home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В небе под Сталинградом

На другой день после праздников поступил приказ перебазироваться под Сталинград, на аэродром Панфилово, в состав 17-й воздушной армии Юго-Западного фронта. Командующим 17-й ВА был Красовский С. А.

Составляя план и боевой расчет на перебазирование, мы вместе с инженером эскадрильи постарались взять побольше людей, необходимого имущества с летным эшелоном на своих самолетах, зная по прошлому опыту, что наземный эшелон к месту нового базирования добирается очень долго.

В день перебазирования, 10 ноября, выпал снег и ударил мороз. Эскадрилья перебазировалась в Панфилово организованно, в едином боевом порядке. Во второй эскадрилье при взлете с Тамбовского аэродрома столкнулись и потерпели аварию и поломку самолеты капитана Чижикова С. М. и Погудина А. М.

При перебазировании из Тамбова на фронтовой аэродром Панфилово наш полк продолжали преследовать происшествия. Экипаж лейтенанта Смородина М. П., выделенный для переброски старшего инженера полка Римлянда и старшего инспектора дивизии Андреева из Тамбова, летел в Панфилово под низкой облачностью, которая постепенно перешла в туман. Летчик не справился с пилотированием и столкнулся с землей. При этом погибли все члены экипажа, Римлянд и Андреев. Похоронили их на кладбище в Панфилове.

Аэродром в Панфилово был большой, ровный. Самолеты разместили в земляных капонирах на южной и западной сторонах летного поля. Штаб полка и летный состав второй эскадрильи разместили в трех домах на южной окраине аэродрома, а летный состав своей первой эскадрильи я разместил по звеньям в домиках в поселке Панфилово.

Сразу же самолеты и летный состав привели в готовность к боевому вылету. Летный состав эскадрильи, находящийся в готовности, разместили в землянке на аэродроме.

Закончив размещение, мы с Гладковым не спеша обошли и осмотрели весь аэродром, зашли и в поселок, расположенный восточнее, куда солдаты тянули провода для связи. В поселке в хорошем большом доме расположился штаб 221-й дивизии.

Так все было бы хорошо, но мучили мыши. Мышей было так много, что, когда самолет рулил по аэродрому, раздавленные мыши сваливались с колес комьями, как печенка. В землянке мыши не давали отдыхать летному составу, забираясь в комбинезоны, кусая спящих за лица и угрожая перегрызть жгуты электропроводки в самолетах. Кроме того, мыши были заражены туляремией — чумкой. У людей, заразившихся этой болезнью, повышалась температура до сорока градусов, и человек выходил из строя на две недели.

Оценив опасность от мышей, грозящей боеспособности эскадрильи, я приказал установить дежурство у самолетов и уничтожать мышей в самолетах. Землянку летного состава мы окружили узким рвом с отвесными краями, в который падали мыши, а в землянке организовали постоянное дежурство мотористов, с задачей снимать с летного состава и уничтожать мышей. Эти меры оказались весьма эффективными. В полку было только пять случаев заболевания туляремией.

В землянке летный состав, томясь от бездействия, расспрашивал летчиков и штурманов, имевших боевой опыт, о том, как надо вести себя в предстоящих боевых вылетах.

— Комиссар Куфта говорил нам, что «поведение летчика в бою — это сплав мысли и чувства, это воздействие обстановки, задачи, опасности на ум и его ответные действия с целью победить», а как надо действовать, объясни, пожалуйста, — спрашивал Аввакумов летчика Рудя.

— Трудно это объяснить. Слетаешь, тогда узнаешь.

— Ну, а все-таки? — не отставал Аввакумов.

— Лети поближе к командиру, держи уши топориком, хвост морковкой, фрица не бойся, верти головой и помогай товарищам, да слушай, что докладывают стрелки и штурман, и все будет в порядке, — ответил Рудь.

На аэродроме Панфилово всех нас охватило чувство нетерпеливого ожидания важных событий на фронте. Точно никто ничего не знал, но слухов было много. В летной столовой нам на завтрак, обед и ужин давали только большой ржаной сухарь, маленький кусочек маргарина, да кружку кипятку без сахара. Командир батальона аэродромного обслуживания на наши возмущенные вопросы шепотом отвечал:

— Верховный приказал в первую очередь на фронт подвозить танки, горючее и боеприпасы. Поэтому мы и не получаем положенного продовольствия.

— Товарищ комиссар, защитники Сталинграда истекают кровью, а мы пятый день сидим на аэродроме с бомбами и ничего не делаем, — обратился Рудь к Куфте.

— Потерпи, Рудь, придет и наш черед, — отвечал Куфта.

То, что нам не ставили до сих пор боевой задачи, тоже наводило на мысль о том, что нас держат для каких-то ответственных действий.

Через несколько дней после перебазирования в Панфилово на совещании руководящего состава полка командир дивизии полковник Антошкин И. Д. ориентировал полк о предстоящих боевых действиях. Он потребовал, чтобы полк всем составом был готов поддерживать боевые действия ударной группировки Юго-Западного фронта с Клетского плацдарма и уничтожать авиацию противника на аэродромах.

14 ноября своей воздушной разведкой мы обнаружили около ста истребителей на аэродроме Морозовск и более двухсот бомбардировщиков и транспортных самолетов на немецком аэродроме в Тацинской.

Так как пять экипажей эскадрильи не имели опыта боевых действий, я использовал дни вынужденного бездействия для проведения занятий и бесед по тактике отражения атак истребителей, выполнению противозенитного маневра, управлению эскадрильей и звеньями при отказе радиосвязи, а также по способам взаимодействия с сухопутными войсками и своими истребителями.

После получения боевого приказа в эскадрилье провели тщательную подготовку к первому боевому вылету. Удар планировалось нанести эскадрильями, которые должны были возглавить я и Гладков.

Вечером провели открытое партийное собрание. На собрании выступил начальник политотдела дивизии В. А. Михалюк. Он подчеркнул важное значение предстоящих боевых действий, а также роль и значение эскадрильи и каждого экипажа, летчика, штурмана, стрелка-радиста и техника в успешном выполнении предстоящей боевой задачи.

Штурман Журавлев, выступая на собрании, заявил:

— Наш экипаж не пожалеет ни сил, ни жизни для того чтобы разгромить гитлеровцев перед войсками нашего фронта, и готов выполнить любое задание командования.

В день начала контрнаступления, 19 ноября, над аэродромом стоял густой туман, и полк не смог вылететь на боевое задание. На другой день погода тоже была нелетная.

Подготовленный к боевым действиям летный состав рвался в бой и томился от бездействия. Прибывшего в полк заместителя командира дивизии по политчасти полковника Черноусова С. И. летчики забросали вопросами о том, почему полк не выпускают на выполнение боевой задачи.

— Куда же вы полетите, если облачность над аэродромом и в районе цели высотой сто метров и ниже? — спросил летчиков Черноусое. — В таких условиях вы больше наломаете своих самолетов, чем нанесете поражение противнику.

— Товарищ комиссар, все-таки и в такую погоду отдельные лучшие экипажи выпустить на задание можно было бы. А сидеть во время наступления наших войск на аэродроме и мотивировать свое бездействие плохой погодой — это все равно что предоставить воздух противнику! — в сердцах выпалил Гладков.

— Ладно, товарищи. Мы с командиром что-нибудь сделаем, — сказал Черноусое.

Вскоре из штаба дивизии поступило разрешение при плохих метеоусловиях лучшим экипажам действовать методом «охоты», и 20 ноября мы несколькими экипажами нанесли удары по войскам противника в районе Лучинского.

Сообщение о соединении войск Юго-Западного фронта с войсками Сталинградского фронта в районе г. Калача и окружении вражеской группировки под Сталинградом вызвало большую радость и энтузиазм у всего личного состава полка.

Утром 25 ноября командир дивизии полковник Антошкин прибыл в штаб полка и поставил задачу ударами по резервам и опорным пунктам противника поддерживать боевые действия 1-й гвардейской и 5-й танковой армий на внешнем фронте окружения, особенно в направлении Боковской и Чернышевской, и ударами по аэродромам противника Морозовск, Тацинская и Миллерово вести борьбу за господство в воздухе и изолировать окруженную группировку от подвоза резервов и снабжения.

Наконец облачность над аэродромом поднялась до высоты трехсот метров, и нам приказали двумя эскадрильями нанести удар по мотомехчастям противника в Боковской.

Поставив боевую задачу эскадрилье, я обратился к летному составу со следующими словами:

— Товарищи! Каждый боевой вылет будет испытанием для экипажей, для нашей эскадрильи и для меня. В смертельной войне с немцами каждый рискует жизнью. Но запомните, что, кроме жизни, каждый из вас рискует честью, уважением, авторитетом и доверием Родины. Ответим же на доверие Родины отличным выполнением боевых задач.

При выруливании на моем самолете заклинило дисковые тормоза колес. Чтобы не задерживать вылет эскадрильи, я по радио передал командование своему заместителю старшему лейтенанту А. Пузанскому, сам вылетел после исправления тормозов через десять минут.

По маршруту к Дону облачность поднялась, и мы набрали высоту две тысячи метров. Участок прорыва наших войск на глубину шесть километров был покрыт воронками разрывов артиллерийских снарядов, а дальше вся местность была перечеркнута гусеницами наших танков. Вдоль дорог валялась разбитая боевая техника врага, повозки и трупы лошадей.

— «О, поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями», — продекламировал я Желонкину.

— Наша артиллерия и танки, — весело ответил мне штурман.

Перелетев линию фронта, обнаружили колонну из пяти танков и семи автомашин на дороге Лиховцы — Нижняя Латышская и нанесли по ней удар. Эскадрилья в Боковской уничтожила два танка и четыре автомашины[92]. Результаты всех ударов сфотографировали.

При докладе о выполнении боевой задачи Черепнов, Девиченко и Аввакумов сообщили об отказе на их самолетах аккумулятора, гидросистемы и тормозов.

В этом вылете неудача постигла и командира второй эскадрильи Гладкова. У него отказал мотор, и он вынужденно произвел посадку в районе Клетско-Почтовой, не долетев до цели.

Вернувшись в полк, Гладков очень переживал свою вынужденную посадку. И раньше, когда его постигали неудачи, он проклинал весь мир, себя и начальство. А теперь весь свой гнев он обрушил на техника самолета и инженера эскадрильи, ругая за плохую подготовку самолета к вылету.

— Не греми, Петрович, — успокаивал его инженер по электроспецоборудованию Пархоменко. — Конечно, твой техник самолета в какой-то степени виноват, но главная причина всех сегодняшних отказов техники на самолетах в том, что самолеты две недели не летали, а стояли в этом мышином аду.

Военинженер 3 ранга Павел Иванович Пархоменко возглавлял в полку подготовку электроспецоборудования бомбардировщиков к боевым вылетам. Он был очень общительным. В выражении его лица сочетались ясный ум, тонкий скептицизм, ирония и незлая насмешливость. Помогали ему старшие техники Аверин и Лузгарев. Его усилиями поддерживались в исправном состоянии пилотажно-навигационные приборы, электрооборудование и аппаратура связи на всех самолетах полка. Свою сложную технику он знал отлично и даже при отсутствии запасных частей умел восстанавливать поврежденное в боях оборудование бомбардировщиков. Зная, что на войне иждивенцев не любят, Пархоменко редко обращался за помощью в дивизию и с разбитых самолетов создал резерв запасных частей. У Пархоменко счастливо сочетались все качества инженера и педагога. В своей сложной работе он опирался как на старых техников, так и на молодых механиков и мастеров, которых он постоянно учил и растил.

Противник продолжал отчаянно сопротивляться и 26 ноября нанес контрудар по войскам 1-й гвардейской армии от Кружилин и Боковской. Командир полка майор Саломаха 28 ноября приказал мне возглавить полк и двумя эскадрильями без прикрытия истребителей нанести удар по живой силе и скоплению автомашин на юго-западной окраине Боковской. В заключение командир полка передал строгое приказание командующего 17-й воздушной армией Красовского во всех случаях при полете к цели и при возвращении с боевого задания как группам, так и одиночным самолетам обязательно пролетать над передовым командным пунктом воздушной армии, расположенным на плацдарме южнее Серафимовичей.

При подготовке экипажей к боевому вылету я потребовал от летчиков строго выдерживать боевой порядок, а особенно летчикам ведущего звена и командирам звеньев, для того чтобы крайним ведомым было легче держаться в строю и отражать атаки истребителей.

Построив боевой порядок полка в колонну из семерки самолетов первой эскадрильи и пятерки второй, мы взяли курс на цель и нанесли мощный бомбовый удар по скоплению пятидесяти автомашин у Боковской. В результате удара возникли очаги пожаров, а контрольные снимки зафиксировали попадание бомб в четыре танка и девять автомашин[93].

На следующий день опять была низкая облачность и видимость около одного километра. Но, несмотря на это, наиболее подготовленные экипажи-охотники уничтожили самолеты на аэродроме Миллерово, нанесли удар по эшелону на железнодорожной станции Миллерово и по войскам противника в Боковской.

30 ноября рано утром командир полка информировал, что линия фронта проходит от Ниже-Кривской на Боковскую, а далее по реке Чир до Попова и по железной дороге до Новомаксимовской, и приказал нашей эскадрилье бомбардировочным ударом уничтожить истребители противника на аэродроме Морозовск без прикрытия истребителей, так как с аэродромов 282-й истребительной дивизии до нашей цели у наших истребителей не хватало радиуса действия. Одновременно вторая эскадрилья под командованием Гладкова наносила удар по самолетам противника на аэродроме южнее Обливской.

Когда я поставил боевую задачу летному составу, многие приуныли. Действительно, нанести удар по осиному гнезду, каким слыл аэродром Морозовск, расположенный далеко за линией фронта и плотно прикрытый барражирующими истребителями и зенитной артиллерией, было непросто. Не унывали только Рудь и командир звена Ширан.

Главное — обеспечить внезапность удара. Поэтому я начал взлет с рассветом. Некоторую надежду в начале маршрута подавала редкая облачность, в которую можно было бы укрыться в трудных обстоятельствах.

Но после пролета Дона облачность кончилась, небо стало совершенно ясным, а видимость увеличилась до двадцати километров. Впереди — река Чир и Георгиевский.

Линия фронта осталась позади. При ее пролете эскадрилью обстреляла несколькими залпами одна зенитная батарея. Все ждали атак истребителей. Насколько они были связаны или вытеснены нашими истребителями, мы не знали. Они могли атаковать нас и над линией фронта, и на подходе к цели. Поэтому, пытаясь обнаружить истребители противника, каждый напрягал зрение до тех пор, пока перед глазами не начали возникать мушки — плод нашей иллюзии.

Увеличиваю скорость полета и приказываю усилить наблюдение за воздухом. Впереди в утренней дымке показался Морозовск. Здесь мы базировались шесть месяцев тому назад. Беру курс на аэродром.

— Командир, на аэродроме вижу до десятка самолетов на разных стоянках, два истребителя взлетают и два выруливают на старт, а на железнодорожной станции стоят два эшелона с паровозами и один без паровоза, — докладывает Желонкин.

— Будем бомбить эшелоны, — приказываю Желонкину и передаю этот приказ по радио всем экипажам.

— Доверни влево пять, — передает Желонкин. — Боевой!

— Есть, боевой! — отвечаю Желонкину.

— Нас догоняют десять «мессеров», — докладывает Наговицин.

— Где они?

— Ниже нас пятьсот, сзади — слева тысяча двести.

— Сообщи всем о месте истребителей, — приказываю Наговицину.

— Влево два, так держать, — командует Желонкин.

Оглядываюсь налево. Бомбардировщики идут в четком боевом порядке, бомболюки открыты, «мессера» дымят, но заметно приближаются. Бомбардировщик вздрогнул, освобождаясь от бомб.

— Бомбы сброшены, фотографирую результаты удара, — докладывает Желонкин.

Увеличиваю скорость до максимальной. С первыми разрывами бомб на станции зенитчики противника не выдержали и открыли огонь. Разрывы немецко-фашистских зениток накрыли группу атакующих нас «мессеров» и продолжали рваться между нашими боевыми порядками и группой истребителей. От такой неожиданности немецкие летчики начали беспорядочно в панике отворачивать в разные стороны, а мы благополучно развернулись влево, оторвались от истребителей противника и стали на обратный курс. После перелета линии фронта перед подходом к передовому командному пункту воздушной армии боевой порядок эскадрильи внезапно атаковала пара «мессеров». Только высокая бдительность и организованность стрелков-радистов и стрелков помогли нам отбить эту неожиданную атаку и избежать потерь.

Хотелось бы отметить старшего сержанта Георгия Матвеевича Наговицина, который зарекомендовал себя отличным храбрым стрелком-радистом и начальником связи эскадрильи. В полете он непрерывно поддерживал радиосвязь с экипажами ведомых самолетов и истребителями сопровождения и с командным пунктом полка. Находясь на ведущем бомбардировщике эскадрильи, он хорошо чувствовал ход воздушного боя и разгадывал тактику атакующих истребителей. В воздушном бою он точно определял момент открытия огня по истребителям противника и умело управлял групповым оборонительным огнем. За войну он совершил более двухсот боевых вылетов, награжден тремя боевыми орденами, лично сбил два истребителя противника, ему было присвоено офицерское звание. Его отличали личная храбрость, отвага и большой боевой опыт, которые создали ему заслуженный авторитет среди летного состава.

На фотоснимках результатов удара хорошо было видно много прямых попаданий бомб в эшелоны, девять очагов пожара и два сильных взрыва предположительно вагонов с боеприпасами[94].

После анализа результатов удара командир полка и командир дивизии одобрили мое решение не бомбить полупустой аэродром, а нанести удар по железнодорожным эшелонам на станции.

После посадки командир полка поставил задачу нанести удар по колонне войск противника на дороге от Селивановки на Чернышевскую под прикрытием пяти истребителей Як-1. В указанном районе цели не обнаружили. На высоте тысяча пятьсот метров я провел эскадрилью на Чернышевскую. За нашей эскадрильей полетела и вторая. Все снежное поле южнее Чернышевской было покрыто трупами лошадей. Очевидно, конница здесь попала под огонь пулеметов противника или была расстреляна с воздуха. Обнаружив на юго-восточной окраине Чернышевской скопление войск, нанесли бомбовый удар, уничтожив два танка и двенадцать автомашин[95].

Уже над нашей территорией перед Клетской, где был передовой КП воздушной армии, нас опять атаковала четверка «мессеров», но их атаки были отбиты сопровождавшими нас истребителями.

В тот же день после обеда нам снова поставили боевую задачу бомбить обнаруженные в предыдущем боевом вылете войска противника у Чернышевской. Погода стояла отвратительная. Над аэродромом дико неслись низкие облака, накрапывал дождь. Взлетно-посадочная полоса покрывалась льдом. Так как из-за низкой облачности и обледенения наши истребители сопровождать нас отказались, я решил выполнять боевую задачу одиночными экипажами. Все экипажи нашли цель и нанесли удар по противнику, уничтожив двадцать немецких автомашин, и сожгли бензозаправщик[96].

На следующий день, 1 декабря, рано утром обеим эскадрильям полка была поставлена боевая задача нанести удар по железнодорожной станции Морозовск. Построив эскадрилью в боевой порядок — клин из семи самолетов, мы взяли курс на цель. У Клетской к нам пристроились пять истребителей 517-го истребительного полка под командованием Савченко. Установив с ним радиосвязь, я повел смешанную группу на цель. Если до Дона облачность висела на высоте пятьсот метров и шел моросящий дождь, то от Клетской облачность разорвалась до пяти баллов и поднялась до двух тысяч метров. Постепенно набрали высоту до двух тысяч метров.

— Пролетаем реку Чир, до цели тридцать, — докладывает Желонкин.

— Сзади восемь «мессеров», — докладывает Наговицин.

Сообщаю по радио об истребителях противника Савченко и вижу, как справа на встречных курсах сближаются с нами еще четыре истребителя противника.

— Осипов, уходи за облака, а мы постараемся не допустить туда худых, — передает по радио мне Савченко.

Увожу эскадрилью за облачность. Облака очень тонкие, со значительными разрывами. Набираю над облаками высоту, чтобы исключить внезапные скрытные атаки «мессеров» из-под облаков.

— Боевой! — командует Желонкин.

— Наши истребители пристроились, — докладывает стрелок-радист.

— Бомбы сброшены. Разворот. Курс двадцать пять, — передает Желонкин.

Истребители противника продолжают преследовать нас, пытаясь на большой скорости атаковать из-под облачности. Но как только «мессера» появляются на фоне облаков, наши истребители сопровождения атакуют их сверху, и «мессера» немедленно ретируются в облака. Наконец, атаки противника прекратились, но и облачность сомкнулась, исчезли все разрывы и просветы между облаками.

Верхний край облачности пополз вверх, и пришлось набрать высоту до трех тысяч пятьсот метров. Как ни напрягали мы зрение, а разрывов в облаках нигде не было видно.

«Что же делать? — думаю я. — В эскадрилье два летчика, Девиченко и Черепнов, только в Тамбове научились летать в облаках, а как у истребителей сопровождения?»

— Сколько летчиков у вас летает в облаках? — запрашиваю Савченко.

— Один я, — отвечает Савченко.

— По расчету времени до Клетской две минуты, — докладывает Желонкин.

Решаю пробивать облака строем и подаю команду по радио:

— Будем пробивать облака строем. Кто потеряет ведущего — уходить вниз со снижением. Сомкнуться!

— Бомберы, мы с вами, — докладывает Савченко.

Не убирая газ, чтобы летчикам легче было держаться в строю, перевожу самолет на снижение со скоростью пять метров в секунду. Оглядываюсь налево и направо. Все самолеты прижались ко мне, а истребители — к замыкающим бомбардировщикам и летят крыло в крыло.

Лишь бы не было болтанки в облаках, — молю я судьбу и вхожу в облака на высоте две тысячи шестьсот метров. Теперь от приборов отрываться нельзя. Приказываю стрелку-радисту докладывать мне, как идут самолеты. Высота — две тысячи метров, земли не видно. Монзин время от времени докладывает:

— Идут отлично. Держатся, как на параде, четко.

Время тянется бесконечно медленно. Высота — тысяча пятьсот метров. Земли не видно.

— Командир, началось небольшое обледенение! — сообщает Желонкин.

«Этого еще нам не хватало!», — подумал я, включая подогрев приемника указателя скорости. Наконец, на высоте восемьсот метров Желонкин закричал:

— Просматривается земля!

На высоте шестьсот метров вся группа вышла под облака. Под нами была знакомая белая степь, перерезанная отдельными балками.

— Федя, восстанавливай ориентировку, — говорю Желонкину.

— Впереди справа Серафимовичи, мы уклонились на запад, — докладывает Желонкин.

— Савченко, отвести вас на аэродром? — запрашиваю истребители.

— Не надо, долетим сами. Спасибо, бомберы!

Истребители, отвернув вправо, скрылись, а мы пошли на свой аэродром.

Сразу же после посадки получили задачу нанести удар десятью самолетами по колонне войск противника на дороге Каменка — Нижний Астахов — Пономарев.

По готовности самолетов взлетели, встретились с пятеркой истребителей сопровождения и пошли на цель. У Поповки обнаружили большую колонну автомашин, а на северо-восточной окраине населенного пункта — до пятнадцати немецко-фашистских танков. Перестроив эскадрилью в колонну звеньев, нанесли удар по обнаруженной цели, уничтожив пять автомашин[97]. Противодействия противник почти не оказывал. Только из-за сильного обледенения самолетов от моросящего дождя и не решился выполнить второй заход для штурмовки.

Задолго до рассвета 2 декабря меня срочно вызвали на командный пункт полка. Там, кроме командира полка и начальника штаба, находился и командир дивизии полковник Антошкин, из чего стало ясно, что предстоит что-то серьезное. Антошкин всем своим видом выражал нетерпение. Его лицо играло желваками мускулов и быстро сменяющимися выражениями, отражая ход мыслей. Он даже что-то шептал при этом про себя. Когда вошел Гладков, Антошкин приказал:

— Майор Саломаха, ставьте задачу командирам эскадрилий.

— Товарищи командиры эскадрилий, нашему полку приказано нанести удар по танкам противника, выгружающимся из эшелона на станции Миллерово. Погода у нас — ясно, а в районе цели — низкая облачность пять-шесть баллов. Приказываю каждой эскадрилье выделить по два наиболее подготовленных экипажа и обеспечить их вылет с рассветом. Вопросы будут? — закончил Саломаха.

В присутствии командира дивизии Саломаха торопился. Слова выскакивали у него непрерывно со свистом, как сжатый воздух из баллона.

— Надо бы послушать метеоролога, — сказал Гладков.

Саломаха вопросительно посмотрел на командира дивизии. Антошкин поморщился.

— Ну, слушайте, слушайте, чего вы уставились на меня? — раздраженно распорядился Антошкин.

— Начальник метеобюро, доложите погоду, — приказал Саломаха.

Метеоролог ловко развернул карту с метеообстановкой и начал:

— Погода в нашем районе обусловлена областью высокого давления, центр которого…

— Короче, — перебил метеоролога Антошкин.

— В районе Панфилово, Клетская, Вешенская безоблачно. Очень высокая влажность, с рассветом по всему району ожидается внутримассовый радиационный туман, который может не рассеяться в течение всего дня, — закончил метеоролог и щелкнул каблуками.

— А на какие аэродромы мы посадим наши самолеты после выполнения боевой задачи? — спросил Гладков.

Саломаха развел руками. Наступило молчание.

Антошкин взял телефонную трубку, позвонил в дивизию и приказал соединить его с командующим воздушной армией С. А. Красовским.

— Товарищ командующий, метеорологи докладывают, что с рассветом все аэродромы в нашем районе закроет туман, так что некуда будет принимать возвращающиеся с задания самолеты.

Затем что-то говорил Антошкину Красовский.

— Есть, есть, слушаюсь. Доложу, — закончил Антошкин, бросил трубку и, обращаясь к Саломахе, сказал: — Командующий приказал выполнять задачу.

— Гладков, какие экипажи вы выделяете? — спросил Саломаха.

— Сам полечу, и Муратов, — мрачно ответил Гладков.

— Вам нельзя, вы потребуетесь, чтобы позже вести эскадрилью, — вмешался Антошкин.

— А мне некого больше для такого задания выделить.

— Осипов, вы сможете выделить три экипажа на задание, кроме себя? — спросил Саломаха.

— Смогу. Полетят Рудь, Ширан и Аввакумов, — ответил я.

— Тогда быстрее готовьте экипажи и с рассветом выпускайте их на задание, — приказал Саломаха.

Около семи часов утра самолеты всех четырех экипажей вырулили на старт и начали по одному взлетать. В морозном воздухе за винтами взлетающих самолетов оставались огромные белые спирали влажного воздуха. Ядра конденсации, образовавшиеся при взлете, вызывали цепную реакцию, и, когда последний самолет взлетел, весь аэродром затянуло плотным туманом. По телефону мы начали запрашивать соседние аэродромы дивизии и воздушной армии, но все отвечали, что у них плотный туман.

Посланные на задание экипажи, прилетев в район цели, обнаружили, что Миллерово вместе со станцией и аэродромом закрыто низкой облачностью с высотой нижней кромки менее двухсот метров. Разрывы в облаках наблюдались только значительно южнее Миллерово.

Экипажи Рудя и Муратова под облаками на высоте сто пятьдесят метров вышли на железнодорожную станцию Миллерово и не обнаружили на ней ни эшелона, ни танков. Чтобы не подорваться на собственных бомбах, они ушли за облака и нанесли удары по запасным целям. Экипаж Ширана нанес удар по железнодорожному эшелону на станции Чертково, а экипаж Аввакумова — по станции Глубокой.

При возвращении летчик Муратов, оценив, что весь район закрыт сплошным туманом, обнаружил частично открытый аэродром истребителей Ендовский и произвел на нем посадку. Рудь долго искал, куда бы приткнуть самолет, и произвел посадку на открытую от тумана улицу поселка Абрамовка в тридцати пяти километрах западнее Новохоперска. Аввакумов, отчаявшись найти аэродром и израсходовав все горючее, посадил самолет в тумане на фюзеляж в поле, в пяти километрах от станции Байчурово.

Исключительную находчивость, смелость и летное мастерство в этих условиях проявил командир звена Ширан. Он с помощью радиокомпаса вышел на приводную радиостанцию нашего аэродрома, связался с командным пунктом по радио и передал, что будет садиться на аэродром в тумане. Одновременно он попросил от места посадочного знака периодически подавать ракеты вверх. Ракеты на излете простреливали слой тумана и служили ориентиром для захода на посадку.

И вот я на старте выстреливаю вместе со стартером через десять-пятнадцать секунд ракеты вверх и держу в готовности санитарку и полуторку с мотористами, вооруженными огнетушителями. Напряженно вглядываясь в пелену тумана, я понимаю, что туман — это стихия, пока не подвластная человеку, и только в глубине сознания теплится надежда, что находчивость, выдержка и высокий класс техники пилотирования позволят Ширану найти выход из этого отчаянного положения. Вскоре из тумана выскочил самолет Ширана, приземлился, немного пролетев посадочный знак, и снова скрылся в тумане. Даже для бывалого летчика это было почти невероятно.

Когда Ширан докладывал мне о выполнении боевой задачи, я спросил его:

— А как же вы определили так точно направление захода на посадку?

— По панфиловскому элеватору. Верхушка и крыша элеватора торчат над пеленой тумана, а заход на посадку у нас всегда через этот элеватор. Вот я и сообразил, — ответил, улыбаясь, Ширан.

На другой день, загрузив самолет Пе-2 моторными чехлами и лампой подогрева и захватив техника Крысина, я полетел в Абрамовку выручать экипаж Рудя и его самолет.

В Абрамовке я нашел самолет на улице между двумя колодцами с высокими журавлями. Осмотрев окрестности населенного пункта и улицу, я понял, что взлететь можно только с улицы. Приказав спилить один колодезный журавль, разобрать выступающий над землей сруб и заделать отверстие колодца шпалами, я назначил вылет на следующее утро.

Утром Крысин подогрел моторы лампой подогрева, но не опробовал их, так как бензина в баках оставалось очень мало. Я сел в кабину и начал готовиться к запуску моторов, а Крысин с экипажем Рудя начали грузить в бомбоотсек моторные чехлы.

Вдруг весь самолет охватило пламенем. Сбросив парашют и схватив бортовой огнетушитель, я спрыгнул перед самолетом на землю.

— Что случилось? — кричу Крысину.

— При погрузке чехлов сорвали контровку и открыли сливной бензокран. Бензин хлынул на горячую лампу подогрева и вспыхнул.

— Немедленно закрой кран, — приказал я Крысину.

Крысин, закрыв левым рукавом лицо, бросился в пылающие бомболюки, а я, направив струю огнетушителя ему под ноги, начал сбивать пламя. Крысину удалось закрыть сливной кран, и он выскочил из бомболюков в горящей одежде. Стрелки начали катать его в снегу и потушили одежду. С помощью бортового огнетушителя мне удалось наполовину уменьшить бушевавшее пламя, но зарядка огнетушителя кончалась, а лужа бензина под самолетом полыхала. Тут мне на помощь пришел Рудь. Он сквозь огонь пробрался в кабину стрелков-радистов и принес второй бортовой огнетушитель. С помощью второго огнетушителя пламя под самолетом удалось потушить. Но пожар не кончился. Разогретые пламенем центропланные бензобаки гудели, как чайники на плите, грозя вот-вот взорваться. От раскаленных стенок фюзеляжа начала тлеть и гореть противошумовая ватная обшивка внутри фюзеляжа, постоянно угрожая вызвать новую вспышку интенсивного пожара. Приказав всем лезть в фюзеляж и тушить тлеющую ватную обшивку, я остался снаружи следить, чтобы не вспыхнул снова бензин под самолетом.

Только к вечеру нам удалось ликвидировать все очаги тлеющей ватной обшивки внутри фюзеляжа.

На следующее утро, взлетев с улицы в Абрамовке на почерневшем от пожара самолете, мы благополучно возвратились на аэродром Панфилово.

Перед вечером, когда была снята боевая готовность и летный состав пошел отдыхать, ко мне обратился штурман звена лейтенант Ильин и попросил перевести его из экипажа старшего лейтенанта Ширана в любой другой экипаж. Эта просьба была для меня неожиданной, так как Ширан заслуженно пользовался репутацией одного из лучших летчиков.

— Чем вы мотивируете вашу просьбу? — спросил я у Ильина.

— Ничем, я только очень вас прошу, — ответил он.

Сказав Ильину, что подумаю о его просьбе, я при первой же возможности спросил Ширана, почему его штурман просится в другой экипаж. Ширан ответил, что не знает.

— А у вас есть какие-нибудь претензии к Ильину?

— Никаких, — ответил Ширан.

Рассказав о просьбе Ильина комиссару эскадрильи Калашникову, я попросил его выяснить причину этой размолвки и попытаться сохранить хороший экипаж Ширана.

Калашников начал расследование, и вскоре причины выяснились. Механик по вооружению сообщил, что почти после каждого вылета на разведку на самолете командира звена Ширана ему приходится заряжать новый боекомплект для передних и задних крупнокалиберных пулеметов.

На вопрос, куда расходуется боекомплект патронов, стрелок-радист Ганин сначала не хотел отвечать, а потом рассказал следующее. Во всех боевых вылетах на разведку и удары по различным объектам, выполняемых одиночно, Ширан сначала полностью выполнял полученное боевое задание, а потом летел к аэродрому Морозовск, на котором базировались немецкие истребители. Ширан штурмовал самолеты противника на аэродроме из передних пулеметов, а стрелкам приказывал обстреливать зенитные точки и самолеты на этом же аэродроме. После атаки аэродрома Ширан уходил от истребителей противника в облака или на бреющем полете.

Из-за этих атак штурман Ильин ругался с Шираном, обвиняя его в самовольстве.

Ильин говорил:

— Командир, не проявляй храбрость, опасную для всего экипажа.

— Глупости! Ты знаешь, что я это делаю не из-за честолюбия. Лучше скажи, что ты боишься, — отвечал Ширан.

Я спросил комиссара, что он думает по этому поводу.

— С одной стороны, вроде бы и перевыполняет план и бьет проклятых фашистов, а с другой — нарушает приказ о выполнении боевой задачи. А ты, командир, как оцениваешь его поведение? — спросил Калашников.

Я ответил, что прямого нарушения приказа в поведении Ширана усмотреть нельзя, так как партия и военный совет фронта приказывают нам бить немцев как можно сильнее, что, собственно, и делает Ширан, и что при этом он проявляет исключительную смелость, тактическое мастерство, а вот то, что он не докладывает о результатах своих дополнительных ударов по врагу, — это плохо.

— Давай поговорим с ними обоими, — предложил Калашников.

Вскоре Ширан и Ильин стояли перед нами. Ширан держался с достоинством, как будто пришел за получением новой боевой задачи. Одухотворенное аскетически строгое лицо немолодого летчика, острый вопросительный взгляд из-под разлетов темных бровей олицетворяли натуру мужественную, стойкую, волевую, готовую смело идти навстречу врагу и победить его. Штурман Ильин стоял на полшага сзади. Наклоненная немного в сторону голова, опущенные глаза и безвольно опущенные руки выражали виноватое смущение.

— Доложите, товарищ старший лейтенант, результаты ваших штурмовок истребителей противника на аэродроме Морозовск, — обратился я к Ширану.

— Уже нажаловался, — сверкнув глазами в сторону Ильина, сказал Ширан.

— Ничего он не нажаловался! Докладывайте, — приказал комиссар.

— Три истребителя сожгли, а сколько повредили — не знаю, потому что не все самолеты противника после наших атак загорались, — доложил Ширан.

— Кто вам разрешил штурмовать самолеты на аэродроме Морозовск? — спросил Калашников.

— Никто. Я считал, что для этого просить разрешения не требуется.

— А почему не докладывали о результатах ваших штурмовок? — спросил я Ширана.

— Боялся, что товарищи и командование подумают, будто бы я хочу поскорее заработать себе орден, — ответил Ширан.

После этого я спросил у Ильина, почему он хочет перейти из экипажа Ширана.

— Если откровенно, то наш самолет не штурмовик, а бомбардировщик. И когда Ширан штурмует истребители противника на аэродроме, он сидит за бронеперегородками, находящимися и спереди, и сзади него, а я сижу впереди, как на балконе, ничем не прикрытый от огня зениток, а это не так приятно, — ответил Ильин.

— Ваша просьба о переводе в другой экипаж будет удовлетворена, — сказал я.

— Беру просьбу обратно и никуда из экипажа Ширана переходить не хочу, — тихо проговорил Ильин, глядя в пол.

Ширану я указал, что во всех случаях, когда боевое задание полностью выполнено, на обратном маршруте я разрешаю атаковать обнаруженные цели, но обязательно докладывать об этом после полета.

— Особенно надо атаковать в воздухе немецкие транспортные самолеты, с помощью которых немецко-фашистское командование пытается организовать снабжение группировки войск, окруженной под Сталинградом, — подчеркнул я.

Когда Ширан и Ильин ушли, Калашников сказал:

— Молодец наш Ширан, а мы с тобой, командир, немного недоработали с контролем. При выполнении каждым экипажем боевых задач одиночно самостоятельно нам надо усилить контроль за результатами боевых действий.

Я согласился с комиссаром и попросил его шума из-за случая с Шираном не поднимать, чтобы не вызвать у личного состава эскадрильи различных настроений, которые у некоторых могут быть и отрицательными.

После 2 декабря боевых задач полку не ставили. Из дивизии приказали готовиться к нанесению ударов по аэродромам противника с целью уничтожения главным образом бомбардировщиков и военно-транспортных самолетов, с помощью которых немцы пытались организовать снабжение войск, окруженных под Сталинградом.

Технический состав ремонтировал поврежденные в боях самолеты, а мы изучали разведывательные данные об аэродромах противника. По этим данным на аэродроме Миллерово отмечалось от двадцати до сорока бомбардировщиков, а на аэродроме Тацинская — от двухсот до трехсот самолетов.

8 декабря командир полка, вызвав меня и Гладкова в штаб, поставил боевую задачу:

— Приказываю всеми исправными самолетами без прикрытия истребителей бомбардировочными ударами уничтожить самолеты противника на аэродроме Тацинская. Запасная цель — железнодорожные эшелоны на станции Тацинская. Аэродром периодически прикрывается двумя-тремя барражирующими над ним истребителями Ме-109. Погода по маршруту и в районе цели: облачность пять-шесть баллов на высотах две-три тысячи метров. Командиры эскадрилий, как вы предлагаете выполнять боевую задачу?

— А почему опять без прикрытия истребителей? Цель-то находится в восьмидесяти километрах за линией фронта. Пока мы до нее долетим, «мессера» смогут нас расчехвостить, — не выдержав, спросил Гладков.

— Прикрытия не будет, потому что до цели у истребителей горючки не хватает.

— Как не хватает, когда они перебазировались на передовые аэродромы? — не унимался Гладков.

— Сказано, не будет истребителей, значит, не будет. Как предлагаете выполнять боевую задачу — в общем боевом порядке полка или по эскадрильям? — повторил свой вопрос командир полка.

Так как в этих условиях эскадрильи могли понести большие потери, я предложил выполнять задачу одиночными самолетами из-под облаков и из-за облаков с тем, чтобы каждый экипаж имел бы возможность уйти в облака от атак истребителей.

Предложение было принято Саломахой и Гладковым.

Летим к Тацинскому аэродрому. Шестибалльная облачность на высоте около двух тысяч метров способствует скрытному подходу к цели и внезапности нанесения удара.

На цель зашли с юго-запада. Фашистский аэродром обнаружили издали по столбам черного дыма от шести горящих немецких бомбардировщиков. Над аэродромом барражировали две пары истребителей противника. Наш заход для противника был неожиданным, и зенитчики обстреляли наш бомбардировщик только после сбрасывания бомб. От сброшенных нами бомб на стоянке загорелось еще два немецких транспортных самолета. Делаем контрольный снимок и ныряем в облака, так что истребители противника не успевают нас атаковать.

В этот день мы нанесли восемнадцать бомбардировочных ударов по самолетам на аэродроме Тацинская и по запасной цели, уничтожив и повредив 17 самолетов противника и разрушив вокзал на железнодорожной станции[98].

«Мессера» пытались перехватить наши бомбардировщики в разрывах облаков и за облаками. Интенсивно обстреливали каждый бомбардировщик три зенитные батареи противника, но наши экипажи, накопившие боевой опыт, в большинстве случаев умело уходили от атак и обстрела в облака.

Особенно отличились в налете на Тацинский аэродром экипажи летчиков Ширана, Пузанского, Погудина, Озерова и Архангельского.

Экипаж Архангельского, атакованный истребителями в разрыве между облаками, принял воздушный бой, отразил первую атаку, при этом стрелок-радист Рожков В. В. сбил истребитель Ме-109, который упал в районе Краснокутской. Второй «мессер» в последующей атаке изрешетил левое крыло самолета, но в это время Архангельский увел поврежденный бомбардировщик в облака.

После посадки и заруливания стою у своего самолета и напряженно вглядываюсь в серое небо на юге, с надеждой ожидая возвращения самолета Пузанского. От взлета его самолета прошло уже два часа, а Пузанский не возвращался.

Мне все больше и больше нравился комиссар эскадрильи Иван Яковлевич Калашников. Он не был летчиком и на боевые задания не летал, поэтому, когда осенью вместо опытного летчика комиссара Лучинкина в эскадрилью был назначен Калашников, я опасался снижения уровня партийно-политической работы в эскадрилье и уменьшения авторитета комиссара. Но, к счастью, этого не произошло.

Калашников тщательно изучил личный состав эскадрильи и умело организовал работу партийной и комсомольской организаций. На открытых партийных собраниях обсуждались вопросы повышения ответственности летчиков, штурманов, стрелков-радистов и техников за судьбу Родины, воспитывались в них уверенность в свои силы и возможность разгромить немецко-фашистские войска. Калашников неустанно разъяснял летному и техническому составу важность стоящих перед эскадрильей боевых задач, на свежих примерах рассказывал о мужестве и героизме наших летчиков Рудя, Ширана и Девиченко, стрелков-радистов Монзина, Наговицина, Сергакова и всегда поддерживал у личного состава уверенность в силе наших бомбардировщиков, их оружия и веру в нашу победу. Всегда на стоянке самолетов или в землянке Калашников мобилизовывал коммунистов и комсомольцев на организацию быстрой подготовки бомбардировщиков к повторным боевым вылетам. Свои слова он всегда подкреплял делом. Проявляя инициативу и оперативность, комиссар Калашников помогал оружейникам правильно организовывать использование автомашин для подвозки бомб под самолеты, а инженеру эскадрильи помогал рационально использовать бензозаправщики для дозарядки самолетов.

Неутомимая энергия и продуманные мероприятия позволили на 30 минут сократить время подготовки эскадрильи к повторному вылету.

— Деловой пришел к тебе комиссар, — говорил Гладков, завидуя мне.

Заместитель командира эскадрильи капитан Пузанский и стрелок Калинин возвратились в полк только через три дня. Экипаж Пузанского бомбил самолеты на аэродроме Тацинская и поджег четыре Хе-111. При возвращении его самолет был атакован четырьмя истребителями Ме-109. В воздушном бою стрелок-радист Сергаков И. К. сбил один «мессер», но и сам был ранен в правую ногу, а огнем истребителей была разбита и заклинена турель пулемета. Пузанский увел бомбардировщик от атак истребителей в облака.

При подходе к Клетской Пузанский вывел самолет под облака, и в районе Песчаной его беззащитный самолет снова был атакован двумя истребителями. «Мессера» подошли к бомбардировщику почти вплотную и пушечным огнем разрушили оба мотора. Винты остановились, и Пузанский посадил самолет на фюзеляж в поле, в семи километрах от Клетской. Фашистские летчики еще шесть раз атаковали самолет Пузанского уже на земле, убив штурмана лейтенанта Ромащенко в тот момент, когда он выходил из кабины через верхний люк. Пузанский, раненый стрелок-радист Сергаков и стрелок Калинин М. И. укрылись от огня фашистских стервятников под моторами самолета[99].

Похоронив Ромащенко и сдав раненого Сергакова в госпиталь, Пузанский и Калинин возвратились в полк и попросились снова участвовать в боевых действиях, чтобы отомстить за Ромащенко.

На следующий день, 9 декабря, взлетев двумя эскадрильями с целью бомбить самолеты противника на аэродроме Тацинская за Доном, на пути к цели мы встретили низкую облачность. Лететь под облаками стало очень трудно. В этих условиях вторая эскадрилья вернулась на свой аэродром, а я, распустив боевой порядок эскадрильи, по радио приказал экипажам самостоятельно искать и бомбить обнаруженные объекты противника.

Выполнить задачу самостоятельно в этих сложнейших условиях удалось не всем.

Когда бомбардировщики Черкасова, Ширана и Черепнова отвалили от моего самолета, мы снизились до высоты пятьдесят метров и начали искать цель. Передние стекла кабины заливал дождь. Открываю левую форточку и наблюдаю за землей через нее, боясь наскочить на какой-нибудь бугор или мачту. От редких рощ и полосок лесных посадок поднимался туман. Осматриваем пункт за пунктом, дороги. Целей нет. Затем облака над нами просветлели, немного поднялись, и солнечные зайчики на земле сигнализировали о первых окнах в сплошной облачности. Наконец, Желонкин обнаружил скопление немецких автомашин в Каменске, где нас обстреляли зенитки. После пролета разворачиваемся, наносим удар по обнаруженным автомашинам и берем курс на свой аэродром. Полет по обратному маршруту оказался еще более сложным, чем к цели. При перелете через Дон мы чуть было не врезались в высокий берег, где нижний край облачности сомкнулся с землей. Обледенение кабины резко затруднило ориентировку, и мы не сразу вышли на свой аэродром, а вынуждены были искать его полетом вдоль железной дороги.

Наконец, мы на аэродроме. Зарулили на стоянку и выключили моторы. Выпрыгнувший из кабины штурман Желонкин вылил целый водопад ругательств в адрес бога, чертей и погоды, из-за которой нам пришлось выполнять боевую задачу в таких невероятно сложных метеорологических условиях. С тревогой ожидаю возвращения и посадки остальных экипажей эскадрильи. Бомбардировщики возвращаются на аэродром по одному, как усталые бродяги, и медленно заходят на посадку. Наконец, все зарулили, и экипажи собрались около моего самолета. Заслушиваю короткие доклады о выполнении боевой задачи и иду в штаб.

Черкасов нанес удар по автоколонне немцев, следовавшей из Боковской на юго-запад. Черепнов бомбил автоколонну у Пономарева, и только экипаж Ширана не нашел подходящей цели, сбросив листовки, вернулся на аэродром с бомбами[100].

Я не упрекал Ширана за возвращение с бомбами, так как и наш аэродром к этому времени закрыло облачностью высотой около пятидесяти метров, при которой всем нам, достаточно опытным летчикам, приходилось очень трудно выполнять заход на посадку. К тому же еще и разыгралась степная метель.

При моем докладе о выполнении боевой задачи эскадрильей в штабе полка присутствовал расстроенный командир второй эскадрильи Гладков. В столовую мы пошли с ним вместе. Николай Петрович сообщил мне, что, встретив в полете очень низкую облачность с обледенением, он вернулся со своей эскадрильей на аэродром. При этом он упрекнул меня в излишнем риске при плохой погоде. Махнув левой рукой, Гладков сказал:

— Мало тебе, что ли, того, что неделю назад из-за тумана мы чуть было не потеряли четыре лучших экипажа. А теперь тебя на партсобрании опять будут склонять за то, что Ширан возвратился с бомбами.

Я ответил ему, что мне самому очень не хочется возвращаться на аэродром с бомбами не только потому, что не выполнялась боевая задача, но и потому, что не хотелось переживать унизительного расследования и упреков за возвращение с бомбами.

Гладков чувствовал себя в ответе за все, что делалось в его эскадрилье, но особенно за выполнение боевых задач. Он гордился успехами нашего полка и переживал недостатки.

Вслед за нами в столовую вошел экипаж Архангельского, вернувшийся с воздушной разведки. Ему пришлось преодолеть не только сложные метеоусловия и обледенение, но и ураганный зенитный огонь и атаки истребителей в районе Ворошиловграда. За столом Архангельский медленно ел, не проронив ни слова. На его почерневшем от напряжения лице глаза запали, а веки опухли.

Я обратил внимание Гладкова на то, что Архангельский плохо выглядит.

— А ты посмотри в зеркало на себя и увидишь, что сам смотришься не лучше, — ответил Гладков.

После ужина иду по стоянке самолетов. Шальные порывы степной метели с колючим снегом сбивают с ног. Но на стоянке техники Меренков, Крысин Г. С., Береговой A. C., Белов К. Н., Коровников В. Н. в окружении механиков и мотористов готовят бомбардировщики к боевым действиям следующего дня.

Вот уже месяц, как мы ведем боевые действия на Юго-Западном фронте. И чем больше летали мы на боевые задания и глубже врезались в мир войны, тем лучше воспринимали ее суровые истины и быстрее подчинялись ее жестоким законам и правилам.

Постоянное ощущение близкой опасности подтягивало людей, сделало их серьезнее. Правда, у новичков с первыми боевыми вылетами испарились иллюзии о легкости и успешности наших ударов, так же как и чувство фатальной обреченности у некоторых погибнуть при первой встрече с противником.

Прежний боевой опыт 1941 года и лета 1942-го немного помогал, но останавливаться на нем было опасно. В каждом вылете надо было атаковать противника с неожиданного направления и непрерывно обновлять тактические приемы.

Молодые летчики и штурманы быстро освоили тактику бомбардировщиков в бою, перенимая опыт товарищей. На опыте все поняли, что в бою каждый зависит от своих товарищей. Без них бомбы и пулеметные очереди летели бы мимо цели, без них бомбардировочный удар и огонь были бы неэффективными. Понимание этого обстоятельства крепко сплотило экипажи, эскадрилью и весь полк.

Следующее утро, 10 декабря, одарило нас совершенно ясной погодой с прекрасной видимостью. С утра нам несколько раз ставили и отменяли боевую задачу. Чувствовалось, что нервничали в штабе дивизии и не все было ясно в штабе воздушной армии.

Появилась новая грозная опасность для наших войск. В районе Рычковский, Тормосин, Нижне-Чирская и Котельниково сосредоточилась крупная группировка немецко-фашистских войск, которая начала контрнаступление с целью деблокировать группировку войск противника, окруженную под Сталинградом[101].

С целью разгрома тормосинской группировки войск противника наш полк, поддерживая войска 5-й танковой армии, с 10 по 13 декабря нанес пять мощных бомбардировочных ударов по войскам противника.

Во второй половине дня 10 декабря эскадрилье поставили боевую задачу всем составом без прикрытия истребителей уничтожить скопление мотомехвойск противника на окраине Нижне-Чирской.

При подготовке экипажей эскадрильи к боевому вылету я указал, что полечу во главе ведущего звена, а ведомое звено поведет Ширан, он же будет моим заместителем в воздухе.

Проложив маршрут полета на карте и проверив подготовку экипажей летчиков Рудя и Черкасова, любуюсь, как спокойно, деловито и умело готовит к боевому вылету экипажи своего звена Ширан. Он летал совсем не так, как летчик Рудь. Сев в кабину самолета, он бегло осматривал приборы и проверял органы управления, быстро запускал моторы и кивком головы подавал команду убрать колодки. Когда колодки из-под колес убирались, Ширан властно клал руки на штурвал и рычаги управления моторами. Самолет как бы вздрагивал, почуяв его, и становился покорным его воле. В полете, выполняя боевое задание, он вел самолет смело, дерзко, полностью сливаясь с машиной. Бомбардировщик в его властных и умелых руках делал все возможное и, казалось, даже невозможное. За предыдущие годы инструкторской работы он в совершенстве овладел техникой пилотирования самолета, воздушной стрельбой и бомбометанием. К пилотированию относился с любовью, как к искусству. Ширан никогда не рисовался и ничего не делал для внешнего эффекта, но в бою проявлял обдуманную смелость, дерзость, злость и нестандартную тактику. Невероятным чудом была его посадка в густом тумане у посадочного знака. Все свое умение, мастерство и энергию он отдавал подготовке и выполнению боевых задач.

Взлетели шестью бомбардировщиками. Боевой порядок эскадрильи выстроили в колонну звеньев. Вторая эскадрилья летела только одним звеном, так как остальные самолеты ремонтировались.

Видимость была прекрасная, и еще издали мы обнаружили большое скопление автомашин и артиллерии на юго-западной окраине Нижне-Чирской. Сама станица была забита автотранспортом. Много автомашин двигалось и по дороге от Тормосина.

— Боевой! — передает Желонкин.

В этот момент боевой порядок группы накрывают разрывы крупных зенитных снарядов. Маневрировать нельзя, а разрывы залп от залпа ложатся все ближе и ближе к нашим самолетам. Оглядываюсь. Все бомбардировщики летят крыло в крыло в строгом боевом порядке, и только самолет Черепнова выскочил вперед из-под разрывов снарядов.

«Опять этот Черепнов», — выругался я про себя.

— Командир, бомбы сброшены, веду фотоконтроль, — докладывает штурман.

Дешифрование фотоснимков показало, что своим ударом мы уничтожили четыре танка и двенадцать автомашин противника[102], а всего на фотоснимках в районе Нижне-Чирской насчитали более трехсот единиц боевой техники.

Увеличиваю скорость и начинаю плавное снижение, и сразу все разрывы зенитных снарядов остались сзади и выше.

— Разворот, курс десять, — передает Желонкин.

После разворота обстрел зениток прекратился.

— Восемь «мессеров» тысяча метров ниже нас, — докладывает Наговицин.

Все больше увеличиваю скорость. Четверка «мессеров» атакует эскадрилью снизу сзади. Но скорость сближения их с нашими самолетами небольшая, и стрелки дружным сосредоточенным огнем отбивают атаку.

Выйдя из атаки, истребители противника пытались набрать высоту и атаковать эскадрилью сверху справа. Но мы перешли в энергичный набор высоты. Облегченные от сброшенных бомб и части израсходованного топлива, бомбардировщики круто шли вверх. Следующая атака «мессеров» была также отбита, и истребители противника отстали.

— Командир, ударили хорошо. Наблюдал пять больших пожаров в местах падения наших бомб, — информирует меня Желонкин.

11 декабря над аэродромом с утра висели низкие облака, и метель крутила вихри снега, через которые плохо просматривались даже самолетные капониры на противоположной стороне.

В ожидании боевой задачи на вылет летный состав лежит и сидит на нарах в землянке. У самолетов свистит ледяной ветер, летят волны поземки, а в землянке тепло от железной печки.

Возвратившиеся с места вынужденной посадки и гибели лейтенанта Ромащенко капитан Пузанский и сержант Калинин рассказывают летному составу о том, как они вели воздушный бой с превосходящими силами истребителей противника, обстоятельства гибели штурмана Ромащенко и ранения стрелка-радиста Сергакова.

— Зачем вас понесло после ранения Сергакова лететь через Клетскую? — спросил Пузанского Рудь.

— Как зачем? Так проложен маршрут.

— Маршрут, маршрут! У вас же Сергаков был ранен. Немцы давно поняли, что все наши самолеты на задание и с задания проходят через Клетскую, устроили нам там ловушку и атакуют наши бомбардировщики в этом месте.

— А как вы, товарищ Рудь, обходите эту ловушку? — спросил Пузанский.

— По тактической необходимости, — лаконично ответил Рудь.

— Жалко Ромащенко, — вздыхает Пузанский.

— Сволочи фрицы! — возмущается Рудь. — Это же зверство — сделать шесть атак по лежащему на земле самолету. Лежачего-то не бьют.

— На войне бьют и стоячего, и лежачего. Сергаков-то завалил их ведущего «мессера», вот они и окрысились, — сказал стрелок-радист Зеленков.

— Все равно, это бесчестно! — продолжал возмущаться Рудь.

— Конечно, бесчестно, — поддержал Рудя командир звена Черкасов. — Забыли и мы, и немцы про авиационную честь, про законы неба. Вот раньше, в Первую мировую войну, когда сбивали летчика, то над аэродромом пролетал самолет противника и сбрасывал вымпел с запиской от летчика сбитого самолета, и ему иногда товарищи даже сбрасывали белье и письма. Наш знаменитый летчик-ас Крутень, сбив немецкий самолет, произвел посадку рядом с ним и оказал летчику медицинскую помощь. И к летчикам тогда было более уважительное отношение. Как только летчик сбивал самолет, ему присваивали офицерское звание и награждали Георгиевским крестом.

— Вот если бы у нас так было, я обязательно завалил бы фашистский бомбардировщик или транспортник противника, — со вздохом сказал Рудь.

— А откуда вы, товарищ старший лейтенант, все это знаете? — с недоверием спросил адъютант эскадрильи Рябов.

— Об этом мне рассказывал наш знаменитый летчик Арцеулов, с которым я встречался у своего родственника, художника, — ответил Черкасов.

— Что-то я не слыхал про такую знаменитость, — заметил Муратов.

— Нет, о нем что-то было. Это планерист, что ли? — спросил Архангельский.

— Кролики, не знаете своих знаменитых летчиков! Константин Константинович Арцеулов — внук художника Айвазовского. Он и летчик, и замечательный художник. Начал летать на первых самолетах еще в 1911 году. Во время Первой мировой войны совершил около двухсот боевых вылетов и сбил двадцать самолетов противника. Он первым в 1916 году выполнил штопор, за что его звали «безумным прапорщиком». А потом он испытывал новые самолеты, учил летать Чкалова и Водопьянова, а планерный спорт был у него просто увлечением. Теперь он уже не летает, а только рисует, — ответил Черкасов.

— Товарищ Черкасов, может быть, Арцеулов и знаменитый летчик и художник, я не спорю, — сказал Рябов. — Но на собственной шкуре знаю, что от немецких летчиков никаким воздушным рыцарством и не пахло и никаких законов в небе они не соблюдают. Немецкие стервятники безжалостно расстреливают наших летчиков, спасающихся на парашютах, и гоняются за ними даже после их приземления.

Вошел командир полка Саломаха и поставил нам боевую задачу ударами двух эскадрилий без прикрытия истребителей уничтожить самолеты противника на аэродроме Тацинская.

Через тридцать минут мы взлетели. Гладков повел на задание эскадрилью в составе шести самолетов, а я возглавил пять бомбардировщиков. Из-за низкой облачности по маршруту к цели мы были вынуждены лететь на высоте двести метров. После того как пролетели над передовым командным пунктом воздушной армии южнее Дона, облачность поредела, потом кончилась. Ярко светило солнце. Но за пятьдесят километров до цели земля под нами снова оказалась укутанной низкими облаками.

Подлетая к Тацинской, мы обнаружили, что район аэродрома закрыт туманом. В небольшие разрывы тумана опознали только восточную часть железнодорожной станции Тацинская, на которой ярко горели три вагона в стоявшем эшелоне, но прицелиться по эшелону с первого захода мы опоздали.

Приказываю Желонкину нанести удар по горящему эшелону на станции Тацинская и завожу эскадрилью на второй заход для удара с юга. Когда мы снова зашли на цель, облачность закрыла всю железнодорожную станцию и примыкающие к ней пути.

Возвращаться на аэродром с бомбами не хотелось, и, снизившись, я попытался вывести эскадрилью на цель под облаками, но вскоре вынужден был выскочить вверх за облака, так как нижний край облачности местами смыкался с землей. Начали искать подходящую цель в редкие разрывы облаков, но безуспешно. В окнах облаков мы видели или поля, покрытые снегом, или населенные пункты, в которых не только войск, но даже и жителей не было видно. Внезапно в одном из больших разрывов между облаками мы обнаружили скопление немецких автомашин и войск на южной окраине станицы Скосырской.

Доворачиваю эскадрилью на обнаруженную цель, и мы наносим по ней удар. От разорвавшихся бомб самолет подбросило.

— Ну как, попали? — спрашиваю Желонкина.

— Попали в три автомашины. Возникло три больших взрыва, — докладывает Желонкин[103].

— Что за большие взрывы?

— Да раз в двадцать больше, чем от бомб.

Слышу, как Гладков по радио докладывает на командный пункт полка о том, что его эскадрилья, вылетевшая раньше нас, уничтожила на станции Тацинская пять железнодорожных вагонов.

За время полета мы не встретили никакого видимого противодействия, а при осмотре самолетов техниками обнаружилось, что самолеты Рудя и Черепнова имеют много повреждений от огня двадцатимиллиметровых пушек противника.

Во второй половине дня 11 декабря поступил срочный приказ немедленно без прикрытия истребителей нанести бомбардировочный удар по контратакующей группировке противника южнее Суровикино.

Взлетели двумя группами из девяти самолетов. Облачность почти рассеялась, и видимость стала хорошей. Цель обнаружили еще издали. В восьми километрах южнее Суровикино у полевого стана скопились более ста вражеских автомашин и артиллерийских орудий, а в двух-трех километрах северо-восточнее наши наземные войска вели напряженный бой.

Бомбардировочный удар по скоплению войск и боевой техники противника у полевого стана нанесли метко, уничтожив девять автомашин[104]. На обратном маршруте, с чувством выполненного долга, в четком строю прошли над командным пунктом воздушной армии, чтобы порадовать Красовского.

Возвращаясь из штаба полка после доклада о результатах боевого вылета, я встретил комиссара эскадрильи Калашникова. Он с ходу спросил:

— Ты слышал нездоровые разговорчики Черкасова про авиационную честь и про награждение летчиков в царской армии? Ну, интеллигенция, ну, разболталась. Вот если узнает комиссар полка Куфта, будет нам выволочка! — возмущался комиссар.

Я сказал Калашникову, что Куфта уже все знает, и добавил:

— У него партийная информация поставлена не хуже, чем у тебя.

— Сильно ругался? — спросил Калашников.

Я рассказал Калашникову, что Куфта снял с меня небольшую стружку. Сказал, что мы с ним уступили агитацию и пропаганду в землянке Черкасову и что он приказал провести беседы с летным составом на темы «Забота товарища Сталина и партии о Военно-воздушных силах» и «О советских героях-летчиках», а об авиационной чести приказал побеседовать с Черкасовым мне.

— А что сказал Куфта насчет разговорчиков о присвоении летчикам офицерских званий в царской армии за сбитый самолет? — спросил Калашников.

— Сказал, что с сержантскими званиями летчикам и штурманам была допущена ошибка и что партия это положение исправит. Всем летчикам и штурманам опять будут присваиваться офицерские звания, — ответил я.

Вечером, беседуя с Черкасовым, я напомнил ему, что войну с гитлеровской Германией мы ведем насмерть. Рыцарские времена давно прошли. Немецкие летчики, разрушая наши мирные города, убивая наших людей и расстреливая в воздухе и на земле летчиков, спасающихся на парашютах, давно зарекомендовали себя наглыми убийцами. Поэтому говорить летному составу о какой-то авиационной чести по отношению к ним вредно, так как такие разговоры могут зародить в сознании летного состава опасные иллюзии. Немцев надо только бить везде и всегда, и разговаривать с ними следует только языком бомб и пулеметов.

— Виноват, товарищ командир. Глупость я наболтал. Больше ничего подобного от меня никто не услышит, — извинялся Черкасов.

На прощание я попросил Черкасова, что если он знает историю русской авиации, то неплохо было бы рассказать летному составу о смелости, отваге, мужестве и героизме русских летчиков во время Первой мировой и Гражданской войн.

12 декабря инженер эскадрильи Углов И. И. доложил, что два поврежденных накануне самолета отремонтированы и готовы к боевым действиям.

Теперь в боевом расчете эскадрильи снова стало пять исправных самолетов.

Боевая задача не заставила себя ждать, и уже в полдень под прикрытием пяти истребителей мы всем составом нанесли бомбардировочный удар по шестидесяти танкам, тридцати автомашинам и большому скоплению войск на северо-западной окраине Сысойкина, уничтожив два танка и пять автомашин.

Противодействие зенитной артиллерии было незначительным, но самолет Черепнова опять выскочил над целью вперед, на уровень с моим самолетом.

При возвращении, преодолев сильное обледенение, все самолеты благополучно приземлились на своем аэродроме.

С воздуха было ясно, что противник, сосредоточив в районе Тормосина много войск и боевой техники, пытается оттеснить наши войска и прорвать кольцо окружения. Эскадрилья Гладкова в этом же вылете бомбила крупное скопление резервов противника южнее Суровикино.

На разборе боевых вылетов за последние три дня я строго предупредил летчика Черепнова о выскакивании вперед боевого порядка эскадрильи при обстреле зенитной артиллерии и за самовольное перестроение из «клина» в боевой порядок «фронт самолетов» при отражении атак истребителей противника. Это был не первый разговор с Черепновым, и каждый раз он молчал или скупо обещал исправиться. Экипаж Черепнову попался не лучший, но он сумел обучить и воспитать всех так, что слушались они его беспрекословно и понимали с полуслова. В эскадрилье члены экипажа Черепнова держались особняком, ни с кем не дружили, но между собой держались крепко и скрытно, а Черепнов всегда и во всем защищал своих, особенно штурмана.

Летчики говорили, что Черепнов держит свой экипаж очень строго, а сам носит в кармане комбинезона заячью лапку как амулет.

Все эти обстоятельства меня беспокоили, и я попросил комиссара эскадрильи Калашникова поговорить с Черепновым и подружить его с другими летчиками.

Худой, с заостренным лицом, Черепнов на первый взгляд был похож на школьника или курсанта. Только засаленный меховой комбинезон да летный шлем делали его похожим на летчика. Ходил он мягко, как тигр, ни на кого не глядя, а если поднимал голову, то из-под побелевших на солнце и ветрах бровей можно было увидеть всегда сердитые и даже злые глаза.

Комиссар Калашников нашел Черепнова недалеко от его самолета. Он сидел на сене, прислонившись к копне, и старательно шлифовал набранную из плексигласа ручку кинжала.

— Здравствуй, Черепнов, — сказал Калашников.

— Здравия желаю, товарищ комиссар, — вскочив, ответил Черепнов.

— Да ты сиди. Я тоже присяду к тебе.

— Пожалуйста, садитесь, — бросив охапку соломы рядом с собой, сказал Черепнов.

— Что делаешь?

— Кинжал.

— Зачем он тебе?

— Я стреляться не собираюсь, товарищ комиссар, если попаду к немцам, буду драться пистолетом, кинжалом и зубами.

— Как дела в экипаже? — спросил Калашников.

— Нормально. Самолет готов. Экипаж под самолетом. Ждем боевого задания.

— Хочу, Черепнов, поговорить с тобой.

— О чем?

— О поведении в бою.

— Об этом командир со мной уже говорил и пригрозил отдать под суд.

— Ты опытный боевой летчик, отмечен правительственной наградой. Но почему у тебя не хватает выдержки сохранять место в боевом порядке при обстреле зенитной артиллерии и атаках истребителей?

— Вы что, товарищ комиссар, пришли в душу мне посмотреть? А вам не страшно будет заглянуть мне в душу? — вызывающе спросил Черепнов.

— Я не из пугливых.

— Смотрите, товарищ комиссар, да не раскаивайтесь. Душа у меня страшная.

Наступило молчание. Черепнов шлифовал ручку кинжала, а Калашников смотрел и думал, откуда столько дерзости в таком на первый взгляд молчаливом летчике.

— У нас в эскадрилье все дружат, а ты, Черепнов, живешь как-то замкнуто, с другими летчиками и штурманами почти не общаешься, — прервал молчание Калашников.

— Были у меня друзья в 860-м полку, да все погибли в летних воздушных боях. Из всего полка уцелели только мой экипаж да экипаж Девиченко. При переформировании полка наши экипажи перевели в ваш 57-й полк. Да только черта в ступе! Погибать я не собираюсь, и если к концу войны в этом полку останется хотя бы один самолет, то на нем будет летать мой экипаж, — заявил Черепнов.

Забегая вперед, отмечу, что 24 апреля 1945 года в последнем бомбардировочном ударе полка по Берлину в боевом порядке летел экипаж Черепнова, единственный из оставшихся в живых экипажей полка, которые вели боевые действия в те дни 1942-го и начала 1943 года под Сталинградом и на севере Донбасса.

— Твоя уверенность в своих силах похвальна, но это не мешает тебе, Черепнов, дружить с нашими летчиками, — сказал Калашников.

— С кем дружить? Рудь и Девиченко, а остальные — офицеры. А какая дружба у сержанта с офицерами? — спросил Черепнов и добавил: — Я со всеми — товарищ, а дружба, товарищ старший политрук, дело тонкое.

— Не понимаю, Черепнов, что ты имеешь в виду, объясни.

— В бою я не связан ни со штабом, ни с теми, кто остался на земле. Там я надеюсь на самолет, подготовленный техниками, и на свой экипаж, который поможет мне выполнить боевую задачу и выжить.

— Ну, положим, твой успех в бою, Черепнов, зависит не только от экипажа, но и от командира и от группы бомбардировщиков, в которой ты летишь, — возразил Калашников.

— Да, в какой-то мере зависит и от эскадрильи, но главное все зависит от экипажа. И в экипаже жизнь каждого зависит друг от друга, поэтому мы и дружим беззаветно.

— На этой основе, Черепнов, ты мог бы дружить и с другими экипажами.

— Товарищ комиссар, дружат потому, что один другому нравится, или понимают, что из дружбы можно получить пользу в бою. В экипаже это конкретно, в эскадрилье зависимость одного от другого меньше, а в полку ее почти нет, — объяснил Черепнов.

— Ну ладно, Черепнов, тебя не убедишь, а вот разговорчики насчет выживания ты брось. Это гнилые разговоры.

— Разговоры я могу бросить, если они вам не нравятся, но мнение свое не изменю.

— А в чем, Черепнов, суть твоего мнения?

— В бою, товарищ комиссар, не все так просто, как кажется и как примитивно описывают это иногда в газетах.

— А что не просто, на что ты намекаешь?

— Это длинная история, товарищ комиссар. Я не выбирал свой экипаж и не выбирал ваш полк, а воюю там, куда меня послали, — сказал Черепнов.

— Ну и что из этого?

— То, что каждый из нас в бою летает все время под угрозой смерти или ранения. А это и тянет нас друг к другу.

— Ну и дружите, Черепнов, разве я против? Сильный и дружный экипаж только на пользу как эскадрилье, так и полку. Только не замыкайтесь слишком в одном своем экипаже.

— В боевом вылете наша прямая цель состоит в том, чтобы выполнить боевое задание и победить врага, а другой целью, о которой никто не говорит, является сохранить самолет, жизнь, выжить в бою. И здесь загвоздка в том, что сохранение жизни зависит как от меня самого, так и от действий штурмана и каждого стрелка, — сказал Черепнов.

— Со своей скрытой целью выжить ты, Черепнов, можешь дойти до того, что предложишь всем составом экипажа сдаться в плен немцам. Это будет самый простой способ выжить, — раздраженно сказал Калашников.

Черепнов почернел и замолчал.

— Что же ты молчишь, Черепнов? Командование ставит перед нами задачу разгромить и изгнать немцев с территории нашей Родины, а ты будешь бороться за выживание?

— У командования и у летчика на войне цели общие и разные, — мрачно сказал Черепнов.

— Как так разные?

— У командующего воздушной армией и командира дивизии основная цель — победить. В боевых вылетах они не участвуют, поэтому о выживании не задумываются. А командир полка, командир эскадрильи и каждый летчик летают в бой и, кроме главной цели — выполнение боевого задания, стремятся еще и сохранить силы эскадрильи, самолеты, выжить.

— Ну, это ты преувеличиваешь, Черепнов!

— Не преувеличиваю, товарищ комиссар. Вы думаете, мне непонятно, зачем командир нашего полка стремится не переформировываться, а пополнять потери за счет экипажей из других частей и сохранять старые кадры? Все для того чтобы от опытных экипажей быстрее обучить молодых и улучшить условия выживания, сохранить самолеты и экипажи в боевых действиях. И командир эскадрильи все время твердит нам, что успех боевых действий и победа в бою зависят от строгого соблюдения экипажами мест в боевом порядке, огневого взаимодействия, от выполнения приказов и использования опыта старых летчиков. А все для того, чтобы сохранить боевой состав эскадрильи, остаться сильной эскадрильей.

— Да, Черепнов, эскадрилья летает и дерется вместе, сообща, а не каждый сам по себе. В этом ее сила.

— Дерутся-то все вместе, а погибают по одному. Вот в чем корень, товарищ комиссар.

— Ожесточенный ты человек, Черепнов. Не могу я тебя понять, — сказал Калашников. — Узнает командир полка про такие настроения в эскадрилье — позор.

Черепнов встал, стряхнул с комбинезона былинки сена, попробовал на ноготь остроту кинжала и спрятал его в ножны. Встал и Калашников.

— Разрешите закурить, товарищ комиссар? — официальным тоном спросил Черепнов.

— Давай закурим, — ответил Калашников, протягивая Черепнову папиросы.

— А что, Черепнов, ты носишь в кармане комбинезона? — затянувшись папиросой, спросил Калашников.

— Насчет того, чтобы лазить в карманы, мы не договаривались. Хватит того, что душой поинтересовались, — ответил Черепнов.

— Ну ладно, не заводись. Летчики говорят, что ты с амулетом летаешь.

— Мало ли что говорят! Девки говорят, что наш техник звена что-то выдающееся носит, да никто не видел, — сказал Черепнов.

Рассказав мне о своем разговоре с Черепновым, комиссар Калашников попросил меня побеседовать с летным составом о «выживании», не называя Черепнова.

В беседе с летным составом я сказал, что разговоры о «выживании» надо прекратить, так как они не свойственны нашим боевым экипажам, с беззаветной смелостью выполняющим труднейшие боевые задачи при ожесточенном противодействии противника.

Инстинкт самосохранения есть у каждого, и все, естественно, берегут свою жизнь и на земле, и в воздухе. Сохранение жизни в бою — это прежде всего победа над противником. Но забота о сохранении жизни никогда не должна идти в ущерб успешному выполнению боевой задачи, долг перед Родиной должен быть всегда выше всего. И если надо, следует пожертвовать жизнью для того, чтобы выполнить боевую задачу.

Выслушав меня, летчики вопросительно поглядывали друг на друга, но вопросов никто не задавал.

С утра 13 декабря в полк прибыл командир дивизии полковник Антошкин и перед руководящим составом поставил задачу готовиться к поддержке наступления наших войск на Среднем Дону и на юго-запад от Боковской.

Уточнив боевые расчеты и приказав инженеру эскадрильи в ближайшие два дня отремонтировать поврежденные в боях самолеты, я начал изучать с летным составом район предстоящих боевых действий и намечаемые для бомбардировочных ударов цели. В это время в землянку вбежал запыхавшийся начальник штаба полка и передал приказ немедленно всем составом самолетов нанести удар по танкам и войскам противника, сосредоточенным в Нижне-Чирской для наступления с целью деблокирования окруженной под Сталинградом группировки. В этом месте от внешней линии фронта до окруженных под Сталинградом немецко-фашистских войск было самое короткое расстояние, около сорока километров.

Немедленно взлетели двумя группами из девяти и трех самолетов и нанесли удар по скоплению танков и автомашин северо-западнее Нижне-Чирской у МТФ и в самой станице, уничтожив четыре танка, двенадцать автомашин, два бензовоза и много немецких солдат и офицеров[105].

— Ну как, подготовились? — смеялся старший техник эскадрильи Белов, когда, зарулив на стоянку, я вышел из самолета.

— Все равно надо готовиться, — ответил я ему.

— Если будем готовиться так, как сегодня, то много самолетов мы не подготовим.

После этого вылета в последующие дни нам боевых задач не ставили, и следующие два дня мы тщательно подготовили летный состав и самолеты к боевым действиям в предстоящем наступлении.

Очень тщательно с высоким мастерством подготавливал самолеты к боевым вылетам и восстанавливал повреждения, полученные в боях, авиационный механик младший воентехник Сергей Нефедович Просолов. За безотказное обеспечение нескольких сот боевых вылетов он был награжден двумя боевыми орденами. После службы в армии он до 1965 года работал мастером производственного обучения, а сейчас на заслуженном отдыхе, живет в Москве.

В наступлении на Среднем Дону перед нашим полком были поставлены задачи участвовать в непосредственной авиационной подготовке прорыва, а затем уничтожать резервы и самолеты противника на аэродромах, а также наносить удары по железнодорожным эшелонам противника. Но боевой готовности с нас не сняли, и весь летный состав с утра до вечера дежурил в землянке.

Летчики, штурманы, радисты и стрелки сидели и лежали на нарах, дремали, читали газеты и книги. Те, кто не спал и не читал, собрались у железной печки.

Ближе всех к печке сидел Черкасов и задумчиво смотрел немигающими глазами на раскаленные угли. Обращаю внимание, что он, как всегда, спокоен, сидит прямо и гордо, не скрывая своего превосходства над окружающими. За ним склонился над истрепанной записной книжкой Рябов, проверяя, все ли сделал по своим адъютантским обязанностям за начальника штаба эскадрильи. Отчаянно храбрый штурман Рябов участвует почти в каждом боевом вылете. То с одним, то с другим летчиком. На другой стороне, оперевшись на деревянную стойку, сидит Рудь. У него фигура вытянувшегося подростка, задорный голос и приятная открытая, как у девушки, улыбка. Немного в стороне курит Черепнов. Его злое, напряженное лицо как будто застыло в вечной ненависти. Вокруг него на нарах лежат члены его экипажа.

У узкого окна под потолком стоит Гладков. Всегда сосредоточенный, он смотрит в окно сквозь волны свистящего под ветром снега на самолет Чижикова, на котором техники меняют мотор. «Успеют или не успеют они поставить новый мотор к завтрашнему дню?» — думает Гладков.

Завтра должно начаться наступление наших войск на Среднем Дону. Боевая задача летному составу на первый день наступления поставлена, боевой порядок определен, каждый экипаж и самолет подготовлены. Надо только точно нанести бомбовый удар по заданным целям. Но Гладков знает, что успешное выполнение боевой задачи будет зависеть не только от него и подготовки экипажей, иначе не было бы возвращений, невыполнения боевых задач и тяжелых потерь бомбардировщиков и экипажей от огня зенитной артиллерии и истребителей.

Рядом с Гладковым, прислонившись к стене, сидит летчик Муратов. Обычно энергичный, беспокойный и активный, сейчас он глубоко задумался.

— О чем задумался, Муратов? — спросил Гладков.

— Думаю, что каждый наш успешный боевой вылет состоит из неожиданностей, странных загадок и затаенных действий.

— Точно! — поддержал Муратова Рудь. — Летишь на задание, обещанных истребителей нет. Цель находится не там, где указывалось, зенитки, которых не ждали, лупят по самолетам вовсю. Вот тут и начинаются загадки и неожиданности.

— Не преувеличивай, Рудь. Это не всегда так, — возразил Гладков.

— Меня восхищяют летчики и командиры, которым кажется, что перед боевым вылетом они знают все, что будут делать, а я перед каждым вылетом на боевое задание мучаюсь в догадках, — заметил Муратов.

— Мучаться бесполезно. На войне много зависит от везения. Его-то нам и надо добиваться всеми способами! — воскликнул Рудь.

— Не везение, а хорошая подготовка к боевому полету и тактика. Надо весь полет держать уши топориком, искать противника и бить немцев, а не бояться их, — возразил Гладков.

— Да, драться с фашистами надо с беззаветной храбростью, а у нас летчиков иногда обвиняют в якобы ненужной лихости, а лихость — это крик русской души, — поддержал Гладкова Рудя.

— Я не уважаю только героизм, который как маску надевают перед вылетом на врага, — сказал Рябов.

— А что поделаешь? — обратился к Рябову Черкасов. — Все мы немного боимся, но волей подавляем страх и свое собственное маленькое малодушие, делаем наше дело да еще пример показываем.


Восстанавливаем силы | «Все объекты разбомбили мы дотла!» Летчик-бомбардировщик вспоминает | На Среднем Дону