home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Восстанавливаем силы

Лечу из-под Сталинграда с аэродрома Верхняя Ахтуба в Рассказово. Пассажирами в кабине стрелков — представители штаба дивизии во главе с майором Катеевым и старший инженер полка Римлянд. Под крылом проплывают сначала выжженные сталинградские степи, затем близкие сердцу нивы на Саратовской земле и родная река Хопер. Здесь еще не было войны, но враг уже близко.

В Рассказово в течение двух часов провели рекогносцировку аэродрома и населенного пункта. Аэродром оказался маленьким. Для стоянок самолетов места мало. Условия для размещения личного состава полка и штаба дивизии были тоже неудовлетворительные. Кроме того, на аэродроме не было батальона аэродромно-технического обслуживания.

По возвращении в Верхнюю Ахтубу вечером устно доложил результаты рекогносцировки командиру дивизии Антошкину. Поморщившись после моего доклада, он приказал перебазировать наш полк и штаб дивизии в Рассказово.

Транспорта не было. Штаб, личный состав полка, а также штаб дивизии погрузили на видавшую виды деревянную баржу. Однако два дня не могли достать буксир, который отбуксировал бы ее в Саратов.

Немцы обнаружили, что баржа с личным составом, и по ночам начали ее бомбить. Прилетевший «юнкерс» первый проход над баржей сделал холостой и пошел на следующий.

— Пошел на второй заход. Сейчас будет бомбить, — комментировал действия вражеского бомбардировщика штурман полка Шулика И. Г. Сразу же человек пятнадцать сели в имевшуюся при барже лодку и отчалили к берегу.

— Быстрее лодку возвращайте! — кричали им с баржи.

На втором заходе «юнкерс» сбросил по барже две бомбы, которые разорвались в тридцати метрах от борта баржи, и пошел на следующий заход.

— Лодку, лодку! Лодочку! — кричали с баржи, но переправившиеся на берег оставили лодку и разбежались по бугру. Некоторые начали прыгать с баржи в воду и вплавь добираться до берега. На следующем заходе «юнкерс» сбросил по барже серию из шести бомб, но и они упали сбоку.

Техник Коровников В. Н., доплыв до берега, пригнал лодку к барже, но плыть на берег уже никто не хотел, так как вражеский бомбардировщик улетел.

Наконец буксир выделили. Он подошел ночью, зачалил баржу и потащил ее вверх по Волге. Все вздохнули с облегчением. На следующее утро инженер Белов доложил, что три самолета эскадрильи к перебазированию готовы. Погрузив в бомболюки самолетов оставшееся имущество техников и часть офицеров штаба, я возглавил звено и вылетел в Рассказово. Пассажирами на моем самолете летели командир полка Саломаха и комиссар Куфта. В Рассказово полк не задержался. Полковник Антошкин добился, чтобы штаб дивизии разместили в Тамбове, а наш полк — на аэродроме Орловка в десяти километрах юго-западнее Тамбова.

На полевом аэродроме Орловка имелся всего один барак, в котором разместились личный состав полка и столовая. На совещании руководящего состава командир дивизии Антошкин объявил о том, что дивизия и наш полк вошли в состав формируемого генерал-майором Судцом 1-го бомбардировочного авиационного корпуса. Перед руководящим составом полка Антошкин поставил задачу доукомплектоваться самолетами и летным составом и готовиться для новых боевых действий днем в сложных метеорологических условиях. Затем Антошкин попросил нас высказать свои предложения. Мы с Гладковым предложили заменить на бомбардировщиках американские пулеметы калибра 7,62 мм, которые в боях оказались малоэффективными, на отечественные калибра 12,7 мм, переделать систему бомбодержателей, чтобы на самолет можно было подвешивать до тысячи килограммов бомб.

— Да и американские бомбардировочные прицелы — балалайки — тоже целесообразно заменить на советские оптические прицелы, — предложил Желонкин.

Комиссар Куфта предложил укомплектовать полк хорошо подготовленными летчиками и штурманами, а не выпускниками училищ, которых для полетов в сложных метеоусловиях потребуется готовить целый год.

— Все ваши предложения я учту и постараюсь их реализовать, но вы в полку должны хорошо организовать боевую подготовку, — заключил совещание командир дивизии.

Через несколько дней в полк стали поступать хорошо подготовленные экипажи вместе с самолетами.

Прибывшие на пополнение летчики и штурманы были из постоянного состава летных училищ и имели большой опыт летной работы. В эскадрилью прибыли экипажи Черкасова А. Л., Аввакумова, Ширана, Чепышева, Смородинова М. П. и Пузанского. Среди новых летчиков особенно выделялись Ширан и Черкасов, прибывшие с должностей командиров звеньев, и Пузанский, прибывший с должности заместителя командира эскадрильи.

Ширан, спокойный, немногословный, отлично пилотировал самолет днем и ночью, в простых и сложных метеоусловиях и обладал развитыми командирскими качествами.

Черкасов был очень опытный и способный летчик. Закончив летное училище, он был оставлен на инструкторской работе и при всех своих талантах не продвинулся по службе выше командира звена. В нашем полку ему представлялись возможности роста и продвижения. Стройный и подтянутый, Черкасов был всегда щегольски одет. В эскадрилье он показал глубокие знания теории и практики полетов, правильное понимание тактики бомбардировщиков, эрудированность в вопросах военной истории и особенно истории военной авиации. Когда я поручил ему провести занятия с летчиками по особенностям техники пилотирования бомбардировщика, он провел их с блеском. Не понравилось мне только то, что Черкасов, считая себя, не без оснований, выдающимся летчиком, немного свысока смотрел на летчиков-сержантов, считая их слабыми, недостаточно умелыми и смелыми.

Пузанский, немножко мешковатый, опытный летчик и командир, уставший от курсантов, добрый и улыбчивый, выглядел добродушным, но староватым, и Рудь не замедлил сострить при первом же знакомстве в столовой:

— Куда ты, дедушка, прилетел? Здесь печки нет. У нас воевать надо.

На что Пузанский добродушно ответил:

— Обойдусь, ребята, и без печки, надеюсь, что в бою согреюсь. А воевать, ребята, сумею и вас не подведу.

— Тогда держись, дедушка. «Мессера» огоньку поддадут, — в тон смеялся Рудь.

После знакомства с прибывшим летным составом началась боевая подготовка с целью отработки техники пилотирования самолета по приборам, ночью, бомбометания, слетанности и сколоченности звеньев и эскадрильи. За август провели пятнадцать летных дней и ночей.

В конце августа из эскадрильи забрали для комплектования ночного истребительного полка на самолетах А-20Б командира звена Митина и моего заместителя старшего лейтенанта Медведева. Вместо Медведева заместителем командира эскадрильи назначили Пузанского, а вместо Митина я рекомендовал старшего лейтенанта Черкасова.

Когда Черкасову объявил приказ о назначении, он поблагодарил за доверие и сказал:

— Есть, товарищ командир, буду командовать комсомольцами.

Я сказал Черкасову, что летчики его звена Девиченко Н. И. и Черепнов В. А. не пай-мальчики, они имеют боевой опыт, а его задача — научить их пилотировать самолет так же блестяще, как пилотирует он сам и летчики Смородинов и Аввакумов.

— Это непосильная задача, — ответил Черкасов.

На что я сказал, что на фронте непосильных задач не существует.

1 сентября во главе девяти бомбардировщиков эскадрильи я вылетел в Москву на завод для замены американского вооружения на советское. Посадку произвели на Центральном аэродроме и сдали самолеты на 81-й авиационный завод, расположенный на окраине аэродрома. На заводе на наши бомбардировщики устанавливали новые турели с крупнокалиберным пулеметом, оптический прицел и советские бомбодержатели, что увеличивало в два-три раза возможности каждого самолета по силе бомбового удара и значительно повышало мощь огня и обороноспособность бомбардировщиков в бою с вражескими истребителями.

В конце первой декады сентября меня вызвали в управление главного инженера ВВС и поставили задачу провести испытания ночного истребителя с радиолокационной станцией, созданного на основе бомбардировщика А-20Б. При испытаниях мне надо было снять летные характеристики и сделать заключение о маневренных и взлетно-посадочных качествах переделанного самолета. Указания по снятию характеристик и составлению отчета о результатах испытания я должен был получить у начальника летно-испытательной станции 81-го завода, а результаты испытаний представить в ВВС.

Начальник летно-испытательной станции встретил меня очень любезно, снабдил всякими учетными и отчетными бланками и, познакомив с находившимися в комнате авиаконструктором Ильюшиным и летчиками-испытателями В. К. Коккинаки и В. А. Степанченком, выразил надежду, что они расскажут мне, как надо вести испытания.

Комбриг Коккинаки к моей просьбе рассказать, как провести испытания, отнесся холодно, сославшись на занятость, а Василий Андреевич Степанченок был очень любезным и отзывчивым. Рассказав, как целесообразно построить испытания и произвести замеры летных характеристик самолета, Степанченок помог мне составить план испытаний, в котором все задачи я распределил по полетам. Когда, после первого испытательного полета, мы с Желонкиным заполняли бланки-отчеты, подошел Степанченок, поинтересовался тем, как прошел полет, а потом предложил свои услуги — провести остальные испытательные полеты вместо меня и дать мне возможность побольше побыть в Москве. Я с радостью принял это предложение. Но на другое утро меня вызвали в ВВС, крепко отругали за самовольную передачу испытаний Степанченку и приказали все испытательные полеты произвести самому.

Когда я сообщил Степанченку о запрещении и извинился перед ним, он сказал, что раньше предполагал, что так и будет, и с горечью махнул рукой. Вечером после полетов, чтобы смягчить неприятное впечатление от запрещения, я пригласил Степанченка в ресторан.

Вскоре в компании со Степанченком и Желонкиным ужинали в полупустом зале ресторана «Арагви». Сказав, что ему всю жизнь не везет, Степанченок рассказал, что его отец был советским служащим на КВЖД. В Манчьжурии, где он жил с отцом на одной из станций, Степанченок увлекся планеризмом, сам построил планер и без инструктора научился летать на нем. Когда в Советском Союзе узнали об этом, ему разрешили поступить в летную школу. На первых порах в ВВС ему помог Уборевич. Окончив училище, Степанченок работал инструктором на Каче, любил планеризм и первым в мире выполнил на планере «мертвые петли» Нестерова, перевороты, штопор и полет на спине. Но, как он говорил, за «маньчжурское происхождение» его время от времени спрашивали, не завербован ли он японской разведкой и не является ли японским шпионом.

— Вот и здесь не доверяют, запретив испытания этого истребителя, — закончил свой рассказ Степанченок.

— Это не вам не доверяют, а инженеры ВВС хотят, чтобы испытания провел летчик, имевший опыт полетов на подобных самолетах, — успокаивал Степанченка Желонкин.

Когда мои испытательные полеты приближались к завершению, произошло чрезвычайное происшествие. Самолет, который я испытывал, располагался на стоянке рядом с самолетом Ил-4, который испытывал Коккинаки. Когда Коккинаки вырулил на старт на самолете Ил-4, ему не разрешили вырулить на взлетную полосу. Причиной запрещения было ожидание на посадку специального самолета из США. Простояв полчаса у старта, раздраженный Коккинаки резко порулил самолет обратно на стоянку. При заруливании на место он не удержал на тормозах самолет и винтом своего левого мотора отрубил хвост моему самолету.

На происшествие сбежались представители 81-го завода и командование Центрального аэродрома. Причиной происшествия было то, что за время руления на старт и со старта на самолете Ил-4 Коккинаки был израсходован весь воздух в тормозной системе. Коккинаки решил без тормозов на моторах поставить самолет на стоянку. Это ему не удалось и привело к происшествию.

Коккинаки не выдвинул к акту никаких возражений и, бегло просмотрев его, подписал. Оценивая характер повреждений испытываемого самолета, я предположил, что их можно восстановить не ранее чем через неделю. Каково же было мое удивление, когда на другой день я увидел свой самолет с новым хвостом. Техник самолета доложил, что после осмотра самолет через полчаса будет готов к испытательным полетам. Инженеры завода рассказали мне, что по просьбе Коккинаки директор завода выделил бригаду рабочих, которая за ночь сделала к самолету новый хвост. А Коккинаки порвал ранее составленный на происшествие акт.

Пребывание в Москве я использовал для того, чтобы получить орден Красного Знамени, которым был награжден приказом командующего Западным фронтом генерала армии Г. К. Жукова в ноябре 1941 года. В наградном отделе Президиума Верховного Совета СССР, куда я обратился, нашли приказ, дали мне направление на фотографирование и пригласили 4 сентября прибыть в Кремль для получения ордена.

Сдав пистолет и получив пропуск в бюро пропусков у Спасской башни Кремля, направился в круглый зал Верховного Совета. В Кремле по дороге в зал контролеры несколько раз еще проверяли пропуск и спрашивали, есть ли оружие.

В круглом зале собралось около ста двадцати человек. Среди них была и небольшая группа партизан во главе с Ковпаком. Секретарь Президиума Верховного Совета Горкин ознакомил собравшихся с порядком вручения орденов и строго наказал не жать руку М. И. Калинину, а только легко притронуться к ней. Затем он спросил, кто будет выступать с ответным словом. Вызвался батальонный комиссар.

Вошел Михаил Иванович Калинин. Был он очень худой, с лицом зеленовато-серого цвета. Волосы у него спадали на обе стороны головы. Поздоровавшись, Калинин приступил к вручению наград. Первым Золотую Звезду Героя Советского Союза получил Ковпак, и награды были вручены его спутникам. Вручая награды, Калинин каждому находил слова ободрения.

Когда все награды были вручены, слово был предоставлено батальонному комиссару. Он в своем слове благодарил партию, Сталина и Калинина за полученные награды и обещал, не щадя жизни, также громить немецких захватчиков, как их громили.

От этих слов Калинин вскочил с места и начал ходить вдоль стола. Глаза его заблестели гневом, и, как только батальонный комиссар закончил речь, Калинин подошел к трибуне и, обращаясь к награжденным, спросил: «Вы так же будете громить немцев, как их громили? Плохо, очень плохо вы их громили. Немцы окружили Ленинград, их армии стоят под Москвой, дошли до стен Сталинграда и занесли сапог над Кавказом. А вы будете их так же громить, как громили? Над Россией нависла смертельная опасность. Фашистских захватчиков надо громить не так, а в сто раз сильнее, лучше для того чтобы остановить, уничтожить и погнать с нашей земли. Если сегодня я вручаю вам ордена и медали, то не за то, что вы хорошо воюете, а за то, что каждый из вас в этих боях проявил личную храбрость и мужество. А воюете вы очень плохо». И так Калинин сек нас в течение примерно десяти минут. Все опустили головы. Мне хотелось провалиться от горьких, но правдивых слов Калинина. Закончив речь, Калинин предложил с ним сфотографироваться. Сначала с Калининым фотографировались партизаны, а потом авиаторы. Уходили мы после награждения как побитые, но с желанием оправдать доверие Родины и усилить удары по наглому врагу.

Перевооружение наших самолетов на заводе заканчивалось. Закончил и я испытательные полеты на ночном истребителе и результаты доложил инженерам ВВС. Перед отлетом в Тамбов меня пригласили в бухгалтерию завода, где мне начислили за испытательные полеты около восьми тысяч рублей, четыре тысячи получил Желонкин и около двух тысяч — стрелок-радист Наговицин. Эти деньги были большой неожиданностью.

Вернувшись в Орловку в последней декаде сентября, начали интенсивные полеты на боевую подготовку с целью отработки техники пилотирования по приборам днем и ночью, самолетовождения с новым для нас радиополукомпасом и бомбометания с новым бомбардировочным вооружением.

Так как в дырявом бараке в Орловке жить было холодно, 57-й полк перебазировался на Тамбовский аэродром, где личный состав разместили в казармах, и мы продолжали полеты на боевую подготовку.

В конце сентября всему личному составу полка, участвовавшему в боевых действиях летом 1942 года на Юго-Западном направлении, были вручены боевые награды. Всего было награждено шестьдесят пять человек. Ордена и медали вручал первый секретарь Тамбовского обкома ВКП(б). Я получил второй орден Красного Знамени. После награждения личный состав полка вместе с командованием дивизии и представителями обкома сфотографировался на память у обелиска «Кадры решают все». Вечером в столовой был торжественный ужин.

После ужина Журавлев, начистив сапоги и с гордостью поглаживая новенький орден Красного Знамени, сказал Муратову:

— Пойдем к девчонкам.

— Пошли, только берегись! Ирка скажет, что на груди твоей широкой мерцает орден одинокий, — сказал Муратов.

— А про тебя Ленка тоже скажет, что на груди твоей могучей одна медаль висела кучей, — сказал Журавлев.

— Положим, не медаль, а орден Красной Звезды, и надеюсь, что в следующий раз получу орден Красного Знамени, — с обидой ответил Муратов.

— Ладно, не дуйся. Пошли.

В середине октября меня на самолете вызвали в Москву к генерал-майору авиации Судец. Причина вызова была неизвестна. Провожая наш экипаж в Москву, командир дивизии Антошкин инструктировал меня о том, чтобы я не сказал что-нибудь лишнее и не соглашался ни на какие назначения.

Штаб первого бомбардировочного авиационного корпуса находился недалеко от Академии имени Жуковского и размещался в вилле «Черный лебедь».

Генерал Судец принял меня в большом кабинете на втором этаже. У него было лицо запорожца, отражавшее украинские и запорожские черты, властный взгляд черных глаз, лысый череп и зычный голос. Он спросил меня, как идет подготовка новых и старых экипажей. Особенно интересовался результатами бомбометаний с отечественными оптическими прицелами и результатами стрельб. Я доложил ему, что бомбить стали значительно лучше, а стрельб не выполняли, так как для стрельб нет полигона.

— Передайте Антошкину, чтобы немедленно опахали участок местности на краю одного из полевых аэродромов, обозначили цели и чтобы все экипажи отстрелялись как с передних, так и с задних пулеметов, — сказал Судец.

Затем Судец, сообщив мне, что хочет переучиться и самостоятельно вылететь на самолете А-20Б, выбрал меня инструктором и спросил, как, по моему мнению, это лучше сделать.

Я предложил ему прочитать инструкцию по пилотированию и эксплуатации самолета, а затем изучить кабину летчика и вылететь самостоятельно на нашем аэродроме без всяких провозных, так как самолета с двойным управлением нет. Согласившись с моим предложением, генерал Судец пообещал через день-два прилететь к нам и отпустил меня.

Через два дня Судец прибыл на наш аэродром.

— Рассказывай оборудование кабины, — сказал Судец, когда мы по стремянкам поднялись на самолет. Я рассказал. — Теперь слушай, я тебе перескажу про кабину, а ты поправляй, если ошибусь.

Оборудование кабины и порядок его использования генерал рассказал полно и без ошибок.

— Ну, Осипов, расскажи мне теперь порядок запуска моторов, выруливания, взлета, полета по кругу и посадки, — приказал Судец.

Я подробно все рассказал. Судец пересказал мне все дважды.

— Давайте парашют, — приказал генерал.

Ловко надев парашют, Судец запустил моторы и отпустил меня с плоскости самолета. Связавшись по радио со стартовым командным пунктом, Судец вырулил, взлетел и на «отлично» произвел полет по кругу. Выйдя из самолета, он улыбаясь спросил:

— Капитан, какие у вас будут замечания по первому самостоятельному полету генерала?

— Никаких. Все без замечаний, — ответил я.

— Спасибо тебе, Осипов. Что же ты не научишь летать на боевом самолете своего командира дивизии? — спросил Судец.

Я понял, что этот вопрос был упреком полковнику Антошкину, стоявшему рядом, и промолчал.

— Мы с командиром дивизии поедем обедать, а ты, Осипов, подбери мне самолет, техника, штурмана и радиста для полета в Куйбышев и Москву. Штурмана и радиста я тебе верну, а самолет и техника оставлю у себя. Теперь, как командир корпуса, я буду летать на этом самолете, так что оформите и все необходимые документы.

Через час генерал Судец улетел на боевом бомбардировщике в Куйбышев. С ним полетели Желонкин и Наговицин. А техником я выделил ему наиболее педантичного и аккуратного Буненкова. Через несколько дней Желонкин и Наговицин вернулись в полк.

Интенсивными полетами на отработку бомбометаний и стрельб по наземным целям мы завершили подготовку эскадрильи к боевым действиям.

Подводя итоги боевой подготовки на торжественном собрании эскадрильи, посвященном празднованию годовщины Великой Октябрьской революции, я отметил, что все экипажи готовы к боевым действиям в простых и сложных метеорологических условиях днем, а половина экипажей эскадрильи готовы и к действиям ночью.

Октябрьские праздники на Тамбовском аэродроме прошли весело. Был концерт, танцы и праздничный стол.


От Оскола к Волге | «Все объекты разбомбили мы дотла!» Летчик-бомбардировщик вспоминает | В небе под Сталинградом