home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Изгой

И что им не спится в такой небожеский час? Все четверо опять за столом — на сей раз завтракают. Патрик сделал французские тосты, подал с крем-фрешем и малиной, для которой не сезон, на веджвудских тарелках сугробы сахарной пудры, как в ресторане. Малина прилетела аж из Мексики.

Бриджет и Тим бестревожно спали, а вот Луиза много часов провела на месте катастрофы. Из нее как будто все соки выжали, зато Патрик, хоть и оперировал всю ночь — в операционную вкатывали жертву за жертвой, — оставался бодр и весел. Мистер Все-Починю.

Луиза налила себе кофе и оглядела красную малину на белой тарелке — капли крови на снегу. Сказка. От усталости тошнило. Она застряла в кошмаре, как в том фильме Бунюэля, где все садятся есть, но никак не могут приступить к еде,[91] только с Луизой все наоборот: еда есть, но она не может ее в себя впихнуть.

Бриджет когда-то закупала модную одежду для сети универмагов, хотя если сейчас на нее посмотреть — не догадаешься. Сейчас она в яркой тройке, вероятно очень дорогой, но с таким узором, словно взяли флаги нескольких стран, которых и на карте-то не найти, порезали на куски, а потом дали слепцу, чтоб он их опять сшил.

Тим был главной шишкой в крупной бухгалтерской компании и пользовался «роскошью ранней пенсии».

— Я вдова гольфиста, — сказала Бриджет, скорчив трагическую гримасу.

Бриджет не сказала, на что теперь тратит время, а Луиза не спросила, заподозрив, что ответ ее взбесит. Патрик — хороший ирландец, Бриджет — плохая ирландка.

— Мексиканская малина, — сказала Луиза. — Это же ахинея? А вы говорите — углеродный след.

— Нет-нет, Луиза, еще только утро, — сказал Тим, жеманно поднеся руку ко лбу. — Давай не будем говорить за завтраком о том, сколько миль проезжает еда.

— А когда же об этом говорить? — спросила Луиза.

Угадайте-ка, кто в этой семейке самый строптивый.

— Луиза в юности не бунтовала, — пояснил Патрик. — Теперь наверстывает, как выясняется.

Он засмеялся, и Луиза смерила его долгим взглядом. Это вот что — снисходительность? Конечно, так оно и есть, мятежной юности ей не выпало, потому что трудно взбрыкивать, когда твоя собственная мать заваливается в дом за полночь (если вообще заваливается) и выблевывает все нутро, как образцовый взбунтовавшийся подросток. Луиза повзрослела раньше большинства сверстников. Теперь наверстывает. Как выясняется. Отца у нее толком не было — одна ночь на Гран-Канарии, пожалуй, не в счет; может, в этом и прелесть Патрика? Может, она подсознательно разглядела в нем фигуру отца, которого никогда не имела, — вот, значит, как Патрик прорвался сквозь ее баррикады и к ней под одеяло? Ну и что мы получаем в итоге — комплекс Электры?

— По-моему, разговаривать о политике потребления — вовсе не бунт, — сказала она Тиму. — А ты как думаешь?

Пока тот подбирал ответ, Луиза повернулась к Патрику:

— Французские тосты. Они же гренки с яйцом, как обычно называли их мы, представители низших классов. — Лучше бы просто вилкой его ткнула, ну?

— Отец всю жизнь проработал на Дублинскую корпорацию,[92] — доброжелательно ответил Патрик. — Вряд ли мы принадлежим к высшим эшелонам общества.

Он ирландец, его оружие — слова, а Луиза по натуре уличный боец, и на миг — краткий, но блаженный — она представила, как запульнет этим драгоценным французским тостом Патрику в лоб. Патрик ей улыбнулся. Прямо-таки просиял. Она улыбнулась в ответ. Брак — жестокое милосердие.

— Ну, я не знаю, Пэдди, — встряла Бриджет, вторая половина «нас». — Папочка же не дворником работал — он был инспектор. Бреннаны никогда не были из, что называется, низших слоев.

— И да здравствуют буржуи, — сказала Луиза. — Ой, я что — вслух? Извините, не хотела.

— Луиза, — нежно сказал Патрик, положив руку ей на плечо.

— Что — Луиза? — спросила она, эту руку стряхивая.

— Прощай, диета, — сказала Бриджет, доблестно игнорируя всех и впиваясь вилкой в гренок.

Луиза хотела было сказать: Да вы с ней уже давно попрощались, — но все-таки прикусила язык.

— Поешь хоть чуть-чуть, Луиза, — уговаривал Патрик. Ну вот опять — папочка лучше знает. Любовь долготерпит, милосердствует, напомнила себе Луиза. Впрочем, какие брачные консультации даст ей римский женоненавистник первого столетия? — Французские гренки, тосты с яйцом, называй как хочешь, только поешь.

— Жалко, что вчера так получилось, — сказала Бриджет.

— Что из-за поезда ужин сорвался? — переспросила Луиза. — Да, очень жалко.

— Слава богу, что мы поехали на машине, — сказал Тим.

Луиза представила, как льет кофе ему на плешь.

— Я знаю, что это была страшная катастрофа, — чопорно сказала Бриджет. — Бедный Пэдди всю ночь оперировал.

Луиза, понятно, не в счет. А Патрик — святой. Он, заявила Бриджет, спасает людей.

— Обычно он спасает им бедра, — сказала Луиза, и Патрик хохотнул — как будто гавкнул.

В операционной чисто и славно, крови чуть-чуть, пациенты тихие и ведут себя пристойно. Не то что на путях — грязь и тягость, промокла насквозь, видишь оторванные руки-ноги, слушаешь, как люди кричат или того хуже — не кричат. Она держала за руку мужчину, которому прямо на месте ампутировали ногу. Она так и не сняла кольцо с бриллиантом, и грани блестели под мигалками спасателей. Ей не нужно было ехать, но она из полиции, это ее работа.

— А кто занимается расследованием? Железнодорожная полиция? — спросил Тим. Напыщенная бестолочь, можно подумать, понимает, какова процедура.

— Они пришлют заместителя СОРа, — сказала Луиза, не вдаваясь в подробности.

— Старшего офицера по расследованиям, — услужливо подсказал Патрик, когда Тим ответил пустым взглядом. Ну то есть пустее, чем обычно.

— Но ведь теперь есть это… как оно называется… Отделение по расследованиям железнодорожных катастроф?

— Отдел, — вздохнула Луиза. — Оно называется отдел по расследованиям железнодорожных катастроф. Железнодорожная полиция в Шотландии маленькая — она с таким расследованием не справится.

— А поскольку есть погибшие, подключится прокурор, — прибавил Патрик.

— Но почему…

Иисусе Христе в решете. Есть ли предел его занудству?


Луизе плевать, сколько дерьма на нее посыплется, — все лучше, чем общество Бриджет и Тима. Сегодня Патрик вез их в Сент-Эндрюс.[93]

— Я надеюсь, вы не собираетесь играть в гольф? — капризно осведомилась Бриджет.

— Кто его знает, может, и сыграем, — засмеялся Патрик.

С сестрой он был неутомимо добродушен, аж подмигивал весь. Ее это успешно умиротворяло; может, и Луиза научится подмигивать? Что-то не верится.

Патрик коснулся ее руки — тыла ладони костяшками, нежно, будто она больна — вероятно, смертельно.

— Мы подумываем завтра съездить в Гламз.[94] Мы были бы рады, если б ты поехала с нами. Я был бы рад, — тихонько прибавил он. — Я же знаю, ты завтра не работаешь.

— Вообще-то, тут дел навалилось. И я завтра да. Работаю.


— Езжай осторожно, — сказала Луиза, наконец сбегая из-за стола.

— Я всегда езжу осторожно.

— А остальные нет.


До дома Трапперов идти пешком всего ничего, но она поехала.

Если рука сильная, можно, наверное, встать на крыше их с Патриком дома, швырнуть камень — и он приземлится на дорожке к дому Трапперов. Вчера Джоанна Траппер, сегодня Нил Траппер. Два совершенно разных визита по двум разным поводам, но это очень странное совпадение, что с перерывом в два дня нужно зайти и к мужу, и к жене. Совпадение — просто объяснение, которое ждет рождения, сказал ей однажды Джексон Броуди, но, как ни поверни, между выходом Эндрю Декера и нынешними бедами Нила Траппера никакой связи нет. И мало ли что говорил Джексон Броуди — не обязательно это правда. Тоже мне, оракул дедукции.


Дом Трапперов притих и глядел наружу слепыми окнами. Луиза припарковалась возле «рейнджровера» с черным логотипом, выпендрежного зверюги мистера Траппера — вот это угроза планете, посильнее мексиканской малины.

Когда Нил Траппер открыл на звонок, Луиза предъявила ему полицейское удостоверение, бодро улыбнулась — мол, просыпайтесь, поднимайтесь — и сказала:

— Доброе утро, мистер Траппер.

Нил Траппер был потрепан, хотя до измученного недотягивал. Ясно, чем он привлек Джоанну Траппер. Они как негатив и позитив.

«Ливайсы», старая футболка «Ред Сокс» — волк в волчьей шкуре. Луиза чуяла ночной виски, что еще испарялся из его пор. Весь помятый — и лицо, и одежда, словно только вылез из постели, однако в доме пахло кофе, а на кухонном столе валялись пластиковые папки и бумаги: похоже, Нил Траппер всю ночь сводил бухгалтерию. Может, подсчитывал, хватит ли страховки от пожара на уплату налогов.

Стол — большая старомодная штука, так и ждешь, что викторианская кухарка сейчас будет тесто на нем месить. Бриджет и Тим привезли вчера свадебный подарок — выволокли из багажника хлебопечку.

— Хорошая, — сказала Бриджет, — не из дешевых.

Сколько будет прилично подождать, прежде чем отнести ее в благотворительную лавку? Луиза много в чем сомневалась в этой жизни, но готова поспорить на целый дом, что ляжет в могилу, так и не сотворив ни единой буханки хлеба.

Нил Траппер глянул на удостоверение и сказал:

— Старший детектив-инспектор, — сардонически воздев бровь, словно Луизино звание его развлекло.

Голос у него был сиплый, акцент уроженца Глазго, и все вместе звучало так, точно завтракал он сигаретами. Двадцать лет назад Луизе тоже понравилась бы его угрюмость. А сейчас хотелось просто дать ему в табло. Впрочем, теперь ей каждому встречному хочется дать в табло.

— Ничего, если я зайду на минутку? — спросила она, не выходя из роли — бойкая такая. И переступила порог, не успел он возразить. Полиция — это вам не вампиры, им приглашения не требуется. — Я хочу поговорить с вами о пожаре.

— Уже есть рапорт от пожарных? — спросил он. С облегчением — будто ожидал услышать другое.

— Да. Боюсь, пожар был вызван намеренно.

Нельзя сказать, что он всплеснул руками в потрясении и ужасе. Скорее обреченно. Или равнодушно. Удивительно, как тихо в доме. Ни следа доктора Траппер и ребенка. И девочки. Вот что хорошо в железнодорожной катастрофе — если можно о ней так сказать, хотя так сказать о ней нельзя, — она отменила сенсационные истории об освобождении Эндрю Декера и нынешнем местообитании Джоанны Мейсон. В кухню протрусила собака, обнюхала Луизины туфли и хлопнулась на пол.

— Можно поинтересоваться, где сейчас доктор Траппер? — спросила Луиза.

— Можно поинтересоваться, почему вы интересуетесь? — Вопрос его расстроил. Когда говорили о пожаре, Нил Траппер был спокоен как слон, а как о жене заговорили — аж затрясся. Любопытно. Он нетерпеливо вздохнул: — Уехала в Йоркшир, у нее тетя заболела. При чем тут Джо вообще?

— Ни при чем. Я заходила вчера, она не сказала? Я предупредила ее, что освободили Эндрю Декера.

— Вот оно что, — скривился он. — Вышел?

— Да, боюсь, что оно вот. Она вам не сказала? — Но ведь для этого и нужен брак, нет? Делиться самыми страшными, самыми темными тайнами? Может, у Луизы больше общего с Джоанной Траппер, чем поначалу казалось? — Новость о его освобождении просочилась в прессу, я хотела предупредить доктора Траппер, что журналисты опять станут копаться в прошлом. Что, она правда не рассказала вам?

— Она очень торопилась уехать. Пожалуй, удачно совпало. Раз она в Йоркшире, избежит этого срама.

— Вряд ли для журналистов Йоркшир — запретная зона, — сказала Луиза. — Но, наверное, со следа собьет. — Если, конечно, не набегут тетю искать. — Кровная тетя? По отцу или по матери?

— Это что-то меняет?

Луиза пожала плечами:

— Просто спросила.

— Сестра ее отца, Агнес Баркер. Довольны?

— И вам не хворать. — Луиза ухмыльнулась ему. У него на лбу написано «лжец», он ложью весь увит, как палочка карамельная. — Она что-то говорила насчет уехать ненадолго.

Нил Траппер словно внезапно устал. Показал ей на стул за столом, спросил:

— Кофе? — засыпал зерна в дорогую кофемашину, которая умела делать все — и молоть, и молоко взбивать; если попросить вежливо, наверное, и вырастить кофе сможет.

Пахло так прекрасно, что невозможно сказать «нет», — Луиза скорее руку себе отрежет, чем откажется от утреннего кофе. Эта мысль была не к месту. Перед глазами мелькнула прошедшая ночь — Луиза поднимает с путей руку, в отчаянии ищет владельца. Маленькую руку.

— Куда именно в Йоркшир?

— Она в Хозе, — сказал Нил Траппер.

— Куда входит?

— В Хо-зе. Это в Долинах.

Когда Луиза заходила в прошлый раз, Джоанна ни словом не обмолвилась про тетю (впрочем, с чего бы ей?). Может, он прав, тетина болезнь — счастливый случай, тетя удачно подгадала под побег Джоанны Траппер? Очень удобная тетя.


— Итак, — весело сказала Луиза, — знаете ли вы, кому могло прийти в голову сжечь ваше заведение? Может, кто-то зло затаил?

— Я кого только не злил в свое время, — сказал Нил Траппер.

— Вы не могли бы список нам составить?

— Это что, шутка?

— Нет. И нам понадобятся все ваши счета, деловые и личные. И ваши страховые соглашения.

— Вы думаете, я сжег его сам, из-за страховки, — устало сказал он. Сказал, не спросил.

— Так и есть?

— Думаете, я бы признался, если б так и было?

— Сегодня к вам кто-нибудь зайдет с ордером на документы, — сказала Луиза. — Это же вам будет несложно? Документы?

Ей нравилось, когда такие мужики начинали огрызаться, потому что в итоге-то она полицейский, а они нет. Черви, трефы, бубны, пики, ордер. Козыри.

— Нет, — сказал он. — Няма проблем, красота. — Ироническое самоцитирование глезг, какими они были?[95]

Зазвонил телефон, и Нил Траппер уставился на него так, словно телефона в жизни не видел.

— Проблемы, красота? — спросила Луиза.

Он схватил трубку, когда телефон уже переключался на автоответчик, сказал:

— Ничего, если я поговорю? — и, не дождавшись ответа, выбежал с трубкой из комнаты.

Когда он закрывал дверь, Луиза успела разглядеть гостиную за прихожей. Зимняя жимолость и саркококка так и стояли в бело-синем кувшине. Издали они казались мертвыми.


Она взяла кофе, подошла к доске Джоанны Траппер. Доску Луиза уже рассмотрела в прошлый раз, а потом съездила в «Мир офисов» в Хермистон-гейт и купила себе в кухню такую же, но так и не придумала, что бы ей хотелось туда налепить.

На доске Джоанны Траппер висела куча фотографий ребенка и собаки, но лишь один снимок Нила Траппера — с Джоанной Траппер, в отпуске. Оба гораздо моложе и беззаботнее, чем теперь. Была фотография Джоанны Траппер (тогда еще Мейсон) в юности, в спортивном костюме — она грудью прорывает финишную ленту, и другая, где она участвует в Лондонском марафоне, прекрасно выглядит — Луиза бы в таких обстоятельствах выглядела хуже. Еще была фотография Джоанны Траппер, эдинбургской студентки-медички: с торжествующей улыбкой она воздевает кубок, а вокруг люди, и все в одинаковой форме — командной, с аббревиатурой ЭУ-СК. Знакомые буквы, но Луиза не помнила, что они означают. Эдинбургский университет что-то там. Луиза в Эдинбурге получила степень по английскому на четыре года раньше Джоанны Траппер. Курс 1985-го. Целая жизнь прошла. Несколько жизней.

Доска — очень публичный способ записывать свою жизнь. Может, так она уравновешивала сотни образов — своих и своей семьи, — на краткое время заполонивших газеты. Вот моя жизнь, говорила доска, вот я какая. Больше не жертва. А сердце ее, ее тайное «я», где оно хранится? Наверху, в ящике, под замком? Трое детей и мать в черно-белой гамме.

Ну конечно. ЭУ-СК — Эдинбургский университет, Стрелковый клуб. В университете Луиза однажды пошла на свидание (весьма утонченное обозначение того, что произошло) с парнем из ЭУ-СК. Кто бы мог подумать, что когда-то среди студентов-медиков Джоанна Траппер была Энни Оукли.[96] Бегать умеет, стрелять умеет. К следующему разу готова.


Нил Траппер вернулся в кухню потерянный. Кожа нездорово блестит испариной, — может, он алкоголик?

— Еще кофе? — спросил он с покорной гримасой, но затем во внезапном припадке дружелюбия прибавил: — Или желаете малко алкохола?

Вот вам типичный глезга: то угрюмствует, то аж объятья раскрывает. Бодрость эта явно фальшива — он совсем бледен, как бы в обморок не грохнулся. Надо же, как подействовал на человека телефонный звонок.

— Сейчас полдесятого утра, — сказала Луиза, когда Нил Траппер достал из буфета два стакана и бутылку «Лафройга».

— Вот и прекрасно, еще практически ночь, — сказал он, щедро наливая себе на два пальца. Поднял бутылку, посмотрел на Луизу вопросительно. — Давайте разделите с бобылем поправку здоровья.


Лежал Адам, окован [89] | Ждать ли добрых вестей? | Знаменитая Реджи