home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Выход из-под удара танков

К концу сентября немецко-фашистские войска закончили подготовку к наступательной операции на Московском направлении, получившей условное наименование «Тайфун». Против войск Западного, Резервного и Брянского фронтов, как известно, действовало 74 дивизии, в том числе 14 танковых и 8 моторизованных дивизий[23]. Эти войска поддерживал 2-й воздушный флот, имевший 950 самолетов[24].

В составе ВВС трех наших фронтов (Западного, Резервного и Брянского) имелось только 373 исправных самолета[25], в том числе в ВВС нашего Резервного фронта их было 65, а в нашем полку — только семь.

Фашистские самолеты вели интенсивную разведку авиации на наших аэродромах, но безуспешно. Мы к этому времени научились хорошо маскироваться, хотя капониров для укрытия самолетов еще не строили.

Воздушной разведкой экипажи полка обнаружили переброску противником пикирующих бомбардировщиков и истребителей на аэродромы Шаталово и Боровское, и бомбардировочные удары нашей эскадрильи и полка по обнаруженным самолетам противника на этих аэродромах оказались очень чувствительными для фашистской авиации.

Усилия нашего полка в конце сентября — начале октября нацеливались на поддержку действий войск 24-й и 43-й армий.

27 и 28 сентября полк наносил удары по самолетам на аэродромах Боровское и Шаталово, по артиллерии на огневых позициях в районе Болтутино и по колоннам фашистских войск, выдвигавшимся по дорогам от Смоленска на восток и юго-восток[26].

Для удара по аэродрому Боровское наш экипаж взлетел вслед за самолетом командира полка. Ночь была светлая, и ориентироваться было легко. Когда пролетели линию фронта, над самолетом оказались причудливые полосы желто-фиолетовых перистых облаков, похожих на огромные крылья демона. Луна просвечивала их насквозь. Экипаж командира полка Суржина развесил над вражеским аэродромом осветительные бомбы. Аэродром было видно очень хорошо, но самолетов на нем мы не обнаружили. Бомбовый удар нанесли по месту предполагаемой стоянки самолетов. Два пожара и трассы снарядов зенитной артиллерии подтвердили, что наши бомбы упали туда, куда надо. Горели два фашистских истребителя.

По дорогам от Смоленска на юго-восток продолжали двигаться автомашины противника. Сначала мы пытались их считать, но потом сбились и зафиксировали только длину и состав колонн.

Зная недоверчивое отношение командования к докладам о больших скоплениях немецко-фашистских войск восточнее дороги Смоленск — Рославль, мы докладывали разведданные о противнике, добытые в полете, лаконично и сжато, только то, что видели, без всяких оценок.

Другой удар в эту же ночь наш экипаж нанес перед рассветом по артиллерии на огневых позициях в районе Болтутино. Противник противодействия не оказывал. Перед утром костры в районах сосредоточения немецких войск погасли. Линия фронта выглядела безжизненной. Ни огонька, ни вспышки выстрела, ни взрыва. Легкая дымка, ползущая от Десны, окутала наш берег и берег, занятый противником. Когда возвращались на аэродром, в воздухе на высоте уже начало светать, а на земле еще лежала ночь, и очертания лесов, деревушек и дорог тонули в сизой дымке. Перед восходом солнца небо на востоке стало лимонно-желтым, а на западе темно-голубым. Приземлились на аэродроме, когда стало почти светло.

Командир нашего полка майор Суржин был смелым и решительным летчиком, повседневно показывающим пример, как надо действовать в бою. Но жил он замкнуто и среди офицеров полка друзей не заводил. На гимнастерке Суржии носил орден Красного Знамени, полученный за участие в войне в Испании, но о своих боевых действиях в Испании вспоминать и говорить не любил.

Утром после завтрака, когда Суржин был в хорошем настроении, я спросил его, почему он не расскажет летному составу о своем опыте боевых действий в Испании.

— Испания! Она у меня в печенке, — с горечью ответил Суржин.

— Но все-таки испанский боевой опыт нам надо в какой-то мере использовать, — пытался робко возразить я.

— Опыт, опыт! Когда возвратились из Испании, мне в ВВС тоже предложили написать об этом опыте. Я откровенно написал, что наш бомбардировщик СБ имеет недостаточную скорость, его пулеметы ШКАС имеют маловатый калибр и в бою часто отказывают, на бензобаках самолета нет противопожарных устройств, и поэтому СБ часто горели от одного попадания пули. Да и точность бомбометания была недостаточная, потому что бомбить с пикирования самолет не позволял. И за эти соображения меня же обвинили в том, что я умаляю достоинства и боевые возможности советской боевой техники и сею у летного состава неуверенность в способность победить врага на наших самолетах. Что касается боевого опыта, то в Испании, если зазеваться, наши самолеты сбивали франкистские истребители почти так же, как над Ельней[27]. Так что, Осипов, ты меня лучше не спрашивай.

28 сентября командир полка поставил всем экипажам задачу быть готовыми нанести удары по артиллерии на огневых позициях и резервам противника перед фронтом 24-й армии на направлении Болтутино. Конфиденциально Суржин сообщил, что 24-я армия готовится к наступлению в начале октября.

Мы нанесли цели на карты и тщательно изучали их. В течение следующих трех дней все экипажи полка готовились к боевым действиям в соответствии с поставленной задачей. Так как объекты ударов были расположены близко от передовых частей наших войск, летный состав тщательно изучал их и отрабатывал порядок точного выхода на каждую цель, а технический состав ремонтировал и готовил к боевым действиям наши бомбардировщики.

Три дня готовились мы к поддержке наступления наших войск, но получилось все наоборот.

Вечером 2 октября нам поставили задачу срочно нанести удар по живой силе и танкам противника в районе Савченко и на дороге от Савченко на Исаево.

Хотя нас не информировали о начале наступления немцев, но при подлете к линии фронта все стало ясно. Обстановка резко изменилась. Фронт горел. Горели деревни восточнее Десны. Вспышки выстрелов и непрерывные разрывы снарядов с обеих сторон четко обозначили фронт боя наших войск с противником и участок прорыва. Снизившись на высоту семьсот метров, мы нанесли удар по танкам противника на дороге Савченко — Исаево[28].

Когда при докладе о выполнении боевой задачи мы сообщили об обстановке на фронте, начальник штаба Стороженко зашикал на нас и строго запретил сообщать кому бы то ни было в полку о начавшемся наступлении немцев.

Задачу на второй боевой вылет ставил командир эскадрильи старший лейтенант Лесняк. На свой экипаж он взял обязанность самолета осветителя, а остальным экипажам приказал нанести удар по освещенным на аэродроме Боровское самолетам.

Федор Григорьевич Лесняк был невысокого роста, широкий и плотный. Он отличался прекрасной техникой пилотирования, умением летать в любую погоду и широким тактическим кругозором. Должность командира эскадрильи не лишила его ни простоты, ни общительности. Строгая требовательность в тактичной форме основывалась у него на большом опыте летной работы, правильной оценке реальной обстановки и знании способностей и возможностей подчиненных летчиков и штурманов. Он четко определил, кому следует предоставить инициативу при выполнении боевого задания, кого надо держать под контролем, а кому следует помочь и на земле, и в воздухе. Систематически показывая примеры самоотверженности и мужества при ударах по фашистским войскам и объектам, он личным примером учил подчиненных действовать в бою. Лесняк всегда чувствовал ответственность за выполнение боевого приказа, будущее людей, эскадрильи и своей Родины. Мне у Лесняка нравились оптимистический настрой, ясный ум и товарищеское отношение.

Во втором вылете тремя бомбардировщиками мы нанесли удары по аэродрому Боровское и еще тремя — по аэродрому Шаталово. Несмотря на противодействие зенитной артиллерии, удар по самолетам противника на аэродроме Боровское выполнили как по нотам. На первом заходе экипаж Лесняка обозначил аэродром серией осветительных бомб, а мы, осмотрев освещенный аэродром, обнаружили на стоянках около пятнадцати самолетов Ю-87. Малокалиберная зенитная артиллерия немцев сосредоточила огонь по факелам осветительных бомб, пытаясь их сбить, а экипажи Устинова, Лесняка и наш на втором заходе нанесли бомбовый удар по освещенной стоянке этих самолетов. При отходе от цели все наблюдали, как горит подожженный нами пикирующий бомбардировщик[29].

На другой день вечером командиры эскадрилий и их заместители без вызова собрались на командном пункте полка. Начальник штаба полка Стороженко не отходил от телефона, пытаясь уточнить в ВВС 24-й армии или ВВС Резервного фронта наземную обстановку и линию фронта, но — безрезультатно.

За столом сидел заместитель начальника штаба полка майор Курепин и сосредоточенно писал.

— Что пишешь? — спросил его Суржин.

— Оформляю боевые донесения за боевые вылеты ночью и днем, товарищ командир полка.

— Пиши, пиши. Боевые вылеты проходят, а правда о них остается, — сказал Суржин.

В ночь на 4 октября четырьмя самолетами мы вылетели с задачей найти танковую колонну противника на шоссе Рославль — Спасск-Деменск и бомбардировать ее. Ночь была лунная и светлая, дороги хорошо просматривались. Пролетев мимо светомаяка у Мятлева, мы обнаружили, что фронт приблизился к Спасск-Деменску. Город был весь в огне. Горели дома и ближайшие к Спасск-Деменску села. Несмотря на ночь, наши наземные войска вели ожесточенное сражение западнее города, что было видно по непрерывным вспышкам выстрелов и всполохам разрывов. Варшавское шоссе восточнее Спасск-Деменска было забито автомашинами и повозками наших отходящих войск, а в нескольких километрах западнее города по шоссе двигались на восток немецкие автомашины и артиллерия. Фашистские танки мы обнаружили у Кузьминичей. Часть их стояла около населенного пункта, а другие вытянулись по дороге. Снизившись до шестисот метров, зашли на цель с запада под небольшим углом к дороге. Серия разрывов наших бомб точно накрыла танки у Кузьминичей и на дороге[30].

— Отлично! — кричит по самолетному переговорному устройству стрелок-радист Монзин.

— Один танк взорвался и горит. Товарищ командир, уменьшите высоту, я причешу фрицев из пулемета, — просит Монзин.

Снижаюсь. Монзин и Желонкин длинными очередями бьют по фашистским машинам на шоссе.

— Патроны кончились. Жалко, что ни одна машина не загорелась, — с огорчением докладывает Монзин.

Другая четверка бомбардировщиков нашего полка в эту ночь нанесла бомбовый удар по аэродромам Боровское и Шаталово, создав на них три очага пожаров[31].

Когда после выполнения боевой задачи наш и другие экипажи доложили о том, что бои идут вблизи Спасск-Деменска, нас резко и публично отругали начальник штаба Стороженко и комиссар полка Куфта, в том смысле, чтобы мы не сеяли паники.

Спросив конфиденциально Мишу Стороженко о том, что значит эта сцена, я услышал от него, что перед нашим докладом его и командира полка за донесение о боях у Спасск-Деменска отчитало начальство из Знаменки, т. е. из штаба ВВС армии, в том же плане, чтоб не сеяли панику, и приказали объявить личному составу о том, что войска 24-й армии перешли в наступление.

Все это очень удручало, так как было непонятно, что это такое: беспечность, очковтирательство, трусость или глупость?

Всем, кто летал в эту ночь на боевые задания, было ясно, что наш фронт вдоль Варшавского шоссе прорван и над войсками 24-й и 43-й армий нависла большая опасность.

День 4 октября начался с воздушной тревоги. Через наш аэродром и южнее прошло несколько групп немецких бомбардировщиков в сторону Медыни и Малоярославца. Наш аэродром не бомбили. В течение дня нам несколько раз ставили, изменяли и отменяли боевые задачи на действия по наступающим войскам противника. Наконец, вечером нам приказали наносить бомбардировочные удары по колоннам танков, артиллерии и автомашин противника на шоссе Рославль — Спасск-Деменск и на дорогах от Барсуки на Уварово и от Ельни на Спасск-Деменск. Комиссар полка Куфта подчеркнул важность срыва и задержки наступления фашистских войск и призвал всех приложить максимум усилий для успешного выполнения поставленных задач. Но весь летный состав, понимая нависшую опасность, и без того рвался в бой.

Так как все самолеты были подготовлены еще днем, то взлетели восемью экипажами еще засветло. В заданных местах обнаружили большие скопления танков и автомашин и в сумерках начали их бомбить. Кругом горели наши русские села. Штурман Желонкин быстро выбрал цель. Первый удар мы нанесли по колонне танков и автомашин с высоты семьсот метров. Остальные экипажи действовали также, и при отходе от цели мы наблюдали в местах попадания бомб несколько горящих автомашин[32].

Возвращались от цели вдоль Варшавского шоссе. Дымился Спасск-Деменск, а немецкие танки и автомашины ползли по шоссе к Юхнову и уже миновали железную дорогу у Мятлева, где раньше работал светомаяк. Сразу после посадки организовали быструю заправку самолетов бензином и подвеску бомб. Медлить нельзя. Надо сделать как можно больше вылетов. Как назло, на одном из бензозаправщиков отказывает насос и заправка идет медленно. По готовности снова взлетаем и летим на цель. Бомбим танки противника в районе Барсуки, а затем снижаемся на высоту двести метров и обстреливаем из пулеметов фашистские автомашины, двигающиеся на Юхнов.

Во втором боевом вылете на нашем бомбардировщике отказал прибор скорости, и на обратном маршруте я определял скорость самолета по давлению встречного потока воздуха на кисть левой руки, высунутой в форточку. После посадки техник Аверин и инженер Пархоменко обнаружили, что трубка от приемника к прибору перебита осколком зенитного снаряда. Трубку быстро починили, и мы снова вылетели бомбить наступающие фашистские войска[33].

Возвращаясь перед рассветом после третьего вылета, мы обнаружили колонну немецких танков и автомашин на шоссе в пятнадцати километрах от Юхнова. После посадки возбужденные летчики и штурманы обсуждали с командиром эскадрильи Лесняком место и состав обнаруженной вражеской колонны.

Докладываем об этом начальнику штаба Стороженко. Он нервничает. Командир полка куда-то уехал. Стороженко доложил в штаб ВВС 24-й армии и ВВС Резервного фронта о подходе немецких танков к Юхнову.

В эту ночь восемь экипажей полка совершили двадцать восемь боевых вылетов для ударов по наступающим войскам противника[34]. На рассвете усталые, вместе с летным составом других экипажей, мы ушли спать в деревню Павловку.

В половине седьмого меня разбудил адъютант эскадрильи старший лейтенант Рябов.

— Немецкие танки вышли к нашему аэродрому, — сообщил он.

Быстро поднимаем летный состав эскадрилий и бежим на аэродром. Слышим недалекие выстрелы и разрывы снарядов. Навстречу нам по улице деревни к броду через реку Угру движется непрерывный поток отдельных артиллерийских орудий и повозок с ранеными. Легкораненые солдаты и командиры идут, держась одной рукой за орудия и повозки. Повязки пропитались кровью. На лицах страдание, а в глазах страх фашистского преследования.

В лесу, недалеко от опушки, где были замаскированы наши бомбардировщики, уже собрался технический состав. Укрываясь за стволы толстых деревьев, я вышел на край опушки и по стремянке залез на первый сук сосны. Глазам открылся весь аэродром. На противоположной стороне у летной столовой стояли четырнадцать немецких танков. Три из них изредка стреляли в направлении нашей стоянки самолетов. Снаряды разрывались то в одном, то в другом месте. Время от времени с противоположной стороны аэродрома доносились пулеметные очереди[35].

Запыхавшийся стрелок-радист, прибежавший из поселка Климов Завод, где размещался летный состав самолетов ТБ-3, сообщил, что в поселке более двадцати танков и много автомашин с фашистской пехотой и что летный состав убежал в лес на запад от поселка, а ему удалось прибежать сюда. Экипажи трех самолетов Пе-2, прибывшие на аэродром с рассветом, сидели в кабинах самолетов в готовности.

Внезапно над аэродромом появились 15 пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Они с ходу проштурмовали аэродром, а после разворота перестроились в пеленг для бомбометания.

В это время, по собственной инициативе, на двух самолетах Пе-2 взлетели экипажи Гаврилова и Кожевникова. На третьем самолете Пе-2 не запустился мотор, и он стоял размаскированный. Фашистские Ю-87 начали бомбить стоянку самолетов и другие объекты и сразу же зажгли раскрытый самолет Пе-2. Наши стрелки-радисты отражали атаки пикирующих бомбардировщиков противника из турельных пулеметов, при этом техник Бессонов сбил один Ю-87, который врезался в лес южнее аэродрома. Укрывшись в щелях, мы ждали окончания налета. В это время на большой скорости подошли ранее взлетевшие самолеты Д. Д. Гаврилова и В. Д. Кожевникова и атаковали фашистские бомбардировщики. С первой же атаки летчик Кожевников сбил один Ю-87[36]. Не ожидая такого поворота боя, фашистские бомбардировщики прекратили атаки и ушли.

После налета, когда весь личный состав собрался, подбежал начальник штаба полка Стороженко и доложил оставшемуся за командира полка майору Барулину о том, что он сообщил по телефону в штаб ВВС 24-й армии и в штаб ВВС фронта в Знаменку о выходе на наш аэродром танков противника. Там ему не поверили. На запрос, куда перелетать полку, если удастся взлететь, назвали один за другим три аэродрома вблизи Вязьмы. Потом приказали срочно перелететь в Гжатск, а затем связь оборвалась.

Горевший самолет Пе-2 демаскировал стоянку, и огонь с немецких танков по самолетам на стоянке усилился.

Техники с самолетов ТБ-3 и группа партизан, которая должна была забрасываться в тыл противника, просили у Барулина выделить летчиков на их самолеты. Барулич отказал им, указав, что наши летчики не умеют пилотировать самолеты ТБ-3, а на вопрос, что же им делать, предложил сжечь самолеты и уходить с техническим составом нашего полка.

Обратившись ко всему личному составу полка, Барулин приказал немедленно размаскировать самолеты, взлететь, нанести бомбовый удар по танкам противника у летной столовой, после чего произвести посадку на Гжатском аэродроме. Командиром группы он назначил командира второй эскадрильи капитана Красночубенко.

Я приказал старшему технику эскадрильи И. И. Углову после взлета бомбардировщиков уничтожить все авиационное имущество и выводить остальной летный и технический состав вместе со штабом полка на восток.

— По самолетам! Взлетать со стоянки по готовности! — подал команду Барулин.

Летный состав и техники бросились к самолетам, но в следующее мгновение несколько снарядов разорвались над бегущими людьми. Все залегли. Появились раненые.

— По самолетам! — снова командует Барулин.

Человек десять вскочили, но после очередных разрывов снарядов снова залегли.

— По самолетам! — срывающимся голосом кричит Барулин, но никто не встает.

Положение становилось критическим. Огонь немецких танков усиливался, и от него могли сгореть все наши самолеты. Кроме того, обнаружив стоянку самолетов по горевшему Пе-2, фашистские танки могли в любой момент подойти вплотную и уничтожить самолеты огнем в упор или разрушить их гусеницами.

Майор Барулин встал с земли, вышел из-за сосны и негромко позвал:

— Командиры эскадрилий, ко мне!

Мы подошли к Барулину и стояли, как и он, под градом осколков, не пригибаясь и не ложась на землю при каждом разрыве снарядов над нами. Последним подошел Красночубенко. Он сломал лодыжку ноги, прыгая от немецких бомб в щель, и шел, сильно хромая, Барулин выждал мгновение, строго посмотрел на нас и скомандовал:

— Командирам эскадрилий поднять личный состав и выполнять приказ. Трусов расстреливать на месте. Выполняйте.

Отойдя шагов на тридцать в сторону, я подал команду:

— Первая эскадрилья, ко мне!

Сначала медленно, а затем дружно вокруг меня собрались летчики, штурманы, стрелки-радисты, техники и мотористы.

— Размаскировать самолеты и взлетать по готовности. За мной! — крикнул я и побежал к своему самолету.

Не ожидая повторных напоминаний, весь личный состав эскадрильи, не обращая внимания на рвущиеся вокруг снаряды, начал размаскировывать самолеты и готовить их к вылету.

Подбежав к самолету, я сразу же сел в кабину, подготовился к запуску моторов и, как только последние деревья, маскировавшие самолет были отброшены, запустил моторы. Техник Крысин находился на крыле рядом со мной.

— Разрешите лететь вместе с радистом? — просит он.

— Быстрее! — кричу я ему и, как только он скрылся в кабине стрелка-радиста, прямо со стоянки даю полный газ.

Холодные моторы хлопают, сразу не набирают обороты, затем выходят на полные, и я начинаю взлет в направлении танков. Фашистские танки стреляют в упор, перед самолетом взвиваются бурые фонтаны земли от рвущихся снарядов, но самолет уже в воздухе. Таким же порядком взлетели и остальные экипажи. Пристраиваюсь к самолету Красночубенко. И вот вся группа полка в сборе. Красночубенко завел группу бомбардировщиков на скопление фашистских танков с запада на высоте шестьсот метров. Серии разрывов наших бомб накрывают вражеские танки и столовую[37].

После удара летим на Гжатск. Наш самолет все время отстает от боевого порядка полка. Плохо тянет левый мотор. После последнего боевого вылета Крысин собирался снять блок цилиндров и заменить прогоревший поршень, но не успел.

Личный состав полка, оставшийся на земле после взлета самолетов под командованием начальника штаба полка Стороженко и инженера полка Римлянда, один самолет оставил ремонтировать, один неисправный СБ сжег, перешел вброд реку Угру и вышел к своим войскам.

Один самолет ТБ-3 сожгли партизаны, а на другом улетел командир партизанского отряда Андреев с борттехником. Они забрали с собой двадцать человек своего будущего отряда. Андреев до войны учился в летном училище, но был отчислен. А в сложившейся обстановке они с борттехником решили взлететь на самолете ТБ-3 — и взлетели. Посадку произвели, по рассказам, на аэродроме Киржач, где при приземлении немного подломали шасси самолета.

Гжатский аэродром встретил нас неприветливо. На аэродроме не было ни бензина, ни бомб, ни питания. Батальон аэродромного обслуживания заканчивал эвакуацию с аэродрома. В штабе Резервного фронта грузили ящики с документами и уезжали. У оставшихся офицеров стали выяснять, что делать нашему полку и куда дальше перелетать. С запада доносилась артиллерийская канонада.

Техник Крысин вышел на Минское шоссе. В сплошном потоке отходивших тыловых подразделений и разрозненных остатков различных частей он разыскал бензозаправщик с бензином, повернул его на аэродром и к вечеру заправил бензином все самолеты эскадрильи и полка.

На ночь все экипажи разместились в каком-то брошенном помещении на голых нарах. Глубокой ночью нас разбудил капитан, прибывший из штаба Резервного фронта. У Красночубенко распухла сломанная нога, и он попросил меня разобраться, что ему надо.

Капитан сказал, что он от маршала Буденного, и потребовал немедленно произвести воздушную разведку дороги Юхнов — Гжатск с целью установить, не движутся ли по этой дороге немецкие войска в направлении Гжатска. Разведданные капитан потребовал представить ему лично.

Я поднял свой экипаж, и мы начали готовить самолет к вылету. Когда все было готово, выяснилось, что, в связи с убытием батальона аэродромно-технического обслуживания, на аэродроме нет ни ночного старта, никаких световых приводных средств и даже нет радиостанции, на которую можно было бы передать добытые данные разведки.

В создавшейся обстановке мы могли взлететь и произвести разведку, но вернуться и передать добытые данные не могли. Обсудив положение с капитаном, решили, что взлет мы произведем перед рассветом, с тем чтобы произвести посадку и передать разведданные после рассвета.

Остаток ночи до вылета мы коротали у самолета с капитаном. От него мы узнали, что штаб Резервного фронта два дня назад потерял связь с 24-й и 43-й армиями и уже начал эвакуироваться на новое место под Боровск и что маршал Буденный собирается сутра ехать в 43-ю армию и приказал разведать дорогу на Юхнов для того, чтобы случайно не попасть к немцам и чтобы противник внезапно не ударил по Гжатску со стороны Юхнова.

— Почему же нашему фронту Москва не помогает? — спросил капитана Желонкин.

— Не знаю, — ответил капитан и, подумав, добавил: — наверное, потому что не докладывали, пытались ликвидировать прорыв своими силами.

— Неужели наверх так ничего и не сообщали?

— Вчера в общих чертах донесли о тяжелом положении, а в каком положении войска на самом деле — никто не знает. Поэтому Буденный и собирается с утра в 43-ю армию.

Взлетели на разведку за двадцать минут до начала рассвета. Летим под облаками на высоте около шестисот метров. Проселочная дорога на Юхнов просматривалась плохо, и мы сразу ее потеряли и возвратились к Гжатску, чтобы выждать до рассвета, когда будет виднее. На юго-западе полыхало огромное зарево. Развернулись и полетели разведать, что это такое. Через десять минут полета мы увидели, что это полыхает Вязьма. Южнее и восточнее города шло ожесточенное сражение. Непрерывно стреляли орудия, рвались снаряды. Горели села Кокарево, Черемушки и Двоевка. Заревом пожаров было освещено много танков и автомашин юго-восточнее Вязьмы. Дорога от Лосино на Вязьму была забита фашистскими танками и автомашинами.

Возвращались к Гжатску вдоль Минского шоссе. Начинало светать. По шоссе от Успенского на восток в три-четыре ряда двигались наши отступавшие войска и беженцы. Повозки, машины, артиллерийские орудия и разрозненные группы людей.

От Гжатска развернулись на юг и полетели вдоль проселочной дороги на Юхнов. На дороге до самого Юхнова войск не обнаружили. В Юхнове дымились догоравшие здания, но фашистских автомашин и танков было очень мало. Город как будто вымер.

Развернувшись на запад, мы обнаружили много немецких войск, автомашин и артиллерии на Варшавском шоссе и на дороге Юхнов — Знаменка.

Большое скопление вражеских войск было также в населенном пункте Угра. Здесь наш самолет интенсивно обстреляла зенитная артиллерия. Один снаряд разорвался рядом с левым мотором и, очевидно, повредил масляный бак. По крылу поползло масло, но мотор работал нормально. Только перед посадкой давление масла упало, и мотор пришлось выключить.

После посадки все данные воздушной разведки доложили с нетерпением ожидавшему нас капитану. Он все записал, дважды переспросил о дороге на Юхнов и уехал на поджидавшей его полуторке к Буденному.

Утром на Гдатский аэродром прибыл помощник командира полка Барулин. В середине дня 6 октября из штаба Резервного фронта поступило распоряжение о передаче нашего полка в состав ВВС 49-й армии и приказ перебазироваться в Каширу. Все экипажи во главе с Красночубенко немедленно вылетели на Каширский аэродром, а два самолета, в том числе и мой, из-за неисправностей остались в Гжатске.

Когда Красночубенко с группой улетел, Барулин сообщил, что приказ отменен. Надо перелетать не в Каширу, где очень маленький аэродром, а в Серпухов, на аэродром Липицы. Изменение приказа запоздало. При посадке на аэродром Каширы выкатился и скапотировал самолет, пилотируемый командиром звена Таракановым.

Под вечер техник Крысин с нашей помощью отремонтировал маслобак и мотор самолета, и мы вылетели на аэродром Липицы. Вместе с нашим экипажем в кабине стрелка-радиста летел и Барулин. Оставленный из-за неисправности в Гжатске самолет СБ экипаж сжег 8 октября, когда бои развернулись за Гжатск.

В полете по маршруту к Липицам погода начала портиться. Густой снег уменьшил видимость до предела и вынудил нас лететь над верхушками деревьев. Из-за невозможности продолжать полет произвели посадку на аэродроме Боровск, где стояло несколько истребителей.

Командир полка на аэродроме Боровск Пруцков сообщил нам, что собирается перебазироваться, и рекомендовал нам не задерживаться на аэродроме. На другой день погода улучшилась, и к вечеру мы перелетели в Серпухов на аэродром Липицы.

Сдав самолет под охрану, всем экипажем устроились ночевать в одном из домов деревни, расположенной на пригорке. Спать улеглись в горнице на полу. Ночью проснулись от канонады выстрелов и недалеких взрывов. Непрерывно гремели залпы артиллерии, ухали разрывы бомб, и где-то рядом время от времени строчил пулемет. Небо было белым от каких-то невероятных пожаров.

Все быстро встали и оделись. Хозяйка стояла на коленях и молилась перед иконами. После того как накануне мы выходили из-под удара танков, а две последние ночи провели под самолетом в Гжатске и Боровске, внезапную стрельбу, взрывы и пожары мы приняли за бой за Липицы, тем более что нам было известно, что перед фашистскими войсками на этом направлении наших войск почти не было.

Обсудив положение с Барулиным, решили пробиваться на аэродром к самолету и попытаться улететь. Но как только Барулин попытался открыть входную дверь, кто-то совсем рядом резанул очередью из пулемета. Отскочив от двери, мы решили выбираться из дома на другую сторону через маленькое окошко в сад. Сосредоточившись в кустах сада, мы увидели, что улица, которую нам надо было пересечь, ярко освещена, а за домом, совсем рядом, короткими очередями стрелял пулемет.

Быстро переползли улицу и, скатившись по откосу на аэродром, подбежали к самолету и начали готовить его к вылету. Здесь, осмотревшись, мы расхохотались и начали хлопать друг друга по плечам, задыхаясь от смеха над самими собой. Никакого боя за Липицы не было. Немецкие бомбардировщики налетели на мост через Оку у Серпухова и повесили много осветительных бомб, которые мы приняли за пожар. А зенитная артиллерия стреляла как по фашистским бомбардировщикам, так и по осветительным бомбам.

— А пулемет? Он же стрелял рядом, — пытался еще уточнить положение Барулин.

Стрелок-радист Монзин сбегал к дому, где мы ночевали, и рассказал, что ночью около нашего дома остановилась полуторка со счетверенной пулеметной установкой. А когда начался вражеский налет, зенитчики с полуторки пытались сбить осветительные бомбы из пулеметов. Вот так и вели мы себя в ту ночь, как пуганые вороны.

Спать больше не ложились. Утром нам приказали перелететь на аэродром Шувоя. В Шувое нам сообщили, что самолеты нашего полка сосредоточиваются на аэродроме Дракино, но место аэродрома в Дракино не указали. Поэтому 10 октября по пути в Дракино мы произвели посадку в Подольске, для того чтобы уточнить место расположения аэродрома в Дракино.

Подольск оказался горячим аэродромом. За два часа, пока мы на нем находились, его трижды бомбили фашистские самолеты. Рвались бомбы, стреляли зенитки, над аэродромом шли воздушные бои. Но летный и технический состав как будто бы и не замечал этого и деловито готовил самолеты к повторным боевым вылетам. Истребители и бомбардировщики вылетали на боевые задания и возвращались, и все это под грохот разрывов бомб и лающие очереди зенитной артиллерии.

На командном пункте я спросил у дежурного, где можно найти командира подразделения бомбардировщиков, чтобы дозарядиться горючим.

— Командир улетел, а его комиссар Горелихин — в соседней землянке, — ответил дежурный.

— Горелихин? Его не Борисом звать?

— Да, это он. Что, вместе служили? — спросил дежурный.

Я ответил, что начинали, и пошел в соседнюю землянку. Приехав из Нижнего Тагила вместе с Горелихиным, мы были курсантами Оренбургской школы летчиков. С яркими командирскими задатками, Горелихин отлично освоил как теоретический курс, так и полеты на самолетах. Каков он теперь?

В землянке я его сразу узнал. Он сидел за сколоченным из грубых досок столом и вслух изучал обстановку на карте, такой же энергичный, со звонким голосом, как и раньше. Мы обнялись и расцеловались. Горелихин был комиссаром эскадрильи и воевал также, как я, на самолете СБ. Мы кратко рассказали друг другу о себе, спросили о товарищах. Как всегда жизнерадостный, неуспокаивающийся, Борис сказал:

— «Лихая нам досталась доля», но Москвы не отдадим.

— Не отдадим, — ответил я.

В эти трудные дни, когда экипажам полка приходилось несколько раз перелетать с одного аэродрома на другой, большую работу провел инженерно-технический состав.

5 октября, когда бомбардировщики полка улетели с аэродрома в Павлове, а личный состав под воздействием огня с танков ушел через реку Угру, на аэродроме остался один неисправный самолет СБ с экипажем летчика С. Я. Митина. Находясь в полутора километрах от немецких танков, старший техник-лейтенант А. Н. Чугунов со старшим техником А. Н. Кауровым и механиком Краюхиным в течение восьми часов отремонтировали самолет. После завершения ремонта вечером лейтенант Митин с экипажем, забрав с собой техников и механиков, под огнем противника взлетел и произвел посадку под Москвой.

Техники С. Г. Матвеев, Бражников и Чугунов с инженером полка Римляндом под непрерывными бомбежками восстановили поврежденный бомбардировщик на аэродроме Липицы, ни на минуту не прекращая работу.

Весь летный состав с глубоким уважением относился к техникам, механикам и мотористам. Каждый летчик знал, что его жизнь в каждом боевом вылете зависит и от них. Уважая техников за большой труд, летчики одновременно и ругали их за чрезмерную, как казалось летчикам, осторожность, когда техники не выпускали самолет в боевой вылет из-за различных недостатков в состоянии материальной части самолетов, моторов и оборудования.


За освобождение Ельни | «Все объекты разбомбили мы дотла!» Летчик-бомбардировщик вспоминает | Родина зовет