home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава одиннадцатая

— Ты боишься смерти? — спросил Церангевин у Дениса.

Они разгуливали по саду и разговаривали. Денису было немного неловко; он не всегда понимал, как себя вести и каким образом отвечать на странные вопросы хозяина дома, чтобы тот остался доволен. Иногда от усилий быть вежливым у него вдруг ужасно ломило виски, а потом отпускало, и он с облегчением вздыхал. Но Церангевин держался так просто и спокойно, что постепенно успокаивался и Денис. Ничего особенного от него и не требовалось. Церангевин с самого начала дал понять, что Денис — не столько пленник, сколько гость. Хотя, конечно, покидать владения Церангевина без дозволения ему пока что не разрешалось. Денис как-то раз попробовал подойти к воротам и выглянуть наружу — просто из любопытства. Однако рядом тотчас же возник Ланьядо.

Доверенный человек Церангевина ничего не сказал, даже пальцем не двинул, но Денис сразу же отказался от всякой идеи высовывать нос за пределы имения. Денис отвернулся от ворот и зашагал по дорожке обратно к дому. Когда он спустя минуту бросил взгляд через плечо, Ланьядо уже исчез.

Большую часть времени Денис проводил в саду: рассматривал цветы, подгладывал за хорошенькими горничными, наблюдал за работой садовников или ел. Угощения ему приносили прямо в сад, причем слуги каким-то образом всегда безошибочно знали, где он находится.

Пару раз Денис пробовал завязать разговор с кем-нибудь из них, но в ответ ему лишь вежливо улыбались, кланялись — и исчезали.

Наконец Денису это надоело, и он нарочно выследил девушку, которая несла ему полдник: молоко в большой глиняной кружке и булочки с яблоками в корзинке. Денис приметил ее издалека и спрятался в кустах, а когда она приблизилась, осторожно обхватил ее шею сзади и прижал девушку к себе.

— Ой, — тихо проговорила она.

— Садимся вместе на корточки и ставим кружку на землю, — приказал Денис, дыша ей в ухо.

Она подчинилась.

— Я тебе плохого не сделаю, — продолжал Денис.

Она шевельнулась в его руках. Мягкие теплые плечи, гладкая кожа щеки.

— Да уж конечно, не сделаете, — согласилась служанка.

— Я тебя выпущу, только ты поговори со мной, — попросил он.

— Ладно.

Но стоило ему разжать руки, как она попыталась ускользнуть. Денис догнал ее в несколько прыжков и преградил ей путь.

— Ну ты и хитрая! Обещала же.

— Нам запрещено, — сказала девушка, облизывая губы и озираясь.

— Почему?

— Никто не спрашивает — почему. Просто запрещено, и все тут.

— Что плохого в том, чтобы поболтать со мной? — удивился Денис.

— Слуги глупы, могут наговорить лишнего, — ответила девушка. — Если бы ты стал хозяином такого имения, ты бы знал это.

— А ты откуда знаешь?

— Хозяин сказал.

— А вдруг он ошибается?

— Если бы он ошибался, у него не было бы имения. Он — Мастер, из великих Мастеров.

— Погоди, останься еще на минутку, — взмолился Денис. — Тебя что, накажут, если ты со мной поговоришь?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Это всегда по-разному. Одним ослушникам все сходит с рук, другие просто исчезают куда-то… Увольняют их, наверное. Или еще что-нибудь. Я бы не хотела это выяснять.

— А как ты здесь оказалась? Ну, просто интересно. Ты просто пришла и сказала, что хочешь здесь работать? — спросил Денис.

— Вам-то на что это знать?

— Может, я тоже не прочь наняться, — предположил Денис.

Она засмеялась.

— Ой, насмешили! Вы — и наняться? К нашему господину? Так не бывает… Не с вами.

И она бросилась бежать. Денис не стал за ней гоняться. Мало ли что. Вовсе не обязательно подводить девчонку под неприятности, даже если она и посмеялась над ним.

Когда у Церангевина выдавалось свободное время, он беседовал со своим гостем. Денис хоть и напрягался в присутствии хозяина, все же ожидал этих встреч с нетерпением: ему все казалось, что Церангевин вот-вот проговорится и выскажет наконец всю правду — чего он от Дениса добивается, зачем похищал его и вообще, что тут происходит.

Но Церангевин с поразительной ловкостью обходил все острые углы и обсуждал преимущественно разные абстрактные темы.

Вот и сейчас.

— Боишься ли ты смерти?

Денис пожал плечами, надеясь, что этот жест не выглядит слишком картинным.

— Только не говори, что никогда над этим не задумывался, — настаивал Церангевин. Он пристально всматривался в лицо своего молодого собеседника. — Ты ведь был солдатом, а все солдаты — философы.

— Возможно, я и сейчас солдат, — ответил Денис. — Но вот философом не был никогда, это точно.

— Все воины так или иначе имеют дело с вопросами жизни и смерти, — проговорил Церангевин, — а это самый важный, основополагающий философский вопрос.

— По-моему, всякие там битвы, осады или, скажем, запас продовольствия для отряда, — это, скорее, вопрос практики, — высказался Денис. Он был очень доволен тем, как сформулировал мысль.

— Ты мне все-таки не ответил, — вздохнул Церангевин. — Люди избегают прямых ответов. Смерть — слишком интимное дело.

— Наверное, — сказал Денис. Ему не хотелось думать об этом.

— Ты говорил, у тебя были друзья эльфы, — продолжал Церангевин, краем глаза наблюдая за Денисом. Тот сорвал травинку, сунул в рот, чтобы скрыть смущение, но как-то слишком уж быстро ее сжевал и потянулся за следующей.

— Ну, были, — признал Денис.

— У них чрезвычайно долгая жизнь.

— Если их не убить, — добавил Денис.

— Но если эльф не погибает насильственно, он живет весьма долго, — повторил Церангевин.

Денис кивнул.

Церангевин остановился, развернул юношу лицом к себе, заглянул ему в глаза.

— Тебя это никогда не оскорбляло?

Денис изумленно моргнул.

— В каком смысле — «оскорбляло»?

— Им даровано невероятное долголетие, можно считать — бессмертие, — объяснил Церангевин. — За что? Почему? Просто потому, что они — эльфы? Но что такое — эльфы?

— Раса, — сказал Денис. — Вроде негров, например.

Пример был не слишком удачным, но Денис не стал поправляться. Как сказанул, так и ладно. Церангевин все равно не знает, кто такие негры.

И действительно, ученый Мастер пропустил это сравнение мимо ушей. Он был слишком поглощен своими мыслями.

— Просто другая раса, — повторил он. — Отчего же такая привилегия?

— Просто так положено, — объяснил Денис.

— Но кем положено?

— Кем надо, — буркнул Денис. — Если начнешь обо всем этом думать, то свихнуться можно.

Он вспомнил Арилье, которому было больше восьмидесяти лет. Жуткая разница в возрасте не мешала им дружить.

Арилье пытался как-то раз объяснить Денису, что эльфийское долголетие вовсе не обеспечивает безбедного существования. «Для нас время течет немного по-другому», — говорил Арилье. И еще что-то там. Тоже про время, про восприятие жизни и смерти, разные такие философские штуки. Денис их сейчас не помнил. Он и тогда их не вполне понял. Главное — что они с Арилье приятели. В общем-то, даже близкие друзья.

— Если я буду думать про смерть, — сказал наконец Денис, — то вообще жить не захочется. И потом, может, еще есть загробная жизнь.

Церангевин поднял брови:

— Загробная жизнь?

— Ну, хотелось бы верить… — неопределенно произнес Денис.

Он вздохнул.

— С такими мыслями далеко не уедешь. В общем, что будет, то будет, — заключил он.

— В тебе говорит храбрец, — молвил Церангевин, — а я бы хотел услышать голос мыслителя.

«Ну вот, — уныло подумал Денис, — а я-то считал, что как раз это голос мыслителя и был…»

К его великому облегчению, Церангевин заговорил сам. Он рассуждал в присутствии Дениса, но как бы с самим собой, приглашая молодого собеседника принять участие в разговоре на правах слушателя.

— Любое существо желало бы жить вечно… — Церангевин мимолетно провел рукой по качнувшейся ветке куста. — Все живое противится умиранию. Это естественно… Для того, чтобы наступила смерть, необходимо, как это ни странно, согласие жертвы. Способность на это согласие, готовность умереть — что еще более странно — заложена в живом существе изначально. Но вот теперь представим себе, что это существо будет лишено даже возможности дать подобное согласие. Что произойдет в таком случае?

Церангевин выдержал паузу.

— Ну, если оно разумное, то все равно умирать не хочется, — высказался Денис.

Он очень надеялся, что не попал впросак.

— Точно! — воскликнул Церангевин. — И вот проблема: достаточно ли одного только желания жить, или же материя должна при этом обладать разумом?

— Ну, — протянул Денис, — это да.

К счастью, Церангевин не обратил на эту маленькую реплику никакого внимания.

— И не перестает ли живое быть по-настоящему живым, если ему не предстоит умереть? — сказал Церангевин.

Денис понял, что еще немного — и голова у него окончательно распухнет. Он поступил так, как наловчился делать еще в средней школе: полностью отключил сознание от того, что говорил ему собеседник. Это умение он отточил на маме и успешно применял во время наиболее нудных уроков.

— Разрушить хрупкое очарование смертных вещей — не означает ли это также убить их, не прибегая к убийству? — вопрошал Церангевин. — Но где граница между согласием на смерть и желанием бессмертия? Любой цветок стремится избежать руки, которая тянется, чтобы сорвать его. Но вечное цветение — ужасно. Вот над чем стоило бы поразмыслить.

— Ну, — сказал Денис. — Да.

Он думал о своем друге, об Арилье. Все бы, кажется, сейчас отдал, чтобы только посидеть с ним за кувшином доброго пива и поболтать о какой-нибудь ерунде.

* * *

Семья знатной троллихи Аргвайр исстари владела обширными землями за горным хребтом, отделяющим священную долину Комоти от той, что принадлежала Аргвайр. Там трудились сотни работников — и подчиненных троллей, и рабов. Все они были весьма усердными и толстыми. Для троллей-землевладельцев содержать работников в довольстве было делом чести.

Сама Аргвайр обитала в просторном, ярком шелковом доме, возведенном посреди огромного фруктового сада. В шатре она хранила великое множество расчудесных вещичек; все они лежали в сундуках с незапирающимися крышками, и в шкатулках, что стояли вдоль живых и дышащих шелковых стен шатра; и были развешаны на стенах, и разложены на коврах, что Аргвайр расстилала на земляном полу своего жилища.

Енифар часами сидела там, копаясь в материнских сокровищах, а Аргвайр устраивалась где-нибудь поблизости и грустно любовалась на дочь.

По древнему троллиному закону, подменыша нельзя обменять вторично, даже если встреча истинной матери с истинным ребенком все-таки произошла — каким-то чудом (обыкновенно подобных чудес не случалось). Аргавайр не могла оставить Енифар у себя. У нее уже имелась дочка — крестьянский ребенок со светлыми волосами. Низкий лоб и плоские скулы делали эту девочку похожей на тролленка — и все же до Енифар ей было как до звезды. В самом лучшем случае дитя-подменыш могло бы сойти разве что за тролленка из самой низшей касты, в то время как Енифар вся лучилась и сияла.

С того самого момента, как Арилье согласился на обряд усыновления и сделался как бы троллем, с ним действительно произошли существенные перемены, и главной из них была та, что внезапно, как по мановению руки, он перестал считать троллей безобразными. Раньше все они представлялись эльфу на одно лицо: смуглые, кривоногие, плоскорожие. Теперь он отчетливо видел различия между ними; более того, многие из них были по-настоящему красивы. От некоторых знатных троллих просто дух захватывало.

И все же Аргвайр превосходила любую из них. Такой красавицы Арилье не встречал прежде никогда, ни в одном из миров по обе стороны Серой Границы. Мать Енифар — из рода Эхувана, который претендовал на роль верховного вождя и был побежден Нитирэном, — принадлежала к числу знатнейших, и все в ее облике говорило об исключительном благородстве происхождения. Ее темно-синие волосы были разделены на пряди, каждая из которых оканчивалась золотым бубенцом. Иногда Аргвайр перевивала их серебряными нитями, иногда оставляла распущенными. Ее гладкий смуглый лоб украшал узор из золотых бусин, приклеенных к коже. Ослепительно синяя краска подчеркивала плавную линию раскосых глаз. Белые вертикальные полосы рассекали пухлые бледно-розовые губы.

Аргвайр не носила обуви и оставляла обнаженными свои царственные смуглые руки. Казалось, она способна на любую девичью шалость, и лишь памятование о злобе и хрупкости смертных удерживает ее от поисков счастья — ненадежного и кратковременного прибежища слабой души.

Аргвайр почти не разговаривала с подменышем, только поглядывала на нее любовно и снисходительно. Как и все подмененные дети, эта девочка была недоумком; выросшая среди троллей, она ничего не знала о людях и почти ничего — о собственных соплеменниках; ей довольно было тепла, которое она получала от своей приемной матери. Иногда она подходила к Аргвайр, пытливо рассматривала ее лицо, касалась пальцем бусины на лбу или полоски на губе, бормотала что-то и прижималась светловолосой головой к боку троллихи. Та осторожно накрывала ладонью тонкую спинку девочки и обменивалась со своей истинной дочерью быстрым, понимающим взглядом. Так проходили дни.

Однажды Аргвайр укоризненно сказала Арилье:

— Ты совсем не становишься толстым.

— Наверное, я и не могу сделаться слишком уж толстым, — улыбнулся Арилье.

Аргвайр покачала головой:

— Что обо мне скажут, когда увидят тебя!

— Скажут, что ты прекрасна… — заверил ее Арилье. — Я люблю тебя, Аргвайр. Я люблю бусины над твоими бровями. Я люблю твои синие ресницы. Я люблю средний палец на твоей левой ноге.

— О, они скажут, что Аргвайр плохо кормила Арилье! Они скажут, что она слишком много времени смотрела на средний палец своей левой ноги и слишком мало времени — на живот Арилье.

— Я буду надувать живот, чтобы они такого не говорили, — заверил троллиху Арилье.

Но она продолжала упрекать его:

— Я люблю твой рот, когда он открывается перед ложкой! Я люблю твою шею, когда в ней булькает обильное питье!

Таковы были формулы дружеского приветствия у троллей, и Арилье без труда усвоил их.

— Я люблю тебя, Аргвайр, — сказал он матери Енифар. — Но даже ради этой любви я не смогу стать удовлетворительно толстым.

— Нитирэн сделал тебя весьма и весьма толстым, — возразила Аргвайр, — но заботы о Енифар снова превратили тебя в тощего. Это нехорошо.

Превратившись в тролля, Арилье начал носить по нескольку золотых ожерелий на шее и наборный пояс со здоровенной пряжкой, инкрустированной рубинами. На левой руке у него теперь блестело два серебряных браслета с шипами и спиралями из накладных витых проволок, а на правой руке звякала тонкая золотая цепочка с мелкими жемчужинками. Чтобы защитить от слишком яркого троллиного солнца свою бледную эльфийскую кожу, он обматывал вокруг широкополой шляпы длинную вуаль. Когда солнце поднималось в зенит, Арилье закрывал тонкой тканью лицо. Тролли вовсе не потешались над ним; напротив — они находили это обыкновение аристократическим и остроумным.

— У меня достаточно золота на теле, чтобы я оставался толстым в глазах сородичей, — заверил Арилье хозяйку усадьбы.

— Я подарю тебе еще, — сказала Аргвайр. — Если уж я не в состоянии как следует откормить гостя, я утолщу тебя с помощью пряжек, бусин и браслетов.

Арилье и Енифар должны были вскоре покинуть мать девочки, и эта разлука печалила всех троих. Только подменыш ни о чем не догадывался и продолжал безмятежно льнуть к Аргвайр.

Как ни хотелось троллихе показать свою настоящую дочь другим сородичам, она благоразумно воздержалась от этого поступка.

— Никто не должен знать о том, что Енифар здесь побывала, — объяснила мать, лаская косички девочки. — Это против закона. Нам запрещено встречаться.

Вот уже и слуги привели двух лошадей, лохматых, широкоспинных; вот уже и оседлали их и положили под седла красивые ковры с кистями и бубенцами, а в длинные гривы вплели шелковые ленты из числа тех, что прежде носила сама хозяйка.

Скоро отъезд…

Неизбежность разлуки раскинулась над головами, как купол.

Босоногая, в пушистом белом платье, Аргвайр сидела на траве и следила за тем, как работают слуги, а Енифар оседлала вытянутые ноги матери, наклонилась вперед и положила голову ей на колени.

— Аргвайр, мое солнечное вино, — сказал Арилье.

— Арилье, единственный с именем Арилье, убийца мстителя, небесный глазок, — сказала Аргвайр.

— Аргвайр, медовый рот, Аргвайр, горячая трава.

— Арилье, вода на перекате, Арилье, стрела в середине ладони.

Они сплели пальцы и стиснули их, так, чтобы костяшки заболели, а потом высвободили руки.

— Найди отца моей дочери, — попросила Аргвайр. — Найди ее настоящего отца. Не надейся, что это будет просто, ведь никто в Истинном мире не знает, где сейчас Джурич Моран. Спроси о нем в Калимегдане. Если только у Мастеров сохранилась власть над Мораном, они могут кое-что знать… — Аргвайр-троллиха говорила задумчиво, протяжно, во время говорения она срывала травинки, зажимая их между пальцами босых ног. — До меня доносились разные слухи. Говорят, он преступник. Говорят, он изгнанник. Моран бродяга, Моран любовник, Моран, у которого сказки сочатся из-под ногтей, а бредни свисают с левого уха… Где Моран плюнет, там у цветов появляются зубы, где Моран чихнет, там глохнут и плачутся жабы, где Моран зевнет, там разверзнется болото, где Моран заснет, там родится и умрет призрачный город…

— Как же Моран зачал твою дочь?

— Во сне.

— А кто из вас двоих спал — ты или Моран?

— Или я, или Моран. Мы оба спали, Арилье, и все-таки дочка зачалась…

— Я найду Джурича Морана, — обещал Арилье. — Он признает Енифар своей, возьмет ее за руку, он назовет ее наследницей всех своих чихов, плевков и зевков, всех своих снов и фантазий, и каждая сказка этого мира будет принадлежать Енифар.

— Ты меня понял, Арилье! — обрадовалась Аргвайр. — Смотри, вот уже и лошади оседланы, и гривы их заплетены, и красивые коврики постелены под седла. Вам и вправду пора ехать.

* * *

За невысокими холмами начиналась равнина, где и реки, и небольшие светлые леса существовали как бы в присутствии далеких гор Калимегдана, которые отсюда виделись блекло-фиолетовыми, с едва намеченной облачной вершиной…

Далеко же занесла судьба Арилье от мира, к которому он привык! Ядовитое солнце троллиного мира кусало и жгло его кожу.

Обряды усыновления изменили его отношение к троллям и особенно — к троллихам, которые во многих отношениях превосходили своих соплеменников мужского пола; но ничего не смогли сотворить с физическими данными самого Арилье. Он по-прежнему удивлял новых сородичей светлой кожей, очень тонкой и нежной, и особенно — невозможными для тролля круглыми синими глазами. Эти особенности облика если и не превращали Арилье в посмешище, то делали его весьма уязвимым для здешнего спектра солнечного света.

На открытой местности даже вуаль почти не спасала, и к вечеру лицо у Арилье горело. Он смазывал лоб и скулы маслом, который подарила ему молодая троллиха — его названная сестра, и потом полночи мучился от запаха, который, как ни старался, не мог не считать отвратительным.

Дорога на Калимегдан оказалась более трудным испытанием, нежели считал Арилье, особенно поначалу. Тяжело далась и разлука с Аргвайр: мать и дочь расстались быстро, даже стремительно, и на прощание лишь соприкоснулись кончиками пальцев, но потом Енифар несколько часов ехала на своей веселой косматой лошади очень мрачная.

Легко сказать — «найдите Джурича Морана»! Джурич Моран сам кого хочешь найдет, отыскать же его самого — совершенно другая задача. Стало быть, следовало бы попасться ему на пути; но где бежит его путь и как пересечь ту дорогу, по которой нынче он бродит?

— Я говорила тебе, что мой отец — необыкновенный, — сказала Енифар, когда печаль по матери перестала метаться в ее душе и отыскала себе удобный, скрытый от посторонних глаз уголок, где и поселилась. — Помнишь, я говорила тебе о сказках, которые он мне рассказывал в моих снах?

— Поначалу я ничему этому не верил, — признал Арилье.

Она с торжеством улыбнулась ему:

— Ты многому обо мне не верил, Арилье.

— Зато я сразу угадал, что ты тролленок, — вздохнул Арилье. — И не хотел брать тебя в замок Гонэл. А ты все рвалась переступить порог, гибельный для любого тролля.

— Может быть, я хотела умереть, — сказала Енифар.

— Восемь лет — слишком маленький срок, — отозвался Арилье. — Умирая в таком возрасте, ты просто не знаешь, от чего отказываешься.

— Пожил бы с мое в деревне да при деревенской матери, — огрызнулась Енифар, — с обрыва бы сиганул вниз головой, лишь бы только этого не видеть.

— Почему же ты не сбежала?

— Я маленькая…

Но она не была «маленькой», эта троллиха в золотом платье, расшитом красными узорами. Ее смуглые босые ножки удобно сидели в косматых стременах, как в домашних туфлях, но Енифар часто выдергивала их и болтала ими, подталкивая лошадь в бока. Свои темные волосы Енифар носила распущенными, ей вовсе не мешали пряди, падавшие ей на лоб, на глаза. Она то жевала прядку, то выплевывала ее. Она полюбила браслеты и предпочитала серебряные, чтобы звенели. Теперь и старые шрамы, нитями рассекающие темную кожу на запястьях девочки, казались чем-то вроде браслетов.

«Глупая баба, — думал Арилье о той, которая была для Енифар подменной матерью, — разве можно было бить этого царственного ребенка?»

«Моя дочка беленькая, а ты — вся черная, моя дочка добрая, а ты — злюка», — вспомнились ему причитания невежественной крестьянки.

Видел Арилье эту «беленькую» и «добрую». Ту, что заняла место, по праву принадлежащее Енифар. И впрямь она добрая — как бывают добры бессловесные твари, благодарные за еду и тепло.

Уж о Енифар никогда не скажешь, будто она добра. Она и улыбается, как истинный тролль, так, словно примеряется проглотить половину мира.

На второй день путешествия они встретили отряд троллей: те ехали из отдаленных мест к великому вождю Нитирэну, об избрании которого узнали совсем недавно.

С этими троллями были богатые телеги, и у них имелись также запасные лошади.

Они настигли путников и окружили их с хохотом и криками, они размахивали короткими копьями, и небо сделалось косматым от их волос и от конских хвостов, украшающих копья, выемы и рукояти мечей. Арилье употребил все силы для того, чтобы сдержать свою лошадь, обрадованную возможностью схватки, и сидеть в седле спокойно. А Енифар расхохоталась.

— Эй, кто здесь первый? — закричала она, выезжая вперед и вертясь на коне. — Ты? — Выбросив вперед руку со сжатым кулаком, она указала на первого попавшегося тролля.

Тот ухмыльнулся и кивком головы показал на другого:

— Он. Анапюр.

— Анапюр? Ты? — Енифар тряхнула браслетами и растопырила пальцы, как будто хотела напугать тролля. — Ты? Я — Енифар.

Анапюр оказался широкоплечим мясистым троллищем с очень сальными темно-коричневыми волосами, толстым носом и вывернутыми черными губами.

Он весело поклонился Енифар.

— Хочешь ты увидеть, как я обмакиваю пальцы в молоко? — спросил он. — Для тебя я побью обглоданной костью любого из друзей!

— Я бы и сама побила тебя обглоданной костью! — весело ответила Енифар.

Кругом дружно рассмеялись — как будто целая гора камней из мешка высыпалась разом.

И вот уже тролли спешиваются, останавливают лошадей, копаются в опилках, насыпанных на их дорожные телеги, и вытаскивают наружу куски мяса и бурдюки с молоком, вином и уксусом. Все бурдюки на вид одинаковы, поэтому Анапюр пробует сперва из одного, потом из другого, и по выражению его лица тролли сразу же угадывают: где молоко, где вино, а где уксус.

Есть и топливо, чтобы разложить костер посреди пустого пространства, где ничего, кроме травы, не растет, а горы вдали кажутся капризом горизонта, несуществующей линией.

Арилье наконец спешился. На него глянули мельком, но ничего не сказали. И только когда Енифар поманила его к себе, тролли насторожились.

Анапюр проговорил:

— В своем ли ты уме, Енифар?

— Уж не в твоем, — ответила Енифар. — Что тебе не по сердцу?

— Кого ты зовешь к угощению?

— Кого надо, того зову, — отозвалась девочка. — Кого не надо, к тому и головы не поверну. А разве у тебя не так? Странный обычай в твоем роду, Анапюр, если у тебя не так!

Арилье остановился чуть поодаль, прикидывая, как лучше поступить: то ли предоставить Енифар улаживать дело, то ли пуститься в объяснения самому.

Но пока он медлил — а заняло это лишь долю секунды, — Енифар уже успела решить все по-своему: острым кулачком она расквасила нос ничего не подозревающему Анапюру.

— Ох! — воскликнул он, хватаясь за ноздри.

— Эге, — сказала Енифар, — кому еще мой брат не по сердцу?

— Так он твой брат? — переспросил Анапюр, скорбно покачиваясь на месте. — Почему ты сразу не сказала?

— Я сказала, — возразила Енифар. — Да так, что меня сразу все услышали.

Арилье подошел и уселся рядом с девочкой.

— Я ее брат, — подтвердил он. — Разве тебе это не по сердцу, Анапюр?

— Мне это по носу, — буркнул Анапюр. — Впервые вижу тролля с такими глазами, как у тебя. Что ты можешь разглядеть подобными шарами? Как ты удерживаешь их в черепе?

Арилье моргнул, и Анапюр отвернулся.

— Все кажется, будто они вот-вот выскочат и покатятся по дороге.

— У него эльфийские глаза, но сердце — троллиное, — сказала Енифар. — Вот посмотришь еще, как он ест!

— Я съел бабушку, — хмуро добавил Арилье, вспоминая варварский обряд усыновления, через который он прошел.

Кругом разразилось титаническое веселье, как будто Арилье сказал что-то чрезвычайно смешное, однако в конце концов тролли вынуждены были признать, что любому из них далеко до Арилье: никто даже и не пытался съесть бабушку.

— Мы едем в Калимегдан, — объяснила Енифар. — Мы ищем моего отца.

Как ни следил за девочкой Арилье, она все-таки ухитрилась добраться до бурдюка с вином и не пропустить своей очереди, когда напиток пускали по кругу. Теперь черные глаза ее блестели, а язык болтал без умолку.

— Твоего отца? — удивился Анапюр. — Почему ты говоришь «моего», а не «нашего»? — Он как раз высасывал мозг из жирной кости и теперь этой костью ткнул в Арилье. — Разве у вас не общий отец?

— Ты плохо слушал! — ответила Енифар.

— Я вообще не слушал! — гордо молвил Анапюр и вгрызся в кость. — Но теперь — дело другое. Теперь я буду внимателен к твоим словам. Потому что прежде ты говорила что хотела и по большей части без всякого толку для меня, а теперь ты будешь говорить про то, что я бы желал узнать.

— А про что ты желал узнать? — удивилась девочка. Ее глаза заблестели еще ярче.

— Если у тебя и у этого Арилье разные отцы, — сказал Анапюр, — стало быть, у вас общая мать?

— Будь это так, для чего бы ему съедать бабушку? — откликнулась Енифар. — Ни отец, ни мать у нас не общие, и даже бабушки все разные, и родились мы в разных краях, и по крови мы различны, а по нраву несовместимы, и все же мы — брат и сестра, и ближе Арилье нет у меня никого, разве что мать, но мать далеко, разве что отец, но отца я видела только во сне.

— Ты говоришь загадками, — облизнулся Анапюр, — это я люблю.

Кругом одобрительно загудели. Все тролли, если они поели и в хорошем настроении, и не идут на битву, любят загадки, даже самые старинные и простые, ответы на которые давным-давно известны из преданий.

— Ха! — сказала Енифар бойко.

И выпила из бурдюка еще немного.

Арилье отобрал у нее бурдюк. Вино у троллей было густое и очень сладкое. Два раза лизнуть — и мир становится многоцветным и в то же время неотчетливым, как будто кто-то размазал, не разводя водой, все самые яркие краски.

— По нраву вы несовместимы — что это означает? — задумчиво промолвил Анапюр. Он щелкнул ногтем по бурдюку, который все еще удерживал Арилье, и подмигнул эльфу. — Не то ли, что она больше похожа на мужчину, а ты — на девчонку?

Крутом так и грохнули. Арилье криво улыбнулся и прихватил горлышко бурдюка зубами.

— А что, если и так? — осведомился он. — У многих ли найдется достаточно мужества оставаться нравом как девчонка?

— А много ли для такого требуется мужества? — выкрикнул один из троллей заплетающимся языком.

Но и Арилье достаточно выпил троллиного вина, чтобы возразить достойно:

— Девчонка слаба и не умеет скрывать этого, стало быть, девчонке приходится жить с собственной слабостью, да еще и выставленной напоказ! Каково это?

— Трудно, — признал тролль.

Чтобы скрыть смущение, он сунул в рот побольше хлебного мякиша, а заодно и горсть опилок. Последнее вышло случайно.

— Девчонка чувствительна и чуть что — плачет, — продолжал Арилье, — а прятать слезы невозможно, ведь они так и катятся по лицу. Каково это? Много ли для этого потребно мужества?

— Много, — пробурчал другой тролль.

Третий переговорил с Анапюром, хихикнул и спросил:

— Что же ты, плачешь да трусишь?

— Как струшу, так сразу и плачу, — заявил Арилье, блестя синими глазами. — Ни того, ни другого не таю, любому позволено это увидеть.

— А что же еще ты делаешь, как девчонка? — спросил Анапюр.

— Откровенничаю с незнакомцами, — сказал Арилье.

— А дерешься как?

— Как девчонка — отчаянно. Кричу и впиваюсь когтями в физиономию обидчика.

— Любишь ты как?

— Как девчонка — бесстрашно, так, будто на моем сердце отродясь не было кожи, голой душой, разрезанной грудью.

— А ревнуешь как?

— Ясное дело, как девчонка: сопернику ломают пальцы, один за другим, а изменнице — яда в кашу.

— А если она невиновна?

— Тогда плачу и лезу в петлю.

— А если я назову тебя «девчонкой»? — облизывая жирные губы и откладывая кость, осведомился Анапюр.

— Тогда я назову тебя «эльфом» и отрежу тебе уши, — ответил Арилье.

— Эльфом! — засмеялся Анапюр. — Более смешного я ничего не слыхивал! Храбрая ты, должно быть, девчонка, Арилье, и хитрая, и ловкая.

— Да еще и драться умею, — добавил Арилье.

— Вот это по мне! — Анапюр поцеловал собственный кулак в знак одобрения, а потом похлопал тыльной стороной ладони Арилье по волосам. — Вот это по мне!

— Что ж, ты — не девчонка, — под общий смех заключил Арилье.

— Другая загадка, — нахмурился Анапюр. — Разные бабушки… Что это значит? И чью бабушку ты съел?

— Я съел бабушку Енифар, — сказал Арилье, — чтобы называть милыми сестрами всех знатных троллих, а всех знатных троллей — милыми братьями, и всех незнатных троллей — милыми слугами, и всех старых троллей — милыми бабушками.

— Ого! — воскликнул Анапюр. — Стало быть, ты не тролль.

— Угадал, Анапюр.

— Стало быть, ты… Нет, — вдруг выдохнул Анапюр.

Воцарилось странное молчание. Все смотрели на Арилье, а он преспокойно взял еще кусок мяса и впился в него зубами.

— Какая тебе разница, кто я по крови, — сказал Арилье безразличным тоном, с набитым ртом, — если я назову тебя милым братом?

Енифар вскочила:

— А кто тронет его — будет иметь дело со мной! У меня нрав мужчины, и в моей печени вскипает желчь, в моем желудке бурлит яд, в моем горле рождаются стрелы, мой язык жалит, мой взгляд испепеляет, мои брови колют, мои губы кусают, а зубы — дробят кости!

— Сколько тебе лет? — спросил Анапюр, влюбленно глядя на нее, стоящую в свете костра, снизу вверх.

— Будет десять, а пока не исполнилось!

— Я бы на брюхе молил тебя быть моей, — сказал Анапюр.

— Мой палец можешь поцеловать сейчас, а твоей не буду никогда! — ответила Енифар.

Она протянула ему указательный палец, и Анапюр осторожно прихватил его зубами возле ногтя. Оба они зажмурились, потом Анапюр двинул челюстью сильнее, и на коже Енифар выступила кровь.

Анапюр тотчас выпустил ее руку, а она дала Арилье слизать капельку крови.

— Нечего тебе, Анапюр, поедать меня, коль мы не женаты и никогда не будем! — заявила Енифар, как ни в чем не бывало усаживаясь возле костра. — Наша кровь в нашей семье и останется.

Арилье все держал ее тонкую шершавую ручку, не в силах выпустить ее и тем самым подвергнуть, возможно, какой-нибудь новой опасности.

Тут из темноты один из троллей вдруг громко спросил:

— А как же последняя загадка — кто отец Енифар?

— Мой отец — Джурич Моран, — сказала Енифар. — И это вовсе никакая не загадка. Это — тайна, потому что моя мать говорит, будто Джурич Моран зачал меня во сне.

* * *

Расставались с троллями наутро тепло, по-дружески. Анапюр обнял Арилье, стукнулся с ним кулак о кулак, потом шутливо боднул его лбом в живот.

— Когда твои кишки забудут про мясо, которым я их набивал, — пусть твоя душа про это не забудет, — пожелал он.

А Енифар он сказал:

— Во всем моем теле нет ни единого волоса, который забыл бы о тебе, прекрасная.

Арилье ответил так:

— Я не хочу никогда оказаться твоим врагом, Анапюр. И даже если я и сделаюсь твоим врагом, я все равно останусь твоим другом.

А Енифар ответила так:

— Пусть в память обо мне все твои волосы стоят дыбом, Анапюр! А я буду держать дыбом за тебя мои уши.

Она умела двигать ушами — редкое искусство среди троллей, да и среди людей тоже. А эльфы никому не рассказывали, умеют они это делать или нет.

* * *

Встреча с Анапюром и другими троллями оказалась приятной, хоть и оставила после себя некоторую тяжесть в желудке.

Еще день путники ехали без происшествий и даже для того, чтобы поесть, не останавливались: троллиная трапеза переваривается долго.

Горизонт не приближался: все так же недостижимо розовели на фоне неба призрачные горы, только к концу второго дня сделались чуть более темными.

Арилье то и дело принимался размышлять над тем, какой странный оборот принимала его судьба. Из восьмидесяти двух прожитых им лет он больше пятидесяти сражался с троллями; как же вышло, что теперь он ест и пьет с ними, и понимает их шутки, и даже отвечает на их загадки? Впрочем, все это представлялось ему странным лишь до того момента, пока он не взглядывал в сторону Енифар; а стоило ему увидеть девочку, как сразу же все то, что могло быть сочтено противным природе, становилось чем-то совершенно естественным.

Череда событий, превративших Арилье в тролля, выстраивалась в безупречную цепочку, где каждое звено занимало строго отведенное ему место.

Разве мог Арилье допустить, чтобы охранная сила каменных зверей, не допускающих в замок Гонэл никого, в ком течет троллиная кровь, уничтожила ребенка? Виноват ли Арилье в том, что Серая Граница сместилась, и он вместе с Енифар оказался на троллиной земле? Он позволил девочке спасти его жизнь — может быть, следовало бесславно сгинуть, лишь бы не входить в ее семью?..

Но и это все было лишь попыткой разложить по полочкам побуждения, чувства и события. А Енифар, как и всякая знатная троллиха, и как всякий ребенок, и как любая женщина, не опускалась ни до какого «раскладывания по полочкам». Жизнь для нее была жизнью, цельной, круглой, такой, что и не откусишь, как ни разевай пасть. И потому мало-помалу все сомнения Арилье рассыпались, как песок, и его лошадь прошла по этому песку копытами.

И тогда он начал задумываться о другом.

Для чего им, собственно, ехать в Калимегдан? О том, что Джурич Моран изгнан из Истинного мира, известно было уже давно. В Калимегдане им не найти отца Енифар, одни только его следы… Но ведь эти же самые следы можно обнаружить в любом месте Истинного мира.

Так что же ожидает их в конце долгой дороги?

— Мастера точно укажут нам, где он, — заверила Енифар Арилье, когда эльф впервые поделился с ней своими соображениями.

Девочка смотрела так ясно и простодушно, что Арилье не мог с ней не согласиться.

На рассвете третьего дня их опять нагнали всадники.

Арилье заранее улыбался, предвидя новую забавную встречу. Теперь он был готов к любой неожиданности, даже к игре в вопросы-ответы.

— У нас еще принято фехтовать на обглоданных костях, — сообщила Енифар. — Мне рассказали. Это очень веселая забава, только надо следить, чтобы тебе череп не проломили. Впрочем, у троллей черепа крепкие, а от выпитого они делаются еще прочнее. Ты не знал? Это такое свойство у некоторых напитков. Жаль, что нельзя на всю жизнь запастись крепостью: как протрезвеешь, так сразу снова становишься опять более хрупким. А у эльфов как?

— Приблизительно так же, — вынужден был признать Арилье.

— Вот и испробуем, — предложила девочка.

Всадников было четверо, и они стремительно нагоняли путешественников. Енифар остановила коня, Арилье последовал ее примеру. Что-то сверкнуло в воздухе. Арилье не сразу понял, что именно видит, и только потом сообразил: поднятый над головой меч.

Первый из всадников выхватил оружие.

— Мы на троллиной земле, — сказал Арилье. — Здесь нет врагов. Этого попросту не может быть.

Ему подумалось, что это, быть может, передовой отряд из замка… или разведчики… или, не исключено, какие-нибудь отчаянные головы, совершающие рейды по чужой территории… Енифар выдернула из ножен кинжал, а Арилье извлек длинный меч, который носил за спиной, искренне считая чем-то вроде украшения — чтобы тролли, видя роскошную рукоять, могли уважать его.

Арилье хлопнул лошадь Енифар:

— Скачи!

— Убегать? — крикнула Енифар, хватаясь за поводья.

— Скачи! — повторил Арилье и помчался навстречу врагам.

Он еще не оставлял надежды увидеть «своих» — людей или эльфов — и договориться с ними.

Первый всадник уже поравнялся с Арилье. Они обменялись ударами, затем незнакомец промчался дальше, а Арилье остановил коня и повернул навстречу остальным.

Енифар изо всех сил гнала лошадку. Она торопилась к невысокому холму, за которым можно было спрятаться.

Громко крича, Арилье встретил следующего врага. Теперь он видел, что это человек. Не тролль и не эльф.

Арилье поднырнул под его копье, а затем быстро развернулся и сильным ударом сбросил всадника с седла.

Тот запутался в стременах и, пока его испуганная лошадь убегала, стукнулся головой о камень. Арилье ошеломленно смотрел ему вслед: длинная красная полоска потянулась по траве.

Еще двое огибали холм, за которым скрылась Енифар. Арилье помчался на помощь девочке.

Кому бы ни служили эти всадники, они — люди. У них было достаточно времени разглядеть троллиную одежду Арилье. И вряд ли они не увидели, кто его спутница.

Стало быть, они — с той, с эльфийской стороны Серой Границы… Удивительно, но Арилье не воспринимал их как «своих». Те, кто угрожал жизни Енифар, были для него чужими. Более чужими, чем самые глубоководные из рыб, чье бытие, если вдуматься, вообще представляется сплошной несуразицей, начиная от выпученных розовых глаз и заканчивая той гадостью, которой они питаются, расплющенные водной толщей.

Неожиданно лошадь первого из всадников понесла. Напрасно незнакомец кричал и бил ее короткой плеткой — она не слушалась, охваченная паникой. Двое других готовились наброситься на Енифар, когда Арилье настиг их и с размаху отсек ближайшему из врагов руку.

Последний оскалил зубы — Арилье очень близко и отчетливо увидел его лицо, — и направил в грудь эльфа копье. Но удар оказался слабым и зацепил Арилье лишь вскользь, а всадник выронил копье, выпучил глаза и повалился на гриву лошади. В его спине торчал кинжал.

Енифар закричала громко и торжествующе и, сняв с руки браслет, метнула в лошадь.

— Давай, удирай отсюда! — вопила девочка. — Удирай, покуда я не передумала!

Арилье подскакал к ней и крикнул:

— Бежим!

— Убьем их всех! — орала маленькая троллиха.

— Мы не знаем, сколько их, — возразил Арилье. — Уносим ноги, скорее!

— Решение труса! Добей этого, безрукого!

— Он и сам помрет, — сказал Арилье. — Нет времени.

Енифар завизжала, больше от восторга, чем от ярости, ударила лошадь пятками и полетела стрелой. Арилье нагнал ее. Больше всего он боялся, что преследователей окажется не четверо, а, скажем, человек десять. С целым отрядом им не справиться. Они и этих-то четверых одолели в основном благодаря случайности.

С губ лошадки Енифар срывалась пена, и девочка постепенно перешла на шаг. Арилье замедлил бег своей лошади и поравнялся с Енифар.

— Нужно передохнуть, — сказал он наконец.

Она ухмыльнулась:

— Хорошо, что мы не взяли с собой телегу, не то пришлось бы ее бросить.

Припасы они везли в сумках у седла. Енифар сразу сказала матери, что не хочет обременять себя обозом, поэтому и слуг своих, и телеги — все оставила в имении Аргвайр. «Когда-нибудь, — торжественно поклялась девочка, — я вернусь и заберу все это обратно».

Теперь Арилье вынужден был признать ее правоту, хотя в первые дни втайне немного сердился на Енифар. Эльф не хотел бы говорить об этом открыто, но он успел привыкнуть к комфортному способу путешествий, принятому у знатных троллей. Ему нравились большие телеги, где зарыто много разных припасов и просто интересных вещичек, приятен был ему запах опилок, забавляли его и рабы, ленивые и толстые, которые, если их несильно пнуть ногой, как бы оживают и начинают усердно прислуживать тебе — подносить еду и питье, обмахивать тебя опахалом и бормотать льстивые слова.

Но Енифар, конечно же, оказалась более предусмотрительной. Как бы они ушли от погони, будь с ними обоз? А своих слуг Арилье ни за что не бросил бы на произвол судьбы. Пришлось бы сражаться за них и уж конечно же погибнуть.

— Там ручей, — Арилье показал на полоску зеленой травы, видневшуюся впереди. — Надо бы умыться.

* * *

У ручья оказалось так хорошо, что двигаться с места больше не захотелось: там и заночевали. Арилье разложил костер, Енифар разделась догола, искупалась и потом растянулась на солнце, торопясь высушить волосы в холодеющих закатных лучах. Обнаженная, она выглядела куда более невинной, чем одетая. Просто маленькая девочка, похожая на дикого зверька.

Арилье мылся куда более осторожно, боясь расцарапать чувствительную кожу. Одна ранка, в которую попала грязь, — и нарыв обеспечен.

Огонек то стелился по земле, когда ветер принимался дуть сильнее, то распрямлялся и нахально тянулся к небу в попытке соперничать с закатом. Горы Калимегдана сделались черными и отчетливо нарисовались на плоском горизонте, похожие на грозовую тучу.

Енифар показала на них кивком подбородка и тихо проговорила:

— Они нас так ждут, точно намерены съесть.

Она передернула плечами, хотела добавить еще что-то, но воздержалась.

Арилье сказал:

— Оденься, простынешь.

Она натянула на себя платье, вытащила из тюка плащ и завернулась плотнее. Вдруг у нее застучали зубы.

— Вот теперь я, кажется, испугалась, — признала она, прижимаясь к Арилье.

Он ощущал, как ее бьет крупная дрожь, и обнял покрепче. Сидеть ему было неудобно, но он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть высокородного звереныша. Обычно Енифар не позволяла себе проявлять подобные недостойные чувства; очевидно, она целиком и полностью доверяла Арилье, если допустила ему увидеть себя в минуту слабости.

— Они хотели убить нас, — пробормотала она.

— Нет, — возразил Арилье. — Они хотели убить меня… Тебя они, по-моему, пытались захватить.

— С чего ты взял? — Она дернулась, пытаясь высвободиться.

Он тотчас разжал руки, чтобы она не сочла, будто он удерживает ее насильно. Енифар гневно взглянула в лицо Арилье своими блестящими черными раскосыми глазами.

— С чего ты взял, что они не хотели уничтожить меня? — повторила она, негодуя. — Зарезать троллиху, разбросать ее внутренности по земле, выколоть ей глаза, вырвать ее волосы, — самое для них желанное дело!

— Да кто они такие?

— Почем я знаю?

— Ты так уверенно судишь об их желаниях, — объяснил Арилье. — Я-то решил, будто ты встречалась с ними раньше.

— Ну вот еще! Если бы я встречалась с ними прежде, они бы сегодня на нас не напали, потому что были бы уже мертвы, — объяснила Енифар.

— И никогда не слыхала о них?

— Нет! Откуда? Да и кто осмелился бы говорить при мне о такой-то пакости! — закричала Енифар. — Ты совсем глуп, Арилье! Сразу видно, что эльф.

— Я же съел бабушку, — напомнил он.

— Только глупый эльф мог согласиться на подобное, — отрезала Енифар. — Ни одному троллю и в голову бы не пришло сожрать целую бабушку, да еще всю ту кашу, что наварилась с ней впридачу. Так что не похваляйся попусту своей пустой головой.

— Моя пустая голова носит на себе два круглых глаза, — сказал Арилье, — и эти глаза глядят на тебя, Енифар, и на врагов, которые покушаются на твою жизнь, Енифар, и если эти круглые глаза так тебе не по сердцу, Енифар, то я могу их вырвать и бросить на дорогу.

— Ну вот еще, — проворчала Енифар, — это ведь мои глаза, Арилье, как и весь остальной ты. Я не позволю тебе разбрасываться моими вещами.

Она тихо всхлипнула, потерлась головой о его бок и мгновенно заснула.

Арилье, не выпуская Енифар из объятий, медленно улегся рядом, накрыл ее своим плащом поверх ее собственного.

Долго смотрел он на ребенка — округлая щека, маленькое чуткое ушко, длинная резкая черная прядь волос.

Снова и снова он вспоминал дневное происшествие.

Если бы их атаковали тролли, можно было бы вообразить, будто сторонники Нитирэна по-прежнему видят в потомстве Эхувана опасного соперника и стремятся уничтожить любого претендента на главенство среди троллиного народа.

Если бы нападавшие были эльфами, у Арилье не возникло бы сомнений в том, что это какие-то вольные мстители, действующие на землях троллей по принципу «как вы с нами, так и мы с вами».

Но это были люди, а люди могут оказаться на чьей угодно стороне… Кому же они в действительности служат? И чего на самом деле добивались? Действительно ли они пытались убить обоих или же Арилье прав в своем предположении, и Енифар они собирались не убить, а захватить в плен? Возможно, кстати, что именно эта цель сделала их уязвимыми.

Но если это и так, то для чего им понадобилась Енифар?


Глава десятая | Полководец | Глава двенадцатая