home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 20

Бедные мои родители. Через несколько дней они, ни о чем не подозревая, загорелые и отдохнувшие, вернулись с Карибского моря с целым ворохом увлекательных рассказов. Когда я встретила их на вокзале, между нами произошел следующий разговор:

– Привет. Вы здорово загорели.

– Здравствуй, Мари, дорогая; как здорово, что ты нас встретила. Ах, это было замечательно, просто фантастика. Как жаль, что тебя не было с нами. У вас здесь хотя бы была хорошая погода?

– Нормальная.

– Ты скучала без нас?

– Мм, – промычала я осторожно. – Я бы не сказала. Меня тут похитили.

– Что? Боже мой, здесь так шумно. Мне показалось ты сказала, что тебя похитили.

– Именно это я и сказала.

Вытянутые лица.

– Что?

– Похитили, – повторила я. – Взяли в заложницы. Украли. Вы что, не читали газет?

– Газеты?

Совсем вытянутые лица.

– Ничего, – махнула я. – Я для вас их сохранила.

Я целый вечер пыталась им рассказать, что произошло. Но они мне не особенно верили, а считали мои рассказы эксцентричной фантазией, вызванной позднеподростковым одиночеством. Газеты были плохим доказательством моим словам, потому что в них сообщалось только о многочисленных отрядах полиции, которые ловили сбежавшего несовершеннолетнего преступника. Мелькали и сообщения о том, что в Штутгарте по какой-то причине, которую обтекаемо обозначили как «угроза теракта», на несколько часов было приостановлено движение трамваев, а Центральный вокзал оцеплен усиленными нарядами полиции. Но о похищении не было ни слова, а уж обо мне и подавно.

Наверное, так всегда бывает, когда речь идет о делах, в которых замешаны спецслужбы.

Ладно, я согласна, можно не писать моего имени крупным шрифтом на первых страницах газет и не помещать рядом моей фотографии. Но какая-нибудь малюсенькая заметочка в серьезной газете мне бы очень помогла. Я ушла спать с таким чувством, что мои родители еще два часа будут обсуждать, что они упустили в моем воспитании, не надо ли меня отвести к подростковому психологу или же это пройдет само со временем.

– Во всяком случае, – сообщила моя мама на следующее утро за завтраком, – я больше никогда в жизни не буду принимать участия в призовых лотереях. Это было в первый и последний раз.

В школе события в городе горячо обсуждались несколько дней. У каждого была своя версия случившегося, и если бы спросили десять разных людей об их версии того, что произошло, то получили бы двадцать разных историй, из которых ни одна даже не приблизилась бы к тому, что было на самом деле. Это продолжалось пару дней, пока наш учитель по обществоведению не решил провести урок «на актуальную тему»: «Борьба с преступностью и криминалитетом в современном обществе». Кто знает, как он ведет занятия, тот не удивится, почему тема была продолжена на школьном дворе.

Для меня было проблемой объяснить в школе, почему я прогуляла целый день, к тому же без уважительной причины. Что я могла на это сказать? Правда была бы воспринята как бесстыдная ложь.

Наш классный руководитель, в том же лице и учитель математики, подозвал меня после урока к себе и, дождавшись, когда все уйдут, принялся мне в своей до смешного сдержанной манере объяснять, что он, конечно же, понимает, что человек, особенно в юном возрасте, чувствует необходимость пренебречь установленными порядками. Но это все же свидетельствует о том, что человек находится в состоянии кризиса или, по крайней мере, тяжело переживает… дальше я уже не могла уловить логику его мыслей. Все закончилось наставлением, что я не должна игнорировать домашние задания, потому что, исходя из его жизненного опыта, как он мне настоятельно втолковывал, человек тогда легче преодолевает тяжелые периоды своей жизни, когда старается как можно более добросовестно выполнять повседневные обязанности.

– Хорошо, – сказала я, так и не объяснив ему, что свои домашние задания по математике я крайне добросовестно каждое утро списывала перед началом занятий у Джессики.

Оказалось практически невозможным рассказать кому-нибудь о том, что случилось на самом деле. Телекинетия? Чтение мыслей? Не перебарщивай. Для кино это все хорошо, но его не стоит путать с реальностью.

Я попробовала рассказать все Джессике, когда мы помирились. Так как на тот момент она уже встречалась с Домиником и была на седьмом небе от счастья, она благожелательно и терпеливо меня выслушала. Но когда я рассказала ей о солнечных очках и летающих монетках, я почти увидела, как у Джессики глаза на лоб полезли. А когда я начала рассказывать ей об институте, она сказала, что довольно, что одурачить она и сама себя сумеет и спросила, за кого я вообще ее принимаю.

– Вот увидите, что у вас из этого выйдет, – сказал мне агент KP.

После этого разговора с Джессикой вышло то, что я опять на несколько дней осталась без лучшей подруги.

Следующие несколько недель я прочитывала все газеты и журналы, какие только могла достать. Я читала так внимательно, что, если бы прочитанные буквы имели свойство исчезать, у меня бы в конечном итоге в руках оставались только листы белой бумаги. Я даже не побоялась совершить паломничество к привокзальному газетному киоску и проверить свои лингвистические способности на английских и французских газетах. Но я не нашла и намека на дальнейшую судьбу Арманда.

Я внимательно следила за этой ужасной историей с Жаном Мари Левру. Он заявил перед судом, что некоторые люди, о которых еще никто никогда не слышал и которых никто еще не знает в лицо, должны быть приговорены к тяжелому судебному наказанию. Вот и все. После этого имя Левру моментально исчезло из средств массовой информации.

Недели проходили одна за другой, и я постепенно привыкала к мысли о том, что я больше никогда ничего не услышу об Арманде. На душе у меня было очень тяжело. И чем больше времени проходило, тем невероятнее мне самой казалось, что вся эта история мне не приснилась, а была на самом деле.

Лето наступало крайне медленно, но все же наступало, и как-то вдруг начались все эти топики с голым животом, открытые бассейны, мороженое. Джессика уже давно забыла про Доминика, а ее новую мечту звали Олаф, он был почти двухметрового роста и ездил на мотоцикле. Но у меня уже не было никаких порывов поддразнить Джессику по этому поводу. Я только раз подколола ее, когда услышала, что они с Олафом собираются на летних каникулах поехать жить в палатке на юг Франции. Но это было только один раз, и мы давно забыли об этом.

На смену лету пришла осень, потом неожиданно рано наступила зима. На Рождество мне подарили новенькие горные лыжи, и мы с Джессикой поехали на Новый год кататься на лыжах в Альпы. В канун Нового года мы сидели в маленькой горнолыжной гостинице вокруг огромной кастрюли глинтвейна, а в полночь вышли на улицу. Повсюду лежал снег, и мы смотрели на фейерверки, которые взмывали из долин прямо в небо. Над нами висела бледная полная луна, и у меня на глаза навернулись слезы, сама не знаю отчего.

После туманов и зимней слякоти, а также после моих весьма посредственных полугодовых оценок началась холодная, дождливая весна. Мой восемнадцатый день рождения я встретила в страшный ливень, температура на улице не поднималась выше девяти градусов тепла. Джессика подарила мне связанный ею самой шарф в незабываемой цветовой гамме лиловых и желтых тонов, а родители вручили мне уже заполненный формуляр на курсы по вождению. Экзамен по теории был сущим пустяком, я сдала его без единой ошибки, но зато на практических занятиях за несколько часов довела моего инструктора до бешенства, иногда я была в полной уверенности, что никогда не научусь одновременно крутить руль, нажимать на педали, смотреть на дорогу и обращать внимание на дорожные знаки! Но как-то я все-таки разрубила этот гордиев узел и всего за час с ходу откатала все, что требовалось на экзамене, и даже больше.

Но еще до того как я сдала экзамен, в жаркий летний день, была среда, за две или три недели до окончания учебного года, меня вызвали после второго урока в ректорат.

Мне было очень не по себе, пока я шла через всю школу и припоминала, что я могла такого натворить. Но оказалось, что строгого ректора вообще нет в кабинете, только школьная секретарша.

– Вам срочный звонок, – сказала она. – Из университетской клиники.

Она с нарочитой заботливостью пододвинула мне к телефону стул.

– Вам, может быть, лучше сесть.

Я страшно перепугалась. Университетская клиника? Неужели что-то случилось с моими мамой или папой? Я села и взяла лежавшую на столе трубку так, словно она была зверьком, который может меня укусить, если я его неправильно схвачу.

– Да?

– Алло? Мари? – услышала я голос, который показался мне знакомым.

– Я слушаю.

Последовала пауза, как будто телефонная сеть хотела сначала набрать побольше воздуха.

– Мари, это Арманд.

– Арманд?!

Я разинула рот и выпучила глаза.

Секретарша, разумеется, восприняла мою реакцию совершенно иначе. Она сочувствующе посмотрела на меня и сказала:

– Я принесу вам воды. Только не упадите со стула.

– Арманд! – прошептала я, когда она вышла. – Ты? Где ты? Как у тебя дела? Что это значит – университетская клиника?

– Это я так только сказал, чтобы они позвали тебя к телефону.

– Что? Но почему?…

– Мне ничего другого не пришло в голову. Я мог бы позвонить тебе домой, но ваш номер наверняка прослушивается.

Секретарша вернулась и протянула мне стакан воды. Потом она снова встала к двери и озабоченно стала смотреть на меня, как будто я в любой момент могла упасть в обморок.

– Я полагаю, сейчас в комнате еще кто-то есть, кто слушает все, что ты говоришь, – продолжил Арманд.

– Да, – я кивнула.

– Я так и думал. Ладно, ничего. Я только хотел сказать, что мне, похоже, действительно удалось от них уйти. Это было очень непросто и опасно, но это целая история, к тому же все уже кончено. Я уже несколько месяцев живу здесь, далеко, у меня есть работа, я неплохо зарабатываю и наслаждаюсь своей свободой. Это так здорово.

Я перевела дух.

– Я очень рада за тебя, – сказала я. Значит, он был где-то за границей. Этот разговор, должно быть, стоил ему целого состояния.

– Как твоя жизнь? Ты тогда нормально добралась до дому? – поинтересовался он.

– Да, нормально, – поспешила ответить я. – Живу хорошо. У меня… все хорошо.

Но хорошего ничего не было. Снова слышать его голос – во мне словно открылась старая рана. Он вздохнул.

– Знаешь, без тебя у меня бы ничего не получилось. Если бы не ты… Я все еще до конца не знаю, что именно ты сделала, но в любом случае хотел тебя поблагодарить.

– Не стоит, – сказала я и быстро добавила: – Я была рада тебе помочь.

– Извини, что напугал тебя своим звонком.

– Ладно. Ничего страшного.

Эта милая дама собиралась целый день простоять у двери? У нее что, дел других не было, что ли?

– Я… я не ожидала, что когда-нибудь еще тебя услышу.

– Да, – сказал он. Я почувствовала, что он замялся.

– Мари, – продолжил он наконец, – я должен тебе еще кое-что сказать.

– Что такое? – спросила я.

Я думаю, что здесь мне стоит закончить свой рассказ, потому что то, что последовало дальше, касается только нас двоих. Скажу еще только: то, что он мне сказал, и то, что я на это ответила, послужило причиной тому, что я теперь сижу и пишу все это. И именно поэтому теперь, когда я дописываю последние строчки, на моей кровати лежит наполовину упакованный чемодан, на нем мой школьный аттестат, который мне вручили позавчера, а сверху загранпаспорт.

Уф. Я чувствую, будет еще один тяжелый момент. Но я сейчас объясню.

Только что описанный мною телефонный разговор произошел почти год назад. За это время Арманд и я благодаря Джессике, чьим телефоном мы дальше пользовались, очень часто и очень подолгу разговаривали друг с другом. Об очень личных вещах. О нас. О его будущем и о моем.

В конце концов мы приняли решение и начали разрабатывать совместный план.

По сути, речь идет о той фразе, которую я тогда написала на зеркале на дверце шкафа и у которой стерла недописанный конец: «Я буду внимательна, но если со мной что-нибудь случится…»

Дело в том, что эти слова нельзя просто так стереть. Если ты не решил слепо и трусливо пробираться через всю жизнь, то необходимо найти ответ на вопрос, как должна заканчиваться эта фраза. Но нельзя ответить на вопрос, что ты хочешь увидеть после смерти, если ты, конечно; в здравом уме, пока ты не решил, как хочешь прожить время перед этим.

И так я думала, пока не нашла ответа на этот вопрос. Моего собственного ответа. Теперь я знаю, как должна заканчиваться эта фраза.

Мои родители, похоже, поняли, что тогда, пока они отсутствовали, я с кем-то познакомилась и влюбилась. В истории о телекинетических способностях они, как и раньше, не верят ни одному моему слову. Я пыталась объяснить им, что хочу сделать и почему, но они, разумеется, были категорически против. Я их понимаю; однако они все-таки не могут мне помешать сделать то, что я считаю нужным, – я ведь совершеннолетняя. Я сначала хотела ничего им не объяснять и просто исчезнуть, но это было бы с моей стороны просто трусостью. Расставание завтра утром будет чем-то ужасным, но я должна это выдержать. Я приду к родителям и скажу, что я, несмотря на все их доводы, решила уйти. Причинить им этим боль будет для меня самым тяжелым испытанием, которое мне когда-либо приходилось преодолевать в моей жизни.

Но, может быть, не самым тяжелым в той жизни, которая меня еще ждет.

Я буду внимательна. Конечно. Но если со мной что-нибудь случится… тогда пусть лучше это случится, когда я буду жить той жизнью, которая мне нравится. Жизнью, о которой я смогу сказать, что она моя.

Разумеется, с человеком скорее может что-нибудь произойти, если он идет на риск. Но ведь мы приходим на эту землю не для того, чтобы жить в полной безопасности. Мы живем на земле, чтобы идти за голосом нашего сердца. Наш разум и все знания, которые мы получаем, нужны лишь для того, чтобы как можно лучше обезопасить наш путь.

Это мой ответ. Возможно, он подходит не каждому, но для меня он таков.

Я пойду за Армандом в ту жизнь, о которой сейчас почти ничего не знаю. Сумасшедшая ли я, если иду на это? Не слишком ли я рискую? Я думаю, нет. Думаю, было бы глупо так не поступить.

На Рождество мне, наконец, удалось поговорить с мамой о моих намерениях. Она не могла понять, почему я хочу решиться на это – последовать за Армандом в неизвестную страну, не могла понять она и того, почему никто не должен знать, куда я еду. Мне стало ясно, что, возможно, этого и нельзя понять, если не знать всей той истории, которая произошла со мной.

Поэтому я начала ее записывать. Я написала все так, как оно было на самом деле, ничего не присочинив и постаравшись не упустить ничего важного, потому что завтра начнется мое путешествие, и тогда здесь уже не останется никого, кто мог бы рассказать эту историю.


Глава 19 | Особый дар | Примечания