home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава двенадцатая

— А вдруг она не придет? — Авденаго поставил на стол огромное блюдо с печеньем и литровую банку джема.

Моран загипнотизированно воззрился на сладости.

— Почему это она не придет? Ты рассказал ей про новый способ есть печенье? Кстати, намазывай, намазывай… Не теряй времени на пустые разговоры.

— Она меня недолюбливает, — пояснил Авденаго.

— Возможно, у нее имеются для этого кое-какие основания, — фыркнул Моран. — Но как тебе показалось, она была с тобой откровенна?

— Она женщина, а все женщины лгут, — заявил Авденаго.

— Сомнительное утверждение, однако допустим, допустим… Что именно она тебе сказала? Приведи разговор дословно.

Авденаго взял печенье и принялся намазывать его сперва маслом, а потом джемом. Таков был изобретенный Мораном способ приготовления пирожных. Он называл их «новыми пирожными».

«С одной стороны, делается очень быстро, а с другой — все-таки не совсем покупные, — объяснял он. — Мне тут пришло в голову, что люди, возможно, больше ценят то, что сделано своими руками, а не куплено за деньги… Я-то считал, что это только среди троллей так, но, возможно, человеческая раса тоже небезнадежна».

— Я позвонил, — терпеливо начал Авденаго, — сняла трубку мать. Я сперва принял ее за дочь, говорю: «Деянира?» Она: «Что?» Я говорю: «Ой, здрасьте, позовите, пожалуйста, Диану». Она: «А кто ее спрашивает?» Я: «Знакомый». Она: «Ах, знакомый?.. Это, наверное, Димочка?..» Я говорю: «Ну да, конечно, Димочка. Только я Васечка».

— Опасно так шутить с женщиной среднего возраста, — нервно вставил Джурич Моран. — У них весьма извращенное чувство юмора. Многие вполне остроумные шутки мужчин вызывают у них приступы необоснованной ярости.

— Нет, — сказал Авденаго, — эта тетка оказалась вполне нормальная. «А, — говорит, — Васечка… Ну, конечно. Простите, что перепутала». И как закричит: «Дианочка, тебя к телефону!»

— Любопытно, любопытно. — Моран пожевал губами, стянул печенье с блюда и быстро сунул за щеку. — Очень любопытно… А дальше что?

— Ну, дальше — топ-топ-топ, у нее, наверное, домашние тапки на каблуках, грохочут — ужас. Подошла. «Але», — говорит.

— Ага, содержательно. Вперед.

— Вы сперва печенье прожуйте, — посоветовал Авденаго.

— Не твое дело, чем я занимаюсь, пока веду допрос… Валяй, шелудивый раб, смердящее животное, продолжай свое повествование.

— Я ей: «Деянира, привет». Она меня сразу признала. «А, говорит, уголовный преступник. Ты все еще в розыске или уже звонишь из участка? А на тебя надели кандалы? А тебя уже били по почкам дубинками? А зуб тебе вышибли? А мозги вправили?..» Ну и еще по мелочи поиздевалась, а потом спрашивает: «И чего тебе надо, уродец?»

— Почему это она назвала тебя уродцем? — удивился Джурич Моран, окидывая своего раба с головы до ног критическим взором. — По-моему, ты вполне привлекательный мужчина. Для человека, конечно.

— Это она для красоты слога, — вздохнул Авденаго. — Я же вам нарочно слово в слово пересказываю, как просили.

— Ну, извини, извини. Тебе, наверное, не очень приятно вспоминать, как она тебя еще обзывала. Кстати, были какие-нибудь свежие выражения?

— Только «жопа», — угрюмо произнес Авденаго.

— Старо как мир, — наморщился Моран. — Не ожидал. Она все-таки креативная натура, мастерица. Хотела покорить Калимегдан. И вдруг — такая банальность. Я почти разочарован.

— Я ей говорю: «Я тебе из квартиры Морана звоню». Она: «Ага, так я тебе и поверила, звонарь дешевый. Я ведь с денискиного мобильника домой звонила, там номер остался. Хватит меня разыгрывать, не на дуру напали». Я слышу — она сейчас трубку повесит и больше ведь нарочно не подойдет.

— Это ты как догадался?

— У нее характер зловредный.

— Успел, значит, оценить?

— Успел… Мы с ней в Гоэбихоне даже подрались.

— Надеюсь, не в переносном смысле? — осведомился Моран. — А то здесь, как я уже слыхал, старое доброе «подрались» означает — «сильно поспорили»…

— Нет, она мне накостылять пыталась, потом я ей, — признался Авденаго.

— Ну, и какова она на ощупь? — полюбопытствовал Моран.

— Твердая, — сказал Авденаго. — Я об нее кулак ушиб.

— Таких палкой надо, — посоветовал Моран. — В следующий раз знай.

Авденаго кивнул и вернулся к изначальной теме разговора:

— В общем, я ей кричу: «Деянира, не будь дурой, не вешай трубку! Я правда от Морана звоню. Мы его нашли». Тут она мне сразу поверила. И говорит: «Ага, ври больше, гнилозубый».

— Гнилозубый, — прошептал Моран.

— Я ей говорю, — увлеченно продолжал Авденаго, — мол, зубы у троллей принято красить, и они от этого хоть и цвета жуткого, но вовсе не гниют, а только становятся крепче. И чтоб не выражалась попусту, если ничего не знает. Тут она зловеще так говорит: «Ну все, говорит, я вешаю трубку. Прощай, рыжее недоразумение». Я ей: «Приходи сегодня в семь вечера к нему на квартиру, будет угощение». А она: «Ага, ага, жди, как же, приду». И на том разговору конец.

— Уф! — с облегчением выдохнул Моран. — А ты еще боялся, что она не придет.

— А что, разве придет? — удивился Авденаго, однако нарушить повеление не посмел и продолжил изготовление «новых пирожных» под пристальным надзором Морана (с дивана).

— Она ведь положительно обещала. «Жди, приду». Это ее слова?

— Возможно, она произнесла их с иронией, — заметил Авденаго.

— Женщины насквозь лживы, и ирония у них такая же, — сказал Моран. — Учись, пока я тебя учу.

Авденаго промолчал, предпочитая оставаться при своем мнении. Он очень боялся, что именно его истолкование речей и побуждений Деяниры окажется истинным и что девушка и впрямь сочтет весь этот телефонный разговор пустым розыгрышем. Страшно даже представить себе, что будет с Мораном.

И еще более жутко подумать о том, как Моран, разъяренный и разобиженный, поступит с Авденаго…

«Убьет еще сдуру, — тоскливо топталась одна-единственная мысль в натруженных мозгах. — Обвинит, что не так с женщиной разговаривал, не то ей говорил, не нашел нужных слов… И как даст по голове! Это у него запросто. Попадет в висок, случайно, конечно, не от злости, — и все, привет, Авденаго, поминай как звали».

Моран высунул язык и слизнул крошку, прилипшую к скуле. Авденаго никак не мог привыкнуть к тому, какой длинный у Морана язык. И какой сильный. И какой фиолетовый…

Моран сказал:

— Фу, я обслюнявился. Подай салфетку.

Авденаго подал ему салфетку, радуясь тому, что миг расправы еще не наступил.

И тут в дверь позвонили.

Авденаго посмотрел на Морана. Тот сделал непроницаемое лицо и уставился в потолок. Тогда Авденаго обтер руки о штаны и отправился открывать.

Деянира влетела в комнату, на ходу сбрасывая сапоги и зимнюю куртку.

— Моран, голубчик, Моран!

Моран подскочил на диване и неловко обнял ее.

— Ну вот и ты, моя девочка!.. Цела, невредима!..

— Я нашла вас! — радостно объявила Деянира и поцеловала Морана в лоб. Точнее, она пыталась поцеловать его в лоб, но промахнулась и попала своим поцелуем по носу. А это уже означало чистой воды кокетство, и девушка густо покраснела.

Джурич Моран важно произнес:

— Ступай мыть руки, Деянира, а потом садись за стол. — Он мельком глянул на Авденаго: — А ты подай чашки. И согрей еще раз чайник. Не видишь — госпожа явилась с мороза. У нее, наверное, ручки озябли.

— И ножки, — прибавила Деянира весело.

— И ножки! — воскликнул Моран. — Авденаго, приготовь ножную ванну. Необходимо следить за здоровьем госпожи. Джурич Моран, между прочим, всегда очень обеспокоен самочувствием своих клиентов.

— И поэтому посылает их на верную смерть, — тихонько вставил Авденаго, но развивать свою мысль не решился и быстренько слинял на кухню.

Как Деянира ни сопротивлялась, ее заставили снять джинсы и носки и сунули ее тощие бледненькие ножки в таз с горячей водой.

— Целебных трав туда насыпь, — беспокоился Моран.

Авденаго с кислой ухмылкой бросил в воду пару кристалликов марганцовки.

— Так сойдет?

Деянира пошевелила в воде пальцами ног.

— Неплохо, — снисходительно произнесла она. — Я почти согрелась. А это у вас там что за угощение?

— Кушай, кушай, девочка, — Моран придвинул к ней тарелку. — Это я сам приготовил для тебя. Собственными руками.

Деянира встретилась взглядом с Авденаго. Он чуть прищурился и отвел глаза. Таким его Деянира еще не видела: обычно самоуверенный и нахальный, сейчас Авденаго являл собою образец лукавого подхалима. Интересно, что у него на уме?

— Подай сперва полотенце, — распорядилась девушка. — Хочу вытереть ноги.

Она устроилась на стуле, в клетчатой фланелевой рубашке до колен, босая. Моран собственноручно налил для нее чай, пока Авденаго ходил взад-вперед с тазом и полотенцами. На него вообще не обращали внимания.

Закончив возиться, Авденаго преспокойно уселся за один стол с хозяином. Моран машинально налил чаю и ему.

— Вот что, дети, — заговорил Джурич Моран, — для начала, я нечеловечески рад вас видеть. Что автоматически означает, что я рад вам истинной радостью, потому что люди совершенно не умеют переживать это чувство. Какой-то дефект людской психологии, который в хорошие времена вызывает у нормального тролля сострадание, а в дурные — желание размазать по стенке.

Он выдержал паузу и с сияющей улыбкой воззрился сперва на Деяниру, а потом и на Авденаго. Деянира весело улыбнулась в ответ, Авденаго опустил голову, как будто был в чем-то виноват.

— Ладно, — сказал наконец Моран, — с формальностями и сентиментальностями покончено, переходим к делу. Тот факт, что мы встретились после того, как ваш круиз по Истинному миру завершился, можно смело отнести к разряду чудес.

— То есть? — подняла брови Деянира.

— То есть мы не должны были встречаться! Вы — первые, кому удалось меня найти. Вон, Авденаго — он знает…

— Угу, — подтвердил Авденаго.

— А где Денис? — спросила вдруг Деянира.

— Ну, Денис, он… ну… — промямлил Моран.

А Авденаго спокойно объяснил:

— Дениска сразу же рванулся обратно, в Истинный мир. У него там друзья остались, незавершенные дела. Девчонка, кажется. Эльфийка вроде бы. И вообще он, по-моему, очень хотел обратно на свою войну.

— Ясно, — проговорила Деянира и постучала пальцами по столу.

Моран завороженно смотрел на ее тонкие белые пальчики. К среднему прилипла капелька джема. Морану очень хотелось слизнуть ее, но Деянира сунула палец в рот и все облизала сама.

«Хорошо, что я — не человек, — подумал Джурич Моран. — Будь я человеком, мне бы пришлось признаться себе в том, что я — старый сладострастник, что долгое отсутствие подруги меня бесит и что я начинаю заглядываться на девчонок, с которыми лучше бы мне не вступать ни в какие… гм… отношения. Но к счастью, я не человек, а для троллей нет ничего зазорного в откровенных мыслях о женщине. Наоборот, это весьма почетно. И для женщины тоже. Если троллиха вызывает подобные мысли… или, к примеру, если кто-нибудь воображает троллиху совершенно голой… и особенно ее хвост… То это к чести и для троллихи, и для того, кто о ней воображает».

Он сунул в рот сразу два «пирожных» и громко захрустел.

— Фотоаппарат взорвался, — сказал Авденаго.

Моран побагровел и приложил все усилия к тому, чтобы не поперхнуться. А Деянира застыла на месте.

— Я говорю, что камера тю-тю, — повторил Авденаго. — Мы ведь нарушили правила. Я не знаю, кто установил эти правила и в чем их смысл, но знать такие подробности и не требуется. Мы же не задаемся вопросами, почему за неумышленное убийство дают семь лет, а не десять… или еще что-нибудь. Это как уголовный кодекс.

— Тебе видней, — рассеянно проговорила Деянира, явно думая о другом.

— Ну вот, — продолжал Авденаго (Моран по-прежнему не дышал с набитым ртом и багровел все больше и больше), — а мы, кажется, вообще против всех законов пошли. И Морана отыскали, и на второе путешествие решились. Вот камера и лопнула.

И тут Моран тоже лопнул. Целый фонтан крошек и слюны разлетелся во все стороны. Моран широко разинул рот и заорал:

— Ну да!.. Все к чертовой матери!.. Мой бизнес! Мой любименький бизнес! Являетесь тут и все портите! А на что я жить буду? Этого вон, гнилозубого уродца, — он кивнул на Авденаго, — его на что я буду кормить? И сам, между прочим, кормиться? А? Ты меня прокормишь? — Он ткнул пальцем в Деяниру. — Ты? Своими вышитыми цветочками?

Деянира с ледяным достоинством отпила чай из чашки. Еще и мизинчик оттопырила, мерзавка. Образчик мещанского хорошего тона.

А Авденаго встал и буркнул:

— Я принесу салфетки и тряпку.

Моран в бешенстве запустил в него своей чашкой. Авденаго вздрогнул, когда его стукнуло между лопаток и горячий чай облил ему спину, но не обернулся.

— Свинья! — крикнул Моран Джурич. Из его глаз хлынули слезы.

* * *

— У моей матери много врагов, — сказала Енифар.

Вечер милосердно смягчал краски, солнечный свет становился тихим, и троллиный мир погружался в кратковременное состояние покоя, когда даже Арилье чувствовал себя здесь приютно.

За полтора дня они пересекли равнину и вошли в лес. Поначалу дорога вела сквозь светлую рощу, где деревья стояли на значительном расстоянии друг от друга; здесь все было пронизано солнцем и зелень сверкала, как будто каждый лист был вырезан из тщательно отполированного полупрозрачного самоцвета, а не просто вырос сам по себе на самой прозаической ветке.

Затем местность пошла под уклон, и растительность сделалась мрачнее и гуще. На маленькой поляне — крохотной плешке, поросшей очень короткой жесткой травкой, — Арилье решил заночевать. И он, и Енифар устали, им следовало бы хорошенько выспаться. Что до лошадей, то они, как и подобает троллиным скакунам, к траве отнеслись с полным презрением и отправились в чащу на охоту — за какими-нибудь грызунами, коль скоро всадники не позаботились забить для них жирного кабана.

— Я к тому, что они вполне могли оказаться врагами моей матери, — повторила Енифар, растягиваясь на траве.

Арилье свернул свой плащ и положил ей под голову. Она приняла его услугу, даже не поблагодарив, привычно. Он коснулся пальцами ее волос.

— Твоя мать достаточно знатна, красива и богата, чтобы иметь злых врагов, — согласился Арилье. — Однако Эхуван мертв, а Нитирэн прочно утвердился в своем положении вождя, и вряд ли он станет тратить время и продолжать преследовать родню поверженного соперника.

— Нитирэн думает на десять шагов вперед, в то время как обычный тролль — только на три, — сказала Енифар. — А умный тролль — на пять. Самые умные — на семь, но не больше. Нитирэн умнее всех, поэтому он и победил.

— Хочешь сказать, у Нитирэна могут иметься какие-то очень отдаленные планы?

— Я уже сказала все, что хотела, — пробурчала девочка. — Я есть хочу.

— У меня осталась лепешка, — предложил Арилье.

— Давай сюда.

Она схватила последнюю лепешку, разорвала ее пальцами и принялась запихивать в рот кусочки. Арилье озабоченно наблюдал за ней. Его тревожило случившееся, и он не понимал, почему сама Енифар так беспечна.

Дожевав, Енифар вдруг спросила:

— А ты голоден?

— Не слишком.

— Ой, а у нас еще есть? Вдруг ты голоден!

— Нет, у нас больше нет, но я не голоден.

— Ну хорошо, — успокоилась она. — А то я боялась, что съела последнее, а ты голоден.

— Все в порядке, Енифар. Я достаточно толстый.

— Ой, ну только не ври, — пробубнила она. — Я всегда вижу, когда ты врешь.

Арилье вернулся к теме, которая занимала его куда больше:

— А твой отец?

Енифар, начавшая было дремать, встрепенулась:

— При чем тут мой отец? Когда мы отыщем его в Калимегдане…

— Твоего отца нет в Калимегдане, да и нигде в Истинном мире, и ты об этом знаешь! — рассердился Арилье.

Он не мог избавиться от досады. Вот заладила стрекоза: найдем да найдем Джурича Морана. Никого они там не найдут, в этом их хваленом Калимегдане… Разве что зададут пару вопросов. Да и то вряд ли получат ответы. Во всяком случае, ответы, которые могли бы их удовлетворить. Не будет им никакой помощи от Мастеров. В своем неистовом желании заполучить обратно дочь, Аргвайр наградила путников несбыточными надеждами и неверным направлением впридачу.

Все это, только без упрека в адрес матери, Арилье и высказал сердитой маленькой Енифар.

— А для чего ты, в таком случае, идешь со мной в Калимегдан? — удивилась девочка. Она надула губы и теперь вообще не хотела смотреть на Арилье.

Он так был раздражен своей несдержанностью, что взял да и брякнул ей правду:

— Не хотел отпускать тебя одну.

— Объяснение не хуже других… — зевнула Енифар. Она ничуть не обиделась и, как оказалось, вовсе не растеряла веры. — А я иду потому, что хочу найти моего отца.

— Может быть, кому-то очень не хочется, чтобы вы встретились? — предположил Арилье.

— Я и отец? — Енифар тихонько засмеялась. Теперь весь ее гнев на Арилье рассеялся. — С отцом мы часто встречаемся во сне, и этому еще никто не смог помешать.

— На нас могли напасть враги твоего отца! — рявкнул Арилье, выведенный из себя ее непонятливостью. — Не твоей знатной матери, Енифар, а твоего беспутного отца! Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Как напали, так и отпали, — сказала Енифар. — А ты дурак, Арилье. Давай-ка лучше спать.

* * *

— Авденаго у меня вроде домового эльфа, — доверительно сказал Джурич Моран Деянире. Он нарочно пренебрегал тем обстоятельством, что Авденаго сидел тут же и, как ни в чем не бывало, кушал банан. — Знаешь, кто такие домовые эльфы, Деянира?

Девушка покачала головой.

— Вообще-то их не бывает, — объяснил Джурич Моран. — Или, если точнее, те, кто так называются, вовсе не эльфы в обычном понимании слова. На самом деле это очень редкий вид гномов, которые давным-давно ушли из подземных городов, потому что поссорились с сородичами.

— Из-за чего? — спросила Деянира.

Моран досадливо махнул рукой.

— Из-за ерунды, из-за ерунды, конечно же, из-за чего еще могут поссориться между собой карлики! Чем меньше карлик, тем крупнее ерунда. Подумай об этом на досуге, Деянира. Можешь даже нарисовать кривую схему. Ось координат и ось абсцисса. — Моран двумя резкими взмахами обозначил перпендикулярно пересекающиеся оси. — А между ними такая противная извилистая линия… представляешь?

— У нее по ЕГЭ пятерка, — вставил Авденаго, жуя. — Да, Деянира?

Девушка не соизволила ответить.

— У домовых эльфов вместо физиономии жаба, и они служат людям! — воскликнул Моран.

Он обвел своих слушателей торжествующим взглядом и громко расхохотался. Деянира смотрела на него с любопытством, Авденаго — невозмутимо. Улыбка Морана медленно погасла.

— Почему вы не смеетесь? — спросил он.

— Это было смешно? — поинтересовалась Деянира.

— Да! — рявкнул Моран. — Я вам рассказал анекдот.

— Вы не умеете рассказывать анекдоты, Джурич Моран, — проговорила Деянира.

— Нет, умею!

— Нет, не умеете! — стояла на своем девушка.

— Я ведь не объяснял, в чем соль анекдота, уже после того, как анекдот рассказан! — возразил Моран. — Я сделал это заранее. Вы уже владели всей необходимой информацией, чтобы засмеяться. Почему же вы не засмеялись?

— Потому что мы тупые, — сказал Авденаго.

Деянира даже не попыталась испепелить его взглядом. Не снизошла.

— Вместо морды — жаба, и служат людям? — повторила она. — Если подумать, более смешной характеристики не бывает. Особенно если отнести ее к Авденаго.

— Наконец-то! — вздохнул Моран. — Хоть одна что-то поняла.

— О, я многое понимаю, — подтвердила Деянира. — Например, насчет ваших клиентов. У вас ведь имелась некая своя и не слишком благовидная причина промышлять в Питере именно экстремальным туризмом, не так ли?

— Это единственный бизнес, который был мне доступен, — проворчал Моран. — И остановимся на том. Вы испортили мне фотоаппарат, разрушили мою жизнь… Вы даже над моими шутками не желаете посмеяться.

— Фотоаппарат вы испортили сами, — возразила Деянира. — И взорвался он не на нас, а на Дениске. Которого здесь, кстати, нет. Так что нечего предъявлять нам счет.

— А кто привел сюда Дениску? — протянул Моран. — А?

Авденаго хотел было сказать «Юдифь», но вдруг понял, что это будет наушничество, и промолчал.

— Вы и привели! — торжествовал Моран. — Ага, сознались теперь? Вы во всем виноваты.

— Стало быть, других источников дохода у вас нет? — переспросила Деянира.

— Нет. Отняли последнее. Изверги, враги народа, угнетатели, эксплуататоры.

— И это говорит Мастер? — упрекнула девушка Морана. — Мастер из Мастеров, величайший Мастер Калимегдана?

— Где ты набралась таких слов? — поинтересовался Моран.

— В Истинном мире, где же еще! Вон, Авденаго подтвердит.

Авденаго кивнул и аккуратно положил на стол банановую кожуру.

— Убери, — приказал Моран. — Я нервничаю, когда вижу банановую кожуру. Это символ неудачи. Кто вообще позволил тебе покупать бананы?

Авденаго молча смахнул кожуру себе на колени.

Моран помолчал немного, посверлил глазами Авденаго, потом Деяниру, потом опять Авденаго.

— Значит, я — величайший из Мастеров Калимегдана? — переспросил он. — И это не лесть?

— К сожалению, это правда, — подтвердил Авденаго. — Я тоже об этом слышал.

— Гм, — сказал Моран.

— Ну, — продолжала Деянира, — и как у вас язык повернулся наврать нам, будто бы у вас нет других источников дохода?

— Это не вранье! — загремел Моран.

— Кто это говорит?

— Я!

— Кто это — вы?

— Моран! Джурич Моран! Моран Джурич!

— Мастер? — подсказала Деянира.

— Может, и Мастер, а что с того? Вон, в любой сфере услуг работают опытные мастера, взять хотя бы парикмахерскую… Что, съели? Любители банановых кожурок! Поймать на слове меня пытались? Фотоаппаратик мой взорвали, а теперь тут чаи гоняете?

— Моран, — проговорила Деянира, всем своим видом показывая, что криками и обвинениями ее не запугать, — Джурич Моран, ответьте правду: зачем вы отправляли людей в Истинный мир?

— Очутившись в Истинном мире, они неизбежно сталкивались с моими артефактами… Рано или поздно, но это происходило всегда, — произнес Моран. Он как-то сразу сник и опустил голову. — С произведениями моего искусства. С моими великими дарами человечеству. Я не знаю, почему люди не сумели воспользоваться этими вещами себе во благо. Я понятия не имею, с какой такой радости они начали превращать мои добрые вещи в какие-то злые, мерзкие штуковины, от которых всем одни несчастья. Я только знаю, что из-за этого меня прокляли и изгнали. Ну, изгнание я, положим, как-то пережил, но кому же хочется, чтобы его имя вспоминалось с ненавистью? Что я, Гитлер, что ли? — с обидой заключил он.

— Ваши клиенты уничтожали артефакты, — сказала Деянира. — В этом и заключался главный смысл их путешествия. Главный для вас и совершенно скрытый для них. Так?

— Да, — угрюмо сознался Моран. Сейчас он говорил правду, и это ощущалось почему-то как несчастье.

— Почему именно они? — настаивала Деянира. — Почему именно мы?

— Надеяться на то, что это сделают обитатели Истинного мира, было по меньшей мере глупо. На то две причины. — Моран поднял два пальца: указательный на левой руке и средний — на правой. — Во-первых, алчные твари, обитатели Истинного мира, никогда не откажутся от возможности попользоваться артефактом. Они ведь с того имели немалую выгоду, или, по-здешнему говоря, профит! Добавочную стоимость.

— Прибавочную, — машинально поправила Деянира.

Моран загнул указательный палец и убрал левую руку за спину. Затем уставился на средний палец правой. Как ни странно, в его исполнении этот жест не выглядел непристойным.

— Вторая причина, — сказал Моран, медленно сгибая палец, — в том, что обитатели Истинного мира, кажется, просто не в состоянии уничтожить артефакт. Их желание здесь ни при чем. Может быть, есть бескорыстные души, которые стараются. Может быть. Не все в Истинном мире так безнадежно, как видится отсюда, с «канавы». Но им просто не дано совершить деструктивный акт столь великой мощи. Они — такая же часть Истинного мира, как и артефакты, а Истинный мир — цельный и прекрасный, он, в отличие от здешнего, не уничтожает сам себя. Ничто из Истинного мира не в состоянии разрушить нечто из Истинного мира. Поэтому-то необходимы были пришельцы.

— А то, что мы превратились в заложников Апокалипсиса, — это вас никак не смущало? — спросила Деянира. — Все эти концы света, которые нас самих едва не прикончили… Не говоря уж о том, что случилось с Гоэбихоном!

Моран энергично тряхнул головой.

— Отнюдь. Отнюдь меня ничто из вышеперечисленного не смущало! Цена, согласен, высока, но и дело того стоит. А Гоэбихон, очевидно, сам заслужил свою участь. Когда все в городе повязаны одной ниткой, то достаточно бывает выдернуть правильную — и все мироздание распустится, как свитер, и падет. Это, несомненно, имело смысл. Любая гибель имеет смысл, между прочим. Город, где не потерпели бы гения, — тут губы у Морана дрогнули, — достоин вечного проклятия! Ну, может, не вечного и не проклятия, но, во всяком случае, чего-нибудь плохого.

— А как же безвестные жертвы? — настаивала Деянира. — Те, кто и сам погиб, и делу не помог? Как быть с теми вашими клиентами, которые бесславно пали, не достигнув вообще никакой цели?

— Не всем дано быть избранниками судьбы, — заявил Моран. — У пушечного мяса своя участь. И кто сказал, что эти бедолаги не прожили хорошую жизнь и не умерли славной смертью? И кто сказал, что здесь, в Питере, их биография была бы более полной и насыщенной? Этого, между нами, никто ведь не сказал!

Он тяжело перевел дыхание.

А Авденаго тут посмотрел прямо ему в глаза и подытожил:

— Стало быть, уничтожение всего великого, что вы некогда создали в Истинном мире, — единственное условие вашего прощения? Любопытно… Сколько же там осталось артефактов?

Моран пожал плечами:

— Не знаю, — беспомощно ответил он, забыв о своем намерении заставить нахального раба вспомнить свое место. — Мне вот почему-то кажется, что меня простят и пустят домой, если я исправлю все сделанное.

— Исправите? — уточнил Авденаго.

— Уничтожу. Это единственный способ исправить то, что исправлению не подлежит. Мои дары — черные дыры. Из-за них страдают тролли, и люди, и эльфы, и даже фэйри. И, кажется, чем больше творческой энергии и добрых побуждений вложил я в свое творение, тем более опасным оно может впоследствии оказаться. — Он глубоко вздохнул и мрачно признался: — Ну вот, теперь вы знаете обо мне абсолютно все.

* * *

— Арилье… — сквозь сон до эльфа донесся голос Енифар.

Он пошевелился, приоткрыл глаз. Две луны троллиной ночи медленно бродили по небу, как казалось, совершенно бесцельно: не пытаясь догнать друг друга, не соперничая, не любя, даже как будто не слишком друг друга замечая.

— Арилье, — повторила девочка.

Теперь он явственно ощущал ее присутствие: она подобралась во сне к нему поближе, прижалась к его боку и успела стянуть на себя все плащи. Днем оживленная, с немного повышенной температурой, по ночам Енифар всегда зябла.

— Что тебе? — спросил он.

— Ты не спишь?

— А как бы тебе хотелось?

— Ты был когда-нибудь влюблен?

— Да.

— У! — сказала девочка-тролль.

Арилье подождал немного — не последует ли продолжение, — но Енифар ничего не говорила. Спустя короткое время она тихонько засопела, и Арилье с облегчением закрыл глаза.

Едва только его ресницы коснулись щеки, как Енифар отчетливо, совершенно бодрым тоном, проговорила:

— А кто она была?

— Кто? — сонно переспросил Арилье.

— Та, в которую ты был влюблен.

— Я до сих пор в нее влюблен, — сказал Арилье, — и она не «была». Она до сих пор существует.

— А, — сказала маленькая троллиха. — Тогда понятно.

— Давай спать, — предложил Арилье.

— Ты эльф, — возмутилась девочка. — Ты должен по ночам бродить со светящимися глазами. Ты должен ликовать по ночам!

— Теперь я тролль, и по ночам я сплю.

— Ну, — пробормотала Енифар. — А какая она? Ну, та?..

— Она далеко, — сказал Арилье. — Забудь.

— Ты мог бы влюбиться в мою мать, — сказала Енифар.

— Для чего?

— Просто так. Влюбляются не «для чего», а просто по потребности.

— Хочешь, чтобы я женился на Аргвайр и стал тебе отцом?

— Меньше всего на свете! — заверила Енифар. — И для этого две причины. Если ты сделаешься моим отцом, то ты, во-первых, перестанешь быть моим другом, а я этого не хочу. И во-вторых, если ты потребуешь, чтобы я назвалась твоей дочерью, значит, ты потребуешь от меня отречься от моего настоящего отца, и тогда Джурич Моран превратится в твоего врага, а этого я тоже не хочу.

— В таком случае, для чего же мне влюбляться в твою мать?

— Не для чего, а почему… Она прекрасна.

— Ты тоже.

— Но твоя возлюбленная — лучше всех? — ревниво уточнила Енифар.

— Она далеко… И теперь, возможно, я не смогу больше быть с ней.

— Почему?

— Две причины, — сказал Арилье. — Она далеко — это раз. И я далеко — это два.

— Это одна причина, — разочарованно протянула Енифар.

— Нет, две, и ты поймешь почему, если хорошенько подумаешь своей троллиной головешкой, — возразил Арилье. — Она далека от меня, потому что осталась по ту сторону Серой Границы. А я от нее далек потому, что сделался троллем, и теперь между нами истинная, а не мнимая пропасть.

— А чем истинная пропасть отличается от мнимой, если они обе — пропасти? — заинтересовалась Енифар.

— Истинная непреодолима, а мнимая лишь выглядит таковой, — объяснил Арилье.

— Но как различить, где можно, а где не получится? — заволновалась Енифар. — Это не праздный вопрос, учти. Это очень важный ответ.

— Различить почти невозможно, и вот третья причина, почему я не стану и пытаться увидеться с Этгивой.

— А, ее звать Этгива, — подхватила Енифар.

— Не всегда.

— Объясни.

— Она — фэйри, — сказал Арилье.

Енифар вдруг замолчала. Она молчала так долго, что Арилье начал беспокоиться. Он протянул руку, нашел в темноте лицо девочки, провел по ее щеке. Так и есть — мокрая! Она плакала.

— Что случилось? — тихо спросил Арилье. Он обнял ее. Енифар безвольно привалилась головой к его груди. — Что с тобой, Енифар?

— Плачу, — ответила она сердито. — А что еще?

— Почему ты плачешь?

— Может быть, есть причина.

— Какая?

— Ты влюблен в фэйри.

— Я тебе уже объяснял…

Она гневно вырвалась из его рук.

— Ты мне ничего не объяснил! Назвал имя. И морочил голову пропастями. Как будто не знаешь!..

— Чего я не знаю, Енифар?

— Для фэйри нет никакой разницы, по какую сторону от Серой Границы ты находишься. Ты можешь встретить ее в любой момент, и тогда ничего не сможешь поделать. Она предъявит на тебя свои права, и ты, конечно же, сразу сдашься. Ну еще бы! Она — фэйри! Кто устоит… Они знаешь какие бывают?

Арилье не ответил. Слова девочки поразили его.

— Погоди-ка, откуда тебе это известно — про фэйри? — спросил он.

— Да это все знают! — сказала Енифар. — Кто связался с фэйри, тот пропал. Утащит в пещеру под холмом, поминай как звали.

— Что-то не припоминаю, чтобы меня утаскивали в пещеру, — засмеялся Арилье. На краткий миг ему показалось, что все это — шутка, обычная прихоть Енифар, которой захотелось поболтать о ерунде.

Но девочка оставалась печальной и встревоженной:

— Ну да, как же. Она тебя еще как туда тащила, просто ты не заметил. Фэйри — жутко хитрые твари. Это даже та моя мать знала, которая не настоящая мать. У фэйри много обликов. У некоторых вообще нет сердца, а у других — наоборот, два, и три, и больше сердец…

— И как это узнать — сколько у нее сердец?

— Они меняют облик, — сказала Енифар. — Вот как! У тех, которые бессердечные, и облик бессердечный, и всегда один и тот же: они высокие, с каменным лицом, только глаза живые, и стоит им щелкнуть пальцами, как в них сразу влюбляются и потом мучаются до конца своих дней.

— Да, это бессердечно, — согласился Арилье.

— Что ты все поддакиваешь! — возмутилась девочка. — Думаешь, я совсем глупая и не разгадаю твоих уловок? Ты мужчина, и ты теперь тролль, а значит — во много раз глупее меня, ведь я урожденная троллиха, да еще женщина, да еще высокого рода! А троллихи всегда умнее своих мужчин. Ну уж про высокородных и говорить не приходится. Выше нас — только Мастера в Калимегдане, да и то не все.

— Дочь Морана, ты во всем превосходишь меня, — смирение Арилье было не вполне искренним, но девочка, к его облегчению, отозвалась удовлетворенным смешком.

— Коли так, то и помалкивай! — объявила она. — Если же у фэйри есть сердце, — продолжила Енифар назидательным тоном, — то этих сердец всегда больше одного. Иначе откуда бы брались те фэйри, которые вообще ничего не чувствуют и вообще никого никогда не любят? Ясно тебе?

— Да, — сказал Арилье. — Однако продолжай. Тема и впрямь непраздная.

— Угу, — сказала Енифар. — Теперь-то ты понял. Ладно, вот. Если у нее два сердца, то и любовников у нее двое, а если три сердца, то любовников трое, и всех она будет любить от полноты сердца. И для каждого у нее будет отдельное сердце. Вот что важно. И вот где коварство. Потому что главное коварство фэйри — в том, что никакого обычного коварства в них нет.

— Кто рассказал тебе все это? — удивился Арилье. — Неужели твоя приемная мать?

— Она кое-что понимала в таких вещах… У нее-то самой сердце было, и при том самое гнилое из возможных, но отличить человеческого ребенка от тролленка она сумела.

— Я думаю, — осторожно заметил Арилье, — что она своим гнилым сердцем не смогла бы полюбить и собственного ребенка…

Он снова вспомнил шрамы на руках Енифар, следы от наказаний. Гордая и ленивая девочка охотно их демонстрировала — они служили надежным свидетельством ее истинно троллиного нрава. Арилье скрипнул зубами.

— Ух, у меня от этого звука мороз по коже, — восхитилась Енифар.

— Это ведь Аргвайр говорила с тобой о фэйри? — спросил Арилье.

— Да.

— С чего бы Аргвайр заводить с тобой подобные разговоры?

— Может быть, она хотела, чтобы ты в нее влюбился! — предположила Енифар. — Может быть, ей очень этого хотелось, а ты отказался.

Арилье молчал.

Енифар дернула его за рукав.

— Что затих? Признавайся!

— Я тебе уже сказал — я влюблен в другую, ее зовут Этгива.

— Ага, моя мать так и предположила.

Арилье невольно вскрикнул:

— Что?

— Ну вот, наконец-то ты себя окончательно выдал! — обрадовалась Енифар. — Хочешь знать, что произошло на самом деле? Когда ты не попался ни в одну из ловушек моей матери, она позвала меня и стала расспрашивать о тебе. Она сразу же заподозрила насчет фэйри. Потому что, сказала она, в любом другом случае ни один мужчина, эльф, человек или тролль, не смог бы устоять. Когда троллиха распушает свой хвост, мужчина теряет голову, это такой закон природы. А ты устоял.

— Может быть, дело во мне, — предположил Арилье. Прозвучало неубедительно. — Вдруг это просто я такой бесчувственный?

— Ага, и бессердечный! — подхватила Енифар. — Нет уж. Я-то тебя знаю. Это фэйри забрала твое сердце и съела его.

— Она… Но это невозможно! — воскликнул Арилье. — Она жила на наших землях, недалеко от границы. Тролли беспокоили ее набегами, она просила о помощи… Она гостила в замке Гонэл. — Он покачал головой. — Каким образом фэйри могут очутиться на троллиной земле, если для них невыносимо…

Енифар закрыла ему рот шершавой ладошкой.

— А вот и нет! Не говори, чего не знаешь. Фэйри все равно, где бедокурить… Они могут жить в любом месте, на любой земле. Они проходят сквозь жизнь, как горячий нож сквозь масло, понимаешь? Они скользят там, где ничего нет. По пустоте, по местам, куда никто еще не пришел, откуда уже все ушли. Они рассекают жизнь на тончайшие пластины, а мы даже не замечаем этого. Фэйри живут между — между временем, между встречами, между разлуками, между пространствами, между едой и водой… Они — то, что обозначено словом — нет.

— Но ведь они — есть, — сказал Арилье.

— В этом их главный ужас! — воскликнула Енифар.

Они опять замолчали.

Арилье встал, сбросив оба плаща на Енифар, подошел к костру, раздул угольки, подложил дрова.

— А чего ты проснулся? — спросила Енифар, ворочаясь среди плащей в попытке свить себе гнездо.

— Ты же меня разбудила! — ответил он. — Теперь вот не спится.

— А, — проговорила Енифар. — Странный ты.

— Нет, — возмутился Арилье, — это ты странная! С чего тебе вздумалось завести со мной разговор о фэйри?

— Две причины, — объяснила девочка, зевая. — Во-первых, они мне приснились… А во-вторых, они здесь.


Глава одиннадцатая | Полководец | Глава тринадцатая