home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 36

Рождество они провели спокойно, и впервые в жизни Тимми был праздник, о котором мечтают все дети. В коробках лежали горы подарков: носильные вещи, игры, головоломки, яркая пожарная машина, каска для Тимми, свитер для его медвежонка и даже кое — какие вещицы, которые Сэм сделала своими руками. А в столовой красовалась большущая елка, окруженная подарками. Там лежали игрушки для всех детей, живших в то время на ранчо. По просьбе Саманты один из воспитателей нарядился Санта — Клаусом, напомнив тем самым Сэму и Джошу Рождество, когда Санта- Клаусом был Тейт Джордан. Воспоминание о том, как человек, которого Сэм до сих пор безумно любила, вешал на елку фигурку ангела, поразило ее в самое сердце. Внезапно ее захлестнули мысли о Тейте и Джоне (о нем она в последнее время почти никогда не вспоминала). Сэм знала, что у Джона родился второй ребенок, а Лиз наконец-то выгнали из телекомпании, потому что ее появление в эфире всех ужасно раздражало. Карьера Джона. Тейлора по — прежнему была блестящей, однако Саманта, изредка видя бывшего муж по телевизору, находила его фальшивым, чересчур смазливым и ужасно скучным пустозвоном. И не понимала, почему он когда-то был ей так нужен. Просто удивительно: она теперь с полнейшим равнодушием думала о том, что перечеркнуто одиннадцать лет ее жизни. Однако ее действительно это не волновало. Но с Тейтом все было иначе.

— Сэм… можно задать тебе дурацкий вопрос? — сказал Джош, когда они, отойдя в сторонку, глядели, как дети разворачивают подарки.

— Конечно. Насчет чего? — однако Саманта уже догадалась.

— Ты любила Тейта Джордана?

Сэм посмотрела Джошу в глаза и медленно кивнула.

— Да.

— Поэтому он и уехал?

— Наверное. Он не хотел афишировать наши отношения. А я сказала, что не желаю следовать примеру Каро и Билла, не желаю играть в ту же игру. Но Тейт считал, что леди не пристало любить батрака. Во всяком случае, открыто. — Сэм погрустнела. — Вот он и уехал.

— Да, я примерно так все себе и представлял.

— А когда еще выяснилось, кто мой бывший муж, с Тейтом прямо-таки припадок случился… Тейт решил, что он меня недостоин… ну, в общем, понес какую-то ахинею.

— Проклятье! — разозлился Джош. — Да этот кретин Тейту в подметки не годится! Ох… — Он густо покраснел. — Извини, Сэм…

Саманта усмехнулась.

— Ничего, не извиняйся. Я как раз думала о том же самом.

— И он так и не написал тебе? Не подал весточки?

— Нет. Я, по — моему, на всех ранчо Америки побывала, но его так и не нашла.

Джош снова с сожалением посмотрел на Саманту.

— Да, вот уж неприятность, Сэм. Тейт — хороший человек, мне казалось, что он тебя любит. Может, он когда-нибудь появится…ну, чтобы повидаться с Биллом, со мной или с Каро, — и обнаружит вместо них тебя.

Сэм напряженно покачала головой.

— Надеюсь, что нет. Для него это будет такой удар.

Она имела в виду свои ноги. Однако теперь уже Джош покачал головой.

— Ты думаешь, это может изменить его отношение к тебе?

— Для меня это уже не важно. Главное — мое отношение. А я считаю, что все кончено. У Саманты Тейлор теперь вместо него — куча детей.

— Это в твоем-то возрасте, Сэм? Не дури. Сколько тебе лет? Двадцать восемь? Двадцать девять?

Сэм улыбнулась старику.

— Джош, вы прелесть. Мне уже тридцать три.

— Ну, я существенной разницы не вижу. Представь себе, каково, когда человеку пятьдесят девять.

— Судя по вам, это прекрасно.

— Ты мне, конечно, льстишь, но ничего, я такую лесть люблю. — Он тоже улыбнулся, но быстро посерьезнел. — Но про Тейта — это все ерунда. И даже не важно, Тейт или кто другой… важно то, что ты слишком молода, тебе рано записывать себя в старухи. — Джош прищурился и понизил голос: — Если честно, Сэм, то ты ужасная лгунья. Постоянно учишь ребятишек, чтобы они не рассуждали и не вели себя как калеки, а сама в глубине души считаешь себя калекой.

Джош попал в точку, но Саманта ничего ему не ответила; она молчала, не отрывая глаз от детей.

— Это правда, Сэм… Правда, черт побери! Я заметил, как на днях с тобой разговаривал адвокат из Лос — Анджелеса. Ты ему нравишься! Нравишься как женщина! Но разве ты обращаешь на него внимание? Нет, черт побери! Ты ведешь себя как счастливая старушка, которая угощает молодого человека чаем со льдом.

— В чае со льдом нет ничего плохого, — усмехнулась Саманта.

— Да, но очень плохо притворяться, будто ты в тридцать три года перестала быть женщиной.

— Берегись, Джош, — Сэм попыталась сделать вид, что рассержена, — как только мы с тобой в следующий раз останемся наедине, я на тебя наброшусь.

С этими словами она послала Джошу воздушный поцелуй и въехала в толпу детей. Таким образом Сэм дала Джошу понять, что больше не желает разговаривать на эту тему. Он слишком близко подошел к двери, в которую посторонним вход был воспрещен.

Потом все целых два дня приходили в себя после рождественского веселья. Даже уроки верховой езды отменили; кое-кто, правда, иногда ездил покататься на лошади, но Тимми и Сэм среди них не было. Они много времени проводили вдвоем, словно боялись расстаться даже ненадолго. Слушание дела в суде было назначено на 28 декабря.

— Ты боишься?

Вечером, накануне суда, Сэм оставила Тимми на ночь у себя и положила его спать в самой маленькой комнатке для гостей. Он задал ей этот вопрос, когда она перекладывала его на постель.

— Ты про завтрашний день? — Их лица были близко — близко, и Сэм гладила мальчика по щеке своими длинными, изящными пальцами. — Немного боюсь. А ты?

— Да, — теперь она заметила, что большие голубые глаза полны ужаса, — очень. Вдруг она меня побьет?

— Я не позволю.

— А если она отберет меня?

— Не отберет.

И все-таки… что, если матери отдадут мальчика? Эта мысль преследовала Саманту, и она не могла дать Тимми гарантию, что такого не случится. Ей не хотелось его обманывать. Она уже сказала, что, проиграв судебный процесс, она подаст апелляцию — если, конечно, Тимми, захочет. И добавила, что если ему захочется остаться с мамой, то — пожалуйста, пусть будет, как он захочет. Когда Сэм предоставляла ему этот выбор, сердце у нее разрывалось на части, но она понимала, что так поступить необходимо. Нельзя же красть ребенка у родной матери! Нет, Тимми должен прийти к ней, к Сэм, с открытой душой!

— Все будет хорошо, милый. Вот увидишь.

Но наутро, когда Джош повез оба инвалидных кресла по пандусу, который вел к входу в здание лос — анджелесского окружного суда, Сэм выглядела далеко не так уверенно. Они с Тимми судорожно цеплялись за руки и, пока Джош вытаскивал их из кресел, остро переживали свою неловкость, им казалось, что все на них смотрят. Норман Уоррен поджидал их у входа в зал. В темно — синем костюме он выглядел сверхреспектабельно. Как и Сэм, которая надела очаровательное бледно — голубое шерстяное платье, остаток былой нью — йоркской роскоши, бледно — голубое, в тон платью, мохеровое пальто и простые черные туфли из натуральной кожи, купленные в фирме «Гуччи». Тимми она специально для поездки в суд купила новую одежду: матросский костюмчик и бледно — голубой пуловер, который неожиданно оказался в тон ее платью. Сидевшие перед входом в зал Тимми и Сэм были очень похожи на сына и мать, и Норман в который раз обратил внимание на их удивительное сходство: очень похожие волосы, совершенно одинаковые огромные голубые глаза…

Заседание должно было проходить в малом зале; вошел судья, он был в очках, на губах играла спокойная улыбка. Судья поглядел на Тимми, стараясь не напугать его, и сел за стол, находившийся на небольшом возвышении. В других залах место судьи выглядело гораздо внушительнее. Судье было пятьдесят с небольшим, и он уже много лет подряд рассматривал дела об опеке над несовершеннолетними. В Лос — Анджелесе его любили за беспристрастность и доброе отношение к детям; бывали случаи, когда ребенка пытались усыновить недостойные люди, и судья спасал детей от множества неприятностей. Судья испытывал глубочайшее уважение к правам детей и их родных матерей и часто призывал женщин хорошенько подумать, прежде чем отказаться от своих детей. Множество женщин возвращалось к нему со словами благодарности, и судья понимал, что даже когда он уйдет на пенсию, этих воспоминаний у него никто не сможет отнять. Теперь он с интересом посмотрел на Тимми с Самантой и на их адвоката, а затем перевел взгляд на маленькую, хрупкую молодую женщину, которая тихонько прошмыгнула в зал вместе со своим адвокатом. Она была одета в серую юбку и белую блузку и походила с виду на школьницу, а вовсе не на наркоманку или проститутку. Только тут Сэм узнала, что матери Тимми всего двадцать два года. У нее была внешность хрупкой красавицы, которая совершенно не способна сама о себе позаботиться. Ее сразу же хотелось любить, холить, защищать. Отчасти поэтому Тимми, терпевший от нее побои, тем не менее жалел мать. Она казалась такой ранимой, не от мира сего. Он всегда прощал маму и хотел ее поддержать, хотя вообще-то она должна была бы поддерживать его.

Служитель призвал присутствующих к порядку, судье передали документы, однако на самом деле нужды в этом уже не было, так как накануне он ознакомился со всеми бумагами. В начале заседания судья сказал, что дело очень интересное, поскольку парализованная женщина хочет усыновить парализованного ребенка, однако присутствующие обязаны помнить о своей главной цели, которой нельзя изменять: в конечном итоге все направлено на благо ребенка. Судья предложил вывести мальчика из зала, но Сэм и Тимми уже обсудили этот вариант. Тимми сказал, что хочет остаться, он не желает, чтобы его «увели легавые». Сэм пыталась его переубедить, говорила, что Тимми посидит в коридоре с Джошем, но Тимми упорно отказывался. Он ни разу не взглянул на мать, словно боялся признаться себе, что она тоже здесь, в зале, а все время смотрел на судью, крепко держа Сэм за руку.

Адвокат ответчицы вызвал в качестве первой свидетельницы мать Тимми, и, хорошенько рассмотрев ее, Сэм наконец осознала, насколько у нее серьезный противник. Милое личико, тихий голос, жалостливая, душещипательная история, заверения в том, что на сей раз она усвоила горький урок и день и ночь читает психологическую литературу, пытаясь разобраться в себе и помочь своему драгоценному сыночку. Тимми сидел опустив глаза и не поднимал их до тех пор, пока мать не покинула свидетельское место. Адвокат Сэм предупредил суд, что немного позже хочет допросить ее. Следующим пригласили психиатра, который осматривал мать Тимми: психиатр заявил, что это заботливая, чувствительная молодая женщина, у которой было тяжелое детство. Врачи считают, что она не имела намерений причинить зло своему ребенку, а просто была не в состоянии вынести бремя материальных забот. Но теперь, когда она будет работать в большом отеле в центре города, все уладится. Норман Уоррен поставил своими вопросами психиатра в глупое положение, заявив, что в отеле у матери Тимми появятся широчайшие возможности находить клиентов. Однако его заявление не внесли в протокол, судья сделал Норману замечание и попросил свидетеля удалиться. Вызвали еще двух медиков, а затем врача, который должен был рассказать о состоянии здоровья матери и подтвердить, что она больше не употребляет наркотиков. Последним перед судьей предстал священник, который знал мать Тимми с одиннадцати лет и крестил малыша. Он сказал, что совершенно уверен: мальчик должен остаться с матерью, которая его любит. У Сэм внутри все перевернулось, едва она это услышала. Во время заседания она не выпускала руку Тимми, и, когда священник ушел, был сделан перерыв на обед. Норман допросил всех, кроме матери и священника. Мать он собирался вызвать после перерыва, но с католической церковью, как он объяснил Саманте, ему связываться было неохота.

— Почему?

— Но ведь судья — католик, моя дорогая. Да и потом, разве я могу вменить ему в вину эти слова? Нет, священника лучше не трогать.

Однако всех остальных он заставил слегка поежиться, допрашивая их с оттенком иронии и пренебрежения, словно уже сам факт, что они связаны с такой дурной женщиной, бросал тень на все свидетельские показания. Однако все это не шло ни в какое сравнение с тем, что он устроил, допрашивая мать Тимми. По сигналу Сэм Джош решительно вывез Тимми из зала; мальчик хриплым шепотом протестовал, но Саманта не оставила ему выбора: она послала Тимми воздушный поцелуй и повернулась к нему спиной, наблюдая за тем, что происходило на свидетельской скамье. Юная мать дрожала и, не успев произнести ни слова, разрыдалась. Да, облик этого хрупкого существа никак не вязался с представлениями о законченной негодяйке. Но все равно выяснилось, что она впервые попробовала наркотики в двенадцать лет, в тринадцать пристрастилась к героину, в пятнадцать была арестована за проституцию, а в шестнадцать забеременела и родила Тимми. К моменту суда она уже сделала пять абортов и семь раз пыталась излечиться от наркомании; девять раз она представала перед судом в качестве несовершеннолетней правонарушительницы и уже три раза — в качестве совершеннолетней.

— Но, — напористо заявил адвокат, защищавший права матери, — суд должен принять во внимание, что эта женщина уже не наркоманка! Ее лечением занимались врачи, выполняющие очень серьезную программу, финансирующуюся государством, и если мы заявим, что она не реабилитировалась, то, следовательно, дадим понять, что вся наша система реабилитации не работает.

Возражение адвоката было соответствующим образом запротоколировано и поддержано. Сведения об ее арестах были изъяты из дела, а все прочие детали оставлены.

Мать давала показания больше часа, она проливала крокодиловы слезы и с раскаянием при каждом удобном случае упоминала своего «малютку», но, поглядев на нее, Сэм тут же вспоминала про то, что мать не сделала ему прививок и он из-за этого заболел полиомиелитом, думала про побои, мучения, одиночество и ужас, выпавшие на долю Тимми из-за этой женщины… И всякий раз Саманте хотелось выскочить из инвалидного кресла и завопить на весь зал.

Со стороны истицы Норман Уоррен вызвал социального работника Мартина Пфайзера, который отвечал бесстрастно, сухо и не произвел особого впечатления на зал. Кроме того, в качестве свидетелей выступили врач Саманты и Джош, а также адвокат представил целую гору писем от разных влиятельных людей — судей и докторов, которые расхваливали ее прекрасную работу. И наконец судья вызвал саму Сэм. Тут же всплыли сведения о разводе, о том, что она не вышла повторно замуж и не имеет никаких «перспектив», как выразился адвокат ответчицы…. ну и, конечно, муссировался вопрос о ее инвалидности. Долгое и унылое перечисление всех этих минусов то и дело возобновлялось, так что в конце концов Сэм стало себя жалко. Норман выразил протест, и расспросы на эту тему прекратились. В конце концов Сэм заслужила репутацию доброй женщины, которая хочет помочь Тимми, однако, в отличие от истеричной матери, она не кричала «мой малютка» и не рыдала так, что ее пришлось бы выводить из зала под руки.

Показания последнего свидетеля имели наибольший вес. Этим свидетелем был сам Тимми, и его мать спросили, сможет ли она прекратить плакать или же нужно устроить перерыв, чтобы она взяла себя в руки. Мать предпочла успокоиться прямо на месте и сидела, громко шмыгая носом и слушая показания сына, на лице которого появилось затравленное выражение. Суд проверял все, что говорилось раньше. Тимми спрашивали про его жизнь с матерью и про жизнь с Самантой, как о нем заботилась мать и что ему покупала и делала Сэм, как он относился к ним обеим… А потом вдруг прозвучало: «Ты боишься свою мать, Тимми?» Но сам вопрос так напугал мальчика, что он съежился в своем инвалидном креслице и, прижав к груди медвежонка, яростно замотал головой.

— Нет… нет!

— Она когда-нибудь тебя била?

Ответа долго не было. Потом Тимми снова помотал головой, и его попросили сказать это вслух. Суду удалось добиться только хриплого «нет». Сэм в отчаянии закрыла глаза. Она понимала, почему Тимми так себя ведет. Он не мог сказать правду в присутствии матери. Заседание продолжалось еще полчаса, после чего все разошлись по домам. Судья любезно попросил присутствующих вернуться на следующее утро. Он сказал, что у него есть их телефоны, и если по каким-либо причинам он не сможет вынести за этот срок свой вердикт, то предупредит их. А если звонка вечером не будет, нужно прийти в суд с утра и привезти Тимми — тут судья покосился на Сэм, — тогда приговор будет оглашен. В интересах ребенка, заявил судья, а также чтобы не причинять лишней боли обеим сторонам, лучше вынести приговор поскорее. С этими словами он поднялся с места, и судебный пристав объявил, что заседание суда переносится на следующий день.

Когда они ехали обратно, Сэм еле шевелилась от усталости, а Тимми уснул у нее на руках, как только машина отъехала от тротуара. Едва мать попыталась к нему приблизиться, он задрожал, вцепился в руку Саманты, и Норман поспешил вывезти мальчика из зала суда, а Джош помог выехать Саманте. Позднее, когда мальчик уже лежал в ее объятиях, Сэм осознала, какого мужества стоило Тимми присутствие на судебном заседании. Если мать получит его обратно, она отыграется на нем за все, и Тимми это известно лучше, чем кому бы то ни было. Впрочем, прижимая к себе мальчика, Сэм это тоже наконец поняла. Как, во имя всего святого, она отдаст его этой ужасной женщине? Разве можно такое перенести? Ложась в ту ночь спать, Сэм сказала себе, что не перенесет утраты, это ее доконает. Она несколько часов лежала и придумывала, как бы забрать Тимми и куда-нибудь убежать. Но куда, как и, главное, зачем? Два инвалида далеко не убегут… Потом она вспомнила о домике, в котором ни разу не побывала, вернувшись на ранчо. Но — нет, даже там ее найдут! Все было бессмысленно. Оставалось лишь верить в правосудие и надеяться на лучшее.


Глава 35 | Саманта | Глава 37



Loading...