home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 12

ТЦА

Она привыкла к тому, что в ее теле обитают духи, но в этот раз с того самого момента, как он — а женщина не сомневалась, что это дух мужчины, — вошел в нее, все казалось по-другому. Возможно, дело было в луне, чьи чары почти достигли пика, который ожидался назавтра, в полнолуние. Когда девушка открыла глаза, она еще ощущала прикосновение духа; следы его присутствия таяли в догорающих угольках.

Тца моргнула, и, кто бы это ни был, он исчез. Она осталась одна, как всегда, и сейчас смотрела, как первые лучи солнца проникают сквозь щели в потолке. Девушка повернулась и закричала от боли. Ночью она ухитрилась извернуться так, что правая рука оказалась изогнута под немыслимым углом. Ощущение было, будто в конечности не осталось ни капли крови, однако Тца видела ее на запястье в том месте, где железная цепь врезалась в плоть.

Ведь говорила же, что цепь слишком сильно натянута! И что вообще нет необходимости в таких предосторожностях, когда до полнолуния еще целый день. Но он настаивал, приказывал, в очередной раз подзуживая поспорить с ним. Явившись в дом накануне в полдень, девушка отчетливо ощутила запах бренди. Однако, если отец не примет должных мер, ночью придется несладко.

— Папа, — позвала она. — Папа!

Сверху донеслись недовольное ворчание, шевеление, будто кто-то переворачивался в кровати, затем тишина.

— Папа! — громче крикнула она, и на этот раз ответом было невнятное бормотание.

Следом что-то глухо стукнуло об пол, раздалось шарканье, донеслись невнятные проклятия. Звякнули ключи, взвизгнул давно не знавший масла замок, и, когда откинулась тяжелая крышка люка в полу, прямоугольник света озарил темноту подвала.

— Заткнись! Чего тебе надо?

Тца не видела его лица, только темный силуэт на фоне проема.

— Светает, отец.

Он отвернулся.

— Светает? — пробурчал отец. — Ты еще смеешь будить меня в такую рань!

Крышка люка начала опускаться.

— Дай отдохнуть.

— Отец! — крикнула она в отчаянии. — Цепи! Мне больно.

Крышка на мгновение замерла, затем снова поднялась.

— Чертова девчонка! — выругался мужчина и начал спускаться по крутой лестнице.

Уже внизу нога его потеряла опору, и последние ступени он пролетел, больно стукнувшись пятками при приземлении. Он закричал от боли, затем обругал последними словами и лестницу, и девушку.

Теперь она хорошо видела отца. Глаза, испещренные красными прожилками, были затуманены. Белые пятна окаймляли губы, резко контрастируя с небритым подбородком и черными спутанными волосами.

— Глупая девчонка, — пробурчал мужчина, потирая рукой лицо. — Почему ты не даешь мне отдохнуть?

— Мне больно, отец, — сказала Тца и вытянула вперед запястья, на которых позвякивали металлические цепи. — Освободи меня, и я уйду. А ты сможешь выспаться.

Он искоса посмотрел на дочь, затем указал на ее узы.

— Точно?

Она кивнула, на что мужчина промычал:

— Я не хотел рисковать.

Он долго покачивался из стороны в сторону, уставившись на дочь и приложив руку к голове, словно пытался подтолкнуть мысли.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Да, папа, конечно. — Она снова потрясла руками. — Только…

— Позже.

Слева от него стоял винный бочонок — пустой, Тца была в этом уверена. Отец проковылял к нему и тяжело опустился на крышку.

— Сперва ты меня послушай.

Девушка ощутила приступ ярости, но быстро подавила его. Гнев не принесет ничего, кроме еще большей боли. А ей сейчас нужно освободиться от оков, и только повиновение поможет. Проглотив обиду, она кивнула:

— Да, отец.

Он снова пристально посмотрел на дочь.

— Тиццана, — наконец произнес мужчина, и она, встревожившись, внимательно взглянула на отца.

Он единственный называл дочь полным именем, да и то очень редко, обычно, когда собирался сказать что-нибудь плохое. Он дал ей имя по названию городка, где она появилась на свет, — Тиццано. Туда отец приехал, чтобы сконструировать придуманный им пресс для выработки оливкового масла. Но, как и все его проекты, этот закончился крахом: люди, которым он задолжал, прогнали изобретателя вместе с семьей, и им пришлось вернуться в Сартен. Девушке всегда казалось, что, произнося ее полное имя, отец думает об очередной неудаче.

— Тиццана, — повторил он. — Сколько тебе лет?

Она нахмурилась.

— Не знаю, отец.

— Дай подумать. — Он поскреб щетину, глядя на дочь. — Ты родилась в год, когда рано ударили заморозки и оливки погибли, из-за чего никому не был нужен мой новый пресс! Ни-ко-му.

Он свирепо глянул на девушку. Гнев отца всегда проявлялся в виде внезапной вспышки. Его нужно было успокоить, отвлечь.

— И в каком году это было, папа?

— В каком? Хм, — проворчал он. — Да я до самой смерти не забуду тот год! Это было в… тысяча пятьсот шестьдесят восьмом. То есть в шестьдесят девятом. Да, в шестьдесят девятом.

— А сейчас?..

— Ты даже не знаешь, какой нынче год, глупая?

Девушка покачала головой. Какое ей дело до этого? Она замечала только смену сезонов.

Мужчина вздохнул.

— Тысяча пятьсот восемьдесят третий. Стало быть, тебе четырнадцать.

Она не знала своего возраста и не придавала ему никакого значения. Но вот для отца даты оказались важны.

— Хорошо, — пробурчал он. — Вполне взрослая.

Мужчина встал и направился к лестнице, не обращая больше на дочь ни малейшего внимания.

— Папа!

Он обернулся, и Тиццана снова подняла скованные руки. Отец не собирался подходить, и девушка поняла, что необходимо как-то задержать его, иначе, если он выпьет, придется провести в подвале весь день.

— Вполне взрослая для чего?

— Чтоб выйти замуж.

— Что? — с трудом выговорила Тиццана.

Вряд ли какое-то другое сообщение отца могло шокировать ее сильнее.

— Замуж? Но ведь мне всего четырнадцать…

— Ну и что? Твоей матери было четырнадцать, когда я женился на ней.

«И едва минуло двадцать, когда похоронил ее», — подумала девушка, но вслух ничего не сказала.

Все, что она помнила о матери: эта сгорбленная под гнетом непосильной работы женщина родила пятерых детей за шесть лет — и потеряла двух из них. Ей когда-то было четырнадцать? Тца не могла представить ту старуху, которую едва помнила, своей ровесницей.

Отец отступил на шаг.

— Ты течешь?

Она отвела взгляд и пробормотала:

— Да.

— Значит, уже вполне взрослая, — хрюкнул отец.

— Но… — выдавила девушка, напрягшись. — Кто же захочет взять меня в жены?

Улыбка искривила рот отца, придав лицу незнакомые черты.

— Есть кое-кто. Эмилио Фарсезе.

На мгновение стало трудно дышать. Тца немного знала о Сартене. Когда ей было восемь, умер брат Франко. Первенец, Луго, уже учился в школе в Генуе — любимец семьи, он должен был осуществить мечту отца о школьном образовании. Старшая сестра Миранда страдала чахоткой. Таким образом, Тиццане приходилось пасти коз, которые служили единственным постоянным источником дохода семьи, и она жила в горах круглый год, даже после того, как в октябре пригоняла стадо вниз, в долину. Ей гораздо больше нравилось проводить зиму в своем каменном убежище — где оно находится, не знали даже родные, — чем с отцом. Тем не менее, конечно же, она слышала о семействе Фарсезе. А в один из редких визитов в Сартен сестра Миранда, хихикая, показала ей издалека Эмилио.

— С чего это он хочет жениться на Маркагги?

Не следовало задавать этот вопрос вслух! Отец метнулся к ней и сильно ударил кулаком в ухо.

— Маркагги — славная фамилия! Среди них были ученые, изобретатели, государственные мужи. Для любой семьи большая честь породниться с нами. Даже для этих выскочек Фарсезе!

Он вперил горящий взгляд в девушку. Вскоре, однако, гнев его поутих, и мужчина тяжело опустился обратно на бочонок.

— А еще нам принадлежит земля, прямо за городской чертой, которая им нужна. Она разделяет их владения надвое. Я отдам им участок в качестве приданого, а за это они помогут мне осуществить мой план. — Глаза его снова загорелись. — Новый тип дамбы.

«Ты продаешь меня», — горько подумала девушка, но оставила мысли при себе, а лишь отчаянно проговорила:

— Но мое стадо, отец. Я должна вернуться к нему.

Она спустилась с гор, чтобы продать на рынке сыр и мирру, хотя вообще крайне редко приходила в Сартен, и почти никогда — перед самым полнолунием.

— Ты вернешься со слугой Фарсезе. Он там все устроит. Стадо тоже часть твоего приданого. — Отец фыркнул. — Маркагги в любом случае не должны быть козопасами.

Впервые за долгое-долгое время к глазам девушки подступили слезы. Отдать Джезабель, Индигу, старика Креспо и других? Ее единственных друзей? Ужасно, немыслимо. Но она не привыкла плакать, и сейчас в ней закипал гнев.

— Ты не можешь так поступить, отец! Я не…

Он снова ударил ее, вернее, попытался. Тца была готова к выпаду и смогла нагнуть голову, так что кулак скользнул по макушке. Было больно, но и отцу досталось.

— Ты… Ты смеешь!.. — крикнул он, потирая ушибленные пальцы. — Сделаешь то, что я прикажу. Ты моя собственность, такая же, как и твои обожаемые козы. Моя, и я могу тобой полностью распоряжаться.

Ей хотелось зарычать в ответ. Если бы только руки были свободны, уж она показала бы этому мерзавцу. Для своих четырнадцати лет девушка была весьма крупной и сильной. В горах она отбивалась от волков, защищая стадо, охотилась на дикого кабана и убила его… На самом деле, не во сне. Но сейчас ее сдерживали цепи, поэтому она сказала:

— Я ведь не старшая. Фарсезе захочет жениться на Миранде.

Тца ощутила прилив надежды. Миранда с болями в груди, Миранда хорошенькая. Она шила, ткала…

— Миранда умерла.

Мгновением раньше он яростно смотрел на дочь, готовясь еще раз ее ударить, но, сообщив печальную новость, совсем пал духом.

— Миранда умерла, — повторил отец шепотом. — Миранда, моя девочка! Моя любимая!

Из глаз полились слезы, и он даже не попытался унять их. Крупные капли скользили по щекам, теряясь в бакенбардах.

— Хорошая дочь, ласковая, добрая, такая миленькая… — Он вздохнул. — Она была помолвлена с Эмилио, мы в сентябре собирались сыграть свадьбу. Потом начала кашлять, и…

Мужчина утер нос и приосанился.

— И они согласились взять тебя вместо Миранды. Мою последнюю дочь. Последнюю…

И, спрятав лицо в ладонях, отец разрыдался.

Но у Тиццаны не было времени утешать распустившего нюни пьяницу. Самое главное сейчас — получить свободу. И оковы напомнили девушке еще кое о чем — об аргументе, против которого отец не сможет возразить.

— Папа, — сказала она, — а как же?..

Он поднял голову, увидел поднятые руки и подошел к дочери. Из нескольких ключей на цепочке выбрал один и попробовал вставить в замок на левом запястье. Ключ подошел.

— Милая моя. Такая хорошенькая.

Девушка знала, что отец по-прежнему бормочет о ее мертвой сестре. Саму Тиццану никто не назвал бы хорошенькой. А если она когда-то и была милой и неиспорченной, все закончилось тогда, в полнолуние после ее первой менструации, когда девушка обнаружила…

— Отец, — тихо произнесла она, в то время как тот потянулся ко второму замку. — Ты же знаешь: я не могу выйти замуж.

Она подняла руку и, когда цепь соскочила, потрясла ею.

Мужчина наконец соизволил отвлечься от воспоминаний о мертвой дочери и обратить внимание на живую.

— Почему? Из-за проклятия, поразившего тебя в горах? — Он рассмеялся, и горьким был этот смех. — Каждая семья на этом чертовом острове проклята! Все здесь с самого рождения обречены жить в этом мире боли.

Он поднял упавшие оковы и потряс перед девушкой.

— Кроме того, всякий муж должен привыкнуть к тому, что его жена бывает несколько не в себе раз в месяц. Эмилио Фарсезе придется смириться с твоими странностями. И приковывать тебя цепями, как это делаю я!

Он снова расхохотался резким, неприятным смехом, затем отступил назад. Тца быстро вскочила на ноги, проскользнула мимо отца и бросилась к лестнице и наверх. Он следил за ней, не сделав и попытки остановить.

— Давай! Беги, Тиццана! Беги в маки и питайся там кореньями в своей пещере. Давай! Смешай имя Маркагги с грязью. Ты уже связана обязательствами и должна выйти за Эмилио. Если же убежишь, Фарсезе получат здесь все. Дом, нашу землю, твоих любимых коз. Все!

Мужчина наклонился, подхватил бутылку, вытащил зубами пробку и жадно припал к горлышку.

— Все! — крикнул он, разбрызгивая вино.

Ужасный смех отца преследовал девушку, пока та поднималась по лестнице, хватала шляпу, пращу и сумку, открывала дверь и даже когда уже выбежала на мощенную булыжником улицу.


Она не пробежала и пяти шагов, когда вдруг что-то теплое и влажное ткнулось в ладонь.

— Коломбо! — радостно крикнула Тца, стиснув морду пса и нагнувшись, чтобы обнять лобастую голову.

Большой розовый язык тут же облизал ее лицо; из огромной пасти неслось приветственное повизгивание. У пса в роду были волки, хотя в шерсти преобладал не серый, а черный и рыжий. Морду посеребрила седина — Коломбо, ровесник девушки, пребывал в почтенном для горных собак возрасте. За проведенные вместе годы он, помогая хозяйке охранять стадо, прогнал множество своих дальних родственников; сражался с дикими кабанами, и все его тело носило следы ран и укусов. Двигался пес уже не так быстро, как раньше, но люди до сих пор, повстречавшись с Коломбо на улице, спешили перейти на другую сторону. Они осеняли себя крестным знамением, завидев его глаза с красными прожилками. Однако же, проведя ночь под дверью, за которой томилась его хозяйка, он был смирным и ласковым, словно щенок.

— О Коломбо! — выдохнула девушка и уткнула лицо в его мохнатую шею, вдыхая такой родной запах.

Она не сомневалась, что, если выйдет замуж за Фарсезе, ее заставят отказаться и от любимого пса. Если…

«Он совсем отупел от вина и бренди», — подумала Тца.

Коломбо тенью бежал у ее ног. Она шла, стараясь держаться подальше от проходящей по центру улицы сточной канавы со зловонной жижей. Никто в жизни не захочет жениться на ней, каким бы ценным ни было приданое. Сколько раз девушке говорили, что она скорее животное, чем человек. Сама она никогда не понимала этой шутки. И даже пусть Эмилио четвертый или пятый сын в семье — в чем не было сомнений: прямому наследнику не позволили бы жениться на каких-то Маркагги, — едва увидев невесту, он откажется от своих намерений. Да и любой мужчина отказался бы.

Быстро шагая, Тца вскоре вышла на главную площадь, вымощенную булыжником. Был как раз базарный день, и люди вовсю суетились, расставляя палатки. Девушка увидела, что двери церкви на правой стороне площади открыты и в них проходят желающие получить благословение трудам сегодняшнего дня. Она подошла к ступеням.

— Жди здесь, Коломбо, — приказала Тца, и огромный пес послушно улегся прямо посреди лестницы, вынудив нескольких горожан поспешно отступить в сторону.

Девушка сняла широкополую шляпу, вошла внутрь, встала на одно колено и перекрестилась. Алтарь впереди обступили просители. Тца же в тех редких случаях, когда удавалось посетить церковь, предпочитала маленькую боковую часовенку. Девушка прошла в восточный неф и увидела небольшую толпу, откуда доносилось похныкивание. Священник проводил обряд крещения, и Тца встала в сторонке, глядя на рыдающую мать, которую с двух сторон поддерживали одетые в черное родственницы. Судя по раннему часу и гнетущей атмосфере, можно было предположить, что ребенок скоро умрет и священник пытается спасти его душу.

Тца недоуменно пожала плечами. Она не понимала, к чему такое беспокойство. В горах действует простой закон: если козленок родился слабым, его просто оставляют на съедение волкам. Не следует ли людям поступать так же?

Толпа поредела. Младенец перестал плакать, мать же зарыдала вдвое громче. Тца прошла вперед и посмотрела на статую Мадонны. Ей всегда нравилась эта скульптура, потому что, в отличие от большинства, в отличие от только что ушедшей женщины, Мадонна не оплакивала младенца в своих руках. Казалось, она вообще не уделяет ему особого внимания. Он просто был там. Как и все дети — там.

Девушка посмотрела налево. Тяжелая деревянная крышка, которой закрывали купель с крестильной водой, сейчас стояла в сторонке. Отвлекшись от благочестивых мыслей, Тца подошла к чаше и посмотрела на отражение…

Вот она! Причина, по которой ни один мужчина, даже если семья прикажет ему, не возьмет ее в жены. Густые брови соединяются на переносице. Глубоко посаженные глаза кажутся отверстиями в скале. Волосы, густые и черные как сажа, обрамляющая отверстие дымохода в ее пещере, спереди кое-как пострижены овечьими ножницами — лишь бы не падали на глаза, — сзади же стянуты в тугой хвост ремешком из козлиной шкуры. Этот нос, сломанный по осени, когда Тца искала по горам отбившуюся от стада козу. Этот рот и толстые обкусанные губы, искривленные в постоянной зловещей ухмылке. Она попыталась улыбнуться, и впечатление было такое, будто злобная тварь намеревается выпрыгнуть из воды и вцепиться в чье-нибудь горло. Девушка покачала головой, и отражение ответило ей тем же.

— Жениться? — усмехнулась она, отвернувшись от купели. — Ха!

По проходу медленно пробиралась старуха, сжимая свечу в изуродованных артритом руках. Она уже собиралась занять место перед алтарем, но Тца быстро шагнула вперед, оттеснила женщину и распростерлась ниц под статуей Мадонны, раскинув руки в подражание распятию. Она слышала, как старуха, поворчав, пошла прочь. Ну и какое ей до этого дело? Тца первая пришла. Да и вообще, что здесь делать этой карге? Молиться за свою жизнь? Потребность Тиццаны куда как насущнее. Она будет просить о смерти.

Пусть Эмилио Фарсезе умрет, и ей тогда не придется выходить за него замуж!

Каменный пол был холодным. Она пролежала достаточно долго, чтобы продрогнуть; ну и пусть — ее страдания помогут исполниться молитве. Наконец девушка поднялась, зажгла свечу и направилась к выходу.

Давешняя старуха вдруг шагнула навстречу и тихо проговорила:

— Слишком поздно.

Тца рассмеялась, ткнув пальцем в Мадонну.

— Да, она вся измучилась!

Старуха ошарашено посмотрела ей вслед, а девушка, улыбаясь, вышла из церкви под лучи жаркого сентябрьского солнца. Впрочем, веселость тут же сползла с лица, когда Тца увидела у подножия лестницы группу молодых людей, столпившихся вокруг Коломбо. Они зло смеялись и пинали пса. У одного в руках была палка, и он тыкал животное в грудь.

Эмилио Фарсезе собственной персоной.

Низко надвинув широкие поля шляпы на лицо, девушка сбежала по ступеням.

— Оставьте его! — крикнула она.

— Почему это? Чертов пес зарычал на нас, добрых христиан, когда мы собрались войти в церковь.

Эмилио не думал убирать деревяшку, и за него это сделала Тца: схватила за конец и вырвала из руки молодого нахала.

— Эй! — закричал тот, дергая шест на себя. — И откуда у этого козопаса смелость связываться с Фарсезе?

— А кто сказал, что он пасет коз? — рассмеялся один из его приспешников.

— Это же ясно по вони. Фу! — Эмилио повернулся и сплюнул, едва не попав Тиццане на ногу.

— А кто сказал, что это он? — поинтересовался вкрадчивым тоном другой, глядя себе под ноги.

Все посмотрели на противника. В пылу борьбы за палку верхние пуговицы просторной куртки расстегнулись. Девушка подняла воротник.

— Пойдем, Коломбо, — позвала она и попыталась пройти через толпу парней, но не тут-то было.

— Так-так… Козопаска. Но воняет не меньше.

— Это не просто девчонка, Эмилио, — сказал парень, который держал Тиццану, не давая ей пройти.

Она перевела взгляд с руки на лицо, щедро разукрашенное сочащимися гноем прыщами, чуть косящие глаза, зубы, под странными углами выступающие изо рта. Девушка узнала его.

— Отпусти, Филиппи.

Раньше он был ее товарищем по играм, когда Тца еще жила в городе и когда они еще играли. Теперь же голову Филиппи Чезаре занимало совсем иное.

— И потерять возможность представить мою старинную приятельницу ее будущему мужу? Каким же другом я буду после этого для вас обоих, Тиццана Маркагги?

Тца обратила взор на Эмилио. Лицо его представляло полную противоположность Филиппи. Кожа была гладкая и безупречно чистая, цвета оливкового масла второго отжима. Угольно-черные волосы, густые и длинные, перехвачены сзади шелковым шнурком. Глубоко посаженные голубые глаза казались в таком обрамлении еще ярче. Зубы, идеально ровные, сверкали на солнце. Красивые черты, даже можно сказать — прекрасные. Просто модель для скульптора. Вот только их сильно искажало застывшее выражение глубочайшего ужаса.

Тца знала, как ей не повезло с внешностью, и все же из глаз хлынули слезы, уже во второй раз за день. Она бросилась прочь от церкви, низко склонив голову, чтобы насмешники не заподозрили ее в слабости. Девушка не оглядывалась, но, хотя и не могла их видеть, хорошо слышала глумливый хор.

— Гляньте, она даже бегает, как коза!

— А ты козел, Эмилио!

— Хорошо хоть ветер в другую сторону!

— Ничего, может, она помоется в первую брачную ночь.

Шутки и смех стихли, когда девушка свернула за угол, к тому же их заглушили ее рыдания.


В Сартене была башня, в разрушенных стенах которой Тца могла укрыться, если приходилось оставаться в городе на ночь. Строение никто не охранял, а развалившиеся ступени отпугивали большинство любопытствующих. Лишь самые ловкие да отчаявшиеся приходили сюда.

Закрыв глаза, девушка подставила лицо прохладному бризу. Грегорио, старый маццери, чье стадо паслось в соседней долине, — тот, кто поведал ей многие секреты, — научил и различать ветры, которые витают над островом. Дующий из Африки сирокко, что несет с собой запахи чистой тьмы. Мистраль, сухой ветер из Испании. Приходящий с востока левантинец, пахнущий пряностями. Грекаль, что рождался у берегов Ломбардии и некогда надувал паруса кораблей ее предков, последних в длинном ряду завоевателей, пришедших на остров. Но тот ветер, что она вдыхала сейчас, — он, пусть и несильно, остужал лицо, горящее от долгого бега и жгучего стыда, — этот ветер Грегорио называл трансмонтаном. Он дул с севера, проносясь над заснеженными вершинами острова, с других, далеких гор. Значит, лето скоро закончится. Это радовало девушку. Весной, летом и осенью она вместе со стадом без устали бродила по горам в поисках корма, присматривала за животными, охраняла их, принимала роды, растила детенышей, ставила их на ноги, доила коз, стригла, вычесывала камедь из их бород и делала из нее мирру. Все это был тяжелый труд. Зима же, чье наступление предвещал трансмонтан, полностью принадлежала Тиццане. В это время можно сидеть себе в убежище под надежной защитой каменных стен, когда рядом только Коломбо да иногда приходит поболтать Грегорио. И ни о чем не тревожиться в полнолуние. Охотиться с пращой на диких кабанов — по заснеженным горам днем, во снах по ночам. Затем вырезать на граниз самой сердцевины.

Девушка достала из сумки камень, который нашла в прошлом месяце. Превосходный инструмент! Кусок идеально белого кварца с таким острым кончиком, что сгодился бы и в качестве кинжала; лезвие, которое никогда не затупится, сколько ни царапай им по граниту.

Именно этим она сейчас и занялась, склонившись над полуразрушенным каменным блоком. Вырезание по камню всегда успокаивало ее. Но внезапно, проведя прямую линию к схематично изображенному кустарнику, Тца бросила камень обратно в сумку и перегнулась через парапет.

Слезы! Опять слезы! Она превратилась в плаксивую девчонку!

Не будет никакой зимы и чудесного одиночества! Ее запрут здесь, в Сартене, в стенах особняка Фарсезе; она будет сидеть, одетая в черное, и вышивать гарусом вместе с другими женщинами семейства. Изредка к ней будет приходить муж — несомненно, пьяный, как и отец, — пытающийся потопить в алкоголе ужас, отчетливо отразившийся на лице, когда Эмилио впервые взглянул на нее. Если семьи договорятся о браке, соглашение свяжет их обоих; они не смогут не подчиниться. Таков корсиканский обычай. Возможно, таковы обычаи во всем мире. Даже в далеких странах, где зарождается трансмонтан.

Горестные размышления прервали неожиданные звуки: побрякивание сбруи и конское всхрапывание. Девушка утерла глаза и посмотрела, что делается внизу под стенами. На мгновение меж двух земляничных деревьев промелькнула лошадь; Тца успела увидеть ногу наездника, все остальное заслоняли низкие ветви. Крайне необычно видеть человека так высоко над городом. Чтобы попасть сюда, требовалось преодолеть крутые подъемы. Кроме того, всякому, кто хотел проникнуть в Сартен, следовало пройти через главные ворота, расположенные ниже в долине.

Следующая башня находилась в ста шагах вниз по склону. Тца беспокоилась, как бы генуэзские солдаты, находившиеся там, не обнаружили ее и не причинили хлопот. Но, судя по приглушенным крикам, они были слишком увлечены игрой в кости.

Еще одна лошадь показалась в проходе. Всадник смотрел не на тропу перед собой, а на городские стены. Пригнувшись под низко нависшими ветвями, он натянул поводья и посмотрел вверх. Тца находилась на расстоянии не больше пятидесяти шагов, и наездник сразу же увидел ее. Несколько мгновений они внимательно рассматривали друг друга. Затем, подняв руку в латной рукавице, мужчина прижал палец к губам и прошипел:

— Тсс!

В деревьях по обе стороны от него, выше и ниже по холму угадывалось шевеление. Воины с лестницами выбегали из укрытий, в то время как Тца вскочила на ноги в своем убежище.

Она сразу же узнала всадника и людей с ним: по тюрбанам на головах, кривым саблям, сияющим нагрудникам, небольшого размера щитам. Хоть девушка никогда прежде и не видела ни одного, она хорошо их представляла. Южный ветер сирокко принес их сюда прямиком из Африки.

— Арабы! — пронзительно закричала она как раз в тот момент, когда люди полезли на стены.


ГЛАВА 11 РУНЫ ВОЗВРАЩЕНИЯ | Вендетта | ГЛАВА 13 НАБЕГ РАБОТОРГОВЦЕВ