home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава вторая

В том, что касается упрямства и мрачных афоризмов, учитель русского языка и литературы Николай Иванович Симаков оказался достойным соперником Джурича Морана, что бы ни воображал по этому поводу сам Джурич Моран. Второй визит педагога произошел спустя несколько дней после первого. Моран ужасно не хотел ему открывать и долго препирался через дверь под непрекращающийся лай собаки.

— Послушайте, говорят же вам, что Джурича Морана нет дома, — уверял тролль. — Убедительно вас прошу перестать.

— Да идите вы к чертовой матери, — отвечал Николай Иванович. — Это вы сами Джурич Моран и есть. Свинья вы эдакая.

— Сами вы свинья! — возмущался Моран. — Ломитесь в частную квартиру, да еще и обзываетесь!

— Послушайте, я ведь к домоуправу схожу, — сказал Николай Иванович. — Заодно и объясните, как вы ухитрились завладеть этой квартирой.

— Я ее купил! — рявкнул Моран. — Кстати, не пытайтесь взять меня на понт. «Домоуправы» остались только в советских комедиях.

— Выражение «взять на понт» — тоже, — ответил Николай Иванович.

— Не имеет значения, коль скоро вы меня поняли.

— Намекаете на то, что я — персонаж советской кинокомедии? — осведомился Николай Иванович.

— Говорю это прямым текстом! — прокричал Моран.

Собака еще раз тявкнула и сделала перерыв, чтобы почесаться. Потом лай возобновился.

— Открывайте, — сказал Николай Иванович. — Я же знаю, что вы дома. У меня отмычка с собой, кстати.

— Проникновение со взломом, — зарычал Моран. — Я вас в кутузку упеку. И, кстати, дам показания, что это вы научили Авденаго плохому. Вы у него литературу преподавали.

— Ну и что?

— А то, что учитель литературы есть заодно и обучатель нравственности… В нашем случае — безнравственности! Вы хоть знаете, как мы познакомились? За Авденаго гнались! Это все плоды вашего воспитания. Да, я вырвал бедного ребенка из лап закона. А вы толкнули его в эти лапы. И теперь сами доказали это своей угрозой применить отмычку.

Николай Иванович сказал:

— Все, я вхожу.

И принялся тыкать в замочную скважину ключом от собственной квартиры.

— Погодите вы, варвар, зазря только замок мне сломаете, — сказал Моран с досадой и отодвинул щеколду.

Прямо перед ним возникло возмущенное, кирпично-красное лицо Николая Ивановича.

— Добились своего? — произнес Моран, наклоняясь так низко, что кончик его острого носа клюнул Николая Ивановича в скулу. — Бесчестно ворвались в честный дом?

Не отвечая, Николай Иванович втиснулся в узкую щель и прислонился спиной к двери, теперь выдавить его из квартиры не было никакой возможности. Пес прекратил лаять и начал обнюхивать брюки гостя. Щенку определенно было весело.

— Что, опять вам чаю с бутербродами? — поморщился Моран.

— Одного только чаю, и желательно горячего и свежего. — Николай Иванович показал коробку, которую держал в руках. — Я принес пирожные.

— С кремом? — Моран вдруг плюнул. — Да ну вас, у меня слюни потекли!.. Входите в гостиную. Уличную обувь снимите. У меня собака молодая, может подхватить какую-нибудь заразу, особенно если с вас грязная лужа натечет.

— Да я, пожалуй, еще и от пальто избавлюсь, — заявил Николай Иванович, снимая пальто и устраивая его на вешалку.

Моран всплеснул руками:

— Беда с людьми! Сперва навязываются в гости, потом прямо на пороге раздеваются и под конец ты уже видишь их у себя в гостиной, на любимом диванчике!

— Именно так все и происходит, — подтвердил Николай Иванович. — Ступайте, голубчик, готовить чай, а я пока и впрямь в гостиной подожду.

— Только пирожные без меня не ешьте, — предупредил Моран. — И собаку отгоняйте. Этот шельмец уже научился тягать со стола.

У Морана было на удивление уютно. Сам Николай Иванович принадлежал к числу тех холостяков, которые превращают свою квартиру в берлогу, где установлены причудливые правила для вещей и где нет места ни для одного человека, кроме самого хозяина и, может быть, пары его ближайших друзей. Но вообще в подобных местах находиться бывает тягостно. Там кресло служит заменителем шкафа, одновременно и платяного, и книжного, и притом лишь для определенных книг и определенных предметов туалета; под столом обитают кассеты и диски, но тоже не всякие, а, к примеру, исключительно с непристойным содержанием; что до ванной, то там непременно сыщется штук пять-шесть зубных щеток на разных стадиях облысения, и лишь одна из них предназначена непосредственно для чистки зубов, а смысл прочих — сущая загадка: одной, например, чистят нечто из медной посуды, второй — нечто из замшевой обуви; для чего оставлены третья, четвертая и пятая — позабыл даже сам хозяин.

Разумеется, любое другое существо, будь то человек или тролль (не говоря уж об эльфе), помимо Николая Ивановича, в таком месте обитать просто не сможет.

В противоположность Николаю Ивановичу, Джурич Моран ценил самые простые радости мещанского уюта. В мире холостяков такие, как Моран, больше всего напоминают старую почтенную вдову. Неспособный создать нечто похожее у себя дома, Николай Иванович тем не менее с удовольствием пользовался чужим комфортом, если выпадала такая возможность. Он поставил коробку с пирожными на кружевную скатерть, а сам расположился на диване и погрузил ноги в теплые домашние тапочки. Тапочек у Морана имеюсь много, всех размеров, включая детские. И все — почти новые. Николай Иванович выбрал мягкие, похожие на игрушку. Аляповатая мордочка принадлежала не то собачке, не то мышонку.

Явился Моран, с деревянной подставкой под чайник в одной руке и горячим чайником — в другой.

— Помогите, — пропыхтел он.

Николай Иванович извлек из пальцев Морана подставку и положил ее на скатерть. Чайник бухнулся сверху, и сразу же комната наполнилась ароматом горячего можжевельника.

— Отменная штука, — Моран указал на подставку. — Купил тут по случаю у бабки с рук. Сразу и защита от повреждения скатерти, и ароматизатор помещения. У меня ведь, знаете, случаются довольно вонючие клиенты.

— От людей вообще смердит, — согласился Николай Иванович.

Моран покосился на него с подозрением.

— Не пытайтесь подольститься.

— И в мыслях не было, добрейший господин Джурич, — заверил его Николай Иванович. — Принесите, голубчик, чашки и блюдца под пирожные. Да и заварку нехудо бы подать.

— Тогда уж и ложки, — сказал Моран. — А? Или вы пальцами есть собираетесь?

— Может, у вас и салфетки в заводе?

— Завод — это такая дура с трубой, которая портит воздух и обнесена забором с колючей проволокой, чтобы рабы не разбежались, — сообщил Моран. — А у меня просто имеются салфетки.

— Уел, — сказал Николай Иванович.

Когда стол был накрыт, Моран уселся и налил себе чаю.

— Давайте же уедим эти пирожные, — провозгласил он. — Жаль, стол у меня круглый, иначе вы бы сразу поняли, что я сижу во главе стола.

— Да я это уже давно понял, — заверил его Николай Иванович. — Я ведь все-таки не варвар, как вы изволили выразиться, а преподаватель русского языка и литературы.

Моран скептически хмыкнул, но промолчал. Щенок занял боевой пост возле ног хозяина в надежде, что у того дрогнет рука, и какой-нибудь фрагмент пирожного упадет ему в пасть. Пока что, впрочем, чуда не случилось.

— Расскажите об Истинном мире, — попросил Николай Иванович.

Моран сунул пирожное в рот целиком.

— Истинный мир? — переспросил он и обтер крем с губы. — Для начала, там опасно. Весьма даже опасно.

Николай Иванович кивнул.

Морана это почему-то рассердило.

— Ну, и почему вы тут киваете, точно болванчик? Что такого забавного я сказал?

— Забавного — ничего, — ответил Николай Иванович задумчиво. — Мой жест был вызван, скорее, удовлетворением от услышанного.

— Вас удовлетворяет то обстоятельство, что в Истинном мире опасно?

— Да.

— Любите неприятности?

— А вы разве нет? — удивился Николай Иванович.

Моран предпринял попытку поковырять в зубах чайной ложкой, но после нескольких неудачных опытов отказался от этого намерения.

Наконец он сказал:

— Я — тролль. Ни один тролль не бежит от неприятностей. Напротив, в большинстве случаев мы сами их и вызываем. Добровольно.

— Это именно то, что я имел в виду, — подтвердил Николай Иванович.

Моран насупился.

— Намерены выставить меня дураком?

— До тех пор, пока вы сами этого не сделаете, я даже и пытаться не буду, — заверил его учитель.

— А я уже сделал?

— А сами вы как считаете?

Моран не ответил. Налил себе еще чаю и буркнул:

— Могли бы и поухаживать за хозяином. Расселись тут, как на именинах!

— Между прочим, это хозяину положено ухаживать за гостем, а не наоборот, — заметил Николай Иванович и протянул ему свою чашку.

— В книге «Кулинарные секреты» в главе «Этикет за столом» другое написано, — сказал Моран. — Уберите пальцы с чашки, обожгу. У меня сегодня нетвердый глаз и неверная рука.

— Где вы нашли такую странную книгу? — удивился Николай Иванович.

— Украл в районной библиотеке, — сообщил Моран.

— Там не могло быть такого написано.

— Почему? — прищурился Моран.

— Потому что районные библиотеки не комплектуются книгами, содержащими описание альтернативных правил поведения за столом, — отрезал Николай Иванович.

— Ну вы и ловкач! — восхитился Моран. — Впервые вижу, чтобы так ловко выкручивались из совершенно безнадежного положения.

— Что же в моем положении было безнадежного? — удивился Николай Иванович.

— То, что вы сморозили сверхчеловеческую глупость. Архиглупость вы сморозили, батенька! И все же нашли способ выставить дураками других. Конечно, этому обучают в педагогическом вузе. Как из умного человека сделать идиота, да еще и нажить на этом моральный капитал.

— Откуда вы знаете, чему обучают в педагогических вузах? — улыбнулся Николай Иванович.

— Откуда? — Моран растянул рот в ядовитой ухмылке. — Педагогический мир чрезвычайно тесен, дражайший мой учитель русской словесности… Кстати, вы намерены уедать последнее буше, или оставляете его на мои милости?

— Пожалуй, уем, — поразмыслив, решил Николай Иванович и забрал пирожное под сожалеющими взорами Морана и его собаки.

— Скажите, — после долгой паузы заговорил опять Моран, — а почему вас так интересует Истинный мир?

— Вы отправили туда моего ученика, — напомнил Николай Иванович.

Моран сморщил нос.

— Авденаго в той же мере мой ученик, что и ваш. Другие причины?

— Вы сами назвали. Я люблю неприятности.

— Что, серьезно?

— Вполне.

Моран побарабанил пальцами по столу и просвистел для ясности несколько знаменитых тактов из «Ленинградской симфонии» Шостаковича. Наконец он произнес:

— Могу я поинтересоваться — почему?

— Извольте, — тотчас отозвался Николай Иванович. Казалось, он ожидал этого вопроса. — Я и сам посвятил этой теме некоторое время… Вас ведь — виноват! — не было здесь в восьмидесятые?

— Где это меня не было? — надулся Моран. — В Питере, что ли?

— Вообще — здесь, — Николай Иванович сделал неопределенный жест, как бы пытаясь охватить весь вообразимый мир. — На планете Земля.

— По-вашему, я — инопланетяшка вонючий? — вспыхнул Моран.

— Я этого не утверждаю.

— Нет, утверждаете… Это обидно, знаете ли. А вот, положим, сказал бы кто Пушкину, что он инопланетяшка? Да за такое сразу же к барьеру! В девятнадцатом веке все порядочные люди так и поступали. Положим, Лермонтов… Я имею в виду дуэль с де Барантом, — прибавил Моран многозначительно и застыл, подняв палец.

— Экий вы вспыльчивый, — сказал Николай Иванович без улыбки. — Ну так и вызывали бы. А я бы с охотой принял ваш вызов.

— Лучше вам этого не делать, — покачал головой Моран. — Я лучше вашего и шпагой владею, и пистолетом. Убью ведь.

— …я бы принял вызов, — повторил Николай Иванович, — да все это пустое. Ничего обидного для вашей чести я в виду не имел.

— Да? А «инопланетяшка»?

— А вы разве не..?

— Не! — отрезал Моран. — Истинный мир — здесь, на той же самой планете, что и неистинный. То есть ваш.

— Теперь вы обзываетесь, — указал Николай Иванович. — Наш мир — тоже истинный. Не хуже вашего.

— Да? — прищурился Моран. — А почему же он не называется «истинным»?

— Потому что он считается единственным. Нет противопоставления, нет альтернативы. Просто «мир» — как таковой. Один для всех.

— Что с неизбежностью доказывает узость ваших взглядов.

Николай Иванович развел руками:

— Увы!

— Вернемся к восьмидесятым, когда меня не было в вашем «единственном» мире, — предложил Моран. — Пропустим такие важные подробности, как «к барьеру!» — «желаете драться?» — «поэт роняет молча пистолет»… Поэт — это вы, между прочим. Я бы вас убил, — он облизнул губы кончиком длинного языка и вздохнул. — Ну так что же восьмидесятые?

— Тухлое время, — сказал Николай Иванович. — Некоторые воображают, что оно являлось таковым только для России, поскольку у нас тут была эпоха застоя, но вот что я вам скажу: оно во всем мире было отвратительным. Нечто вроде отрыжки шестидесятых. Протухло абсолютно все: этические ценности, эстетические… — Он покачал головой. — Я мог бы приводить примеры, но вам они мало что скажут.

Моран надулся.

— Я читал литературу!

— Одной литературы мало, — вздохнул Николай Иванович. — Лица, одежда, приветствуемые модели поведения, даже дурацкие телесериалы… Здесь все важно.

— А говорили еще, что русская культура литературоцентрична, — упрекнул Моран.

— Сейчас мы с вами обсуждаем не русскую культуру, а общую атмосферу восьмидесятых годов двадцатого века, — напомнил Николай Иванович. — И я вам говорю, я, живой свидетель, что время это было омерзительным.

— Что ж, было и прошло, — пожал плечами Моран. — Какое значение это имеет теперь?

— Я вам скажу.

— Ну так говорите. Что вы смотрите на меня и безмолвствуете?

— Я был в те годы молод, — произнес Николай Иванович.

— Не убедили! Все когда-то были молоды. Даже домоуправ.

— Моя молодость пришлась на восьмидесятые, — повторил Николай Иванович.

— Ну и что? — демонстративно не понимал Моран.

— На тухлые восьмидесятые, — с нажимом добавил Николай Иванович.

— Иными словами, у вас была тухлая молодость?

— Да.

— И что теперь с этим прикажете делать?

— С этим — уже ничего… Но с той самой поры я полюбил неприятности.

Моран вымазал пальцем остатки крема с блюдца и позволил псу облизать.

— Поэтому вам и хотелось бы очутиться в Истинном мире? — спросил наконец Моран.

* * *

Все сходились во мнении, что за последнее время Ирина Сергеевна Ковалева сильно сдала. Теперь иногда даже удавалось разглядеть, что ей основательно за тридцать. (Если уж честно сознаваться в худшем, то — около пятидесяти.) Она по-прежнему оставалась ухоженной, уверенной в себе деловой женщиной, но выражение глаз выдавало возраст. Исчезновение дочери подкосило ее.

Дианочка Ковалева ушла из дома так внезапно! И ведь ничто не предвещало подобного поворота событий. Ирина Сергеевна всегда была уверена в своей девочке. Диана хорошо, с интересом училась, готовилась к поступлению в вуз… Конечно, эти ее увлечения, всякое рукоделие, фантазии, вышивки, попытки стать «настоящей мастерицей, как в средние века» — отвлекали Диану от ее основного занятия, от учебы. И все же Ирина Сергеевна готова была признать, что хобби — мелочь, с которой вполне можно смириться. Потом, когда хаос поступления в институт останется позади, вполне допустимо будет уделять некоторое время рукоделию — чтобы отдохнуть и расслабиться.

Вместе с тем мать никогда не отрицала того факта, что она лично выступала против дианиных многочасовых сидений над пяльцами, особенно если именно сейчас решается судьба и необходимо полным ходом готовиться к ЕГЭ. Случалось, Ирина Сергеевна бывала резка в своих высказываниях, и Диана обижалась. Но ведь и Дианочка прекрасно понимала, что все делается для ее же блага.

В конце концов, Диана осознала необходимость подналечь на учебу. Сама озаботилась и нашла репетитора. Серьезного человека, профессора из Университета экономики и финансов. В свободное время консультирует абитуриентов — так это называется. Ирине Сергеевне понравилось, что профессор Джурич лично пришел к ней познакомиться. Вообще он произвел весьма приятное впечатление.

А потом произошло нечто необъяснимое. Диана не вернулась ночевать. Часы ожидания состарили Ирину Сергеевну на несколько десятков лет. Ничего более тяжелого и страшного не выпадало на долю Ирины Сергеевны.

— Больше всего я боялась, — признавалась она потом мужу, — даже не того, что Дианочка… ушла… — Она использовала обычное суррогатное слово, слово-заменитель, чтобы не произносить простого и ясного «погибла». — А того, что я никогда не узнаю, что с ней случилось. Пропала без вести. Похищена, утонула и не была найдена… Не знаю. Просто исчезла. Такое ведь бывает.

Ее муж, Артем Сергеевич, тихо гладил жену по волосам. Да, такое бывает. Случается с несчастными людьми. Мы глубоко, невероятно глубоко им сочувствуем — и вместе с тем мы жутко рады тому, что нас это не коснулось. Поверь, Иринушка, не коснулось. С нами все по-другому. Нам не придется расклеивать по стенам и водосточным трубам безнадежные полуслепые фотографии «Пропала девушка, ушла из дома в синей куртке, волосы светлые…»

Это не о нас. Не о Диане.

Хорошо, что Джурич Моран зашел оповестить. Ирина Сергеевна с ним, правда, не разговаривала: ночного гостя принимал на кухне Артем Сергеевич. Мужской разговор. Артем Сергеевич никогда не пересказывал жене подробности. Сообщил лишь кратко ошеломляющую весть: оказывается, их Дианка — кто бы мог предположить! — влюбилась в какого-то популярного певца и уехала с ним на гастроли. Разумеется, репетитор был очень огорчен легкомыслием своей подопечной. Он оставил ее фотокарточку.

Странный снимок: Диана в костюме опереточной селянки на фоне грубо намалеванного сценического задника. Наверное, это где-то в театре.

Передавая карточку, Джурич Моран посоветовал Артему Сергеевичу поставить ее в рамку, под стекло. И хранить подальше от солнечного света, чтобы не выцвела. Как будто о таких вещах нужно предупреждать! Разумеется, память Дианочки была строго соблюдена. Фото девушки в рамочке висело над супружеской кроватью Ковалевых. Пропавшая Диана со странной шальной улыбкой взирала на своих родителей.

Время от времени Ирину Сергеевну посещало одно и то же озарение: муж ей нарочно солгал, чтобы от горя она не утратила рассудок. Диана мертва. Наверняка мертва. Нужно только подловить момент, когда Артем утратит самоконтроль и проболтается. Выдаст страшную тайну.

Для чего Ирине Сергеевне было знать эту тайну — она бы и сама не смогла объяснить. Но периодически она проверяла супруга на прочность и предпринимала различные, довольно грубые, провокации.

Например, недавно она сказал:

— Грустно без Дианочки.

— Да, — охотно согласился муж.

— Где-то она сейчас… на каких еще гастролях…

— У нее теперь своя жизнь, Ира, — сказал Артем Сергеевич. — Ничего не поделаешь, дети вырастают.

— Да, но так внезапно!

— Такое всегда происходит внезапно. Это для нас с тобой она навсегда останется маленькой девочкой, а для других…

— Навсегда? — перебила Ирина Сергеевна, высоко поднимая брови. — Что ты хочешь сказать этим «навсегда»?

— Только то, что уже сказал.

— Так говорят об умерших.

— Почему?

— «Навеки молодые»…

— Глупости! — рассердился Артем Сергеевич. — Диана жива, ничего с ней не случилось. Просто валяет дурака… со своим дураком. Года через два вернется к нам. Хорошо еще, если в подоле не принесет.

— А хоть бы и принесла, — вздохнула Ирина Сергеевна и мечтательно затуманилась. — Вот я и стану бабушкой.

Артем Сергеевич понимал, что творится с Ириной Сергеевной, даже лучше, чем она сама. Он обнял ее, прижал к себе, показал на снимок Дианы.

— Джурич Моран сказал, что с нашей девочкой все в порядке. Я склонен верить ему. А ты верь мне. Если бы что-то случилось непоправимое, мы с тобой оба бы почувствовали. Верно?

— Верно, — кивнула Ирина Сергеевна.

И солгала. У нее вовсе не было телепатической связи с дочерью. Ее материнское сердце было любящим и, вероятно, достаточно добрым, но не вещим. Иногда она стеснялись этого. «Я плохая мать, — думала в такие минуты Ирина Сергеевна. — Настоящая мать все бы чувствовала, все!..» Ей приходилось скрывать свою ущербность даже от мужа.

— Ты веришь, что она вернется? — спросила она у Артема Сергеевича.

— Да.

— Потому что так сказал Джурич Моран?

— Я просто знаю, что рано или поздно Диана даст о себе знать. Может быть, потом она опять уедет, но мы вовсе не потеряли ее навеки, как ты считаешь.

Уличенная в пессимизме, Ирина Сергеевна попыталась солгать еще раз:

— Вовсе я так не считаю…

Муж не отвечал. Он тосковал по дочери больше, чем признавался.

Иногда Ирина Сергеевна вдруг начинала во всем обвинять именно его.

— Ты же обещал, что она вернется! Ну, и где же она?

Артем Сергеевич в такие минуты просто отмалчивался, и в конце концов «Иринушка» начинала плакать. Тогда он осторожно обнимал ее и прижимал к себе.

Но он по-прежнему утверждал, что Диана жива и когда-нибудь возвратится в родительский дом.

Спустя год карточка начала выцветать. Что поделать! Это неизбежно. Полароид дает не слишком хорошее качество. Ирина Сергеевна с грустью рассматривала личико девушки. Вон, уже и глаза совсем белые стали, скоро вместо лица останется слепое пятно с черными точками на месте зрачков, ноздрей и уголков рта.

Ирина Сергеевна вынула снимок из рамки, поднесла к губам. «Моя маленькая», — прошептала она. Вспоминались милые мелочи из дианкиного детства. Как она, к примеру, резала бумагу и рисовала цифры с огромным количеством нулей. Говорила, что это — деньги, на которые мама купит ей… далее следовал бесконечный перечень игрушек и разных расчудесненьких вещичек. Диана настаивала, чтобы мама непременно брала эти деньги с собой. «Если не будет купальничка для Барби, ты просто купи себе покушать что-нибудь вкусное», — добавляла девочка. А Ирина Сергеевна, выйдя из дома, выгребала исписанные детской рукой бумажки в ближайшую же урну…

Она вздохнула, подавляя слезы. Сунула фотографию в сумочку. Естественно, она не допустит, чтобы дианочкина память была в таком состоянии. На работе есть хороший сканер. Фотографию можно поднять буквально «с нуля». И, кстати, с этим делом стоит поторопиться, пока снимок не выцвел окончательно, так что даже самый чувствительный сканер не сумеет правильно его распознать.

* * *

Если бы Диана Ковалева — такая, какой она стала теперь, — заглянула сейчас в старинное трюмо, что стоит в квартире ее родителей, то зеркало, вероятно, наотрез отказалось бы ее отражать. Деянира, полноправный член гильдии гобеленщиков города Гоэбихона, мало напоминала прежнюю девочку Дианочку. Вместо джинсов и свитера она носила длинные многослойные юбки и туго затянутый корсаж; ее лицо, неизменно бледное и кислое, было замкнуто в тугой накрахмаленной рамке барбетты. В общем, Деянира представляла собой практически совершенный образец благопристойности — на средневековый, неудобный лад. Настоящая страшилка для современной спортивной девочки.

Никогда, за всю свою шестидесятилетнюю историю, старое зеркало не отражало ничего подобного. Советские девочки, к которым оно привыкло, носили забавные свободные платьица. Этих девочек коротко стригли и крепили к их здоровым округлым макушкам здоровенные банты-пропеллеры. Очень быстро — с точки зрения зеркала, конечно, — эти девочки вырастали в прехорошеньких девиц с модными прическами, после чего рядом с ними появлялся некий молодой человек со счастливым лицом… и вскоре перед старым зеркалом уже кривлялась и корчила рожицы новая девочка с бантом-пропеллером на макушке.

Диана-Деянира была первой, кто нарушил традицию. Она прятала волосы под чепец, а рядом с ней не маячило смущенное создание мужского пола. Деянира строго блюла свое одиночество.

Мастер Дахатан несколько раз пытался предложить ей руку, сердце и свою мастерскую, но Деянира неизменно отказывала. Деликатно, но твердо. Она считала обмен неравноценным. Дахатан был бездарен, Деянира — талантлива. Для того, чтобы выбиться в люди, ей вовсе не требовался муж. Напротив. Семейные узы лишь послужат препятствием.

Одно время Деянира полагала, что ее цель в Истинном мире — добиться в правлении гильдий дисквалификации Дахатана и передачи всех прав ей, подмастерью. Хорош подмастерье, который уже сейчас один выполняет все заказы, какие только перепадают мастерской! Дахатан месяцами не прикасается к станку. Чахнет потихоньку. Так не свергнуть ли бессильное иго и не сделаться ли самой полноправным мастером? Шансы велики, в городе и в гильдиях ее уважают.

Не исключено, что Деянира действительно обосновалась бы в Гоэбихоне навсегда, если бы тот человек, который тронул ее сердце, по-прежнему оставался бы с ней. Но Евтихий бесследно пропал. И девушка так и не выяснила, что же с ним, в конце концов, произошло. Вот тогда-то она и решила отказаться от личной жизни и маленькой, хотя и верной карьеры в Гоэбихоне, и идти дальше.

Теперь ее честолюбие простиралось вплоть до Калимегдана, одинакового в обоих мирах, таинственной обители высших Мастеров. Из их числа, между прочим, происходил сам Джурич Моран. Моран Изгой, Моран Преступник, Моран Бродяга, Моран Тролль с Екатерининского канала.

А чем это, спрашивается, Деянира хуже Морана? В конце концов, она ведь тоже с Екатерининского… И воображения, и мастерства, и таланта у нее хватает.

Что помешает ей покорить Калимегдан? В переносном, конечно, смысле, — как другие «покоряют» Голливуд или Лас-Вегас…

Деянира никогда не слышала о том, чтобы кто-то из здешних мастеров хотя бы в мыслях замахивался на подобное. И все же это вовсе не означает, что план «покорить Калимегдан» такой уж невозможный. Скорее всего, людей останавливает самый обыкновенный страх перед Мастерами и их волшебной крепостью. А вдруг достаточно всего лишь явиться туда, под стены белых башен, и крикнуть: «Я — Деянира, я — Мастер, меня признает сам Джурич Моран, и я ровня вам!» И ворота распахнутся, и Мастера выйдут к ней и охотно признают ее одной из своих.

Как-то ведь должно увеличиваться число этих самых Мастеров, верно? Где же еще они находят себе преемников, если не среди молодых, самоуверенных, одаренных? Таких, как Деянира, к примеру.

Но сначала она в любом случае должна закончить все дела в Гоэбихоне. Иначе она попросту не сможет себя уважать.

Хранитель уставов Тиокан оказал Деянире величайшее доверие — раскрыл девушке одну из тайн, составляющих основу всего здешнего мироустройства. Тайну гобелена. Еще одно великое творение морановских рук, очередное детище его творческого гения. Любое изменение, внесенное в рисунок этого гобелена, приводит к непредсказуемым переменам в реальности. Ткань материального бытия и ткань, созданная Джуричем Мораном, оказались опасно связаны между собой.

И вот теперь, когда гобелен пропал, одна лишь Деянира в состоянии спасти мир.

Почему выбор пал на Деяниру — Тиокан объяснил девушке очень просто и без обиняков:

«Коль скоро в городе ты чужая, значит, и твоих предков здесь никогда не было. Следовательно, никакое изменение, внесенное в картину гобелена, не сможет отразиться на тебе и твоей судьбе. Какой ты была, такой и останешься. Ты не превратишься из знатной женщины в простолюдинку, из нищенки — в почтенную мать семейства. И память твоя тоже сохранится в неприкосновенности…

Чего нельзя сказать о других гражданах Гоэбихона, и особенно — потомках двух старинных соперничающих родов, Гампилов и Таваци. Если кто-то из Гампилов выкрал гобелен, он сейчас трудится над изменением картинки в свою пользу. И скоро весь город проснется с твердым убеждением, что некогда Гампилы оказали своему отечеству неоценимые услуги и попутно сумели невероятно разбогатеть. И никого не удивит процветание и благоденствие всех нынешних Гампилов… Никто не задаст ни одного вопроса. Никому даже в голову не придет задавать вопросы. Ведь настоящее — пусть даже в искаженном, извращенном виде, — выросло из прошлого. Из ДРУГОГО ВАРИАНТА ПРОШЛОГО. А о возможности любых других вариантов горожане попросту не будут помнить.

Истинное положение вещей будет открыто одной лишь Деянире, которая никак не связана ни с Гоэбихоном, ни с роковым гобеленом. И именно поэтому одна лишь Деянира в состоянии восстановить нарушенную правду, вернуть на трон истинные события — и изъять у преступника артефакт, манипуляции с которым чреваты столь ужасными последствиями».

Прямота Тиокана была даже немножко жестокой, и Деянира сразу прониклась мужественностью возложенной на нее роли. Лаконично, как подобает воину, уходящему в бой, она спросила хранителя уставов:

«Какова моя задача?»

«Найти гобелен и уничтожить его», — сказал Тиокан.

Найти и уничтожить. Деянира в жизни никогда не подведет человека, который разговаривал с ней так откровенно и сурово.


Глава первая | Полководец | Глава третья