home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Почта

Я прожила в доме почти месяц, но он по-прежнему выглядел нежилым. Я устроила себе в подвале «кабинет»: стол, на котором лежали бумага, ручки, конверты и марки и стоял громоздкий допотопный компьютер, собственность моего работодателя. Работа моя состояла в том, чтобы отвечать на письма, присланные в «Старый молочник», фирму по производству сливок и мороженого. После позорно проигранного процесса об опеке соцработница подыскала мне это место. Она сказала: вам это подойдет, вы любите читать. Видимо, решила про себя, что больше я ни на что не гожусь. И в принципе, была права. Я уволилась из «Современной психологии» после рождения Дарси и с тех пор нигде официально не работала. Моя профессиональная уверенность в себе находилась на нулевой отметке.

Каждый рабочий день мне доставляли мешок корреспонденции из «Старого молочника». В основном всякие деловые бумаги, но были там и письма от клиентов. Иногда в мешке попадались послания от желающих разжиться даровым мороженым. Одна женщина предложила начать производство нового мороженого — со вкусом теста для блинов. В тот день я больше уже ничего не могла делать.

Счета я откладывала в сторону, чтобы отдать Джинне, бухгалтеру. Она тоже работала на дому, и раз в неделю я относила ей накопившиеся письма. Джинна страдала числофобией, и всякий раз, как она брала в руки калькулятор, ее бросало в пот. При этом она умудрялась никогда не допускать ошибок. Видимо, пугала ее сама мысль о возможной ошибке. Думаю, никто на работе не стал бы придираться к ее потливости — офис «Старого молочника» располагался прямо в коровнике, — но она, видимо, предпочитала работать на дому, чтобы не тратиться на лишнюю одежду.

В моем новом доме было множество шкафов, и все стояли почти пустыми. Платили мне в «Старом молочнике» скудно, на одежду денег не оставалось. У меня имелась одна пара брюк, которые еще не стыдно было надеть в люди. О состоянии своей обуви я предпочитала не думать.

Каждому из детей я выделила по отдельной комнате, и все мои дизайнерские таланты были израсходованы именно там — я попыталась сделать так, чтобы, когда они приезжали ко мне, их окружала красота и «домашность»: картинки на стенах, на одной кровати вязаный плед, на другой — лоскутный, оба достались мне от бабушки.

Мебели у меня было мало. В доме оставили диванчик. Был он слегка просевший, но просторный. Я прекрасно понимала, что из одних вещей дома не построишь. В доме должны быть люди. В нем должны быть шум, игры, разговоры, даже перепалки. Мой новый дом был начисто лишен любви, тепла, человеческих связей.

Эта мысль выгоняла меня на улицу, во двор — он казался не таким пустынным, как безжизненное пространство внутри. Или я находила повод съездить в супермаркет — например, за пакетом молока, — только чтобы видеть и слышать других людей. Стоя в очереди у кассы в «Апексе», я подслушивала разговоры незнакомых женщин и прикидывала, могли бы мы подружиться. Городок этот отличался болтливостью, я выслушивала, какую еду любят, а какую не любят их дети, а также массу подробностей про уборку. Дома в Онкведо были чистенькими и ухоженными: подстриженные кусты, ставни в две краски, входные двери, выкрашенные в отдельный цвет.

Женщины часто рассуждали о «генеральной уборке». Я не понимала, о чем речь, но слова наводили скуку. Может, мы все-таки не сможем подружиться. Со старой работы я помнила, что люди, на которых давят, стремятся избавиться от любой бытовой грязи. Моют руки до умопомрачения — и это прямой путь к неврозу навязчивых состояний.

Похоже, уборка в этих краях заместила собой плотские утехи. Похоже, любовные переживания в этой глубинке просто вымерли. Я плохо знала Онкведо, мои суждения были суждениями постороннего, но я постоянно натыкалась на свидетельства того, что секс в этом городке никого не интересует.

Было утро, я лежала в траве на заднем дворике своего нового дома. Почту еще не принесли, так что рабочий день у меня пока не начался. В ожидании почтальона размышляла о любви. Земля была на ощупь чуть теплее воздуха. Я размышляла о том, что, когда мы жили в большом городе, травы там не было, а сексом люди занимались больше. Мы, во всяком случае. Ели мы меньше, а любви предавались больше, чем здесь, в Онкведо. Обратная перспектива, как правило, искажает факты, я это знаю. Когда вы оглядываетесь на прожитые годы, ночи жаркой страсти всплывают на поверхность памяти, а тарелки с манной кашей и вазочки с ванильным мороженым — отнюдь.

И все-таки скудость секса должна быть связана с географическим положением. Здесь, на севере штата, очень холодно, а одеваются люди скверно, поскольку львиную долю времени проводят в машинах. Если они и встречают друг друга, то по большей части в супермаркетах, каковые — если не считать легкой вибрации холодильных прилавков — представляют собой самые асексуальные места на свете.

В этих краях люди носят одежду, не способную ровно ничего поведать о том, что там внутри за тело: квадратные рубахи ярких, бессмысленных цветов, мешковатые дурацкие штаны с огромными карманами (чтобы попа казалась меньше). Здесь, в коровьем краю, не принято хвастаться формой ягодиц. Даже беременности выглядят не результатом взаимного влечения, а скорее итогом настольных игр, где одна из фишек продвинулась до последней клеточки.

Лежа на спине, глядя в серую пелену неба, я размышляла, что я не знаю, куда подевался секс и уцелел ли он где-нибудь вообще. Молодежь, похоже, обходилась почти без него. Геи тоже — а ведь раньше вроде на них всегда можно было положиться. Если секс еще и существовал, то в большом городе, а не здесь, хотя и в городе он, скорее всего, подвергся полной коммерциализации. Почти все удовольствия теперь предполагают переговоры и контракты.

Мне вроде бы должно было быть все равно. Мне и без того было о чем поразмыслить — например, о благополучии своих детей, или о том, что съесть на завтрак, потому что в этих вещах хоть что-то от меня зависело. Да ведь только краток наш век в этом дивном мире, а вдруг больше никто не станет предаваться любви? Грустно. Как будто из мира исчезла музыка.

Я встала, стряхнула травинки, пошла в дом и включила радио. Нашла джаз — чтобы было с кем пообщаться, пока не принесут почту.

Почтальон ездил на белом фургоне. Его имя было вышито на куртке красными нитками: «Билл». Играло радио, я обошла дом, открывая и закрывая книги, проверяя себя — помню ли, что на какой странице. Такая йога для ума. Когда-то я помнила постранично каждую принадлежавшую мне книгу. Любимые могла перечитывать в уме, не беря их в руки. После того как я выкормила обоих детей, эта информация куда-то ушла. Иногда мне удавалось кое-что вспомнить, например: сдобное сахарное печенье, страница 872, «Кулинарные радости». Идеальная постраничная память — не слишком возвышенный талант, но есть у меня еще и менее возвышенный: я всегда могла с точностью определить, в какой контейнер лучше поместятся остатки еды.

Сквозь соло саксофона я услышала, как Биллов фургон карабкается на первой передаче к нам на горку. Значит, у меня еще минут семь — перед моим почтовым ящиком еще три — до начала рабочего дня.

Под фортепьянные импровизации Дика Каца я напялила свои Брюки и чистую блузку, прихватила мешок для почты и пошла на улицу.

Казалось бы, секс и красивая одежда должны быть связаны напрямую, а вот и нет. Равно как не связаны секс и счастье, или секс и занятия спортом, или даже секс и молодость. Секс — это как наслаждение джазовой музыкой: любой вдруг взял — и врубился.

Мой ученый кузен очень любил джаз. Когда мы оба жили в большом городе, он часто звонил мне в дверь за полночь, будил меня и тащил в какой-нибудь джаз-бар. Объяснял он это так: раньше там делать нечего, потому что настоящий драйв приходит только после часу, а дальше уже нужно сидеть до рассвета, потому что если оно случится, если к вам прилетит фея джаза, то музыка останется с вами до конца вашей жизни.

В его случае это оказалось не так уж долго.

Может, фея секса куда-то улетела?

Мне, наверное, не стоило про это думать, но ведь тогда оставалось думать только о смерти: о смерти, деньгах и еде.

Я стояла у почтового ящика с мешком написанных писем, и вот подъехал Билл — белый фургон Американской почтовой службы, зеркало заднего вида украшено розовым искусственным мехом. Кто его знает, может, дожидаясь почтальона на улице, я нарушала неписаный закон Онкведо. Мне было как-то неловко, что я не чту законов городка, в котором живу, — например, законов, предписывающих улыбаться. В Онкведо все мне улыбались, а в большом городе не улыбался никто. Когда я сюда приехала, я думала, эти улыбки что-то значат: что у меня брюки расстегнулись или что мне хотят рассказать, как они познали Иисуса Христа. Но оказалось, у этих улыбок нет смысла. И они ко мне не относились. Это было просто такое благожелательное выражение лица.

А вот Билл улыбался по-настоящему. Мы с ним встречались у почтового ящика пять раз в неделю. Наверное, я была самой надежной его клиенткой. Выпадали дни, когда Билл оказывался моим единственным собеседником. Из всех моих здешних знакомцев он был самым дружелюбным человеком. Не в стиле дежурного дружелюбия, а скорее «я ведь и правда очень рад вас видеть». Стоило ему заметить меня — и улыбка озаряла лицо, будто солнце, вырвавшееся из-за туч.

Сегодняшний день не стал исключением.

— Здравствуйте! — пробасил он жизнерадостно. — Вы читать любите?

Я решила, что это такая шутка, — он как раз протягивал мне на редкость пухлый мешок писем из «Старого молочника». Мне часто кажется, что люди шутят, — но в Онкведо, как правило, это только кажется.

Я протянула руки за мешком, а Билл вместо этого всучил мне торбу из местного магазина «Товары для рукоделия». Она была набита книгами.

— Жена решила, что вам понравится.

— Спасибо, — пробормотала я. Склонилась над торбой, делая вид, что читаю названия, — мне совсем не хотелось, чтобы почтальон видел мои слезы. — Спасибо, я их потом обязательно верну.

— Да ни к чему это, — проговорил он бодро. — У нас гараж и так забит книгами, снегоочиститель некуда поставить. Говорю я Марджи, что она слишком много читает, а она и ухом не ведет.

Последние слова он произнес с неуместной одобрительностью и одновременно шваркнул мешок с письмами к моим ногам. Белый фургон взревел и умчался прочь, окутанный облаком выхлопных газов.

Книги оказались по преимуществу любовными романами — розово-золотые обложки с изображением полуголых мужчин и явственно расположенных к ним женщин. Была там еще книжка в красной обложке: «Представьте — и сбудется: как добиться успеха в бизнесе». Кто знает, может, здесь, под мглистыми мягкими обложками, и скрыты все любовные страсти Онкведо. Я задумалась, что теперь делать — почитать или спалить книжки в камине. Дым от окрашенной бумаги содержит канцерогенные углеродные макромолекулы — это я помнила со своей старой работы.

Вот отвечу на письма, пообедаю жареной свекольной ботвой и вознагражу себя: почитаю одну из книжек Билловой жены. До приезда детей еще оставалось семьдесят два долгих часа. Большую их часть можно худо-бедно убить на работу, еще сколько-то на сон, сколько-то на еду. Когда детей не было, я питалась объедками и всякой противной, малоупотребительной едой: кормовой капустой, сардинами, лимской фасолью. А когда они были со мной, мы ели вкусные, понятные вещи: печеный картофель с маслом, печеные груши.

Уважаемая миссис Косуэлл, благодарим Вас за письмо. Понимаем Ваше опасение, что в молоке могут содержаться гормоны. Но мы не даем коровам антибиотиков в целях профилактики заболеваний. Мы не используем, как вы предполагаете, «свободного выпаса», так как это опасно для машин на дорогах, равно как и для самих животных, но у нас просторные пастбища, и по ним коровы могут свободно перемещаться.

Результат такого выпаса — полноценный, натуральный вкус нашего мороженого. Как нам кажется, отчетливее всего он чувствуется в ванильном пломбире. Прилагаем к письму купон на бесплатный вафельный рожок — можете использовать его в нашем киоске до конца лета.

С наилучшими пожеланиями,

«Старый молочник»

Сидя у окна, там, где Набоков, возможно, сочинял свои романы, я писала жителям северной глубинки: у них находилось время и потребность пообщаться с производителем потребляемых ими молочных продуктов. Будь я оптимисткой по натуре, я сочла бы свои занятия продолжением литературной традиции этого дома, но, не будучи таковой, я видела в них только очередной признак неотвратимого заката цивилизации.


предыдущая глава | Уборка в доме Набокова | Дарси