home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


МИТЧ, 25 лет

Клятва

— Ярко выраженная амблиопия в левом глазу, — говорит окулист.

— По-человечески, пожалуйста, — прошу я.

— Это значит, у меня глаз повернут, — объясняет Леонард. — Скошен к носу больше, чем нужно.

Доктор смеется:

— То-то мне сразу показалось, что ты не в первый раз у окулиста.

— Я и не в первый, — соглашается Леонард.

— Очки ему надо поменять. Нужны гораздо сильнее. Близорукость прогрессирует очень быстро. Рекомендую расширенное обследование у офтальмолога. Жаль, у нас нет под рукой истории болезни. Может, он родился недоношенным, а?

— А при чем тут это?

— Существуют глазные заболевания, связанные с преждевременными родами.

— Эге, — подтверждает Леонард. — PH. Я ею болен. Я ведь родился до срока.

Смотрю на него искоса. И чего он не сказал мне об этом раньше? Впрочем, я ведь не спрашивал.

— Что ж, все начинает проясняться, — изрекает доктор. — Ему следует проходить обследование примерно раз в полгода, чтобы предупредить возможные осложнения.

— Эге, — кивает Леонард. — Я знаю.

— Какие осложнения? — интересуюсь я.

— В девяноста процентах случаев ретролентальной фиброплазии болезнь отступает сама, без медицинского вмешательства. Но в десяти процентах случаев возможны серьезные осложнения. Дистрофия сетчатки, например. Похоже, она уже имеет место. Кроме того, ребенок растет, размер глаза увеличивается, может наступить нарушение целостности сетчатки. Или ее отслоение. То, что мы называем «поздно проявляющееся отслоение сетчатки». Это наихудший вариант. Для своевременного выявления и необходимо обследование.

— И венцом всего может быть…

— Если не лечить? Слепота. Хотя есть неплохие варианты лечения. Вам следует все обсудить с хорошим офтальмологом. Правда, официально вы ведь ему не отец, так что не знаю, насколько вам все это пригодится. Но если вы усыновите его, штат Калифорния может оплатить часть расходов. Если преодолеете бюрократические препоны.

— Значит, речь идет о больших деньгах?

— Очень немаленьких. Даже не хочу вас пугать.


Мы едем домой. На Леонарде новые очки. Он на них не нарадуется:

— Какие легкие!

Леонард мотает головой и кивает. Никакой резинки. Линзы-то весят мало, вот очки и не падают. К тому же дужки глубоко охватывают уши. Теперь Леонард может опускать голову и смотреть под ноги без опасений, что очки упадут. Перл, наверное, всегда мечтала, чтобы у него были такие. Штука в том, что очки дорогие. Очень и очень дорогие.

— Теперь я смогу запускать игры на ноутбуке, — прерывает мои размышления Леонард. — Смогу играть с Хроником и не спутаю его с Попкой. Ты ведь не слишком потратился?

— Что?

— Очки не очень дорогие?

— Не волнуйся по этому поводу. Носи на здоровье.

— Эге. Уже ношу. Митч? А я нравлюсь Барб?

— Ну конечно. Ты всем нравишься. Подумать только, сам Леонард! Разве может кому-то не нравиться Леонард? И по какой такой причине он может не понравиться?

— Знаешь, что в этих очках лучше всего? Я смогу значительно чаще видеть Перл.

Рот у меня открывается. Хочу уточнить у Леонарда, о чем это он. Но молчу.

С усилием закрываю рот. К этой теме мы больше не возвращаемся.


Я лежу на спине. Она припала ко мне всем телом. Никак не могу отдышаться. Может, Кэхилл и прав. В один прекрасный день после очередного свидания меня вынесут вперед ногами. Но даже если так случится, Париж стоит мессы.

Когда дыхание и речь возвращаются в норму, шепчу:

— В своих мечтах о том, как ты проведешь со мной целую ночь…

— Ну?

— …я оставляю место также и для сна.

— Завтра выспишься.

Однако. Дело-то, оказывается, еще не кончено. Как бы ей растолковать помягче…

— Хочу пить, — мурлычет она.

— Не уходи. Побудь со мной еще минутку.

— Это еще зачем?

— Не знаю. Просто побудь.

Наваливаюсь на нее всем телом и не пускаю. Впрочем, она и не пытается вывернуться.

Почему-то я редко оказываюсь сверху. То есть оказываюсь, конечно. Но не часто. Только в самые страстные минуты. И потом она сразу уходит. Это еще хорошо, если за стаканом воды. Обычно она уходит совсем. И я ничего не могу изменить. Иногда мне кажется, что эту дурную традицию можно прервать, если вести себя понастойчивее. Однако вряд ли тут многое зависит от меня.

Она проводит рукой по моим волосам и целует в лоб.

— Минутка прошла. Я пить хочу.

Спихнув меня, Барб сбрасывает одеяло и встает с кровати. Я лежу, закинув руки за голову, и, не отрывая глаз, вбираю ее в себя. А что, если растянуть эту ночь на несколько недель? Только надо ли?

Вчера или позавчера было полнолуние. И сейчас все залито лунным светом, а она стоит передо мной обнаженная! Вообще-то она не любит демонстрировать свое тело, и у нее есть масса уловок, чтобы не очень заголяться.

Барб стягивает со спинки стула мою вельветовую рубашку и влезает в нее, будто прочитав мои мысли. А может, она поймала на себе мой взгляд? Жалко ей, скряге, что я лишний раз посмотрю? Хоть сохраню ее образ в памяти на черный день. У меня уже таких образов — как у безумца, заготовившего консервов на полгода, на случай ядерной войны. А вдруг ей просто нравится носить мои вещи? Непорядок у тебя, парень, с самомнением, вот что. Считаешь, что ей все тебя мало? Хотя, с другой стороны, ведь не бросает же она меня. И это неспроста.

— Не убейся на лестнице, когда будешь спускаться, — предупреждаю я.

— Я чуть не убилась, когда поднималась. Что за барахло тут у тебя навалено?

— Мы освобождаем кладовую. Перевезем все на арендованный склад. А в комнате будет жить Леонард.

Барб вдруг перестает застегивать рубашку. Замирает, наполовину пропихнув пуговицу в петлю, — застывший кадр из фильма. Через мгновение фильм продолжается, но от меня ничего не ускользнуло. Обойтись бы без этого стоп-кадра, стереть из памяти, забыть навсегда… Только сам по себе нарыв не рассосется, я уж чувствую.

Она подходит к окну, раздвигает жалюзи и смотрит на улицу. Просто так, без всякой цели. На лицо ее падает свет от уличного фонаря. Волосы роскошно взлохмачены. Этакая современная прическа. Называется «меня только что изнасиловали».

— Что это значит? — спрашивает она.

— Мальчишке нужна своя комната. Да и социальный работник станет добрее.

— А почему он должен жить здесь? Ведь он не твой сын.

Я отвечаю не сразу. Внутри у меня все холодеет. Вот тебе и Леонард. Еще спрашивал меня своим тоненьким голоском, нравится ли он «Барб». Впервые я осознаю, что кое в чем Леонард разбирается получше меня.

Мне еще не раз представится случай в этом убедиться.

— А почему бы ему и не жить здесь?

— Почему? Сам подумай, Митчелл. Подумай о своей карьере. Подумай об ответственности, которая на тебя возложена. Как ты считаешь, кто подсказал мэру, что ты справишься? И вдруг ты решаешь податься в отцы-одиночки.

— Я справлюсь. А мэру мою кандидатуру подсунула ты. И у тебя были на то основания.

— Ты даже не представляешь себе, что это такое — воспитывать ребенка.

— Конечно, не представляю. Но ведь не боги горшки обжигают.

Она стоит у окна и смотрит в никуда. Напряжение в комнате становится осязаемым, кажется, оно вот-вот воплотится во что-то конкретное. Идет битва. Без воинственных криков и звона мечей. Наше первое столкновение. Я и не знал, что оно приближается. А Леонард знал.

— А я вот вряд ли справлюсь, — говорит она.

— Что?

— Ты слышал, что я сказала.

— И что же?

— Я вырастила своих двоих. Это тяжкий труд. По-моему, я заслужила право не тютькаться больше с детишками.

Я свешиваю ноги с кровати. Сейчас встану и подойду к ней. Во мне кипит злость. Но я не трогаюсь с места. Надо сдержаться. Ярость только все испортит. Не надо ей видеть тебя таким. Лучше подумай, что вдруг встало между вами.

— Ты ведешь себя так, будто здесь живешь, — говорю. — С чем это тебе придется тютькаться? Ты приходишь среди ночи, проводишь со мной час-другой и ускользаешь. Когда ты появляешься, он спит. И когда уходишь, тоже спит. И то хорошо, что моя жизнь хоть как-то тебя касается.

— Очень жаль, что ты так ко мне относишься.

Она срывает с себя мою рубашку, швыряет на пол, собирает свои вещи и начинает одеваться. Сейчас она уйдет. Я чувствую себя жестоко обманутым. Ведь сегодня она собиралась провести со мной всю ночь.

— Если ты во мне разочаровался, скажи.

— Господи, Барб, прекрати. Ну зачем ты так? Поверить не могу, что ты уходишь.

— Это неважно, веришь ты или не веришь.

Меня охватывает ужасное чувство, что она уходит насовсем и все между нами кончено. Сама ведь намекает. Тупо таращусь на ее платье. Надо упросить ее остаться, а как? В голове вертятся разные слова, только ничего не подходит. Одно знаю: мы в опасности.

— Дай мне время подумать, — говорит Барб и спускается по лестнице к выходу.

Я не в силах пошевелиться. Постепенно я осознаю, что она действительно уходит, бросает меня, и этого никак нельзя допустить. Уговаривай, убеждай, борись за нее. Что сидишь сиднем?

— Барбара! — ору я, рискуя разбудить Леонарда.

Пытаюсь запрыгнуть в джинсы обеими ногами сразу. Как же. Скачу по комнате. Вопли мои остаются без ответа. Я умом тронусь, если позволю ей сейчас сбежать. Хлопает входная дверь. Прыгаю через две ступеньки, рискуя переломать ноги. Остаюсь цел и невредим. Рвусь к двери, распахиваю настежь.

— Барбара!

Крик уносится в ночь. В ответ — тишина.

Вся улица в лунном свете. Не могу понять, куда делась Барб.

— Проклятье!

С грохотом захлопываю дверь. Пинаю ее. Пяткой, не совсем уж я идиот. Поворачиваюсь к двери спиной и грохочу уже всей ступней. Только легче от этого не становится. Тогда я с матюгами кидаюсь на дверь всем телом. И медленно сползаю по двери вниз.

Сижу на полу. Такое чувство, будто из меня откачали все содержимое. И, что характерно, мне по-прежнему плохо.

На диванчике в гостиной возится Леонард, надевает новые очки, приподнимается.

— Митч? Что стряслось, Митч?

— Ничего. Ничего не стряслось.

— Эге. Я-то вижу.

Обещаю себе никогда больше ему не лгать. Как соврал сейчас, на автомате.

— Тебе не надо ничего класть в штраф-копилку, — сообщает Леонард. — Я понимаю.


Плашмя падаю на кровать. Леонард пристраивается рядом.

— Зажги свечку, а? — просит он, сворачивается в калачик и жмется ко мне. — Спасибо. Ты такой грустный. Мне тебя жалко.

— Ничего страшного. Все хорошо.

Некоторое время мы молчим. Потом он спрашивает:

— Знаешь, что такое вечная любовь?

— Наверное, нет. Никогда об этом не задумывался.

В данный момент задумываться я вообще не в состоянии. Но даже будь мой мыслительный аппарат в порядке, я бы все равно ни до чего не додумался. Нет, не знаю я, что такое вечная любовь.

— Меня Перл научила. Это когда ты любишь кого-то так сильно, что твою любовь ничто не в состоянии изменить. Что бы ни случилось. Даже если ты сам умрешь, все останется как было. Ведь это ты умрешь, а не твоя любовь. Вечная любовь. Понимаешь меня?

Если он про меня и Барб (а у меня все сейчас сводится к этому), то нет, не понимаю. Не доходит.

Леонард садится на кровати и кладет ладошку мне на грудь — туда, где бьется сердце. Наверное, Перл тоже клала ладонь ему на сердце. Мальчишка его возраста вряд ли сам придумает ритуал вроде этого. А вдруг? Ну не знаю.

Рука Леонарда неподвижно лежит у меня на груди. От нее исходит тепло.

— Вот как я люблю тебя, Митч. Ну как? Полегче стало? — И через секунду: — Не плачь, Митч. Я не хотел.

— Ничего, ничего. Это на пользу. Спасибо тебе. Благодарю за вечную любовь. Мне теперь легче будет жить.

— Эге. Я знаю.


Когда он засыпает, я беру телефонную трубку. Осторожно-тихонечко, чтобы не разбудить мальчика.

Набираю номер ее сотового, до дома она еще наверняка не добралась.

Гудок. Еще гудок.

— Привет, Митч, — говорит Барб. — Уже уложил его?

Мы молчим. Потом она спрашивает:

— Все-таки объясни мне, почему ты так хочешь, чтобы он жил с тобой?

Всем своим маленьким телом Леонард привалился ко мне. В зыбком пламени свечи мы смотримся как один организм. Очень сложный, но единый.

Я не могу ответить. Иначе я опять заплачу.

— Я одинок, — выдавливаю я наконец. — Понимаешь?

В трубке тишина, и мне начинает казаться, что я потерял ее еще раз. Наверное, очутилась вне зоны приема.

— Конечно, понимаю, — отвечает она после долгой паузы. Голос у нее нежный. Необычно нежный. — Только я тебе ничем не могу помочь.

Тут нас таки разъединяют, и она пропадает. Я кладу трубку и жду звонка. Но она, разумеется, не перезванивает.

Я осторожно снимаю с Леонарда новые очки и подношу к свече. Стекла чистенькие, новенькие, без царапин. По сравнению со старыми очки очень легкие. В общем, то, что надо. Я кладу их на тумбочку и гляжу на спящего Леонарда.

Положив ладонь мне на сердце, он поклялся мне в вечной любви. А я всего-то навсего сводил его к окулисту и купил приличные очки. Я у него в долгу.

Задуваю свечу, поворачиваюсь к нему и крепко обнимаю.

Вечная любовь.

— Я тоже клянусь тебе в любви, дружище. — Наверное, это нечестно — выдавать такие признания, когда он спит, но примите во внимание момент. Если бы он бодрствовал, я бы рта не открыл. — Я не дам тебе ослепнуть. Сделаю все, что в моих силах.

Не успел я закончить эту фразу, как тут же возникает мысль, что обойдется мне это недешево. Во всех смыслах недешево.


Она входит в нашу контору. Все стихают.

Никто не знает, что она «ушла». Знаю только я и, наверное, Леонард, хотя мы с ним и не обсуждали этого вслух. Тем не менее с ее появлением атмосфера сразу электризуется и по всем присутствующим в комнате словно пробегает заряд. При этом никто не издает ни звука.

Кэхилл пытается поймать мой взгляд; Ханна, напротив, отворачивается.

Я будто парю в воздухе. Внутри у меня льдинки. Кружится голова. Подташнивает. Какой ужас, если она заглянула к нам исключительно по делам и в этом нет ни капли личного! Вот сейчас-то и выяснится, все между нами кончено или нет.

Барб невозмутимо рассекает тишину. Обогнув мой стол, она кладет руки мне на плечи, наклоняется и тихонько спрашивает, можем ли мы переговорить с глазу на глаз.

Мы скрываемся в кухне. На втором этаже было бы надежнее, но там моя спальня. Совсем было бы неприлично.

Я опираюсь о стойку бара. Она останавливается в шаге от меня. Я чувствую запах ее духов и шампуня. Только не раскисай. Держи себя в руках.

— Ну как ты можешь не любить Леонарда? — Такое начало разговора кажется мне очень смелым.

— Я люблю Леонарда. А как же. Он замечательный мальчишка и не может не нравиться.

— Вот это-то я и хотел узнать.

Барб оглядывается на открытую дверь кухни.

— Они сюда не войдут? Хватит у них деликатности?

— Не беспокойся.

И тут она обнимает меня и кладет голову мне на плечо. Я прижимаю ее к себе. Руки точно чужие. Дыхание тоже. Пытаюсь сглотнуть. Не получается. В горле застряло что-то основательное.

Барб поднимает голову и трется щекой о мою щеку. Ее губы касаются моего уха. Слышу ее шепот:

— Не хочу, чтобы все закончилось.

В голове у меня полный разброд. Ищу достойные слова, но это все равно что одним махом отмотать футов пятьдесят веревки из спутанного клубка.

— Я уже не могу жить так, как жила до встречи с тобой. Ты нужен мне.

Пытаюсь откинуть голову назад и посмотреть Барб в глаза, но она кладет мне на затылок руку.

— Нет. Прошу тебя. Мне очень нелегко было это сказать. Не говори ничего и не смотри на меня.

Я подчиняюсь. Становится тихо. Наши тела прижимаются друг к другу, и это сводит меня с ума. И дело тут не только в сексе — столько всего сразу навалилось. Меня охватывает чувство небывалого единения с ней, мы почти сливаемся, и проклятая разобщенность, терзавшая мне душу, исчезает.

— Я веду себя как избалованная девчонка. Ты уж меня прости. Мне кажется, ты не совсем понимаешь, во что ввязался. Но это твоя жизнь. Я так отреагировала, потому что…

Дыши, Митч. Проглоти комок. Не говори ни слова.

— …мне нравилось быть для тебя всем на свете. Молчи. Без тебя знаю, сколько в этом тупого эгоизма. Прости меня.

Барб замолкает и дышит мне в ухо.

— Молчишь, — говорит она с упреком.

— Ты сама велела.

— Ах да, конечно. Теперь можешь говорить.

Для этого еще надо собраться с силами…

Я хочу сказать: ты ведь живой человек. Я хочу сказать: как здорово, что ты ревнуешь. Я хочу сказать: ты вернулась, все остальное неважно. Я хочу сказать: наконец-то между нами все стало ясно.

Но я не успеваю произнести ни слова. Из-за двери доносится вопль Кэхилла. Никогда еще не слышал, чтобы Кэхилл так орал.

— Эй! Марти! — Тональность он явно позаимствовал у Гарри. — Это же Марти Броуд! Как делишки?

Барб отскакивает от меня. Я опускаю руки.

Слышится голос Марти:

— Э-э-э… Все в порядке.

Жизнерадостность Кэхилла явно смущает доверенное лицо мэра. Она бы любого смутила. Ведь вообще-то энтузиазма в нем ни на грош, в Кэхилле-то. Вам каждый скажет.

На пороге кухни возникает Леонард и смотрит на нас во все глаза. Как бы не брякнул лишнего при Марти.

Мысленно завязываю узелок, что с мальчиком надо серьезно поговорить.


ЛЕОНАРД, 5 лет Я-то знаю | Любовь в настоящем времени | ЛЕОНАРД, 5 лет Это не любовь



Loading...