home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Сама купит цветы[43]

Смотается в город, зайдет к «Максвеллу» на Каслстрит, попросит флориста соорудить что-нибудь поэлегантнее. В голубых тонах, для гостиной — композицию в корзине на подложке, поставить на камин — шпорник-то у них найдется? Или поздновато для шпорника? Не важно, конечно, какой на дворе сезон, — флористы не в саду цветы рвут, а заказывают в голландских теплицах. И в Кении. Цветы разводят в Кении, где, наверное, и людей поить нечем, не говоря уж цветы поливать, а потом эти цветы грузят в самолеты, которые выбрасывают в атмосферу тонны углекислоты. Так не годится, но цветы ей нужны.

Бывают ли цветы нужны? В честь помолвки пошли за кольцом в «Алистир Тейт» на Роуз-стрит, и Патрик сказал ювелиру:

— Этой красавице нужен крупный бриллиант.

Сейчас вспомнить — пошло, а тогда показалось — обворожительно. Ну как бы. Патрик выбрал старый бриллиант в новой оправе — какой несчастный придурок, размышляла Луиза, в стародавние времена выкопал его в сердце тьмы? Теперь ее руки в крови.

Патрик — хирург-ортопед и привык быть за главного.

— Ортопедия — сплошь молотки и стамески. Я — продвинутый столяр, — пошутил он, когда они только познакомились, однако он был виртуоз, мог бы сколотить состояние на частной практике, но целыми днями вставлял пациентам штифты в государственной клинике. («В детстве с конструктором не наигрался».)

Луизе врачи никогда не нравились: поучишься в университете с медиками — больше никогда не доверишься врачу. (А Джоанна Траппер, значит, исключение?) И как они получаются, врачи? Берут детей среднего класса, у которых неплохо с наукой, шесть лет обучают их еще каким-нибудь наукам и потом напускают на людей. А люди — не наука, люди — неразбериха и грязь.

— Ну, можно и так посмотреть, — смеялся Патрик.

Они познакомились из-за несчастного случая — ну конечно, как еще полицейским знакомиться с людьми? Два года назад Луиза ехала по М8 в Глазго на совещание в полиции Стрэтклайда и на другой стороне увидела аварию.

Оказалась на месте первой, прежде «скорой», но чем тут поможешь? Фура въехала в зад маленькой двухдверке, детские сиденья сзади — в лепешку, за рулем была мать, ее сестра-подросток сидела рядом. Машина стояла в хвосте у каких-то дорожных работ перед временным светофором. Водитель фуры не увидел указателя дорожных работ, не увидел хвоста из машин и заметил крошечную двухдверку лишь мельком, влетев в нее на шестидесяти милях в час. Водитель набирал SMS. Классика. Луиза арестовала его на месте преступления. Предпочла бы прямо там и убить. А лучше медленно переехать его же фурой. Она замечала, что становится кровожаднее прежнего (а это кое о чем говорит).

Двухдверку и всех, кто был внутри, расплющило всмятку. Луиза была самая маленькая, самая худенькая и потому («Может, попробуете, босс?») просунула руку в щель, когда-то бывшую окном, — нащупать пульс, пересчитать тела, найти документы. Они и не знали, что сзади были дети, пока Луиза не коснулась обмякшей ладошки. Взрослые мужики рыдали, в том числе и дорожный полицейский, он же офицер по работе с семьями, а старушка Луиза — черствый тертый калач — обняла его и сказала:

— Ну слушай, мы же просто люди, — и вызвалась сообщить родственникам, а это, несомненно, худшая работа на земле. Луиза стала малодушнее. Кровожаднее, но малодушнее.

Спустя неделю она пошла на похороны. Всех четверых. Невыносимо, но надо вынести, потому что людям так положено — терпеть и идти дальше. День за днем брести шаг за шагом. Если б у нее погиб ребенок, Луиза бы эту волынку не тянула — прекратила бы разом, полегче и поаккуратнее, чтоб спасателям потом не возиться.

На семнадцатилетие Арчи хотел уроки вождения, и Патрик сказал:

— Это ты хорошо придумал. Если сдашь экзамены, купим тебе пристойную подержанную лошадку.

А Луиза размышляла, как бы так сделать, чтобы Арчи никогда не садился за руль. Может, удастся залезть в базу данных Агентства по делам водителей и транспорта и как-нибудь приостановить его ученические права? Она старший инспектор, ей не зазорно, — в конце концов, полиция есть аверс преступности.

Водитель машины впереди тоже сильно пострадал, и долгие часы в операционной Патрик собирал ему ногу. Водителя фуры, у которого даже синяков не было, приговорили к трем годам — уже, наверное, вышел. Луиза вырезала бы у него органы без наркоза и раздала приличным людям. Так, во всяком случае, она сказала потом Патрику за чашкой мерзопакостного кофе в столовой для больничного персонала.

— Жизнь случайна, — ответил Патрик. — Только и остается, что осколки подбирать.

Он не полицейский, но их брак не мезальянс. Патрик все понимал.


Он ирландец — оно всегда к лучшему. Мужчина с ирландским акцентом умеет казаться мудрым, поэтичным и интересным, даже если это лишь видимость. Но Патрик таким и был.

— В данный момент — между женами, — сказал он, и она засмеялась. Она не хотела бриллианта, ни большого, ни маленького, но все равно получила. — Сможешь продать, когда со мной разведешься, — сказал он.

Ей нравилось, как он берет все в свои руки, властно так, ереси ее не терпит, но всегда дружелюбен с еретичкой, словно она драгоценна, однако не без изъяна, а изъяны можно починить. Ну конечно, он ведь хирург, он думает, все можно починить. Изъяны не починишь. Она — златая чаша, рано или поздно трещина проявится. И кто тогда подберет осколки?

Она впервые в жизни уступила власть. И что? Почва из-под ног уходит, вот что.

Или букет в столовую. Некрупный и красный. Под красные узоры на ковре. Только не розы. Красные розы подают не те сигналы. Какие сигналы они подают, Луиза толком не знала, но сигналы явно не те.

— Не перенапрягайся, — смеялся Патрик.

Но она всего этого не умела — если не напрягаться, ничего не выйдет.

— Я не умею отношения, — сказала она в первое утро, когда они проснулись в одной постели.

— Не умеешь или не хочешь? — спросил он.

Он сломил ее сопротивление, будто она нервный мустанг. (А вдруг он просто ее сломал?) Шажок за шажком, потихоньку-полегоньку — ага, попалась! Укрощение строптивой. Упрямой как баран. Бараны — мохнатые безропотные твари, они не заслужили такой репутации.

Он-то знал, что делает. Он пятнадцать лет был счастливо женат, а десять лет назад орава подростков в угнанной тачке пошла на обгон на однополосном участке А9 и врезалась в лоб «поло» его жены. Того, кто изобрел колесо, пора призвать к ответу. Саманта. Патрик и Саманта. Вот ее он не смог починить.

Время еще есть — она успеет купить цветы, зайти в «Уэйтроуз» в Морнингсайде, ужин приготовить. Морской судак с зеленой чечевицей, для начала — дважды запеченное суфле из рокфора, лимонные пирожные на десерт. Зачем упрощать, если можно усложнить до предела? Она ведь женщина — значит, говоря строго, способна на все. Суфле из рокфора — рецепт Делии Смит.[44] Взлет и падение буржуазии. Ха-ха. О господи. Что с ней творится? Она становится нормальной.

От усталости все гудело — вот в чем беда-то. (Почему? С чего она так устала?) В прошлой жизни, когда ее красоту еще не поверили размером бриллианта, она бы начислила себе (огромный) стакан, заказала пиццу, вынула контактные линзы, закинула бы ноги повыше и смотрела бы всякую мутотень по телевизору, а теперь носится, как муха синезадая, переживает из-за шпорника и стряпает по рецептам Делии. А вдруг это необратимо?

— Можем отменить, — сказал Патрик по телефону. — Это все мелочи, а ты устала.

Может, ему и мелочи, а ей крупнее не бывает. Сестра Патрика и ее муж приезжают из Борнмута или Истборна, что-то в этом духе. Ирландская диаспора. Вездесущи, как шотландцы.

— Дашь им бутербродов с сыром — или закажем что-нибудь, — сказал Патрик.

Ничем его не пронять. А они что подумают, если она не расстарается? Они пропустили свадьбу, — впрочем, свадьбу все пропустили. Сестра (Бриджет) из-за этой свадьбы и так огорчилась.

— Только мы вдвоем в загсе, — сказала Патрику Луиза, наконец сломавшись и ответив «да».

— А как же Арчи? — спросил Патрик.

— Надо звать Арчи?

— Да, Луиза, он твой сын.

Собственно говоря, Арчи вел себя прилично, держал кольцо, приглушенно, застенчиво хлопал, когда Луиза произносила: «Согласна». Джейми, сын Патрика, не приехал. Он археолог, аспирант, был на раскопках в какой-то богом забытой дыре. Любитель активного отдыха — лыжи, серфинг, подводное плавание; «настоящий мальчик», как выражался Патрик. В отличие от Луизиного мальчика, ее маленького Пиноккио.

Свидетелями привели двух человек из кортежа следующей свадьбы и в благодарность выдали обоим по бутылке доброго виски. Луиза надела платье из шелка-сырца — консультант в «Харви Николе» называл этот цвет «устричным», хотя Луизе казалось — серый и серый. Но платье было красивое, не вычурное и открывало ноги, а ноги у Луизы хороши. Патрик заказал цветы (Луиза не стала бы морочиться): старомодный букетик розовых роз для нее и розовые бутоньерки для себя и Арчи.

Пару лет назад, когда она только познакомилась с Патриком, а Арчи совсем пошел вразнос, Луиза отправилась к психотерапевту, хотя клялась, что никогда в жизни. Никогда не говори «никогда». Пошла ради Арчи: думала, что, может, его проблемы происходят из ее проблем, что, стань она матерью получше, ему будет полегче жить. И ради Патрика: ей казалось, он — ее шанс измениться, стать как все.

Это была когнитивно-поведенческая терапия, которая во мрак Луизиной психопатологии, слава богу, особо не лезла. Главный принцип: научись избегать негативных мыслей — и у тебя появятся ресурсы для более позитивного подхода к жизни. Терапевт, прихиппованная доброхотка и, похоже, вязальщица по имени Дженни, велела Луизе представить место, где все негативные мысли можно спрятать, и Луиза вообразила сундук на дне морском, каких алчут пираты в книжках, — окованный железом, запертый на висячий замок; в сундуке таились не сокровища, а бесполезные Луизины мысли.

Чем подробнее, тем лучше, сказала Дженни, и Луиза подкинула на жесткий песок ракушек и кораллов, а сундук облепили морские уточки, любопытные рыбы, и акулы тыкались в него носами, омары и крабы ползали по нему, в приливных течениях колыхались водоросли. Она стала экспертом по замкам и ключам и научилась возвращаться в свой подводный мир по щелчку мысленного выключателя. Беда была в том, что, едва все негативные мысли погребены на дне морском, ничего больше у тебя не остается — никаких позитивных соображений.

— Наверное, я вообще не очень-то позитивна, — сказала она Дженни.

Думала, Дженни возразит, по-матерински притянет к трикотажной груди и скажет, что с Луизой все будет хорошо, нужно только немножко времени (и денег). Но Дженни согласилась:

— Наверное.

Луиза бросила к ней ходить, а вскоре приняла предложение Патрика.

Арчи теперь учился в Феттес-колледже. Два года назад, в четырнадцать, он балансировал на краю — мелкое воровство, прогулы в школе, проблемы с полицией (ах, какая ирония), но она видела такое не раз и понимала, что, если не придушить в зародыше, все это станет не просто этапом, но образом жизни. Арчи был готов к переменам — иначе бы ничего не вышло. Обучение стоило непомерно — Луиза платила деньгами, полученными по страховке после смерти матери. «Старая пьяная корова все-таки для чего-то пригодилась», — говорила она. Школа была из тех, против которых Луиза выступала всю свою размеченную красными флажками жизнь, — привилегии, круговорот правящей гегемонии, ля-ля-тополя. А сейчас сама на это подписалась, потому что, когда речь идет о плоти от плоти ее, мировая справедливость может идти лесом.

— А как же твои принципы? — спросили ее, и она ответила:

— Арчи — мои принципы.

Расчет оправдался. Прошло два года, Арчи сделал один сравнительно простой шаг от гота к гику (к подлинному то есть, своему m'etier[45]) и теперь тусовался со своими гикнутыми confr`eres[46] в астрономическом клубе, шахматном клубе, компьютерном клубе и бог знает на каких еще нивах, Луизе глубоко чуждых. У нее-то была степень магистра по литературе; родись дочь, они бы замечательно чирикали о сестрах Бронте и Джордж Элиот. (А тем временем занимались бы чем? Пекли пироги и наводили друг на друга марафет? Очнись, Луиза.)

— Еще не поздно, — сказал Патрик.

— Что не поздно?

— Ребенка завести.

Брр — мороз по коже. В сердце кто-то распахнул дверь, и туда ворвался северный ветер. Патрик что, хочет ребенка? И не спросишь ведь — а вдруг ответит «да»? Он и тут ее обольстит, как обольстил замужеством? У нее уже есть ребенок — ребенок, объявший ее сердце, и на сей дикий брег она больше ни ногой.

Она всю жизнь воевала.

— Пора остановиться, — сказал Патрик, массируя ей плечи после на редкость убийственного дня на работе. — Сложи оружие, капитулируй, прими все как есть.

— Тебе бы дзэну учить, — сказала она.

— Я и учу.

Она не рассчитывала дожить до сорока, а глянь-ка на нее — семья с двумя машинами, живет в дорогой квартире, носит камушек размером с Гибралтар. Кого ни спроси, сказали бы, что вот она, вожделенная цель, или что жизнь налаживается, — но Луизе чудилось, будто она едет не туда и даже не заметила, где свернула. В особо острых припадках паранойи она подозревала, что Патрик ее загипнотизировал.

После переезда Луиза меняла страховку, и женщина в телефонной трубке задавала ей стандартные вопросы — когда построено здание, сколько комнат, есть ли сигнализация, — а потом спросила: «Вы храните дома драгоценности, меха или оружие?» — и на миг Луизу охватил восторг: надо же, бывает жизнь, в которой все это есть. (Первый шаг сделан — у нее есть бриллиант.) Она пошла не по той дорожке, упаковала свою жизнь аккуратненько и красивенько, а между тем настоящая Луиза мечтала жить вне закона, носить бриллианты и меха и размахивать дробовиком. Даже меха ее особо не смущали. Можно подстрелить зверя, освежевать, съесть — все лучше, чем бесчувственный путь от бойни к мягким бледным пакетам в мясном отделе «Уэйтроуза».

— Нет, — очухавшись, сказала она женщине из страховой компании, — только обручальное кольцо.

Подержанная цацка за двадцать тысяч фунтов. Продай и беги, Луиза. Беги со всех ног. Джоанна Траппер бегала (и до сих пор?), в университете была чемпионкой по легкой атлетике. Однажды побежала, и это спасло ей жизнь — уж постаралась, вероятно, чтоб ее больше никто не поймал. Луиза прочла все, что висело на доске у Трапперов в кухне, — трофеи и сувениры повседневности, открытки, сертификаты, фотографии, записки. О событии, которое перепахало всю жизнь Джоанны Траппер, конечно, ни слова, обычно убийства не прикнопливают на кухонные пробковые доски. А вот Элисон Нидлер не бегала. Она пряталась.

Сына Луиза теперь почти не видела. Он предпочел жить в общаге — лучше в школе, чем с матерью. По выходным звонил тем же парням, с которыми проводил всю неделю.

— Хватить психовать, — сказал Патрик. — Ему шестнадцать, он расправляет крылья.

Луизе на ум пришел Икар.

— И учится летать.

Луиза вспомнила мертвую птицу, что лежала под дверью в выходные. Дурной знак. Мальчишка пришел, увидал воробья, сказал: «Застрелю-ка воробышка я».

— Ему надо расти.

— Не понимаю зачем.

— Луиза, — мягко сказал Патрик. — Арчи счастлив.

— Счастлив?

Применительно к Арчи это слово не всплывало с тех пор, как он был совсем маленьким. Сколь удивительно, восхитительно свободным и счастливым был он тогда. Луиза думала, это счастье навечно, не знала, что счастье детства тает, потому что у нее-то счастья в детстве не случалось. Сообрази она, что Арчи не навсегда так солнечно невинен, — лелеяла бы каждое мгновение. А сейчас, если она захочет, все это можно повторить. Северный ветер взвыл. Она захлопнула дверь.


Она возвращалась после совещания с командой «Аметист» в Гайле. Так Луиза впервые столкнулась с Элисон Нидлер — за полгода до убийств, когда несколько месяцев стажировалась в «Аметисте», в отделе защиты семей. Дэвид Нидлер, вопреки судебному распоряжению, занял позицию на газоне перед домом в Тринити и пригрозил, что устроит самосожжение на глазах у детей и бывшей жены, которые наблюдали сверху из окна. Когда Луиза примчалась следом за полицейской машиной, Дебби, сестра Элисон, стояла на крыльце и издевалась над Дэвидом. («Деббс у нас на язык скора», как выразилась Элисон. Что ж, Деббс за это поплатилась.) Ну, может, не издевалась — дразнила. («Давай, паршивец, посмотрим, как ты запылаешь».)

Назавтра в суде Дэвиду Нидлеру вынесли предупреждение, велели соблюдать распоряжение, к семейству не приближаться, и он так и делал, только спустя полгода вернулся с дробовиком.

Луиза въехала на стоянку в Хауденхолле. Отметиться в отделе, забрать свою машину, через пять минут опять в пути. Времени полно.


— Финальный отчет криминалистов, босс, — возвестил малолетний констебль Маркус Маклеллен, протягивая ей папку. — Как и предполагалось, пожар в зале автоматов — явно умышленное разжигание огня.

Двадцатишестилетний Маркус получил бакалавра по средствам массовой информации в Стерлинге (а кто нет?) и шевелюрой располагал такой, что, если б он ее отрастил, а не подстригал практично под каракулевую шапку, обзавидовалась бы Ширли Темпл. Он играл в регби, и однажды субботним утром Луиза чуть не околела на морозе, до хрипоты подбадривая Маркуса с трибуны (прекрасный, оказывается, метод спустить пар); ради худосочного неспортивного Арчи она на такие жертвы ни разу не пошла.

Маркуса перевели из полицейского участка, дело Нидлера было его крещение огнем, и он справился даже лучше, чем Луиза ожидала. Милый мальчик, просто ангелический, правильный, как римская дорога, круче, чем догадаешься по виду, и неизменно жизнерадостный. Как Патрик. Откуда она берется, эта жизнерадостность, — с молоком матери впитана? (Бедный, значит, Арчи.)

Она взяла Маркуса под крыло — наседка, одно слово. Материнских чувств к коллегам Луиза прежде не питала — душу баламутит будь здоров. Очевидно, возраст, решила она. Но Маркус? — странное латинизированное имя, не в Риме же родился — в Сайтхилле. («Увлеченная матушка, босс, — пояснил он. — Хорошо, что не Титус. И не Секстус».) В деле Нидлера Маркус явил редкую остроту ума, но Луиза его отстранила, дала другое задание. Сказала: «Чтобы ты набрался опыта», но на деле просто не хотела, чтоб он зациклился на Элисон Нидлер, как зациклилась она. И теперь Маркус трудился над залом игровых автоматов на Брэд-стрит — пару недель назад автоматы таинственно пожрало огнем.

— Страховка? — гадала Луиза. — Или злонамеренно? Или гопота со спичками баловалась?

«Умышленное разжигание огня» — причудливое шотландское обозначение поджога, и Луиза полагала, что главный подозреваемый — всегда владелец. Когда ты на мели, соблазн страховки манит неодолимо. Бриллиант за двадцать тысяч — а зал автоматов за сколько? Владелец зала — не кто иной, как Нил, муж прелестной Джоанны Траппер. («А чем занимается мистер Траппер?» — как бы между прочим спросила она вчера Джоанну Траппер. «Ой, всяким разным, — беспечно ответила та. — Нил вечно ищет новые возможности. Прирожденный предприниматель».) Поди догадайся, с какой стати прелестная доктор Траппер вышла замуж за человека, чьи деловые интересы устремлены к лобковому, как его называют, треугольнику Брэд-стрит, где куда ни плюнь — стрип-клубы, кабаре и бары сомнительного свойства. Ей бы выйти за кого пореспектабельнее — скажем, за хирурга-ортопеда.

По словам жены, Нил Траппер работал в «индустрии развлечений», а это понятие трактуется очень широко. Мистера Траппера, судя по всему, развлекают два-три игровых зала, пара оздоровительных клубов (не сказать чтобы шикарных), стайка частных машин для аренды (видавшие виды четырехдверки, которые притворяются «авто для руководителей») и пара косметологических кабинетов — один в Лите, другой в Сайтхилле, оба опасны для здоровья; наверняка Джоанна Траппер их не посещала — они не тянут на спа-салон в «Шератоне».

— Поведай мне про нашего мистера Траппера.

— Ну, — сказал Маркус, — приехал в Эдинбург, начал с передвижной бургерной на площади Бристо — у него паслись студенты и те, кто из пабов выходит.

— Бургерная на колесах. Высокий класс.

— И однажды под утро она сгорела дотла. Внутри никого не было.

— Вот так совпадение.

— Потом завел бар, кафе, службу доставки питания — что под руку подвернется.

— Горело что-нибудь?

— Кафе горело. Проводка.

— А игровые автоматы?

— Внутри все залито бензином, — сказал Маркус. — Не с бухты-барахты подпалили. Черный ход взломан, сигнализация сработала, но, когда приехали пожарные, все уже полыхало.

— Поговаривают что-нибудь про мистера Траппера?

— Поговаривают, что чист. Негодяйчик, но как ни посмотри — нормальный бизнесмен.

— Только знакомые у него нечистоплотные?

Луиза уже видела фотографии, присланные отделом по мошенничеству, — прекрасные четкие снимки Траппера, который неделями вкушал разнообразные напитки с неким Майклом Андерсоном из Глазго и толпой его прихлебателей.

— Свита, — пояснил Маркус. — Вы посмотрите на эти лица. Только мамочке милы.

Андерсона подозревали в распространении наркотиков в Глазго, но в своем роскошном пентхаусе он обосновался на столь недосягаемой вершине пищевой цепи, что полиция Стрэтклайда никак не могла его прищучить.

— Хорошие адвокаты, — сказал Маркус.

— Или плохие. Как посмотреть.

Сотрудники Мошенничества считали, что Андерсон исчерпал возможности отмывать деньги в Глазго и примеривался к Эдинбургу, хотел попользоваться Нилом Траппером и его «всяким разным», как выражалась его прелестная жена. Доктору Траппер слово «жена» шло несравнимо больше, чем Луизе.

— Как вы познакомились? — спросила вчера Луиза, делая вид, будто она из тех дамочек, кого хлебом не корми — дай послушать романтическую историйку, кто подпевает «Воскресным песням о любви» Стива Райта,[47] стряпая мужу завтрак в постель, — короче, вовсе не здравомыслящая корова, которая, вероятно, вот-вот пошлет рапорт о твоем муженьке прокурору.

Джоанна Траппер рассмеялась:

— Я его лечила в травмопункте, он пригласил меня на ужин.

— И вы пошли? — Вовсе скрыть недоумение Луизе не удалось.

— Нет, это весьма неэтично. — Джоанна Траппер снова рассмеялась, словно воспоминание это — начало давно лелеемой забавной истории («Как я встретила вашего отца»). — Он настаивал, в конце концов я сломалась.

Я тоже, подумала Луиза, но сказала другое:

— Мои родители познакомились в отпуске. — И Джоанна Траппер ответила:

— О-о, курортный роман!

И Луиза не прибавила, что отец снял ее мать в баре на Гран-Канарии, а мать напрочь забыла его имя, что, в общем-то, не важно, поскольку он был не единственным соискателем на популярную роль решительно отсутствующего Луизиного папаши.

— А почему мистер Траппер оказался в травмопункте?

— Какие-то хулиганы избили.

То и дело попадает в переделки, водит дурную компанию — с первой же минуты все признаки налицо. Какого же лешего прелестная доктор пошла с ним на свидание?

— Мне понравилось, какой он энергичный, — сказала та, хотя Луиза не спрашивала.

Собаки тоже энергичные, подумала Луиза и улыбнулась:

— Да, моя мать про отца тоже так говорила.

Она не рассказала о пожаре в зале игровых автоматов — как-то невежливо, и без того дурные вести принесла.

— Зовите меня Джо, — сказала доктор Траппер.


— Ничего определенного с ребятами из Глазго Траппера не связывает, — сказала Луиза Маркусу. — Может, Андерсон с Траппером во втором классе были не разлей вода.

— Ну, поговаривают еще, что Траппер вот-вот потонет, — сказал Маркус. — Уже некоторое время ходят слухи. Закорешиться с Андерсоном — неплохой способ остаться на плаву, но страховка от пожаров — способ не хуже.

— Я с ним поговорю, — сказала Луиза и взяла папку.

— Босс?

— А? Нечего мне, я слишком важно лице? Он живет за углом. Зайду с утра по дороге на работу. — Она не сказала: Я читаю собрание сочинений его тестя. И уж точно не сказала: Меня заворожила Джоанна Траппер, она — мой аверс, та, кем я так и не стала, — умеет выжить, хорошая жена, хорошая мать. — Давай напишем прокурору, пусть даст ордер на бумаги Траппера.

— Ладно, босс. — Расстроился: дело из-под носа выхватили.

— Я только поговорю, — утешила Луиза. — И забирай его назад. Просто у меня слегка налажен контакт, я вчера ходила к его жене.

— К его жене?

— Джоанне.

Детектив-сержант Карен Уорнер вошла в открытую дверь и обрушила Луизе на стол груду папок.

— По-моему, твое, — сказала она, присев на край стола.

Ходячая картотека, на девятом месяце, первый ребенок, а все вкалывает. («Без борьбы не сдамся, босс».) Старше Луизы («„Возрастные первородящие“ — ну ты подумай, какая мерзость, а?»). Материнство ее огорошит, подумала Луиза. Карен влетит в стену лбом на шестидесяти милях в час и не сообразит, что произошло.

Карен еще работала в команде по делу Нидлера — за напряженные полгода команду ополовинили, перевели обратно из Сент-Леонарда в Хауденхолл и переселили в штаб расследований, где места меньше. Суперинтендант посоветовал Луизе «сменить пластинку», отставить дело Нидлера в сторону, брать уже другие дела.

— Ты зациклилась на Элисон Нидлер, — сказал он.

— Ну да, — бодро согласилась она, — зациклилась. Это моя работа — циклиться.

Карен развернула «сникерс», откусила, похлопала по животу.

— Лицензия на обжорство, — сказала она Луизе. — Хочешь?

— Нет, спасибо.

Есть охота, но в рот ничего не лезет. Кажется, брак подорвал прекрасный Луизин аппетит. Патрик здоровел день ото дня, а она усыхала. В юности у нее случился краткий роман с булимией — между вырезанием по себе ножиком и ранним припадком пьянства (бакарди с кока-колой — как вспомнишь, блевать тянет), но все это так или иначе смахивало на зависимость, поэтому она бросила. В семью влезает только один наркоман, а мать не желала уступать свое место.

Карен глянула в рапорт у Луизы на столе:

— Та же Траппер? Нил Траппер — муж Джоанны Траппер? Ничего себе. Ну и совпаденьице.

— Я должен знать, кто такая Джоанна Траппер? — спросил Маркус Луизу.

— Та, что спаслась, — ответила Карен. — Габриэлла Мейсон, трое детей? Тридцать лет назад?

Маркус покачал головой.

— Обрыдаться. Какой ты еще зеленый, — сказала Карен. — Мужик в Девоне убил в поле мать и двоих детей, Джоанна убежала, спряталась, потом ее нашли — ни царапины. Джоанна Траппер, в девичестве Мейсон.

— За убийство приговорили некоего Эндрю Декера, — сказала Луиза. — Признали вменяемым. Если пырять ножом мать и двоих детей — это вменяемость, кто же тогда невменяем? Вот и думай, а? А теперь он выходит — уже, собственно, вышел, — и кто-то где-то распустил язык. Журналисты будут вопить — часа, я не знаю, два, а то и дольше. Кормить ненасытную утробу прессы. Я вчера зашла к Джоанне Траппер, предупредить.

Карен смяла обертку от «сникерса», швырнула в корзину.

— И она все еще жертва, босс?

— Хороший вопрос, — сказала Луиза.


К «Максвеллу» опоздала, но можно купить цветы в «Уэйтроузе». Время есть. Совсем капелька. Луиза села в машину, серебристую «БМВ» 3-й серии — гораздо стильнее, чем Патриков суперпрактичный «форд-фокус». Прямой как палка, и машина у него такая же.

И тут зазвонил телефон. Может, не отвечать? Инстинкт, полицейское шестое чувство подсказывало — орало прямо в ухо: ответишь — не будет никакого морского судака, и дважды запеченное суфле тебе тоже не светит.

Она ответила после третьего звонка:

— Алло?


Ad Augusta per Angusta [36] | Ждать ли добрых вестей? | Убежище