home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Рано утром я позвонил Дэнни Грину, сухощавому, саркастичному и чрезвычайно умному человеку лет тридцати пяти, который раньше ходил стивидором на траулере, но недавно сменил профессию и был теперь командиром и единственным членом экипажа полицейского катера. Дэнни был в курсе всего, что происходило на Юго-западном побережье, и охотно комментировал события, а главное — он знал китов и очень ими интересовался. В ответ на мой вопрос об Олдриджском ките он сообщил мне совершенно поразительную новость:

— Уверен, что это один из самых крупных видов, Фарли. Точнее сказать не могу — я его еще не видел. Но возможно, — горбач, финвал или даже синий кит. — Дэнни помолчал, потом добавил: — Если от него хоть что-нибудь осталось. По нему там всю неделю палили из винтовок.

И Дэнни подробно описал события. Сначала я был просто ошарашен, потом пришел в ярость.

— Да что они, с ума посходили? Это же потрясающая удача! Если кит выживет, Бюржо прославится на весь мир. Палить по киту из винтовок! А куда, собственно, смотрит констебль?

Дэнни объяснил, что единственный имеющийся в наличии полицейский — человек новый и лишь замещает нашего постоянного констебля, ушедшего в отпуск. Этот новичок, констебль Мэрдок, был родом из Нью-Брансуика и мало что знал о Ньюфаундленде, а о Бюржо — и вовсе ничего. Официальной жалобы насчет кита никто не подавал, и констебль не чувствовал себя вправе вмешиваться в жизнь чужого города по собственному почину.

Я попросил Дэнни позвать его к телефону.

— Между прочим, сейчас даже ношение огнестрельного оружия за пределами города является нарушением закона, — сказал я констеблю. — Неужели вы не можете прекратить стрельбу?

Мэрдок обещал принять меры. Он сказал, что лично отправится в Олдриджскую заводь, и предложил меня подвезти. Но мы с Клэр уже договорились идти в заводь с Куртом Бангеем и Уошем Пинком — рыбаками из Мессерса, которые вместе ходили в море на новом баркасе Курта. Странное зрелище представляла эта пара. Курт, недавно женившийся юноша, был наделен круглыми голубыми глазами, носом пуговкой и пухлым кругленьким ротиком на круглом пунцовом лице. Даже тело у него было округлое, точно цилиндр, посаженный на крепкие и круглые, точно бревна, ноги. А Уош Пинк выглядел его полной противоположностью — угловатый и сухощавый, он был много старше Курта и прожил трудную молодость в отдаленном аутпорте. Курт был болтуном и прирожденным рассказчиком, а Уош почти не раскрывал рта — разве что в минуты величайшего душевного напряжения.

Я повесил трубку, и скоро мы уже мчались в баркасе Курта. От волнения меня била дрожь; я с надеждой внушал себе, что мы найдем гигантского кита живым и невредимым, но уже мгновение спустя думал, что он, наверное, ушел в море, потом начинал опасаться, что он погиб от ран. Судя по записям в дневнике Клэр, она, как обычно, сохраняла спокойствие:

«Дул северо-западный ветер, причем около сорока миль в час, так что я подумала, может, мне лучше остаться дома. Но Фарли сказал, что я потом всю жизнь буду раскаиваться. А я сказала, что Бюржо есть Бюржо и я не удивлюсь, если этот «огромный кит» окажется обыкновенным дельфином. Пока мы шли через Шорт-Рич, нас ужасно качало, и было холодно, но наконец мы благополучно добрались до бухты и осторожно вошли в нее. Отлив начался еще несколько часов назад, воды в проливе было всего полтора метра, и Курт беспокоился за свой новый баркас.

Когда мы вышли из пролива, светило тусклое зимнее солнце, и заводь была очаровательна. Это отлично защищенная от ветра естественная гавань, окруженная каменистыми холмами, самый высокий из которых расположен на полуострове Ричардс-Хэд и возвышается почти на сто метров над уровнем моря. В расщелинах скал кое-где виднелись кустики чахлой ели.

 В заводи не было никого, кроме нескольких чаек, паривших в вышине. Мы жадно оглядывались в поисках хоть каких-нибудь признаков кита и готовились к тому, что он сейчас выскочит неизвестно откуда и бросится на нас. Но кита мы не нашли, и я лично решила, что он уплыл, — а может, его и не было там никогда.

Я уже хотела спускаться в каюту и попытаться немного согреться, как вдруг кто-то из наших вскрикнул. Мы все обернулись и увидели длинную черную тень, гигантскую, точно сказочный морской дракон. Сначала из воды бесшумно поднялась голова, потом спина и наконец высокий плавник, который тут же исчез. Мы глядели на это огромное чудище, не в силах вымолвить ни слова и едва веря своим глазам. Потом раздались возбужденные возгласы: «Вот так кит! Ну и ну... Метров пятнадцать, а то и двадцать!.. Нет, какая там гринда!..»

Действительно, это был невероятно огромный, одинокий и несчастный кит, бог весть как угодивший в эту каменную клетку.

Мы завели мотор и вышли на середину заводи как раз в тот момент, когда из пролива показался полицейский катер, направлявшийся к нам. Фарли крикнул Дэнни Грину, что надо поставить оба катера на якорь в глубоком месте возле южного конца заводи и заглушить моторы.

И началась наша долгая, долгая вахта.

Часы пролетали, как минуты. Было бесконечно увлекательно следить за плавным, можно даже сказать грациозным, движением этого гигантского животного. Оно все кружило и кружило по заводи, всплывая через каждые четыре-пять минут и сначала проходя довольно далеко от нас; но так как мы сидели совершенно неподвижно, круги стали постепенно сужаться, и кит проплывал все ближе к нашим лодкам.

Два раза из воды поднималась гигантская голова кита. Она была размером с небольшой коттедж, сверху черная и блестящая, а снизу белая, как рыбье брюхо. Когда морда скрывалась в волнах, на поверхности показывались дыхала, потом длинная, широкая спина, похожая на днище перевернутого корабля. Под конец появлялся спинной плавник метра в полтора высотой, а затем вода вздувалась над невидимыми лопастями хвоста, и кит исчезал в глубине.

Фарли определил, что это финвал — второе по величине животное из всех когда-либо живших на Земле. Мы видели следы пуль — полосы и отверстия, усеявшие спину кита от дыхала до самого плавника. Я безуспешно пыталась представить себе людей, которым может доставлять удовольствие стрельба по такому великолепному животному. Чего ради они старались его убить? Поблизости нет ни одной зверофермы, так что использовать мясо кита просто невозможно. Люди его есть не станут. Нет, не расчет и не голод побудили наших сограждан стрелять в кита; им просто хотелось его убить. В сущности, тут, наверное, та самая жажда убийства, которая заставляет охотников-любителей на материке выезжать на своих роскошных машинах за город, чтобы стрелять кроликов и сурков. Ведь это только кажется, что лишить жизни огромного кита — куда более чудовищный поступок.

Даже когда кит плыл под водой, мы следили за его курсом по гладкой дорожке, появлявшейся на поверхности от движения его невидимого хвоста. Кит держался на глубине не больше двух метров и постепенно приближался к нам, так что мы скоро начали различать в темной воде зеленовато-белое мерцание его боков.

Наконец он стал проплывать всего метрах в десяти — двенадцати от нас. Иногда он как будто внимательно поглядывал на нас, словно пытаясь определить, опасны мы или нет. Как ни странно, мне ни разу не пришло в голову, что он может быть опасен. Позже я спрашивала у остальных, испытывали ли они страх перед этим гигантом — самым могучим из когда-либо виденных нами животных. Все говорили, что они ничуть не боялись. Мы были слишком очарованы китом, чтобы испугаться его.

По-видимому, кит решил, что мы не опасны. И вот наконец, когда он завершил очередной круг по заводи, голова его прошла прямо под полицейским катером. Дэнни замахал рукой, указывая в воду, и мы посмотрели в сторону катера и увидели, что кит приближается к нам. Он был похож на подводную лодку, но гораздо красивее. Голова его прошла меньше чем в двух метрах от нас, и в этот момент Дэнни закричал: «Хвост под нами! Прямо под нами!» Между тем голова кита была под нашим баркасом, а расстояние между обоими катерами составляло больше двадцати метров! Потом мы увидели в воде отливавшие зеленым ласты кита, каждый размером с рыбачью плоскодонку. Затем все его невероятно громадное тело беззвучно и без малейшего плеска поплыло под нами — только от хвоста на поверхности оставалась гладкая струистая дорожка. Мы едва верили своим глазам: колоссальное животное, которое, по мнению Фарли, весило, может быть, все восемьдесят тонн, скользило под нашей лодкой с легкостью и изяществом какого-нибудь лосося!

Дэнни потом сказал мне, что киту ничего не стоило разнести в щепки оба наших катера. Почему же он не стал мстить нам за те страдания, которые ему причинили люди? Или на месть способен только человек?»


Удостоверившись в том, что мы не хотим ей зла, китиха стала проявлять какой-то странный интерес к нашим двенадцатиметровым моторкам, днища которых по форме, возможно, напоминали китов. Казалось, мы чем-то притягивали китиху, и несколько раз она проплывала прямо под нами; больше того, иногда она проходила между нашими катерами, старательно избегая соприкосновения с якорными канатами. У всех нас было отчетливое ощущение, что она остро переживает свое одиночество. Такое же впечатление произвела китиха и на братьев Ганн, когда снова и снова приближалась к их небольшой лодке. Клэр даже предположила, что китиха просит о помощи. Но как это можно было проверить?

Меня очень беспокоили последствия обстрела, но, несмотря на огромное количество пулевых ран, ни одна из которых как будто не кровоточила, китиха выглядела вполне здоровой. Двигалась она уверенно и мощно, и воздух, который она выдыхала, не был окрашен кровью. Хотелось верить, что пули действительно не причинили морскому гиганту большого вреда и перенесенные им мучения не приведут к серьезным последствиям.

С наступлением сумерек мы неохотно покинули заводь. Общение с китихой погрузило нас в полугипнотическое состояние. В молчании возвращались мы домой; наконец полицейский катер подошел поближе, и констебль Мэрдок прокричал нам:

— Стрельбы больше не будет. Это я гарантирую. Мы с Дэнни станем патрулировать заводь каждый день. А если понадобится, то и дважды в день.

Именно в этот момент я впервые осознал решение, которое, сам того не подозревая, принял, видимо, еще в заводи: я отчетливо понял, что должен положить все свои силы на спасение китихи. Позже я подобрал множество разумных оснований для своего решения, но тогда, на пути из Олдриджской заводи в Мессерс, я не размышлял, я был во власти сильнейшего чувства. Если бы я верил в сверхъестественные силы, то мог бы сказать, что услышал «зов свыше», и, пожалуй, это не такое уж нелепое объяснение. В свете дальнейших событий я даже готов предположить, что каким-то непостижимым образом действительно «услышал» донесшуюся из чуждого мне мира мольбу о помощи, — и ответить на нее отказом было невозможно.

Всю дорогу домой в моей голове роились самые беспорядочные мысли: то я прикидывал план действий, то предавался мечтам, то пугался, что все сорвется. Ясно было одно: без посторонней помощи мне китиху не спасти. Нам с ней нужны были союзники.

Вернувшись домой, я позвонил «боссу» — управляющему рыбозаводом, который благодаря своему служебному положению был одним из самых влиятельных людей в городе. Я долго и сбивчиво объяснял ему, как важно для Бюржо и для всего мира, чтобы мы сохранили жизнь доставшегося нам животного — ценного представителя одного из крупных видов китообразных. Управляющий был человеком замкнутым и необщительным и смотрел на жизнь с точки зрения непосредственной выгоды; он явно не верил, что жизнь какого-то кита может иметь такое значение. Наконец он согласился развесить на заводе объявления с просьбой оставить китиху в покое.

Сам того не подозревая, «босс» оказал мне ценную услугу: столкнувшись с его равнодушием, я понял, что мне необходимо найти несколько простых и убедительных доводов в пользу спасения китихи. Самый очевидный из них заключался в том, что, насколько мне было известно, никогда прежде человеку не удавалось непосредственно наблюдать крупного кита-полосатика в естественных условиях. Теперь такая возможность представилась. Я был уверен, что ученых-китологов она обрадует не меньше, чем меня, и они немедленно придут нам на помощь. Следовательно, решил я, надо поднять на ноги ученых.

Однако сделать это было не так-то просто. Телефонная связь Бюржо с внешним миром состояла в то время из сложной системы радиопередатчиков и микроволновых трансляционных установок, причем многочисленные звенья этой цепи были далеко не совершенны. Для того чтобы дозвониться до нужного абонента в «большом» мире, требовались многочасовые героические усилия, но и это еще не гарантировало даже мало-мальски приемлемой слышимости. Я не любил черный аппарат, висевший у нас на стене, не доверял ему и считал, что он существует только на случай крайней необходимости. Но как раз такой случай теперь и настал.

Прежде всего я бросился звонить в Федеральное бюро рыболовства, находящееся в столице Ньюфаундленда Сент-Джонсе. Ценой величайшего напряжения голосовых связок мне удалось изложить суть дела, и тогда тамошний старший биолог терпеливо, точно он говорил с любознательным, но несведущим ребенком, объяснил мне, что его отдел занимается только рыбами, а киты, видите ли, млекопитающие.

Проклиная этого бюрократа, я три часа подряд пытался дозвониться в Центральную станцию по рыбоводству, расположенную под Монреалем. Директор, с которым мне наконец удалось связаться, выразил мне сочувствие, но помог не больше, чем его сент-джонский коллега. Оказалось, что их специалист по китам послан в командировку в США — изучать скелеты в музеях. Не могло быть и речи о том, чтобы оторвать его от этого занятия ради наблюдений за живым китом-полосатиком в Бюржо.

Стояла глубокая ночь. Мною начало овладевать сознание моей беспомощности и, кроме того, ощущение некоторой нереальности происходящего. Трудно было поверить, что мир науки может равнодушно пройти мимо уникальной возможности хотя бы отчасти проникнуть в тайны одного из самых удивительных существ, когда-либо живших на Земле.

Чувствуя, как подступает отчаяние, я стал звонить Джеку Мак-Клеланду, моему издателю и старому, испытанному другу, жившему в Торонто. Джек безропотно встал с постели и несколько часов подряд провел у телефона, пытаясь заинтересовать зоологов в разных уголках Канады. Чаще всего поднятые среди ночи ученые не скрывали своего раздражения; никому из них не было дела до финвала, пойманного в Бюржо. Один видный китолог из Британской Колумбии вежливо выслушал Джека, а потом прочел ему небольшую лекцию.

Финвалы, сказал он, не едят сельдь. Они питаются исключительно планктоном. Поэтому, даже если я действительно поймал финвала, я не сумею его прокормить. Однако кормить подобного пленника совершенно ни к чему, так как финвал может прожить полгода, питаясь запасами подкожного жира. Далее: здоровый финвал никогда не приближается к берегу, и, следовательно, если кит в Бюржо в самом деле финвал, то он болен или умирает. Поскольку китологи исследовали уже довольно значительное количество мертвых финвалов, то еще одна туша не представляет большого научного интереса. Он посоветовал Джеку выбросить мою затею из головы.

В субботу рано утром, когда я завтракал, Джек позвонил и сообщил мне о малоутешительных результатах своих попыток. Однако сдаваться он пока не собирался.

— Раз ты говоришь, что у тебя на руках восьмидесятитонный кит, я тебе верю. Боюсь только, что немногие поверят мне. Но ты не волнуйся. Занимайся проблемой кормежки, а я буду теребить этих идиотов до тех пор, пока кто-нибудь из них не соизволит заняться твоим китом.

В субботу снова поднялась пурга. Поход в Олдриджскую заводь пришлось отложить до наступления более сносной погоды, и я весь день ходил из угла в угол, составляя разные планы спасения китихи. Надо было обдумать и мои конечные цели. Допустим, я найду способ кормить китиху в заводи. Но ведь тогда свободы ей уже не видать; скорее всего, китиху станут использовать просто как приманку для туристов, и кто-то наживет на ней громадные деньги. Спасти животное только для того, чтобы отдать его на потеху цивилизованным дикарям, — что может быть отвратительнее! Однако голос подавали и чисто эгоистические соображения, и они заставляли меня колебаться. В конце концов, не каждому выпадает честь быть номинальным владельцем такого потрясающего зверя. Кто еще на земле имел когда-нибудь «ручного» финвала? И все же... и все же я понимал, что держать китиху в неволе не намного благороднее, чем использовать ее в качестве мишени.

В конце концов я решил, что не имею права ставить интересы человека (в том числе и свои собственные) выше интересов попавшего в беду животного. Единственное, что я мог сделать для своей китихи, — это постараться отпустить ее на свободу. Только так ее можно было спасти.

Приняв решение, я стал искать способ его осуществить. Исходя из картографических данных, моих дневниковых записей о погоде и кое-каких сведений, почерпнутых от братьев Ганн и других рыбаков, я заключил, что, когда китиха вошла в Олдриджскую заводь, преодолев пролив в южной ее части, воды в проливе было три метра и тридцать сантиметров. В учебнике по китологии говорилось (правда, без ссылок на точные измерения), что примерно столько и составляет осадка взрослого финвала, плывущего по поверхности.

Судя по таблицам приливов, подобной глубины можно было ожидать в проливе только через месяц. Следовательно, у меня было чуть меньше месяца на подготовку операции по извлечению китихи из заводи. Учитывая трудности, с которыми мне, очевидно, предстояло столкнуться при попытке вывести этакую громадину через узкий пролив, месяца могло и не хватить. Сейчас, однако, надо было срочно заняться более насущной проблемой: как сохранить пленнице жизнь?

Основной трудностью оставалась, конечно, кормежка. Я наблюдал за финвалами в Бюржо уже несколько лет и знал, что, сказав Джеку, будто финвалы не едят сельдь, китолог из Британской Колумбии сморозил глупость. Далеким от истины было, по-видимому, и его утверждение, что финвал может преспокойно прожить полгода на одних только запасах своего подкожного жира.

Обеспечение запаса питательных веществ — вовсе не основная функция подкожного жирового слоя кита. Слой этот развился у китообразных прежде всего потому, что они живут в ледяной воде и нуждаются поэтому в хорошей теплоизоляции. Голодающий кит действительно начинает потреблять свой собственный жир в качестве горючего, но в холодных северных водах это прямым путем ведет его к гибели. Чем тоньше становится слой подкожного жира, тем больше «горючего» требуется киту для поддержания постоянной температуры тела, и если другого источника питания нет, кит погибает от голода и холода. [12]

В феврале средняя температура моря в районе Бюржо — чуть ниже нуля по Цельсию. Было совершенно очевидно, что если не обеспечить китихе регулярного и обильного кормления, то месяца она не проживет.

Чтобы кормить китиху, нужна была сельдь. Братья Ганн сказали мне, что рыбы в Олдриджской заводи становится все меньше и меньше. Либо пленница уже съела всю сельдь, либо косяки ушли, напуганные ее гигантским аппетитом. Поскольку сельдь обычно не склонна к самоубийству, я не рассчитывал, что новые косяки пойдут в заводь по доброй воле. Предстояло найти способ загнать их в заводь и удержать там. Как это сделать, я не имел ни малейшего понятия.

Не менее важно было и защитить китиху от «охотников». Запрещение пользоваться огнестрельным оружием еще не гарантировало безопасности животного. Напротив, Дэнни дал мне понять, что, если я лишу стрелков живой мишени, они найдут другой способ расправиться с китихой, хотя бы для того, чтобы отомстить мне. Между прочим, в Бюржо имелись немалые запасы динамита, и он был буквально под рукой. Я надеялся, что о нем не вспомнят, но никакой уверенности у меня не было.

Итак, для спасения своей подопечной я должен был решить три проблемы: питание, охрана и освобождение, причем последнее — не позже, чем в ближайший сизигийный прилив. Стало совершенно ясно, что одному мне со всем этим не справиться. Надо было найти союзников в «большом» мире.

В субботу утром я вновь обратился к услугам своего черного джина. На этот раз я послал его в самые что ни на есть высокие сферы, и после двухчасовой битвы с враждебными демонами эфира джин свершил чудо — связал меня с министром рыболовства Ньюфаундленда, в чьи прямые обязанности и входила, собственно говоря, забота о дальнейшей судьбе китихи из Олдриджской заводи. Убеждая и умоляя его, я не жалел своих голосовых связок, но единственным ощутимым результатом моих воплей была хрипота, которая потом усиливалась с каждым днем. Министр объяснил мне, что у правительства Ньюфаундленда есть заботы посерьезнее, чем жизнь какого-то финвала.

Столь же безрезультатными оказались и переговоры с другими чиновниками ньюфаундлендских и федеральных ведомств. Было очевидно, что власти не имеют ни малейшего желания брать на себя ответственность за китиху или помогать мне в исполнении моих добровольных обязательств. Я подозреваю, что многие из тех, с кем я говорил, считали меня немного сумасшедшим.

Потерпев поражение на всех фронтах, я был вынужден обратиться к мэру Бюржо, хотя мой прошлый опыт не давал мне никаких оснований ожидать поддержки от местных властей. Оказалось, что мэр уехал в Сент-Джонс. Тогда я связался с его помощником, одним из двух врачей местной больницы. Это был человек мягкий душой и стройный телом, внешне чем-то похожий на иву и так же, как ива, неспособный противиться натиску ветра. В силу своего характера он обычно старался сохранять нейтралитет, но мою просьбу о помощи встретил с явной враждебностью. Он заявил, что, во-первых, ни он лично, ни муниципалитет никакой ответственности за китиху не несет, а во-вторых, я вообще лезу не в свое дело. Жена его, также врач и член муниципалитета, поддержала его точку зрения и добавила, что жители Бюржо имеют полное право убить китиху любым доступным им способом. Тем более, сказала она, что мясо можно прекрасно использовать на корм собакам. Возможно, это всего лишь случайное совпадение, но врачи держали двух ньюфаундлендов — собак огромных и прожорливых.

Уже давно стемнело, дом сотрясался от порывов штормового ветра. Червь сомнения закрался в мою душу. Наверное, я и вправду немного не в себе, если думаю, что могу спасти плененную китиху. Видимо, она обречена... Может быть, я и вправду лезу не в свое дело, пытаясь предотвратить трагедию, предрешенную самой природой? Но тут я вспомнил, как в зеленоватой глубине китиха скользила прямо под лодкой Курта Бангея, и все мои сомнения исчезли. Ведь этот несчастный кит — один из последних представителей вымирающего рода! Я должен был спасти пленницу. Кто знает — а вдруг за несколько недолгих недель, проведенных в тесном общении, нам удастся преодолеть психологический барьер, разделяющий кита и человека? Может быть, тогда человечество хотя бы отчасти изменит вековое представление о ките, как о животном враждебном и страшном? Хорошо, если бы в конечном счете мне удалось вызвать у людей сочувствие к загадочным обитателям океана и тем самым приостановить их безжалостное истребление!

После отказов, которые я получил, мысль эта привела меня в воинственное настроение. Если ни власти, ни ученые не желают заняться Олдриджской китихой добровольно, я их заставлю. Уж я найду способ!

— Клэр, — сказал я, — давай сообщим обо всем в прессу. Обо всем, включая стрельбу. Найдутся люди, которых это заинтересует. Поднимется шумиха, разразится скандал, и тогда кто-нибудь начнет наконец действовать. Бюржо придется туго, конечно. И нам тут будет очень неуютно. Что ты на это скажешь?

Клэр очень любила Бюржо. В нашем домике в Мессерсе она впервые после замужества почувствовала себя хозяйкой. Она понимала, что коренные жители городка относятся к нам очень непросто, и женским чутьем угадывала возможные последствия моего предложения.

— Ну, если иначе нельзя, Фарли, — неуверенно сказала она, — но только... Пойми, я тоже хочу спасти китиху, но... это такая обида для всего города. Даже самые симпатичные люди могут понять тебя неверно... И все же... Наверное, у нас просто нет другого выхода.

Зазвонил телефон. Я снял трубку, и то, что я услышал, на время отсрочило принятие нелегкого решения. С трудом перекрывая атмосферные помехи, радистка из Хермитиджа медленно прочла мне телеграмму. Прислал ее доктор Дэвид Серджент, биолог из Федерального бюро рыболовства, человек независимый, наделенный широким умом и любознательностью истинного ученого. Он взял на себя труд растормошить своих ученых коллег: «Связался несколькими видными биологами Новой Англии которые очень заинтересовались вашим китом тчк просят немедленно начать систематические наблюдения ожидании их скорейшего прибытия тчк дозвониться Бюржо невозможно буду пытаться завтра желаю удачи».

Это уже был просвет — очень слабый, конечно, но в ту мрачную ночь он заставил меня поверить, что помощь не за горами. Обрадовал нас с Клэр и прогноз погоды, который передавали, когда мы уже укладывались спать: шторму конец, в воскресенье будет ясно.

Если бы мы могли предвидеть, что принесет это воскресенье, я бы, наверное, молил богов послать на Бюржо ураган.



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ | Кит на заклание | ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ