home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Родина зовет

Перелетев к 10 октября на аэродром Дракино, наш полк вошел в состав 38-й авиадивизии ВВС 49-й армии.

Перед войсками 49-й армии противник продолжал наступление, клиньями врезаясь в расположение наших войск. Сплошного фронта не было. 12 октября части 13-го армейского корпуса немцев захватили Калугу. Две фашистские дивизии наступали со стороны Малоярославца и Высокиничей в направлениях Тарусы, Алексина и Серпухова. В районе Тарусы по направлению Высокиничей был неприкрытый участок фронта шириной около тридцати километров. Затем этот участок был занят нашими войсками, и наступление немцев к концу октября было остановлено на рубеже Бураново, Синятино, Кременки, Дракино.

Фашистская авиация прикрывала истребителями наступавшие войска и поддерживала действия передовых частей налетами крупных групп бомбардировщиков.

Войска 49-й армии вели оборонительные бои, сдерживая наступление противника с целью не допустить захвата Серпухова и не дать противнику возможности сомкнуть кольцо окружения вокруг Тулы.

Состав нашей авиации сильно поредел. К 10 октября в ВВС Резервного фронта оставалось только 28 самолетов[38]. В связи с расформированием Резервного фронта и его ВВС наш полк был передан в ВВС 49-й армии. На аэродроме Дракино полк имел шесть бомбардировщиков, и один неисправный самолет находился на аэродроме Липицы.

Основной целью действий нашего полка было замедлить темп наступления противника бомбардировочными ударами по танковым и моторизованным колоннам, скоплениям войск на дорогах и у населенных пунктов.

Собрав весь летный состав, командир полка информировал нас об обстановке, ориентировал о боевых задачах в предстоящих действиях и с горечью сообщил, что 5 октября в Знаменке немецкие танки напали на штабы ВВС 24-й армии и Резервного фронта, где были уничтожены и пропали пятьдесят представлений командования 57-го бомбардировочного полка на награждение личного состава орденами и медалями, в том числе представления на несколько человек к званию Героя Советского Союза[39] и пять человек к ордену Ленина.

— Ничего страшного, повоюем и без орденов. Только бы фашистов к Москве не допустить, — сказал командир эскадрильи Лесняк.

— Обойдемся, не в наградах счастье, — поддержал его Гладков.

— Разобьем фрицев — награды будут, — сказал Лучинкин.

— Будут-то будут, да только новое начальство старых заслуг не оценит, — возразил Суржин.

Заканчивая совещание, Суржин приказал начальнику штаба Стороженко каждый вечер перед наступлением темноты высылать на автомашине разведгруппу на 15–20 километров западнее аэродрома, так как наших войск перед немцами с запада не было и аэродром от внезапного нападения никто не прикрывал.

Аэродром Дракино с двух сторон был окружен лесом. Наши самолеты хорошо маскировались на опушке. В глубине леса находились землянки командного пункта полка и для личного состава. Западнее аэродрома были вырыты окопы и траншеи для полосы обороны, но войсками они заняты не были.

Экипажей, способных выполнять боевые задания, было восемь, в том числе экипажи командира эскадрильи Лесняка, старших лейтенантов Гладкова, Николаева, лейтенантов Тараканова, Гаврилова, Антоновича, младшего лейтенанта Устинова и наш экипаж.

В ночь на 11 октября экипажи полка бомбили скопление автомашин и танков противника в Чемоданово, колонны автомашин на дороге Юхнов — Медынь и вели воздушную разведку аэродромов Шайковка и Киров. Все боевые задания были точно выполнены[40].

Разведгруппа в составе двенадцати мотористов, вооруженных винтовками, пулеметом и гранатами, под командованием адъютанта эскадрильи Рукавишникова на автомашине провела разведку противника по дороге до Высокиничей и, не встретив ни немцев, ни наших войск, к рассвету возвратилась на аэродром.

Днем полк под прикрытием истребителей 163-го истребительного полка нанес удар по скоплению войск противника в районе Чемоданово и на дорогах от Юхнова на Калугу, уничтожив шесть автомашин[41]. В условиях возможного внезапного нападения немцев на аэродром техники механики и мотористы работали при подготовке самолетов с винтовками, обвешанные гранатами и наготове имели бутылки с зажигательной жидкостью и зажигательные ампулы КС.

Днем 12 октября полк экипажами самолетов Пе-2 бомбардировал колонну вражеских войск на шоссе Медынь — Ильинское. В воздушном бою с восемью Ме-109, завязавшимся над целью, был сбит самолет заместителя командира эскадрильи старшего лейтенанта Д. Д. Гаврилова. Летчик покинул горящий самолет с парашютом и через два дня прибыл в полк в изорванном реглане, а смертельно раненные штурман С. Я. Талалаев и стрелок-радист И. В. Низовцев погибли вместе с самолетом[42].

Вечером 13 октября нам поставили задачу бомбить скопление фашистских войск на дороге Калуга — Зубово, но перед отъездом на аэродром эту задачу отменили и приказали нанести удар по колонне танков и автомашин на шоссе от Медыни на Малоярославец. При постановке новой задачи командир полка информировал нас о том, что наши войска оставили Калугу и ведут тяжелые бои у Детчино.

Когда после уточнения боевой задачи мы вышли из штаба, солнце уже зашло. На бледно-лимонном небе чернел ряд домов деревенской улицы. Стоя в кузове полуторки, поехали на аэродром. На опушке леса техники освобождали самолеты от маскировки.

Цель мы нашли быстро, ориентируясь по Варшавскому шоссе, которое было хорошо освещено отблесками пожаров, полыхавших западнее Малоярославца. Снизившись на высоту семьсот метров, наш экипаж нанес удар по колонне противника, голова которой находилась у Адуева. Две горящих автомашины и один сильный взрыв, от которого тряхнуло самолет, были результатом нашего удара. Не успел я поздравить Желонкина с метким бомбовым ударом, как бомбардировщик окружили трассы зенитных снарядов, тянувшиеся с восточной окраины Медыни[43]. Приглядевшись, мы обнаружили там скопление танков.

Теперь стояла задача найти свой аэродром. Ориентироваться помогала река Ока. В кромешной тьме вспыхивает посадочный знак и продолжающий его бледно-красный пунктир огней. Мигаю бортовыми огнями, чтобы на аэродроме не боялись, что их сейчас разбомбят, и захожу на посадку. Перед приземлением самолета вспыхнул прожектор, и после пробега все сразу погасло. Рулю наугад в сторону своей стоянки. С мигающим фонариком наш самолет встречает техник Крысин и заводит на стоянку.

Для доклада о результатах выполнения боевой задачи экипаж вызвали на командный пункт. Ночью в непроглядной тьме на малознакомом аэродроме дойти до командного пункта оказалось сложнее, чем лететь по приборам. Я то и дело сбивался с тропинки, попадал в лужи и наталкивался на кусты. Выслушав наш доклад о результатах удара и обнаруженных танках, командир полка приказал нашему экипажу по готовности нанести по ним удар.

Пока самолет заправляли бензином и подвешивали бомбы, мы присели в сторонке на тару от бомб. С неба доносился пульсирующий гул моторов фашистских бомбардировщиков. По этому характерному гулу все научились отличать их от своих самолетов и днем и ночью.

— Наверное, летят на Серпухов, — высказал предположение Монзин.

— Мост через Оку летят бомбить, — ответил Желонкин.

Через несколько минут на востоке вспыхнуло белое зарево от немецких осветительных бомб и донеслись короткие серии глухих взрывов. Это бомбили мост у Серпухова.

— Самолет готов, — доложил техник Крысин.

В полной темноте на ощупь занимаем места в кабинах бомбардировщика. И вот мы снова в воздухе. На цель зашли с юго-запада. Яркость пожаров уменьшилась, и танки стали почти не видны. Наносим удар по скоплению танков на восточной окраине Медыни с высоты шестьсот метров. Бомбы по месту расположения танков упали точно[44], но ни взрывов, ни пожаров после удара не возникло. С огорчения снизились на высоту сто метров и из пулеметов проштурмовали фашистские автомашины на шоссе от Адуево до Ильинское, но опять не зажгли ни одной машины.

После пожаров, освещавших окрестности у Варшавского шоссе, ночь при возвращении показалась особенно темной. С трудом находим аэродром, и я завожу самолет на посадку. Наконец, самолет касается летного поля, гаснут прожекторы. На стоянке умолкают моторы.

Когда после посадки докладывали результаты удара, начальник штаба Стороженко проинформировал нас о том, что с поддержки войск 49-й армии на малоярославецкое направление наш полк переключает командование ВВС Западного фронта.

В трудные дни отступления и борьбы с превосходящими силами фашистских войск под Москвой коммунисты и комсомольцы эскадрильи и полка играли авангардную роль. Коммунисты Лесняк, Гладков, Лучинкин, Тараканов, Чередник своим поведением цементировали экипажи, звенья и эскадрильи и обеспечивали решительность и настойчивость действий при уничтожении заданных целей, преодолении противодействия истребителей и огня зенитной артиллерии противника. При выполнении самых сложных боевых задач они были впереди.

Беспримерной смелостью и отвагой Лесняк, Гладков, Устинов, Сергаков, Кауров, Чугунов, Монзин показывали пример и увлекали всех летчиков, штурманов, стрелков-радистов и техников на самоотверженное выполнение воинского долга в смертельной борьбе с немецко-фашистскими войсками.

Утром нас разбудили взрывы бомб. Пять бомбардировщиков Ю-88 бомбили с пикирования командный пункт полка, землянки летного состава и стоянку самолетов. В результате вражеского налета был убит механик Ковалев, несколько человек были ранены и контужены, а осколками бомб повреждены два самолета[45]. Однако с учетом повреждений от зениток в ночных боевых вылетах в полку оказалось семь неисправных самолетов из девяти.

Всю ночь на 14 октября полк, оказывая поддержку войскам 43-й армии, бомбил противника на дорогах Юхнов — Медынь и колонну автомашин, следующую от Медыни на Малоярославец. Хотя фашистские войска обошли Малоярославец с юга, защитники города упорно оборонялись. Город горел. Горели села вокруг Малоярославца.

Наш экипаж нанес первый удар по скоплению танков у шоссе восточнее Кувшиновки, а второй удар — по скоплению танков и автомашин на дороге Ильинское — Шумятино[46]. При возвращении с боевого задания наш самолет чуть было не столкнулся с бомбардировщиком, пилотируемым Гладковым, который летел на цель. Наши самолеты пролетели на встречных курсах в трех-пяти метрах один от другого, так что мгновение мне был слышен рев моторов самолета Гладкова, а мою машину сильно тряхнуло. Обсудив с Гладковым этот случай, мы решили, что, хотя нас летает по маршрутам к цели и обратно сравнительно мало, для того, чтобы исключить столкновения, следует маршруты полетов обязательно разводить по высоте. Об этом мы знали и раньше, но на войне перестали выполнять.

На следующий день полк не летал. Облачность легла на верхушки деревьев. Разведгруппа полка от местных жителей узнала о том, что наши части ведут бои с противником юго-восточнее Малоярославца.

Так как наш аэродром оставался неприкрытым с фронта своими войсками, 15 октября полку приказали перелететь в Каширу, а затем в Гридино. С запада хорошо слышалась канонада наземного боя. Но низкая облачность не позволяла нам взлететь в течение всего дня.

Вечером командир полка приказал под каждым самолетом выставить дежурного моториста со спичками и бензином, для того чтобы поджечь самолеты в случае прорыва немцев на аэродром.

Весь день через аэродром брели в сторону Серпухова на восток разрозненные группы и одиночные солдаты, потерявшие в боях свои части. Заросшие, измученные, в грязных шинелях, с кое-как перевязанными ранами и потухшими глазами, они ничего не просили, только спрашивали, как пройти на Серпухов.

— Надо этот поток направить в обход аэродрома, — обратился командир эскадрильи Лесняк к начальнику штаба.

— А чем они тебе мешают? — спросил Стороженко.

— Не мешают, а своим видом и отходом отрицательно влияют на настроение нашего личного состава, — ответил Лесняк.

— Ладно, сейчас прикажу выставить с западной стороны аэродрома пост и заворачивать всех в обход, — согласился Стороженко.

Когда вечером отправляли разведгруппу в сторону Высокиничей, ее командиром был назначен капитан Рябов.

С утра 16 октября мимо нашего аэродрома в направлении Кузьминичей проходили части стрелковой дивизии, для того чтобы занять неприкрытый участок фронта от Тарусы до Высокиничей. Солдаты были все пожилые, но хорошо вооруженные, дисциплинированные и бодрые.

Во второй половине дня погода немного улучшилась, и полк перелетел в Гридино, так как в Кашире аэродром был слишком маленький.

Исправных самолетов осталось только два. Инженер полка Римлянд и весь технический состав день и ночь работали, чтобы восстановить поврежденные в боях самолеты. В тот же день, сразу после посадки в Гридино, командир полка приказал мне перегнать самолет СБ, с отбитой зенитным снарядом кабиной штурмана, на центральный аэродром Москвы для ремонта на авиационном заводе.

Сев в кабину, я обнаружил, что мои ноги на педалях находятся впереди самолета, а на искореженной приборной доске находятся только указатель скорости и высоты. Штурман Желонкин разместился со стрелком-радистом в задней кабине, и мы взлетели. Так как самолет без кабины штурмана выглядел довольно странно и необычно, и мог быть принят нашими зенитчиками за немецкий, мы летели на малой высоте и периодически подавали сигнал: «Я свой самолет». Железнодорожные станции и пути от Москвы в сторону Рязани и Горького были забиты эшелонами с эвакуирующимися. Люди сидели с узлами и всякими вещами на открытых железнодорожных платформах и на крышах вагонов.

По шоссе мчались грузовики и автобусы с покидающими Москву людьми.

На авиационном заводе нас приняли приветливо. Рабочие на руках закатили самолет в ближайший цех, и бригадир пообещал к вечеру поставить на бомбардировщик новую кабину и отремонтировать все неисправности.

Пока ремонтировали самолет, мы с Желонкиным пошли пройтись по Москве. На улицах и в метро царило возбуждение. Люди с чемоданами, мешками и сумками спешили к центру, а от центра — к Казанскому и Курскому вокзалам. Ехали на открытых грузовиках, в перегруженном городском транспорте, на крышах автобусов и троллейбусов. Только на Красной площади было строго и спокойно.

Обойдя Кремль, мы вышли на Каменный мост и остановились. Москва, тревожная и возбужденная, нервно гляделась своими мостами и Кремлем в колеблющееся зеркало Москвы-реки.

На другой день утром рабочие вручили нам самолет. Свое слово они сдержали. Бомбардировщик стоял как новенький. Дружеские рукопожатия с рабочими, пожелания крепче бить фашистских захватчиков, и через тридцать минут мы уже летим в Гридино.

Жители Москвы и учреждения продолжают эвакуироваться. Грустно. Тяжело. Но мы еще повоюем и Москвы фашистам не отдадим.

От непрерывных дождей летное поле аэродрома Гридино размокло, из-за чего пять дней мы не могли летать. За эти дни техники восстановили четыре самолета, и в полку стало уже пять исправных бомбардировщиков.

В 20-х числах октября комиссар Куфта зачитал перед строем воззвание Военного совета Западного фронта. В нем говорилось:

«Товарищи! В час грозной опасности для нашего государства жизнь каждого воина принадлежит Отчизне. Родина требует от каждого из нас величайшего напряжения сил, мужества, геройства и стойкости. Родина зовет нас стать нерушимой стеной и преградить путь фашистским ордам к родной и любимой Москве. Сейчас, как никогда, требуются бдительность, железная дисциплина, организованность, решительность действий, непреклонная воля к победе и готовность к самопожертвованию…»

После зачтения воззвания летчики, штурманы и стрелки-радисты, выступая на митинге, заверили командование и партию в готовности бесстрашно выполнять боевые задания и, если потребуется, отдать жизнь, но не допустить немецко-фашистские войска к Москве. Командир эскадрильи Лесняк, выступая на митинге, обратился к командованию с просьбой, в связи с очень сложными метеоусловиями — ставить нашим экипажам боевые задачи и на действия днем из-под облаков.

Днем 22 октября наш экипаж и экипаж Митина взлетели для удара по войскам противника на дороге Недельное — Высокиничи[47]. Остальные экипажи полка при взлете не смогли оторваться от аэродрома из-за того, что грунт летного поля от непрерывных дождей сильно раскис.

Сплошная облачность висела на высоте восемьсот метров. Экипаж Митина летел в двух километрах впереди нашего самолета. На дороге от Высокиничей до Черной Грязи мы обнаружили до пятнадцати отдельных автомашин, но они шли на больших дистанциях и бомбить их было невыгодно, а у переправы через реку Протву от Черной Грязи на Недельное скопилось много войск, артиллерии и автомашин противника.

— Боевой, — передает Желонкин.

Слышу запах сгоревших пиропатронов, значит, бомбы сброшены и штурман фотографирует результаты удара.

— Отлично! Горят две машины, — кричит Монзин.

— Командир, впереди два «мессера» атакуют самолет Митина, — сообщает Желонкин.

Сердце екнуло. Самолет Митина крутой горкой по-истребительски уходит в облака. Вслед ему тянется трасса огня от одного из истребителей. «Мессера» проскакивают, а бомбардировщик Митина с опущенным носом и глубоким креном вываливается из облаков. Истребители противника сразу же развернулись и снова пошли в атаку на самолет Митина и на нас. Штурман открыл огонь из спарки пулеметов по атакующим истребителям, отсекая их от самолета Митина, а Митин выровнял самолет и снова с большим углом ринулся в облака. Стрелок-радист Монзин, отстреливаясь, доложил, что один истребитель атакует наш самолет. Под крылом хлестнула трасса вражеских снарядов, но в следующее мгновение я ввел самолет в плотные облака, и атаки прекратились.

Через пять минут пробили облака вниз и осмотрелись. Истребителей противника не было, но не было видно и самолета Митина. Впереди под нами просматривалось шоссе Малоярославец — Медынь, по которому в обе стороны двигались фашистские автомашины. «Родина зовет!» Снижаемся и штурмуем из пулеметов автомашины врага. Обстрелянная Желонкиным автомашина резко сворачивает с шоссе и переворачивается. Монзину тоже удалось пулеметным огнем зажечь одну автомашину, о чем он с радостью докладывает. Перед Медынью нас снова пытались атаковать два «мессера», но мы сразу же ушли в облака и взяли курс на аэродром. Через некоторое время, пробив облака вниз, мы восстановили ориентировку по Оке и возвратились на аэродром. Самолет Митина, к общей радости, произвел посадку через десять минут после нас. В крыльях и фюзеляже его самолета насчитали около пятидесяти пробоин.

Лейтенант Митин в нашем полку был сравнительно молодым летчиком. Он еще не успел овладеть полетами в облаках и ночью. Поэтому в этом воздушном бою, уходя от атак истребителей в облака с большим углом на максимальной скорости, он каждый раз терял в облаках пространственное положение, вываливался из облачности, выравнивал самолет и снова устремлялся в облака при очередной атаке истребителей. Так это повторялось до тех пор, пока истребители противника не потеряли его.

После этого случая Митин ходил за мной по пятам и все время просил научить его летать по приборам и ночью. Такая возможность представилась только зимой 1942 года. Я научил его летать по приборам и ночью сначала на самолете Пе-2, а затем на боевом самолете. Этого было достаточно, чтобы Митин стал мастером полетов по приборам. Когда осенью 1942 года от нашего полка приказали выделить лучшего летчика во вновь формируемый полк истребителей-перехватчиков, вооружаемых самолетами с радиолокационными станциями перехвата, то выделили лейтенанта Митина.

Из-за раскисшего грунта вести боевые действия с аэродрома Гридино стало невозможно, и командир 8-й авиационной дивизии на другое утро приказал нам пятью самолетами без прикрытия истребителей нанести удар по самолетам противника на аэродроме Синявино и после выполнения боевой задачи произвести посадку на аэродроме Сарыбаево[48]. Несмотря на дождь, низкую облачность и раскисшее поле аэродрома, все экипажи взлетели и одиночно пошли на боевое задание. По маршруту к цели облачность понизилась до двухсот метров, а видимость порой была менее километра. Передние стекла кабины заливало дождем, и ориентироваться можно было только через открытые боковые форточки. Два раза мы заходили на цель, но не обнаружили ни аэродрома, ни самолетов противника, да и в том, что это было Синявино, сомневались и я, и Желонкин. Набрать высоту и уточнить общую ориентировку было невозможно. Тогда мы начали искать запасные цели. Через некоторое время уточнили ориентировку и обнаружили колонну автомашин с артиллерией на дороге Черная Грязь — Высокиничи. Но бомбить с высоты сто пятьдесят метров невозможно, так как самолет подорвется на собственных бомбах. Уточнив курс вдоль дороги, набираем в облаках высоту пятьсот метров, сбрасываем бомбы по цели по расчету времени и берем курс на свой аэродром.

В районе Серпухова пытаюсь осторожно пробить облака вниз, но безуспешно. Высота сто метров, а земли не видно. Снова набираем безопасную высоту и летим в сторону аэродрома. Наконец, между Каширой и Коломной мы вышли под облака, увидели Оку и взяли курс на Сарыбаево. Мещерские леса, над которыми мы летели, под дождем выглядели мрачно и совсем не радовали глаз. Озера, леса, болота без конца.

Несмотря на усталость, мягко сажаю самолет на незнакомый аэродром Сарыбаево. Поверхность летного поля была почти такой же вязкой, как в Гридино, только ее еще не успели размесить колесами самолеты. На стоянку заруливаю почти на полном газу. Выключив моторы, мы укрылись от дождя под крылом самолета и стали ждать автомашины.

— Не ждите, здесь машины ходят с трудом. Пойдемте в столовую, — пригласил нас проходивший мимо штурман третьей эскадрильи И. Г. Шулико.

Не успели мы отойти от самолета и триста метров, как увидели вынырнувший из-под облаков немецкий бомбардировщик Ю-88, заходивший бомбить аэродром. Мы побежали в сторону от линии курса вражеского бомбардировщика, но, увидев, как с него посыпались бомбы, бросились в ближайшую щель. Щель была неглубокой и наполовину заполнена водой. Чтобы не окунуться в воду, каждый завис над водой, упершись руками и ногами в стенки щели. Но, по мере того как завывание бомб и взрывы приближались к нам, руки слабели, и мы оказались в ледяной воде. После бомбежки разделись, выкрутили мокрое обмундирование и пошли в столовую. Там не было ничего горячего. Спасибо, что хоть дали по куску хлеба и по несколько долек колбасы.

Разместили нас в заброшенном изъязвленном временем доме, срубленном из толстых бревен. Такие дома из полуметровых бревен я видел только в Нижнем Тагиле. На полу было немного соломы. Мокрые, дрожащие от холода Желонкин и Монзин начали превращать в дрова какие-то доски, а я растопил печь. Вскоре у жарко горящего огня расселись остальные экипажи, рассказывая друг другу перипетии выполненного боевого вылета.

Штаб полка на аэродром еще не перебазировался, и докладывать о результатах удара, кроме командира эскадрильи Лесняка, было некому. Из донесений летного состава стало ясно, что особенно отличились в этом боевом вылете экипажи летчиков Митина и Лантуха. Они все же нашли аэродром противника и штурмовым ударом сожгли на нем два фашистских самолета Ю-87[49].

На следующий день, поддерживая обороняющиеся войска 49-й армии, экипажи полка одиночными самолетами без прикрытия истребителей нанесли первый удар по колонне автомашин противника на дороге от Малоярославца к реке Протве и по скоплениям войск в Добром, Угодском заводе и Воробые. Второй удар наши бомбардировщики нанесли по фашистским самолетам на аэродроме Фатяново. На вражеском аэродроме экипажи полка застали одиннадцать истребителей и, действуя с высоты шестьсот метров, уничтожили три Ме-109[50]. В этих боевых вылетах смело и дерзко действовали экипажи Лесняка и Устинова. После бомбометания они с бреющего полета штурмовали фашистские войска почти до полного израсходования патронов, а от атак истребителей уходили в облака.

Разведка дорог, проведенная вместе с ударами по противнику, показала, что немцы подтягивают танки, артиллерию и мотомехвойска от Высокиничей к Серпухову, а также в направлениях Тарусы и Алексина.

В ночь на 25 октября три наших экипажа бомбардировали и проштурмовали из пулеметов скопление войск и автомашин западнее Алексина, автоколонну с артиллерией — на дороге от Петрищева на Тарусу. После этого боевого вылета не вернулся на аэродром экипаж старшего лейтенанта Аниканова Я. М. со штурманом эскадрильи старшим лейтенантом В. А. Чередником[51].

В конце октября танки и пехота противника вели наступление с целью прорвать оборону наших войск в направлении Серпухова. Войска 49-й армии упорно оборонялись на рубеже Буриново, Воронино, Дракино и далее по Оке до Алексина.

Полку была поставлена задача в ночь на 29 октября оказать максимальное содействие обороняющимся войскам ударами по подходящим резервам и артиллерии противника на огневых позициях. На трех исправных бомбардировщиках наши экипажи сумели выполнить по три боевых вылета, нанеся удары по скоплению танков и пехоты противника на южной окраине Ложкино у Тарусы и западнее Высокиничей. Нашему экипажу в первом вылете была поставлена задача уничтожить железнодорожный эшелон на станции Ферзиково.

Пролетев ярко освещенную пожарами, взрывами и ракетами линию фронта на Оке в темноте, мы сразу не нашли станцию Ферзиково, но потом от Калуги мы точно вышли на цель и нанесли бомбардировочный удар, в результате которого на станции произошел сильный взрыв и возник пожар[52].

Второй удар наш экипаж нанес по артиллерийской батарее северо-западнее Тарусы. Цель нашли быстро. Вокруг Тарусы кипел ожесточенный бой. Ока была красной от зарева пожаров и взрывов. Батарея противника вела огонь. После нашего удара огонь прекратился. Взошла луна, и видимость улучшилась.

В третьем вылете мы бомбили скопление войск в лесу западнее Высокиничей. После удара наблюдали только взрывы своих бомб в лесу. От цели взяли курс на восток. Летели на высоте двести метров. Под самолетом мчались поля, овраги и перелески. Дрожали холодные звезды. В форточки кабины врывался тугой ледяной воздух.

Аэродром Сарыбаево окончательно раскис, и 29 октября утром полк перебазировался на аэродром Григорьевское, расположенный в двадцати пяти километрах от Луховиц. Григорьевское — средних размеров деревня, три крепких добротных рубленых дома. Жители, в основном бывшие железнодорожники, ушедшие на пенсию и осевшие после службы в деревне.

Аэродром большой, но открытый, не имеющий вокруг ни леса, ни кустарника. Самолеты рассредоточили по окраинам летного поля без маскировки. На фоне грязи и жухлой травы самолеты на аэродроме просматривались плохо.

Командование 49-й армии осталось довольно результатами действий наших бомбардировщиков в прошлую ночь. Сразу после посадки собрали летный состав, и нам объявили приказ командующего ВВС 49-й армии, в котором всем экипажам полка объявлялась благодарность за отличное выполнение боевых задач[53].

В полку осталось шесть самолетов. Вечером нашему экипажу и экипажу Карповича приказали в ночь на 30 октября произвести разведку погоды и попутно бомбардировать войска противника западнее реки Протвы и у Тарусы.

Моросил дождь. После взлета сразу попали в облачность на высоте триста метров. Вышли под облака и взяли курс на Серпухов. После пролета Каширы началось обледенение. Снег с дождем забил переднее стекло. С винтов начали срываться куски льда и пушечными ударами бить по фюзеляжу. И хотя до линии фронта оставалось всего пятнадцать километров, посоветовавшись с Желонкиным, я решил возвращаться. Обледеневший самолет стал плохо слушаться рулей. Для того чтобы лететь без снижения, пришлось моторам давать почти полный газ. Видимость — только через боковые форточки. С трудом находим аэродром и с ходу на увеличенной скорости заходим на посадку. Приземлились благополучно.

Заслушав мой доклад, командир полка отменяет дальнейшие боевые вылеты. Долго ждем на старте самолет Карповича, включив посадочные прожектора, но он так и не возвратился. Очевидно, после того, как бомбардировщик обледенел, он потерял управление и разбился[54].

Для выполнения боевых задач в трудных оборонительных боях под Москвой необходимо было поддерживать у личного состава решимость победить врага и стремление к самоотверженности при выполнении боевых заданий.

Наши партсобрания, работа командиров, комиссаров и агитаторов направлялись на эти цели.

На партийном собрании 2 ноября младшему лейтенанту Устинову вручали партийный билет. Устинов обещал в каждую ночь выполнять как можно больше боевых вылетов и уничтожать фашистов и их боевую технику.

По докладу комиссара Куфты о задачах коммунистов в связи с грозной обстановкой под Москвой собрание приняло решение усилить удары по врагу, а наш экипаж и экипаж Устинова взяли обязательство в каждый боевой вылет брать не по шестьсот килограммов бомб, как было положено по норме, а по тысяче килограммов[55].

Выступая при обсуждении доклада, Лесняк сказал:

— Родная Москва для нас все, и я клянусь защищать ее своей грудью.

Лесняк сдержал свою клятву в боевых вылетах и всем своим последующим поведением, оставшись защищать Москву даже тогда, когда полк был направлен на перевооружение.

Вечером наш экипаж получил задание произвести воздушную разведку войск противника на дорогах Кузьмищево — Таруса и от Ферзиково на восток. Погода не благоприятствовала полетам на боевые задания: низкая облачность с обледенением и ограниченная видимость. Но летчики полка привыкли к осенней погоде в Подмосковье. Надо было помочь наземным войскам. Это все понимали. По прогнозам метеорологов, над аэродромом высота облачности четыреста метров, а западнее Серпухова ожидается повышение до шестисот метров.

После взлета по маршруту к цели летим под облаками. Постепенно облачность понижается, и к линии фронта мы подлетаем уже на высоте двести метров.

— Штурман, видишь, как оправдывается прогноз метеорологов.

— Ничего, командир. Это осень, а она, как капризная женщина. Никогда не узнаешь, что у нее на уме, — отвечает Желонкин.

Выходим в район боевых действий. Юго-западнее Серпухова идет бой. Линия фронта хорошо освещена залпами «катюш» и взрывами снарядов. Дорога от Кузьмищева на восток выглядела пустынной, а от Ферзикова на Тарусу двигались автомашины и повозки. Отбомбив и проштурмовав эту цель, мы, ориентируясь по Оке, возвратились на аэродром. На другой день погода еще больше ухудшилась. Понизилась температура, и моросил дождь. Нашему экипажу снова поставили задачу бомбардировать колонну войск противника на дороге Ферзиково — Таруса. Я приказал подвесить на самолет, кроме шести стокилограммовых бомб в люках, еще две двухсотпятидесятикилограммовые бомбы под крыльями. Всего под самолетом висело тысяча сто килограммов бомб. К двадцати двум часам дождь прекратился, и мы начали взлет.

Самолет долго бежал, и в конце аэродрома его пришлось слегка «подорвать», чтобы отделиться от земли. Сразу же за Коломной началось обледенение. Куски льда, срываясь с винтов, выстрелами били по самолету, пугая штурмана. Начала падать тяга. Чтобы сохранить тягу, перевожу винты с большого шага на малый и обратно. Это помогает сбросить с винтов часть льда. Бомбардировщик становится все тяжелее и тяжелее и вяло реагирует на рули.

— Давай курс на аэродром, — приказываю штурману и начинаю разворот.

От обледенения самолет начал терять высоту. Лечу с полным газом на наивыгоднейшей скорости с небольшим снижением. На посадку захожу на этой же скорости, не сбавляя газ, так как инстинктивно чувствую, что если немного сбавить газ, то самолет потеряет скорость и упадет. Приземляю самолет с полным газом на колеса на скорости двести километров в час. Бомбардировщик долго бежит и, миновав аэродром, подпрыгивает на пашне. Наконец, мне удается его остановить. Отрулив немного в сторону, выключаю моторы, спрыгиваю с крыла и падаю в изнеможении на землю[56]. Несколько минут лежу лицом вниз. Вдруг сильный удар о землю около головы заставляет меня вскочить на ноги. «Неужели это сорвалась с держателя двухсотпятидесятикилограммовая фугаска?» — мелькнуло в сознании. Осторожно ощупываю большой предмет, лежащий поперек самолета. Оказалось, что это глыба льда толщиной до двадцати пяти сантиметров, свалившаяся с передней кромки крыла, после того как на земле она подтаяла. Прибежали инженер эскадрильи Углов и техники с вопросами:

— Что случилось? Почему вернулся?

Молча даю им пощупать глыбы льда, упавшие с передней кромки крыла. В это время на посадку заходит еще один самолет. На старте включены оба прожектора, но самолет падает, не долетев до аэродрома, разбивается и горит. Это все из-за обледенения.

Наконец, наступила хорошая погода. Ночью небо вызвездило, и с 5 на 6 ноября экипажи полка на трех исправных самолетах выполнили по три боевых вылета, уничтожая живую силу и технику врага на подступах к Серпухову и Тарусе. Одновременно мы вели воздушную разведку в интересах войск 49-й армии.

В этих действиях особенно отличился комиссар эскадрильи Лучинкин, а также Лесняк и Устинов. Экипаж Лучинкина зажег немецкий бензовоз и уничтожил несколько автомашин у пункта Черная Грязь, а экипаж Лесняка фугасными и зажигательными бомбами уничтожил скопление автомашин в этом районе, а потом до полного израсходования патронов штурмовал войска противника на дорогах и в ближайшем тылу. Устинов со своим экипажем нанес три успешных удара по фашистским войскам, подходившим к линии фронта, полетел на четвертый боевой вылет, но вынужден был возвратиться из-за отказа одного мотора[57].

Под праздник, в ночь на 7 ноября, несмотря на резкое ухудшение погоды и снегопад, экипажи полка нанесли четыре удара по войскам противника на дороге от Черной Грязи до Высокиничей и от Угодского Завода на юго-восток[58].

Боевые действия в эти две ночи были успешными, и командующий ВВС 49-й армии в приказе № 09 от 6 ноября 1941 года объявил благодарность всему личному составу полка за успешное выполнение боевых задач в ночь на 6 ноября[59].

После ноябрьских праздников из-за плохой погоды пять дней мы не летали, а боевые действия на фронте шли все с большим напряжением. Фашистские войска рвались к Москве, пытались овладеть Серпуховом, чтобы отрезать и окружить Тулу, а мы сидели на аэродроме в вынужденном бездействии.

В это время нашему полку поставили задачу бомбардировочными ударами по артиллерии, живой силе и боевой технике противника поддержать контрудар войск 49-й армии севернее Серпухова. В случае встречного наступления противника мы должны были разрушить переправы через реки Нара и Ока южнее Серпухова. Весь день 12 ноября мы изучали цели и готовились к боевым действиям. Каждый горел желанием помочь нашим войскам и был полон жгучей ненависти к фашистским захватчикам. Но контрудар войск 49-й армии, очевидно, откладывался и во второй половине ночи. Несмотря на ухудшение погоды, все экипажи взлетали для нанесения удара по танкам противника в районе Изволь и на ведение воздушной разведки войск противника в районе Алексин, Калуга и Карокезово.

Наш экипаж обнаружил скопление автомашин, танков и солдат северо-восточнее Высокиничей и бомбовым ударом поджег цель. На втором заходе мы проштурмовали это скопление войск противника из пулеметов и установили, что в результате нашего удара горит одна автомашина[60].

В эту ночь не вернулся с боевого задания экипаж летчика Тараканова со штурманом Фадеевым А. П. и стрелком-радистом Сергаковым. После стало известно, что самолет Тараканова над целью был сильно поврежден огнем зенитной артиллерии и летчик произвел вынужденную посадку с убранным шасси в районе города Михайлова.

14 ноября экипажам полка приказали нанести по два удара в целях подготовки контрудара 49-й армии. Командир полка решил вести боевую работу не с аэродрома Григорьевское, поле которого было немного испорчено, а с полевой площадки, расположенной в пятнадцати километрах западнее аэродрома. За час до темноты на площадку выехали машины с ночным стартом, прожекторы, бензозаправщики и бортовые машины с бомбами. Через сорок минут для перелета на площадку взлетели четыре бомбардировщика с экипажами и техниками на борту. С нашим экипажем вылетел техник Крысин. Подлетаем к площадке, но на ней нет никаких посадочных знаков. Летаю по кругу над площадкой в ожидании, что подъедут высланные машины и стартовый наряд разобьет старт. Вместе со мной по кругу летают самолеты Лесняка, Лучинкина и Гладкова. Ночь выдалась темная. Пролетав над площадкой час, пытаемся связаться по радио с полковой радиостанцией, но никто не отвечает. Тогда принимаю решение возвратиться на аэродром Григорьевское и выяснить, в чем дело. Возвращаюсь на аэродром Григорьевское, становлюсь в круг и приказываю стрелку-радисту дать несколько зеленых ракет. На аэродроме старта нет, и никто не отвечает. Наконец минут через сорок с трех сторон аэродрома выстрелили по одной красной ракете. Я понял, что на аэродроме ночного старта нет, и, оценив, что ракеты поданы со стоянок, а в центре летное поле, принимаю решение произвести посадку на аэродром с бортовыми осветительными средствами — ракетами Хольта.

После включения обе посадочные ракеты загорелись под правым крылом самолета, и я повел самолет на посадку. Ракеты хорошо освещают круг местности под самолетом справа. Вот и земля. Выравниваю и выдерживаю самолет до трехточечного положения и после приземления торможу, а в это время вижу, что самолет бежит через штабели ящиков, сбивает их колесами. Что есть силы пытаюсь тормозить. Наконец самолет остановился. Выключаю двигатели, сбрасываю ракеты Хольта, выхожу на крыло и вижу, что самолет стоит среди штабелей бомб, а сброшенные ракеты упали на ящик с бомбами и шипящими струями бьют в бок пятидесятикилограммовой фугаски. Монзин и Крысин, выпрыгнув из кабины, мигом сбросили пылающие ракеты с бомб.

Когда ракеты догорели, начал соображать, что же произошло. Я неправильно определил место центра аэродрома, потому что одна из ракет, выстреленных с земли, была подана не со стоянки, а от штаба полка, находившегося в деревне Григорьевское. В результате этой ошибки мой самолет выкатился в конце пробега за летное поле и вкатился в бомбосклад. Осматриваем бомбардировщик. Никаких повреждений. Только согнута труба выпускной антенны.

Вскоре на аэродром возвратились автомашины и прожекторы, посланные на полевую площадку. Они не смогли проехать туда из-за раскисшей от дождей дороги. Когда выложили ночной старт и включили посадочные прожекторы, произвели посадку и остальные три самолета, летавшие над аэродромом около трех часов.

Быстро начали готовить бомбардировщики к вылету на боевое задание. Командира полка кто-то из дивизии отругал за задержку с вылетом, и он бегал от самолета к самолету, поторапливая техников с дозаправкой топливом и подвеской бомб. Первым должен был вылетать Гладков, но техник Д. никак не мог запустить моторы, жалуясь на разряженный аккумулятор.

— Почему не взлетаете? — срывающимся на крик голосом спросил у Гладкова Суржин.

— Аккумулятор сел, — ответил Гладков.

— Инженер! Техника Д. за срыв выполнения боевого задания отстранить и представить материал на передачу его в военный трибунал. Хватит уговаривать. Враг под Москвой. Несвоевременный выход самолета — это невыполнение боевой задачи, — жестко сказал Суржин.

Через некоторое время принесли другой аккумулятор, запустили моторы, и Гладков направил самолет на старт.

— Ты еще не отстранил техника? — спросил Суржин у инженера полка Римлянда.

— Мне сейчас некем было его заменить. Надо другие самолеты быстрее к вылету готовить, — ответил Римлянд.

— Ты что заводишься? — полупримирительным тоном спросил подошедший комиссар Куфта.

— Самолеты к вылету не готовы, а тут «отстранять». Самолет — это техника. Так можно нас всех отстранить и отдать под трибунал, — ответил Римлянд.

— Конечно, самолет — техника, но ее всегда надо держать в готовности, — произнес Куфта.

Техника Д. под суд не отдали, а остывший Суржин после даже не вспоминал об этом случае.

На мой бомбардировщик подвесили тысячу сто килограммов фугасных и зажигательных бомб. Экипажу была поставлена задача нанести удар по резервам противника в Никольском и поджечь его. После взлета беру курс вдоль Оки на Серпухов. Ночь темная, как опрокинутая черная пропасть. Светлее становится только при подходе к линии фронта. Несмотря на глубокую ночь, ожесточенное сражение северо-западнее и юго-западнее Серпухова не утихало. От голубоватых залпов «катюш», орудийных выстрелов, взрывов, ракет и пожаров над линией фронта было светло. Ослепленные огнями при пролете района сражения, цель — Никольское, мы нашли не сразу, а только с третьего захода. Наносим удар. Очаги огня от зажигательных бомб и загоревшееся строение осветили улицу Никольского и окрестности. Снова заходим на цель на малой высоте. По улице мечутся гитлеровцы, выезжают автомашины. Желонкин бьет по ним из передних пулеметов, а затем стрелок-радист Монзин поливает их пулеметным огнем[61].

Во втором вылете наш экипаж нанес удар по колонне автомашин на дороге Великово — Никольское[62].

Погода начала портиться. Пошел мокрый снег, и командир полка в третий вылет послал только наш экипаж с задачей нанести удар по подходящим резервам противника и произвести разведку погоды в районе боевых действий[63]. По маршруту к цели снег усилился, а видимость временами уменьшалась до километра. С трудом нашли цель и нанесли удар по колонне войск противника. От взрывов наших бомб самолет подбросило и сильно накренило. На какое-то время я потерял пространственную ориентировку, но потом быстро привел бомбардировщик к режиму горизонтального полета и, осторожно развернувшись, взял курс на Серпухов, а затем на свой аэродром. Снегопад усилился, и видимость уменьшилась. С трудом нашли свой аэродром. В непроглядной тьме ночи только на посадочной полосе яростно боролся с темнотой свет прожекторов. Это руководитель полетов, правильно оценив резкое ухудшение погоды, не гасил прожекторы. Как мы были благодарны ему за это!

После посадки в моем самолете обнаружили несколько пробоин от осколков собственных бомб.

При докладе о выполнении задания командир полка спросил меня:

— Как считаешь, можно будет еще выпускать экипажи на задания?

Я ответил, что ни в коем случае выпускать нельзя.

Несмотря на плохую организацию боевых действий в начале ночи, весь летный состав получил большое удовлетворение от результатов своих ударов. Приятно было внести свой боевой вклад в ожесточенное сражение, которое вели наши войска северо-западнее Серпухова. После оказалось, что это был последний боевой вылет нашего полка во время героической обороны Москвы.

Еще два дня экипажи полка днем и ночью дежурили под самолетами в готовности к боевым вылетам, но непрерывный мокрый снег, обледенение и низкая облачность не позволяли подняться в воздух. А затем нашему полку последовал приказ сдать оставшиеся бомбардировщики и отправляться на перевооружение в Казань. Вместе с самолетами командование дивизии забрало из полка три экипажа. Грустно было расставаться с боевыми друзьями: командиром эскадрильи Лесняком, командиром звена Таракановым и летчиком Устиновым.

Вечером Рябов организовал проводы из полка экипажей Лесняка и Устинова. Пришел и майор Курепин. Он тоже убывал из полка в распоряжение управления кадров ВВС.

— Вы, может быть, на меня обижаетесь, но я полюбил ваш полк и всех вас, — сказал Курепин.

— Повоевали мы не очень славно. Теория Дуэ о решающей роли бомбардировочной авиации не подтвердилась, — сказал Лесняк.

— Звонили за границей об этой теории до войны много, но бомбардировочная авиация еще далеко не доросла до того, чтобы самостоятельно решать судьбу современной войны, — согласился Курепин.

— Наш боевой опыт подтвердил некоторые положения по применению бомбардировщиков, записанные в Боевом уставе бомбардировочной авиации, изданном перед войной, но многое, как вы сами убедились, пришлось отбросить, особенно такие рекомендации как высоты действий бомбардировщиков по объектам на поле боя, — сказал Гладков.

— На фронте нам, как участникам и очевидцам, многое было непонятно, хотя мы наглядно видели, как практически осуществлялись задачи и требования, объявленные в речах Сталина и других военных руководителей, и как при этом мы сами воевали. Многое из увиденного не найдет отражения в печати ни сейчас, ни в будущем, — сказал Курепин.

— Хватит стратегии. Хорошо, что в этих боях укрепилась боевая дружба, — ответил Рябов.

— Да, стратегия нам не по зубам, — вздохнул Лесняк и продолжал: — Раньше представление о войне у нас было самое противоречивое. Когда мы летели на фронт с Дальнего Востока, ни я, ни вы и не представляли себе, что фашисты так опасны для нас. Мы все представляли самих себя и нашу авиацию сильнее, а война все поставила на свои места.

— Командир, зачем вы остаетесь здесь? Поедемте с нами получать новые бомбардировщики, — обратился к Лесняку Гладков.

— Нет, Петрович, с вами ехать я не могу, — ответил Лесняк.

— Почему?

— Видишь ли, хоть у меня грудь не большая, но сейчас я должен своей грудью защищать Москву.

— Ты что-то темнишь, командир. При чем тут грудь? — не унимался Гладков.

— Я должен быть здесь, — ответил Лесняк и продолжал: — Желаю вам быстрее перевооружаться, освоить новые самолеты, и тогда мы снова встретимся на фронте.

— А мы желаем вам боевых успехов в новой для вас части, — пожелал я Лесняку.

Потом мы попрощались. Это было прощание навсегда.

19 ноября с утра шел мокрый снег. На открытых автомашинах личный состав полка выехал в Рязань, где мы погрузились в товарные вагоны и отправились на перевооружение в Казань. В связи с уходом Лесняка меня назначили командиром первой эскадрильи.

Итак, первый тур боевых действий полка был окончен. За три с лишним месяца непрерывных боевых действий днем и ночью во взаимодействии с войсками 24-й и 49-й армий полк уничтожил на аэродромах и в воздушных боях 76 вражеских самолетов, 86 танков, множество автомашин, артиллерийских орудий, железнодорожных вагонов и фашистских солдат и офицеров. Но и полк понес тяжелые потери. От истребителей и зенитного огня противника было потеряно двадцать три самолета и пятьдесят пять человек летного состава[64]. По сравнению с другими бомбардировочными полками, действовавшими в обороне Москвы, наш 57-й бомбардировочный полк показал более высокую боеспособность и проявил незаурядную стойкость. Высокая боеспособность и живучесть нашего полка в трудных условиях боевых действий под Москвой обеспечивались высоким уровнем боевой подготовки личного состава, сплоченностью, крепкой дисциплиной, любовью к Родине и жгучей ненавистью к фашистским захватчикам. Недаром перед войной полк завоевал первое место в ВВС Красной Армии и получил приз за высокий уровень боевой подготовки. Даже тяжелейшие потери в первом вылете 8 августа не сломили боевого духа летчиков, штурманов, стрелков-радистов и техников. Летный состав быстро приспособился к условиям боевых действий, успешно выполнял сложнейшие боевые задания и умело преодолевал ожесточенное противодействие истребителей и зенитной артиллерии противника.

Но были и недостатки в организации и ведении боевых действий, основными из которых являлись плохое управление, отсутствие прикрытия бомбардировщиков истребителями, плохая организация взаимодействия, неустойчивая радиосвязь летающих экипажей с командными пунктами. Наземные войска плохо обозначали передний край и обычно делали это после пролета наших самолетов. Местоположение целей для ударов часто указывалось ориентировочно, а иногда по устаревшим разведданным. Но, несмотря на перечисленные недостатки, летный состав, преодолевая трудности, проявлял настойчивость, мужество и самоотверженность при выполнении ударов по врагу.

Многие летчики, штурманы и стрелки-радисты, после того как в бою их самолеты оказывались сбитыми, спасались с парашютами и, проявляя верность воинскому долгу, мужество, преодолевая нечеловеческие лишения, переходили линию фронта, возвращались в полк и продолжали летать и наносить удары по врагу. Техники и инженеры в условиях отсутствия запасных частей, нехватки времени, в холод и под бомбежками всегда поддерживали самолеты в готовности к боевым вылетам. За время боевых действий под Москвой инженерами и техниками было эвакуировано с линии фронта шесть подбитых бомбардировщиков и восстановлено после крупных повреждений в боях шестьдесят два самолета[65].


Выход из-под удара танков | «Все объекты разбомбили мы дотла!» Летчик-бомбардировщик вспоминает | Перевооружение