. Неделю? Десять дней? А к мужчине и того дольше. Я обернула голые ноги рубахой и залезла в машину.

Та завелась с первой попытки, я за это погладила ее по торпеде.

— С Новым годом! — крикнула я, отъезжая. Глянула в зеркало заднего вида и увидела Грега Холдера и его великолепную грудь, обтянутую белой футболкой. Он помахал, а потом повернулся и зашагал обратно в мастерскую.


«ИКЕА» | Уборка в доме Набокова | Первый день