home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ПЕРЛ, 18 лет

Вот оно

За те пять лет, что прошли после рождения Леонарда, я изо всех сил пыталась освоить две вещи. Уметь грамотно говорить. И не попадаться в лапы полиции.

Ну, говорить-то я через пень-колоду научилась. Практики не хватает, вот чего. Ведь столько времени проводишь на улице, а там у людей с культуркой слабовато. Они либо не знают ни хрена, либо не умеют свои знания применить. Но я все-таки почти восемь лет ходила в школу. И я старалась. Ведь со мной был Леонард. А мальчик всегда подражает матери. Так мне казалось.

Что касается полиции, то поначалу я даже боялась навещать в тюрьме Розалиту. Правда, она регулярно платила за квартиру наличными, и хозяин даже не знал, как ее зовут. Да и плевать ему было на это. Только я все равно осторожничала.

А если не попадаешься полиции какое-то время, то невольно начинаешь думать, что тебя и не заберут никогда.

Так что все пять лет я старалась говорить правильно и держаться от полиции подальше.

Но вот однажды я не убереглась.

Миссис Моралес послала меня съездить кое-куда на своей машине. У нее очень красивая машина, — наверное, поэтому полицейские ко мне и прицепились. За рулем такого механизма я смотрелась как-то не очень. Вообще-то водить я умею, у Розалиты была машина, и она меня научила и разрешила ездить на ней, пока сама сидит. Потом Розалитина машина сдохла. Все равно этой-то она и в подметки не годилась.

Но вот прав у меня нет. И не было никогда.

Меня отвезли в участок, сфотографировали так и этак и взяли отпечатки пальцев. В общем, ничего хорошего. Просто жуть, если честно. А еще, говорят, мы вас привлечем к судебной ответственности. Это еще что такое, спрашиваю. И мне выдали повестку. Вам, мол, следует явиться в суд и заплатить штраф. А в суде, говорят, надо будет предъявить удостоверение личности. У меня с собой его не было. Да и все равно я назвалась не своим именем, какое уж тут удостоверение. Я долго ломала голову, что хуже: наврать или сказать правду, и решила наврать. Да это, наверное, и неважно было — правда или ложь. Все равно в этот день все решилось.

Думаю, заберу Леонарда и мы смоемся. Чем дальше, тем лучше. Куда-нибудь в Орегон или штат Вашингтон. Там, говорят, хорошо. Пока мы вместе, неважно, где жить.


И вот я отправилась в суд. Леонарда я оставила у Дока. Он уж много времени провел у Дока. Вроде Леонарду было там по душе. Еще бы. Все так и плясали под его дудочку. За исключением одного попугая.

Я села в автобус.

К черту суд, думаю, направлюсь-ка я прямехонько в Орегон. Так мне и надо было сделать, теперь-то ясно. Задним умом мы все крепки.

Правда, я попросила судью дать мне тридцать дней отсрочки, чтобы я смогла заработать нужную сумму. Денежки бы мне пригодились, это точно. Только не на штраф. Мы с Леонардом купили бы билеты на автобус — и поминай как звали. Судья пристал насчет моего удостоверения личности. Я говорю: оно у матери, она уехала из города, а как с ней сейчас связаться, понятия не имею. Но когда я буду вносить штраф, я ему удостоверение предъявлю.

Я уж знаю, какие они, эти полицейские да судьи. Хрен редьки не слаще. Захотят, скажут: фиг тебе, не пойдет. А захотят, кивнут: мол, черт с тобой, убирайся. И мой кивнул и говорит: у тебя тридцать дней, чтобы все уладить.

Я направилась к автобусной остановке. Лил дождь. Рядом с остановкой была припаркована большая черная машина американского производства. Прямо в землю вросла. Даже не знаю, что это она так бросилась мне в глаза. И та ли это была машина?

«Не пугайся, — говорю я себе. — Не забивай себе голову ерундой».

Я забрала Леонарда от Дока, и мы отправились домой, и я уложила его в кровать, и принялась расчесывать ему волосы, и напевать, и рассказывать, как замечательно мы заживем на новом месте.

— А где это будет? — спрашивает.

Я и сама не знала, так, наплела что-то, как будет весело и хорошо. И я пела песенку и все расчесывала ему волосы, пока он не заснул.

Следующим днем на заработки мне идти было не надо. Ничего, кроме обычной помощи по хозяйству миссис Моралес. Но где-то около шести она отправила нас в аптеку за лекарством по рецепту. Думаю, пусть Леонард прогуляется. Не повредит.

Вечер был прекрасный. Дождь перестал, и воздух был свежий-свежий. И тут у нас за спиной тормозит машина. Большой черный автомобиль американского производства. Я глянула через плечо. Водителя я не рассмотрела, а вот окно со стороны пассажира было опущено, и меня в упор разглядывал мужчина. Я сразу его узнала. Каждый день, выходя из дома, где бы мы ни жили, считая с моего тринадцатилетия, я оглядывалась по сторонам, не притаился ли где этот человек.

И вот он передо мной собственной персоной.

Я схватила Леонарда за руку. Никогда раньше не цеплялась за него с такой силой. Меня будто выпотрошили и льдом набили. И такое странное ощущение меня охватило: захотелось писать, только я знала, что если начну, то не смогу остановиться. Ну, до этого, слава богу, не дошло.

— Живее, Леонард, — говорю.

А он отвечает:

— Ой. Руке больно.

Я отволокла его к Доку и с порога оглянулась. Машина проследовала за нами и остановилась напротив дома. Я знала: они меня дождутся.

Док так и уставился на меня.

— Перл, — говорит, — что стряслось? Что с тобой?

А я-то думала, что могу сохранять хладнокровие в любой ситуации…

— Слушай, — говорю, — не знаю, сколько Леонард пробудет у тебя на этот раз. Дело не терпит отлагательства. Договорились?

И я опускаюсь на колени, и обнимаю Леонарда, и прижимаю к себе. Крепкокрепко.

— Ой, — говорит Леонард. — А ты скоро?

Чтобы не напугать его, выхожу не оборачиваясь. Не надо ему видеть мое лицо.

Криворотый меня поджидал. Глаз с меня не спускал, когда я выходила от Дока. Да и в окно небось подглядывал.

«Надо бежать», — подумала я. Только ноги у меня подкашивались, и никуда бы я от них не делась.

— В машину сама сядешь? — спрашивает.

Я подумала о гордости и об обещании, которое дала самой себе. Подошла к машине и села на заднее сиденье.


Мы едем уже довольно долго. Сперва мне казалось, он везет меня в тюрьму. Теперь я так не думаю. Уже темнеет, а мы мчимся и мчимся. Похоже, в южном направлении. Может, в Лос-Анджелесский централ? Хотя вряд ли. Скорее всего, тормознем где-нибудь на шоссе.

А пока несемся в никуда. Мрак. Дорога ведет все выше и выше. Горы, что ли? Никогда не была в горах.

Никто пока не произнес ни слова.

Криворотый оборачивается и смотрит на меня. И руку свесил со спинки сиденья. У самого лицо каменное. Это, наверное, специально для меня.

В глазах у криворотого плещется ненависть.

Странная штука происходит со мной под его взглядом. Наверное, есть какое-то объяснение этому, только мне кажется, что я словно покинула свое тело. Я по-прежнему все вижу, но с необычной точки. Откуда-то из-за плеча.

У парня за рулем светлые волосы, и он очень хорош собой. В другое время я бы рассмотрела его получше. В зеркале заднего вида отражаются его глаза. Особой ненависти в них нет. Он старается ненавидеть меня, но у него не очень получается. И это его злит.

Криворотый говорит:

— Рано или поздно ты бы все равно попалась. Что я говорил, Чет?

Блондина, значит, зовут Чет.

— Сколько фотографий несовершеннолетних девчонок я пересмотрел! Каждую неделю, в каждом участке Калифорнии. Это был всего лишь вопрос времени.

Какая же ненависть нужна, чтобы так рыть землю! Ему это, наверное, непросто далось. Но часть меня за плечом подсказывает: нет. Не говори этого. Вообще молчи. Слова не помогут. И не забывай про гордость.


Я сижу в грязи. Вокруг потемки. Правда, луна светит, и звезды. Дождь лил целых пять дней, и воздух прозрачен. Земля вся мокрая, и я тоже промокла насквозь. Руки у меня скованы наручниками за спиной, чтобы я не сбежала.

Блондин присел на камень, а криворотый стоит рядом со мной, в руке пистолет. Я не вижу его рассеченной губы, слишком темно. Но эта губа так и стоит у меня перед глазами. Даже если я зажмурюсь, никуда от нее не деться.

— Господи, Бенни, — говорит красавец блондин. Это его первые слова. — Она же совсем девчонка, мать твою перемать.

Криворотый отвечает:

— Он не твоим напарником был.

— Грузи ее в машину.

— Чтобы подвергнуть его семью такому испытанию? Чтобы его жена и дети узнали, что эта сучка устроила? Ты сбрендил? Они этого не заслужили. Пусть расскажет все как надо прямо сейчас. Вот здесь, перед нами. Иначе она тут и останется.

Ненависть слышится в его словах, никуда она не делась. И все-таки мне кажется, он себя специально накачивает.

Они стараются запугать меня, чтобы я выполнила любое их желание. Только чего они от меня потребуют? А если я не соглашусь?

На душе у меня пусто и спокойно, и я смотрю на них из-за собственного плеча. Только упаси вас боже от такого спокойствия. Ужас породил его.

По-моему, я стала что-то напевать. Я не нарочно. Запелось, и все. Я и не сознавала, что пою, пока криворотый не пробурчал:

— Что происходит?

Вот и первый вопрос. Я-то думала, говорить мне не придется. И вот он напомнил мне кое-что. Ведь эту песенку я всегда пела Леонарду на сон грядущий.

Только криворотому этого знать не обязательно. Тайна останется между мной и моим мальчиком.

— Забей, — говорю.

— «Забей», — передразнивает он. — Нормально говорить умеешь?

Умею, только из-за тебя все вмиг забыла. Все мои тренировки насмарку. Страх вышиб заученное из головы.

— Надо говорить: «Ничего особенного», — поучает он.

Ага. Тут у нас все особенное.

У блондина такой вид, словно ему не терпится поскорее покончить со всей этой байдой, как бы она ни обернулась. Луна освещает его, и я могу разглядеть на лице у него страх и неуверенность. Ненависти ему явно не хватает. А взять неоткуда, как ни старайся.

— Господи, Бенни, — говорит он. — Забираем ее и уматываем.

— А его семья? Ни хрена мы не уматываем. Как мы можем опоганить память о нем? Ребята все сделали, только бы никто никогда не узнал, что он погиб без штанов. Нет уж, пусть выдаст все, как полагается. А мы посмотрим, брать ее с собой или нет.

Ведь специально подпустил угрозы в голос, чтобы мне страшнее стало.

Я смотрю на звезду. Наручники впиваются в кожу. Мне больно. Я рукой не могу пошевелить.

И я уже больше не гляжу на них из-за плеча. Плохо дело. Не вовремя я вернулась в собственное тело.

Ствол упирается в ложбинку у меня на затылке. Это пистолет дрожит у него в руке или я сама дрожу? Не могу сказать наверняка. Скорее всего, трясусь я.

— Ну, что скажешь в свое оправдание? — Тон у него уже другой. Испуганный какой-то и расстроенный. Мне даже делается его жалко. — Колись немедленно, говори правду. А потом отрепетируем, что ты покажешь на суде.

— Правду я скажу на суде, — говорю.

За эти слова он готов удавить меня до смерти. Но уж очень ему хочется устроить мне пожизненное. Хуже не придумаешь. А как же тогда Леонард?

Нет, никто не может разлучить меня с Леонардом. И никто не отнимет у меня гордость.

— Ух ты, — шипит. — Крутую корчишь?

Да уж. Круче некуда.

— Вот тебе моя версия. Ты к нему прицепилась, завлекла к себе, раздела и застрелила как собаку, все ради кредитных карт и денег в кошельке. Воспользовалась его слабостью. Вот как все было. Дома остались жена и трое детей. Трое сиротинок.

Ну что он заливает? Ведь вокруг ни души, кроме нас. Ты сирота, если у тебя оба родителя умерли. Леонард не сирота, хотя его отец застрелен. И надеюсь, не станет сиротой сегодня. Но я не произношу этого вслух. Я храню молчание.

— А как насчет мужика, которого посадили за соучастие? — Опять в голосе угрозы хоть отбавляй. — Этого, как его, Джулиуса Бэнкса? Это он был организатором? Он тебя заставил? Если так, скажи мне. Только быстро.

— Малыш Джулиус вообще ни при чем, — говорю.

Беги, вызволяй Малыша Джулиуса с кичи. Только ты не побежишь. Ты, как и я, прекрасно знаешь, что Малыш Джулиус получил по заслугам. Ведь он много чего наворотил в жизни, только не попался. А теперь сидит за преступление, которого не совершал. Боженька не фраер, все видит.

— Вот что. Нравится тебе или нет, ни словечка в суде о том, что на самом деле произошло между тобой и Леном. Семья не должна узнать. Ты его завлекла и ограбила. И больше ничего.

— На суде я скажу правду.

Злить его мне не хочется. Тем более в руке у него пистолет. Но я не могу допустить, чтобы мой мальчик считал свою мать грабителем и убийцей. Так не будет. Чем бы эта история ни кончилась.

— Не смей так говорить со мной, — хрипит криворотый. Он уже в таком бешенстве, что с трудом можно разобрать слова. — У меня пистолет. — Он с силой утыкает пушку мне сзади в шею, хочет напомнить, кто из нас вооружен. — Сделаешь, как я сказал. Выбора у тебя нет.

Ведь в лепешку расшибется, а втолкует. Мне больно, но я не издаю ни звука. Пожалуй, нет у него никакого плана на тот случай, если я не соглашусь.

— Выбор-то у меня есть, — говорю.

Свой выбор я уже сделала: Леонард не должен думать, что я кого-то убила ради кредитных карточек. Можешь теперь злиться сколько хочешь. Это уже неважно.

— Считаю до трех, — говорит. В голосе его слышится рыдание. Я и не знала, что здоровенные мужики способны плакать.

— Бенни? — пугается блондин. — Бенни? Ты все стараешься ее застращать?

— Я не могу позволить ей устроить представление. Его семья уже видела достаточно горя. Он не твоим напарником был. Ты со мной или нет? На чьей ты стороне?

— У меня дочка ее лет, Бенни. Ты сейчас в гневе натворишь делов, потом не воротишь. Прошу тебя, Бенни.

Наступает долгое молчание. Надо же, и у мужика с пистолетом могут быть истерики. Скажите пожалуйста.

— Подожди меня в машине, — говорит Бенни.

— Бенни…

— Жди в машине, я сказал. Оставь нас одних на минуту.

— Господи, — опять бормочет блондин, однако послушно залезает в автомобиль. А я-то надеялась, он упрется.

Смотрю на небо. Большая звезда висит над холмом. Странная такая звезда, светит мне прямо в глаза. Вот так до меня доходит, что я тоже плачу и слезы преломляют свет звезды. Иначе бы я ничего такого не увидела.

— Раз.

Как восхитительно, и грустно, и странно, что мы оба плачем. Будто у нас есть что-то общее. Словно у двоих совершенно чужих друг другу людей сквозь враждебность всегда прорежется связующая нить.

Я не сомневаюсь: он не собирается стрелять, уж очень уверен, что я уступлю прежде, чем он досчитает до трех. Но я не сдамся. И вот тогда-то мы окажемся у черты, за которой неизвестность. Он ведь сам не знает, куда его заведет гнев, если я не соглашусь. А черта эта все ближе, я чувствую это по его голосу, она сквозит, даже когда он молчит. Гнев возьмет над ним верх. Мужик с ним не справится.

Забыла сказать Доку, что у Леонарда не все хорошо со здоровьем. Откуда ему знать, что Леонарду дважды в год надо обследовать глаза? Ведь мой сын родился недоношенным. Его надо регулярно показывать врачам. А кто подскажет Доку, если я окажусь в тюрьме? Или где-нибудь еще.

— Два.

Мне вспоминается чепуховая песенка, которую напевали мы с Леонардом, и я опять принимаюсь петь, на этот раз во весь голос, не под сурдинку. Я набираю в грудь побольше воздуха в надежде, что Леонард услышит меня. Только как бы я ни орала, ни звука до него не дойдет. А вот блондин в машине меня услышит. Интересно, навернутся у него слезы на глаза?

— Три.

Луч звезды мчится ко мне, словно хочет прикоснуться. Не пройдет и секунды, как я выпрыгну и встречу его на полпути.

Щелчок курка отдается у меня в ушах ударом молота.

Когда все закончится, я сразу вернусь к моему мальчику.


ЛЕОНАРД, 5 лет Собака летит по воздуху | Любовь в настоящем времени | МИТЧ, 25 лет Прерывистое дыхание



Loading...