home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


МИТЧ, 37 лет

Чем заняты взрослые

Вот я и дома. Проведал Джейка и Мону и вернулся. Зачем? Мне бы сейчас заняться поисками. Да где искать?

Мы ведь даже не уверены в том, что он улетел на дельтаплане. Это только наши страхи, прямых улик нет.

Предположим, он хотел опробовать свой планер. В таком случае он может оказаться далеко от дома. Интересно, сколько здесь холмов в радиусе пятидесяти миль? Наведаться на каждый из них? Нет, пожалуй, от меня будет больше пользы, если я останусь на телефоне.

Вставляю ключ в замочную скважину, но дверь открывается, стоит к ней прикоснуться. Странно. Ведь я ее закрывал. Я всегда закрываю дверь на замок.

Распахнувшись, дверь скрипит. Я вхожу.

И сразу понимаю — в животе у меня холодеет, — что в доме у меня кто-то есть.

Храбрюсь.

В комнате полутьма. Еще ведь раннее утро, и солнце светит не на полную катушку.

Закрываю за собой дверь и оглядываю гостиную. В углу кто-то сидит. Сердце у меня так и екает. Однако очертания у темного силуэта совсем не страшные. Похоже, это всего лишь Гарри.

— Гарри? — спрашиваю. — Это ты?

— Кто же, на хер, еще? — слышу ответ.

Голос какой-то не такой. То есть это Гарри, сомнений нет. Но в словах его мне слышатся совершенно новые, необычные ноты.

На кофейном столике перед ним тоже что-то особенное, не мое. Позавчера — вот ведь достижение — я убрал со столика весь хлам, чтобы за ним можно было поработать. А вчера снес всю работу в контору. Столик был девственно чист. Не считая старого конверта Перл.

А теперь вся поверхность столика усеяна фотографиями, восемь на десять. Гарри, что ли, принес с собой? Фотографии черно-белые. Только вот что на них — не разгляжу.

Включаю лампу. Пусть прольет свет на происходящее. Хотя и так понятно, что ничего хорошего меня не ждет.

Поворачиваюсь к Гарри лицом. Все поле зрения сразу заполняет его кулак. Удар приходится прямо в переносицу.

Радуга вспыхивает у меня перед глазами. Отбиваю копчик об пол.

Сижу на полу. Черт возьми. Кто бы мог подумать, что у Гарри такой поставленный удар?

— Ты, хер моржовый, — скрипит Гарри, — я ведь дал тебе все.

Боль в носу буквально раскалывает мне голову на части. Никакая мигрень не сравнится с ней. Чистый продукт, без примесей.

Складываю ладони горстью и подношу к носу. Дотронуться до носа у меня не хватает смелости. Застываю в такой позе и чувствую, как в пригоршню струйкой льется кровь.

Когда головокружение немного отступает, подползаю к дивану и ложусь на спину, закинув голову. Надеюсь, удастся таким образом остановить кровь. Она повсюду. На полу, на персидском ковре, на джинсах, на диване. Придется заняться уборкой. Попозже.

Где Гарри, что он собирается делать, что мне ему сказать, не знаю. Какие-то слова, наверное, надо произнести.

«Так мне и надо, Гарри. Я — паршивый сукин сын». Нет, не пойдет. Несерьезно как-то.

Я готов провалиться сквозь землю.

— Как ты узнал? — вот и все, что я могу выдавить из себя.

Слова мои звучат тихо и остаются без ответа. Лежу и прислушиваюсь. Неужели он ушел?

Откуда-то со стороны кухни доносится шум.

Вот он, Гарри, никуда не делся. В руках у него пластиковый мешок на молнии, заполненный кубиками льда. Он кладет мне его на лицо, и я ору. В буквальном смысле слова.

— Больно, я знаю, — говорит Гарри. — Но это поможет. Опухоль будет не такая большая.

— Больно — это не то слово. — Я не сразу вновь обретаю дар речи. — О господи. Похоже, ты мне нос сломал.

— Отлично.

Гарри опять сидит в углу перед кофейным столиком. Перед ним бутылка и стакан, из которого он то и дело отхлебывает. И то и другое — мое. Я редко пью шотландское виски, и бутылка была почти полная. Теперь в ней на донышке. Лишь сейчас я соображаю, что Гарри уже давненько меня поджидает и успел наугощаться.

И он меня дождался. И сломал мне нос.

Даже не спрашиваю, как он проник в мой дом.

Сделав добрый глоток, Гарри поднимается с места, сгребает со стола несколько фотографий — я так и не разглядел, что на них, — и бросает в мою сторону. Фото падают мне на ноги.

Беру снимки в руки, и меня одолевает слабость. Не знаю, что ей причиной — физическая боль или душевная.

Из всей массы успеваю рассмотреть как следует три. Черно-белые, зернистые, неважного качества. Сняты через окно в крыше. Каким образом, понятия не имею. Может, с дерева, с телефонного столба, с уличного фонаря на холме. Наверное, расстояние не играет большой роли, если богатый и влиятельный человек готов хорошо заплатить за снимки.

Самое печальное — то, что на них изображено. Не любовные ласки, нет. Я сижу голый на кровати и смотрю, как она одевается.

Особенно поразил меня тот снимок, где она надевает лифчик и оглядывается на меня через плечо, будто только-только вспомнила о моем присутствии.

Получается, что Гарри выложил денежки за любовные сцены, а взамен получил лишь запечатленное одиночество. Знак разлуки, в котором и эротики-то не так много.

— Ты организовал за ней слежку?

— Ну да. Я следил за ней. Хотел доказать, что это не ты. — Напряжение в голосе Гарри исчезает. Тон обретает глубину. Кажется, Гарри вот-вот заплачет. — Думаешь, я дурак? Я не дурак. Я знал: у нее кто-то есть. Но я подумал: пусть события идут своим чередом, это все равно ненадолго. Года два — и все прекратится само собой. Ну четыре, не больше. Марти постоянно намекал, что это ты. Я и в агентство-то обратился, только чтобы доказать ему, как он не прав. Я сказал: Митч нам вместо сына. Он ей вроде как не чужой. Он как член семьи.

Когда Гарри замолкает, чувствую, как в носу пульсирует кровь. Пробую снять с лица пакет со льдом, уж очень больно. Но безо льда совсем невыносимо.

Пристраиваю пакет обратно. Сам того не желая, всхлипываю.

— Почему ты так поступил со мной? — спрашивает он. — Ты завидовал моим успехам? В этом все дело? Или моим деньгам?

Я вздыхаю. Что мы наделали!

Где Барб? Она хоть в курсе, что он все знает? А что, если Барб пребывает в счастливом неведении?

— Деньги значат для тебя больше, чем для меня, Гарри.

— Так скажи мне, в чем тут дело? Что я тебе сделал плохого?

— Тебе будет нелегко уразуметь, но на тебе свет клином не сошелся. Ты тут был ни при чем.

— Херня. — Гарри прикладывается к стакану. Виски булькает у него в глотке. — Все это херня. Всякий раз, когда ты трахал мою жену, у тебя на уме был я. Будь мужиком и признай это.

— Хоть я и мужик, но это не так. Все происходило между ней и мной. Вначале мы пытались сопротивляться чувству. Мы даже старались не оставаться одни. Но однажды мосты оказались сожжены, и назад пути уже не было. И я не знал, как остановиться.

— Ты не хотел останавливаться.

— Я не мог остановиться.

— Херня. Ты мог сделать все, что захочешь. Ты просто не хотел.

Закрываю глаза, пытаясь переварить его слова. Если бы захотел, смог бы. Наверное, он прав. Просто тогда я был далек от рассуждений такого рода. А ведь наши отношения чуть было не прекратились. Из-за Леонарда. Позволил же я ей тогда уйти.

Но вот ради Гарри я бы пальцем не пошевелил.

— Я тебя сегодня разорил, — говорит Гарри. В голосе его нет мстительного удовлетворения. В нем скорее жалость. — Я тут потолковал кое с кем. Твоя маленькая фирма потеряла доверие клиентов. К концу сегодняшнего дня у тебя и завалящего заказика не останется. Вот увидишь. Думаешь, меня не послушают? Посмотришь.

Гарри встает. Собирается уходить. Наконец-то. Надо позвонить в контору, узнать, не побежали ли от нас заказчики. Надо позвонить Джейку и Моне насчет Леонарда. Надо позвонить Барб. Знает она или нет? Если этот скот и ей нос сломал, мне остается только убить его.

— Хочешь, подброшу до больницы? — спрашивает скот. — Тебя перевяжут. Или вызови такси, чтобы тебя отвезли.

— Не стоит. Мне надо сидеть на телефоне.

— Ну-ну. Ах, звонки-звоночки.

Гарри берется за дверную ручку и застывает на месте.

Уйдешь ты или нет? Ах, ты еще не все сказал. Ну конечно.

И тут меня поражает мысль, что уж выслушать-то его я обязан. Хотя бы из уважения.

Ведь за мной должок.

Он вытирает глаза рукавом своей спортивной куртки. Вот ведь ужас-то: плачущий Гарри. Прямо как живой человек.

А что, если все это время он и был живой человек с живыми чувствами?

Как же ему сейчас паршиво.

Что я наделал. Господи.

— За что ты меня так не любишь? — спрашивает он.

Будь дело не сегодня, я бы пропустил его вопрос мимо ушей. Но сегодня особый день. И за мной должок.

— Наверное, мне казалось, что ты… неискренен.

— О господи! — фыркает Гарри. — И это говорит тип, которого я принял как родного. Я раскрутил твой бизнес, как раскрутил бы для родного сына. А ты тринадцать лет трахал у меня за спиной мою жену. И после этого ты называешь неискренним меня. Вот что я тебе скажу, Деверо. Это ребенок хватает все, что попадает под руку, просто потому, что хочет. А взрослый человек понимает, сколько боли он может принести другим, если начнет вытворять что заблагорассудится. Это признак зрелости человека, если он ставит чужую боль выше собственного удовольствия.

Поднимаюсь с дивана.

Меня шатает. Сосредотачиваюсь и стараюсь обрести равновесие. Получается.

Прижимая к носу пакет со льдом, гляжу Гарри в глаза.

— Я, может, и не тот человек, каким бы ты меня хотел видеть, но я человек. Перестань меня унижать.

Гарри первым нарушает наступившее молчание.

— Если ты попытаешься увидеть ее еще раз, я размозжу тебе колени. Не думай, мне прекрасно известно, как это делается. Со вчерашнего дня ваши отношения кончены. Надеюсь, ты меня понял.

И он выходит.


Лежу на диване, запрокинув голову, и смотрю одним глазом на телефон. В контору звонить не решаюсь, вдруг позвонит Леонард или Джейк с Моной, а у меня занято. Интересно, сколько я еще продержусь без помощи врачей? И есть ли у меня дома аспирин? И стоит ли сейчас вставать и разыскивать болеутоляющее? И выдержит ли мой слабый желудок сразу три или четыре таблетки?

А вот спать я совсем не собирался. Забавно: мне казалось, я бодрствую, и в то же время я видел сон. Загадочный и яркий, какие являет нам только полуявь, полудрема.

На оживленной улице я вижу Леонарда. Он идет впереди меня быстрым шагом. Я хочу вручить ему конверт Перл и бегу вслед за ним, расталкивая толпу. Но Леонард словно видение или призрак. Вот я уже почти догоняю его… Однако стоит мне протянуть руку, как он исчезает и силуэт его возникает уже значительно дальше.

Наконец я кладу руку ему на плечо и он оборачивается.

Только это не Леонард. Это Перл. Лицо у нее безрадостное.

— Я хотел отдать Леонарду его свидетельство о рождении. Пусть знает, кто он такой.

Перл только головой качает:

— Леонард все знает.

Звонит телефон, и я соскакиваю с дивана. Нашариваю трубку. Голова раскалывается от боли.

— Леонард? — с надеждой спрашиваю я.

Это Кэхилл.

— Что за фигня сегодня творится, Док? Какой-то массовый исход. За последние три часа мы потеряли пятерых клиентов. Все сказали, что лучше обратятся в другую фирму. Тебе что-нибудь известно на этот счет? Что вообще происходит? Что за гребаная чертовщина?

Держусь за голову, превозмогая боль.

— Не занимай линию, — вымучиваю наконец.

— Имел я твою линию! — вопит Кэхилл. — У нас тут настоящий Армагеддон, а ты про линию!

— Ничего не могу поделать. — Слова даются с трудом. — И ты ничего не сможешь поделать. Лучше распечатай свое резюме и поищи новую работу. А сейчас извини, мне нужен телефон. Леонард может позвонить.

И я кладу орущую трубку.

Не успеваю лечь поудобнее, как телефон звонит опять. Я опять подскакиваю.

— Леонард? — спрашиваю я с отчаянием в голосе.

Это Барб.

— Знаю, мне не следовало звонить, — частит она, — тебе будет только хуже, но я должна убедиться, что ты цел и невредим. Прости, что не позвонила раньше, пока он не заявился. Но он глаз с меня не спускал. Если ты понимаешь, что я имею в виду. Не спрашивай меня, как он узнал, я понятия не имею. Наверное, следил за нами. Напрямую ведь не спросишь.

Пауза. А я уже и не чаял услышать ее голос еще раз. Хочу ей об этом сказать, но язык не повинуется. Молчание тянется и тянется.

— Он ушел? Ты один?

— Да.

— Я загляну к тебе на минутку. Посмотрю на тебя собственными глазами. Он в бешенстве. Но я ему все скажу. Возьму всю вину на себя. Его злость переключится на меня.

Прежде чем я успеваю что-то произнести, она добавляет:

— Мне нужно увидеться с тобой в последний раз.

И Барб отключается, не дожидаясь ответа.

Сижу с трубкой у уха и слушаю телефонные гудки. Слова «в последний раз» так и звенят у меня в голове. Будто я и без этого не знал, что все кончено. Будто еще минуту назад не был уверен, что нам и увидеться-то больше не доведется.

В последний раз.

Какая безнадежность звучит в этих словах.


Когда она появляется, я все так же сижу на диване. Дверь не заперта, и она входит. Мне бы хоть душ принять. Я ведь всю ночь на ногах. Волосы грязные, лицо небритое. Я очень устал, перемазался в собственной крови, и меня не покидает ощущение нечистоты. Как ужасно, что я запомнюсь ей таким.

— О, Митчелл, — выдыхает Барб. — Бедный, бедный Митчелл. На кого ты похож! Почему ты не подрался с ним? Ты бы хоть попробовал постоять за себя! Ты ведь чуть не вдвое его моложе! Поверить не могу, что ты не смог себя защитить!

Слов, чтобы ответить, у меня просто нет.

Сижу, закрыв глаза, и чувствую, как она легонько гладит меня по голове.

— У тебя кровь на волосах, — говорит Барб.

— Правда?

— Вот здесь. — Она опять касается моих волос. — Засохшая кровь.

— Надо же.

Как кровь могла попасть на волосы? Наверх ведь она не течет. Вероятно, натекла из носа, когда я лежал, запрокинув голову.

— Иди сюда, — зовет Барб.

— И чем займемся?

— Я вымою тебе голову.

Иду за ней на кухню и сажусь на стул у раковины. Она вручает мне посудное полотенце, чтобы закрыть лицо и не намочить нос. Только к чему все это?

На голову мне стекает горячая вода, пальцы Барб ерошат волосы. Только не думать об этом как о ласке.

— Все произошло так быстро. Я и опомниться не успел. — Чтобы сказать это, мне приходится отодвинуть полотенце ото рта.

Барб моет мне голову.

— И в этом все дело? Правда? Или тебе казалось, что ты не вправе отвечать ударом на удар?

— Трудный вопрос. Стоит мне об этом подумать, как начинает трещать голова. Давай не будем об этом. У меня и без того башка раскалывается.

— Видеть не могу, как ты страдаешь.

— Кто страдает, так это Гарри. — Сам удивляюсь собственным словам. — Я таки заставил его помучиться.

Барб опять замолкает. Она тщательно вытирает мне волосы, смачивает бумажное полотенце и вытирает кровь у меня с лица.

— Так-то лучше. Это было невыносимо: кровь у тебя в волосах.

— Значит, вот оно? То есть сейчас ты уйдешь — и все?

Вся ее теплота вдруг куда-то девается.

— У меня есть выбор?

— Есть, конечно. Либо туда, либо сюда. Лично мне так кажется.

— Только не начинай, Митчелл, — говорит она холодно.

Этим тоном она всегда меня осаживала. Но ведь не пройдет и минуты, как она уйдет навсегда. Зачем меня сейчас-то ставить на место?

Внезапно я осознаю, что любовью мы с ней теперь уже никогда не займемся. Какая несправедливость. Если бы я только знал заранее, что мы расстанемся именно сегодня! Ее ласки были бы куда слаще. Если бы я только знал…

— Тринадцать лет, — говорю. — Разве можно просто плюнуть и забыть?

— Я с ним прожила куда дольше тринадцати лет, — сухо, словно чужая, произносит Барб. — У нас двое детей. Разве можно плюнуть на это?

И она направляется к двери. Я сижу дурак дураком с полотенцем вокруг головы. Вскакиваю и иду за ней. Надо сказать ей что-то очень важное, найти нужные слова. Но времени нет.

— Ты любила меня?

Она так и застывает посреди гостиной. И все вокруг застывает.

— Что?

— Ты слышала. Я спросил, любила ли ты меня?

И что это я завел речь про любовь в прошедшем времени? Легче выговорилось? Не знаю. Наверняка не скажу.

Тут с ней происходит что-то странное. Она приближается ко мне, заходит сзади, снимает с моей головы полотенце и принимается вытирать кровь с пола. Пятно по краям подсохло и не поддается.

Барб злится, бросает полотенце и видит, что диван тоже в крови. Это для нее уже слишком.

Что-то в ней надламывается.

— Надо попробовать содовой, — лепечет она.

Вот стыд. Она вмиг постарела. Только от этого мне ничуть не легче. Для меня она всегда будет красавицей. Наверное, не только для меня. Не в этом дело. Нашла о чем поговорить в такой момент. О содовой.

Барб медленно распрямляется.

— Мои дела говорят сами за себя, — безжизненно произносит она. — Догадайся сам. Без подсказок.

— Так сразу и не догадаешься. Лучше скажи прямо.

— Мне трудно об этом говорить.

— Я понимаю.

— Мне очень жаль, что все так обернулось, Митчелл. Честное слово. Я знаю, тебе тяжело. Но я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Ничего страшного. Не бери в голову. Спасибо, что зашла на огонек.

Она бредет к двери. Я вижу ее в последний раз.

Все было кончено еще вчера. Я просто не знал.

А на дворе уже сегодня.


Заглатываю пять таблеток аспирина. Запиваю стаканом воды.

Смотрю на себя в зеркало. Дело хуже, чем я думал. Кровь на рубашке, на шее, на руках. Даже глаза налиты кровью.

Сажусь обратно на диван и начинаю жалеть себя. А не следовало бы. Мыслями о том, что я на самом дне и хуже быть уже не может, я искушаю судьбу. На какую-то долю секунды я даже забываю про Леонарда.

В дверь стучат.

Хочу просто заорать: «Входите», но передумываю.

Поднимаюсь и неуверенными шагами направляюсь к двери. Надеюсь, это не костолом-профессионал.

На пороге Джейк.

У меня стынет кровь в жилах, коченеет мозг, свинцом наливается тело. Когда сбываются твои худшие предположения, для тебя это все равно неожиданный удар.

— Митч, — говорит Джейк. Вид у него перепуганный. — Что такое с тобой стряслось?

— Джейк. Где Леонард?

— Обнаружили дельтаплан. Его выбросило на берег.

— А…

Отвечай же!

— Мы не знаем. Рядом с дельтапланом его не было.


ЛЕОНАРД, 18 лет Не смей | Любовь в настоящем времени | ЛЕОНАРД, 18 лет Любовь и Океан



Loading...