home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 17

ВОЙ

Тца выпрямилась, потерла поясницу. Она довольно долго просидела, скрючившись, возле стены, и теперь все тело одеревенело. Однако боль в мышцах была сущей ерундой в сравнении с тем, что удалось сегодня сделать. Еще несколько штрихов, и работа будет завершена.

Тца взглянула в дымоход и поразилась цвету неба. Она снова потеряла счет времени, углубившись в создание рисунка, и совершенно не следила за солнцем. Час встречи уже почти подошел. Но сначала…

Поднеся кончик кварцевого резца к стене, девушка одним выверенным движением дорисовала округлый козлиный рог на верхушке посоха. Затем, нагнувшись, сдула гранитную пыль. Позади стоял камень с выдолбленным углублением, где хранилась смесь красной глины с мельчайшей каменной крошкой и оливковым маслом. Окунув в нее палец, Тца натирала только что вырезанную линию до тех пор, пока та не покраснела.

— Отлично, — проговорила девушка, отступив от стены.

Видения, возникшие в сознании, вновь перенесены на гранит. Каштан, усыпанный плодами. Ее пастуший посох, поднимающийся из ствола, словно еще одна ветка; а у основания посоха предмет, который он призван защищать. Колыбель.

— Отлично, — повторила Тца. — Потом замажу его ладанной камедью.

Палец был еще влажным от краски, и она провела им по губам.

Позади раздалось жалобное поскуливание.

— Спокойно, Коломбо, — сказала Тца.

Она подошла к псу, лежащему возле очага, и потрепала густую шерсть на загривке. Коломбо явился через неделю после налета пиратов, самостоятельно отыскав дорогу домой из Сартена. Он довольно часто проделывал этот путь вместе с хозяйкой, и она не удивилась его появлению. Да и не хотелось девушке, чтобы пес долго ждал ее у Филиппи Чезаре.

— Филиппи, — пробормотала она.

Она закусила нижнюю губу и почувствовала привкус краски. Странный выбор ей приходилось делать. Будучи самой собой, в Сартене Тца решила спасти парня от работорговцев, несмотря на то что этот маленький гаденыш с изъеденным угрями лицом не вызывал у нее ничего, кроме отвращения. Но прошлой ночью, когда Тца стала маццери сальваторе, у нее не было выбора. Да, ей пришлось убить. Но затем пришлось и вернуть кабана к жизни. И Фортуна вновь уберегла мальчишку.

Девушка взглянула на кучу козьих шкур, на которых спала, на лежащее поверх них платье. Оно напомнило о других ситуациях, когда приходилось делать выбор. О вещах, которые она могла контролировать, и о других, которые не могла.

Тца наклонилась и коснулась белого платья, что так неохотно надела два года назад, когда в одно из редких посещений города отец заставил ее сходить в церковь. Тиццана ненавидела это платье; раньше его носила Миранда, а сестра была выше и крупнее. Оно висело на пастушке мешком, и та просидела с хмурым видом всю церемонию, страстно желая сбежать в свои любимые горы и нацепить привычные брюки с курткой. Отец с сентиментальностью, присущей всем пьяницам, слезливо потребовал, чтобы она взяла наряд с собой. Тца едва не выкинула его по пути в первое же ущелье, но по какой-то причине не сделала этого и теперь радовалась принятому тогда решению.

Девушка снова посмотрела в дымоход на небо. День клонился к закату. Скоро отправляться на свидание с Эмилио. Он придет за ответом. И он его получит. А потом ему придется сделать свой выбор.

Тца стянула куртку, брюки и стала через голову надевать платье. Пришлось приложить немало усилий: она выросла, и там, где раньше ткань свободно висела, теперь она плотно облегала фигуру.

Густые черные волосы, заплетенные в косу, лежали на спине, все еще влажные после купания в ближайшем горном озерце. Теперь Тца распустила косу, и пряди свободно рассыпались по плечам; они высохнут, пока она будет спускаться с горы. У Тиццаны был камень, кусок прозрачного кварца, который она сточила до овальной формы, а затем закрепила на полоске волчьей шкуры. Ей всегда нравилось ощущать прикосновение звериной кожи; и теперь, повязывая ремешок вокруг головы, девушка не сдержала легкий стон.

Напоследок Тца оглянулась, проверяя, не забыла ли чего. Но нет, все в порядке, можно отправляться.

Она нагнулась за кварцевым резцом и засунула его за пояс, где он почти слился с белым платьем. Схватив посох, девушка двинулась к выходу. Пес встал, собираясь пойти следом.

— Нет, Коломбо, — сказала она, обернувшись. — Ты остаешься.

Он, казалось, кивнул в знак согласия, прижался носом к руке хозяйки, а затем вернулся на свое место возле мерцавших в очаге угольков.

Тца спускалась по склону. На солнце было еще тепло, но в ветерке, обдувавшем шею, уже ощущалось прохладное дыхание осени. Грекаль, ветер с холодного севера. По левую руку журчащий поток бежал в горное озерцо, то самое, в котором она сегодня купалась. Повинуясь секундному капризу, девушка взобралась на пригорок и пристально вгляделась в водную гладь.

Отражение совсем не было похоже на то, что она так невзлюбила, увидев в купели в церкви Сартена. Лицо было вымыто, губы накрашены, как у некоторых городских женщин, волосы больше не являли собой огромный колтун, а густым блестящим потоком струились по плечам. А еще — белое платье и сияющий во лбу драгоценный камень. И пусть никто и никогда не одарит ее комплиментом, но уж и чудовищем не назовет. Действительно, если не считать густых бровей, сросшихся на переносице, Тца выглядела почти как любая другая девушка. Почти.


Когда она выбралась из туннеля, соединявшего ее долину с долиной Горна Дьявола, солнце уже закатилось за вершины. Теперь совсем немного осталось до момента, когда луна воцарится на небе.

Наступал час свидания, но у ближайших к менгирам деревьев Тца не заметила лошади. Девушка остановилась у одного из камней, этих безмолвных сумеречных стражей, прислонила к нему посох, положила у подножия кварцевый резец.

Может, Эмилио переменил свое решение? Подумал получше и пришел к выводу, что можно сыскать более подходящую пару, чем простолюдинка Маркагги. Или появилась возможность заполучить земли, владельцы которых умерли или были угнаны в рабство. Он знал, что Тца не будет настаивать на выполнении контракта, как настаивал он сам. Что, если в следующий базарный день она придет в город и увидит Эмилио, еще больше разбогатевшего на восстановлении Сартена? Вдруг он уже обручен с более подходящей девушкой, не воняющей козлом, и при виде Тиццаны на его красивом лице появится презрительная усмешка?

Эти мысли принесли мгновенный прилив облегчения. Ей не придется проходить через все это! Она подождет до восхода луны, выполнив уговор, и затем вернется в пещеру, к своим козам, к привычной жизни. Все не так уж плохо. Доброе имя семьи будет сохранено, их стада, их земли останутся в целости и сохранности до возвращения брата из Генуи.

Но почему желудок словно готовится выскочить наружу?

А затем Тца услышала какой-то звук. Она подошла к мегалиту с высеченным лицом — две пары глаз всматривались в спустившуюся на землю темноту. И вот снова — звяканье сбруи. Следом донеслось тихое ржание, и на поляне появилась лошадь с седоком. Эмилио Фарсезе прибыл на рандеву.

Он натянул поводья и осмотрелся.

— Эмилио, — тихо позвала Тца, выходя из-за менгира.

Конь, увидев в сумерках белый призрак, испуганно затряс головой — уши его напряглись — и подался назад. Всадник некоторое время пытался утихомирить животное и наконец справился, с силой дернув узду.

— Что ты делаешь? — крикнул он, затем добавил, приглядевшись: — Что это на тебе надето?

Девушка ничего не ответила и только сделала еще один шаг к нему.

Лошадь опять встревожилась, и Эмилио, крикнув девушке «Стой!», вновь принялся сражаться с перепуганным животным. В конце концов ему удалось утихомирить его, он спешился, отвел лошадь в рощицу и привязал к дереву подальше от глаз. Вернувшись, Эмилио некоторое время в изумлении разглядывал Тиццану с ног до головы.

— Господь да сохранит меня! Ты в платье! Ты!

— Да.

Тца в свою очередь рассматривала его. В отличие от девушки, Эмилио не позаботился о своем внешнем виде. Дороги в эту пору года были сухими, и пыль пристала к заплатанным штанам и поношенному плащу, а к нарядной льняной рубашке под ним прилипла грязь.

— Почему? — спросил он.

— Я подумала, тебе понравится, — тихо ответила Тца.

Эмилио, раскрыв рот, подозрительно уставился на нее. Даже на расстоянии нескольких шагов Тца ощущала запах спиртного.

— Понравится? — рявкнул он. — Единственное, что мне понравится, — это твой ответ, ради которого я проскакал черт знает сколько миль.

Эмилио впился в нее взглядом. Тца внимательно изучала его лицо с застывшим выражением самонадеянности и высокомерия, а заглянув поглубже в глаза, прочитала слова, которых он жаждал. На Горе Дьявола Эмилио сказал, что, если она выйдет за него замуж, его семья заполучит землю Маркагги. В противном случае Тца окажется стороной, нарушившей договор, и Фарсезе все равно получат права на участок. Парень здесь, только чтобы принудить ее к этому, и ему Тца ничем не обязана.

Тем не менее она обещала самой себе, что позволит молодому человеку выбрать.

— Эмилио, разреши мне написать письмо и отправить брату. Уверена, мы сможем продать землю, которая вам так нужна. За пристойную цену.

— Фарсезе не заплатят за нее ни гроша, — осклабился Эмилио. — Потому что мы получим ее даром!

Девушка закрыла глаза.

— Стало быть, ты отказываешься разорвать нашу помолвку?

— Да.

Ей не нужно было смотреть на парня. Тца слышала триумфальные нотки в его голосе, и под опущенными веками глаза ее горели. Что ж, он сделал свой выбор. Теперь ему придется смириться с ее решением. Или же нет.

Тиццана посмотрела на него и шагнула вперед.

— Тогда я выйду за тебя.

— Что? — Эмилио разинул рот и едва удержался на ногах от изумления. — Выйдешь?

— Да, выйду.

На лице парня отразились гнев и разочарование.

— Я думал, ты скажешь «нет», — прорычал он. — Думал, ты скроешься в маки и будешь там жить, словно разбойничья королева.

— И опозорю честь семьи Маркагги? Потеряю то немногое, что у нас еще осталось, и брошу своего брата без средств?

— Твой брат, — ухмыльнулся Эмилио, — как я слышал, пьяница студент из Генуи.

— Ну что ж, — ответила Тца, — теперь у твоего нового шурина будет достаточно золота, чтобы спускать на выпивку.

Эмилио сплюнул в пыль.

— Тогда пошли, — произнес он угрюмо. — Мы возвращаемся в Сартен. Не пристало женщине Фарсезе жить здесь одной. И поищем для тебя более подходящую одежду.

Он с отвращением посмотрел на белое платье.

Вдалеке раздался громкий хлопок.

— Что это? — испуганно спросил парень.

— Охотники, — ответила Тца. — Полнолуние гонит их в леса.

Она посмотрела на небо, заметив, как вдруг потемнело. На западе солнце уже зашло, в то же время на востоке начало светлеть.

— Ну, пойдем же, — проворчал Эмилио.

Тца придвинулась к нему.

— Дотронься до меня, — попросила она.

— Что?

— Если бы мы не были помолвлены, прикосновением ты бы меня опозорил. Моя семья стала бы искать мести. Началась бы вендетта.

— Ну и? — Эмилио переминался с ноги на ногу.

— Но мы же помолвлены. Так что можешь дотронуться.

Тца склонила к нему голову. Смущенный, парень поднял руку. Быстро нагнувшись, Тца укусила его за палец.

— А! — воскликнул он, отдергивая кисть. — Это еще что?

— А вот что, — прошептала девушка и, взяв его палец, поднесла к своим губам.

— Да что такое? — переспросил Эмилио, но уже несколько другим тоном. — Что ты…

— Ты до меня дотронулся. Мы обручены, — объяснила Тца. — И разве обычай не гласит, что мы теперь одно целое?

Она улыбнулась.

— К чему ждать?

Девушка стояла достаточно близко, чтобы ощущать идущий от Эмилио винный дух, и достаточно близко, чтобы он почувствовал запах ее волос, свежий, словно вода горного озера.

— Нам нужно возвращаться в город, — нерешительно пробормотал он.

— Нужно. И мы вернемся. — Тца выдавила улыбку. — Но там ты отправишься в свой дом; ко мне явится сестра моей матери и будет стеречь меня.

Она взглянула на небо.

— Какая ночь! И луна скоро взойдет.

Девушка повернулась и, по-прежнему держа Эмилио за палец, потащила парня вверх по склону.

— Куда мы идем? — спросил он приглушенно.

— Недалеко, — последовал ответ.

Они подошли к надгробию. Шесть камней стояли вертикально, и на них, на высоте в два роста девушки, покоился, словно крышка стола, седьмой, самый большой.

От представшего перед глазами зрелища Эмилио остановился.

— Что это за место? — прошептал он.

— Горн Дьявола, — ответила Тца и, нащупав выемки в камне, принялась карабкаться наверх.

Она посмотрела на Эмилио.

— Давай!

Когда же он заколебался, Тиццана расхохоталась и стянула платье через голову.


Скоро все закончилось. Девушка смотрела на поверхность камня, изучая штрихи, нанесенные самой природой. Затем мысли перекинулись на ее собственный рисунок — последний, на котором была изображена колыбель. Скоро, надеялась Тца, колыбель обретет постояльца. Девушка полагала, что может точно определить нужный момент, так же как знала, когда подвести козу к самцу. Кроме того, она понимала, что это ее единственный шанс, потому что никогда больше она не будет искать близости с мужчиной. Тца не хотела сидеть в Сартене за закрытыми ставнями и проводить целые дни за вышиванием. Она мечтала жить, как жила всегда: на свободе в горах, присматривая за стадами, охотясь — днем и ночью. Убивая. Исцеляя. Но — не одна-одинешенька. Когда отец сказал, что она должна выйти замуж, неожиданное желание посетило девушку. Она захотела ребенка. И эти мгновения могут… Если Фортуна улыбнется… Принести ей дитя.

Тца посмотрела мимо Эмилио туда, где над горизонтом медленно поднималось серебристое сияние.

— Пойдем, — сказала она, поднимаясь. — Иди за мной.

— Зачем? — застонал он. — Дай мне полежать здесь.

— Но у меня для тебя есть еще кое-что. Намного лучше. Там, внизу.

Она спрыгнула с камня и побежала по тропинке. Тца услышала, что Эмилио, спотыкаясь, тащится следом, и рассмеялась, когда он поскользнулся возле менгиров.

— Сюда, — тихо произнесла Тца, проходя между рядами камней и вглядываясь в темноту.

— Попалась! — захихикал Эмилио, обернулся — и никого не увидел.

Только посох стоял возле самого высокого менгира с изображением лица предка.

— Где ты? — позвал он.

— Здесь, — прошептала Тца, нагибаясь и шаря рукой по земле.

Он двинулся на звук к высокому камню и увидел вырезанный профиль: крючковатый нос, низкий лоб. Над горизонтом взошел краешек луны, мерцающей серебром.

— Тца? — позвал Эмилио, повернулся кругом и потянулся к ней.

Рука еще не успела превратиться в лапу и пока могла удержать каменный нож.

— Я здесь, — ответила девушка и полоснула его по горлу.

«Человек умирает быстрее кабана», — подумала пастушка, наблюдая, как тело Эмилио дергается на земле в предсмертной агонии.

Особенно если не протянутся к зияющей ране руки целителя, дабы остановить поток крови, которая сейчас в лунном мерцании переливалась серебром. Но они находились не в мире призрачной охоты; здесь у Тиццаны не было той силы, да и желания исцелять тоже. Кроме того, и рук-то у нее уже не было.

Свет искрился на сером меху, сверкал на огромных белых клыках. Она быстро наклонила голову и принялась раздирать зубами горло, чтобы скрыть разрез. Когда труп обнаружат, пусть даже кто-то и знал об их встрече, никто не обвинит Тиццану. Эмилио Фарсезе загрыз волк. Какая трагедия!

Терзая тело несчастного, Тца в душе торжествовала. Этого в тяготеющем над ней проклятии как раз и не понимал отец. Он думал, что, превращаясь в волчицу, она теряет над собой контроль. Истина же была полностью противоположна: именно в такие моменты она наиболее четко осознавала, какой выбор совершает. И выбор заключался в том, кого именно убить следующим. Жизнь становилась такой простой.

Покончив с жертвой, волчица запрокинула голову, широко раскрыла пасть и издала долгий триумфальный вой.

Она выла так громко и так отчаянно, что не сразу услышала поблизости другие звуки. Она тут же замолчала: до ее ушей донеслось не только ржание насмерть перепуганной лошади, но и человеческий голос.

— Господь, сохрани меня! Матерь Божья, сохрани меня!

Волчица выпрыгнула из-за камня и под деревьями увидела Филиппи Чезаре. Он отчаянно пытался распутать поводья, которыми скакун Эмилио была привязана к стволу.

Какое-то мгновение Тца колебалась, ошеломленная. Затем с рычанием бросилась бежать. До рощицы, где скрывался оставленный соглядатаем Филиппи и откуда он, вероятно, видел все, было не более сорока шагов. Волчица преодолела их в считанные мгновения, но секундное колебание позволило парню справиться со сбруей, и в тот момент, когда Тца добралась до деревьев, Филиппи взобрался в седло и лошадь поскакала прочь.

— Йэ-э-эй! — пронзительно кричал он, с силой пиная животное по бокам.

Волчица прыгнула, оттолкнувшись мощными задними лапами, но конь дернулся вбок, встал на дыбы и лягнул хищника. Копыто попало прямо в грудь, и Тца распласталась на земле.

Филиппи каким-то чудом удержался в седле, ну а коня не было нужды понукать. В ужасе заржав, он галопом понесся по тропе.

Задыхаясь, волчица пыталась подняться. Когда ей это удалось, она побежала, но не следом за всадником, а наперерез, через маки. Филиппи будет гнать лошадь по дороге на Сартен, и Тца должна перехватить его по пути.

Достигнув каменного обнажения, волчица полностью восстановила силы. Она притаилась за валуном, так что торчал только кончик уха. И вскоре послышались столь желанные звуки: топот копыт и хныканье всадника. Они приближались.

Серая фигура выскочила из тени на освещенное луной пространство. Передние лапы ударили Филиппи в плечо, вышибая из седла: ноги вылетели из стремян, и парень грохнулся оземь. Лошадь, громко заржав, понеслась прочь.

Тца смотрела на мальчишку, которого спасла от рабства и дух которого сперва убила, а потом вернула к жизни. Во всем этом было какое-то противоречие, поскольку Филиппи Чезаре не имел теперь права на жизнь. Теперь, когда он видел, как Тца убила Эмилио Фарсезе. Но главное — узнал ее сокровенную тайну.

Упираясь ногами в землю, парень отчаянно пытался уползти подальше; из носа струились сопли, слезы катились из глаз.

— Нет, — хныкал парень, — Матерь Божья, пожалуйста, нет!

Волчица прыгнула. Филиппи вскинул руку, и зверь схватил ее. Тца не собиралась вцепляться в горло. Пока не собиралась. У нее впереди еще вся ночь. Она уже выяснила, как быстро может умереть человек. Было бы интересно проверить, как медленно.

И в конце концов, ей никогда не нравился этот мелкий гаденыш.

Она почувствовала, как мимо что-то пролетело, и почти одновременно услышала выстрел. Пуля просвистела между ушей, ударилась о скалу и отскочила в сторону. Следом донеслись крики; сперва кто-то заорал, затем к нему присоединились многие. Волчица оглянулась и увидела на дороге бегущих людей. Из одного ствола вился дымок, остальные тоже готовы были изрыгнуть огонь.

Тца взглянула на Филиппи. Тот в ужасе вытаращился на нее. Волчица оскалилась и приготовилась к броску. Ждать больше нельзя. Но в этот момент прогремел второй выстрел, и неизвестно было, куда полетит пуля. Волчица повернулась и одним прыжком скрылась среди таких же серых, как она, камней. За ними лежали маки, родная территория, где охотники никогда не настигнут ее.

И хотя Тиццана бежала быстро, до чутких ушей долетели вопли несчастного, которому она чуть не откусила руку.

— Тца! — выл Филиппи. — Тца! Тца!


ГЛАВА 16 НАЗАД | Вендетта | ГЛАВА 18 ВЕНДЕТТА