home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


В воскресенье утром Шевилл позвонил из Ардженшии и сказал, что, несмотря на плохую погоду, он и трое его коллег готовятся лететь в Бюржо на гидросамолете. На вопрос, могут ли возникнуть трудности при посадке, я ответил:

— Едва ли. Скажите своему пилоту, чтобы он садился возле поселка Шорт-Рич и шел к заводскому причалу.

— А как там китиха?

— Сегодня я ее еще не видел, но вообще она сильно отощала и ослабла. К тому же вчера нам не удалось ее накормить.

— Ну что ж, будем надеяться на лучшее. Спешим вам на помощь!

Наконец-то я смогу опереться на настоящих специалистов! Усталость и подавленность как рукой сняло. Я торопливо проглотил завтрак, чуть не забыв поздравить Клэр с днем рождения.

И вот на востоке послышался глухой рев мотора. Обрадованные, мы выбежали на крыльцо и увидели в небе быстро приближавшийся самолет. Достигнув Бюржо, он принялся кружить над городом.

Еще круг. И еще один.

— Что же он не садится? — воскликнул я, не выдержав нервного напряжения.

Пилот словно услышал мой вопль: самолет грузно накренился и начал снижаться, держа курс на Шорт-Рич. Когда он скрылся за холмом, я уже бежал к Оуни за лодкой. Но добежать не успел: вновь мощно взревел мотор, и гидроплан опять появился в облачном небе.

Не веря своим глазам, я смотрел, как он уходит в сторону бэрренсов. И вот самолет исчез из виду. Поняв, что он уже не вернется, я мрачно отправился на кухню пить чай. Передали прогноз погоды: в середине дня ожидался сильный зюйд-вест, скоростью до сорока узлов, туман, снег и нулевая видимость, Было ясно, что идет шторм и на ближайшие два-три дня о летной погоде нечего и мечтать.

Часа через два Шевилл позвонил из Стивенвилла, «временной» американской военной базы на западном побережье Ньюфаундленда. Оказалось, что пилот раздумал садиться в Бюржо, побоявшись застрять там из-за надвигающегося шторма. Благоустроенная база в Стивенвилле казалась ему гораздо более приятным местом. Шевилл был так же раздосадован, как я, но не терял надежды.

— Ничего страшного, — говорил он. — Может, мне еще удастся уговорить здешнее начальство дать нам вертолет. Ждите около полудня.

Мы ждали, и ждали с нетерпением, но вертолет так и не прилетел. Зато прилетел самолет на лыжах, приземлившийся в Галл-Понд. Как выяснилось впоследствии, он привез телеоператоров, но, узнав, что им придется идти до Олдриджской заводи пешком, они забрались обратно в самолет и улетели восвояси. В конце концов, кит — это всего только кит. Свои ноги дороже.

К полудню зюйд-вест набрал силу. Ждать гостей было бессмысленно; мы с Оуни сели в лодку и, с опаской поглядывая на стремительно несущиеся облака и клочья тумана, отправились в Олдриджскую заводь.

Погода была ужасная. Над почерневшим морем с воем кружили снежные вихри. Вершина холма на мысе Ричардс-Хэд скрылась в низко летящих облаках. Даже очертания близких и знакомых скал и островов едва проступали сквозь снег. Холод пробирал нас до костей. Увидев, какое волнение поднялось в бухте, я понял, что придется как можно скорее возвращаться домой.

Видимость снизилась настолько, что, войдя в бухту, мы чуть не столкнулись с китом, плававшим у самого входа в пролив, где ему даже развернуться было трудно, а уйти под воду и вовсе невозможно. Увидев, как голова его блеснула всего в каких-нибудь шести метрах от лодки, я испуганно заорал, и Оуни резко переложил руль и заглушил мотор. Лодка свернула, кит метнулся в противоположную сторону, причем волна от удара его хвоста чуть не опрокинула нас. Тут налетел снежный вихрь, а когда снег рассеялся, кита уже не было.

У меня вдруг мелькнула безумная мысль: а что, если зюйд-вест нагнал в пролив столько воды, что пленница воспользовалась приливом и вырвалась из заводи?

Вне себя от радости, я велел Оуни заводить мотор:

— Это она, Оуни! По-моему, она выбралась! Скорей, друг, скорей! Пошли в заводь.

Мотор чихнул и загудел, мы влетели в пролив, подгоняемые не столько стареньким двигателем, сколько ветром и волнами. Уровень воды в проливе был выше, чем когда-либо. Оглядевшись, я не увидел китихи и уже почти уверился в том, что она спаслась.

— Обойдем кругом заводи! — прокричал я.

Оуни положил руль на борт, и мы пошли вдоль берега, вглядываясь в снег и туман. Стоя на носу, я начал чувствовать, что ликование мое сменяется мучительным, тоскливым беспокойством. Впрочем, разобраться в своих ощущениях я не успел — мы увидели китиху.

Она медленно плыла по поверхности. Почти все тело китихи оставалось на виду, и сквозь снежную пелену ее легко было принять за одно из тех фантастических чудовищ, какими в старину украшали морские карты.

Едва ли мне удастся в точности передать или объяснить свои ощущения. Нет, я не испытывал горького разочарования. Пожалуй, даже напротив — убедившись, что китиха по-прежнему в заводи, я обрадовался. Я почувствовал облегчение. Единственное объяснение этому (и оно вовсе не делает мне чести) я вижу в том, что, сумей китиха выбраться из заводи без моей помощи, я выглядел бы просто идиотом. Или, может быть, пленница сейчас нужна была мне для того, чтобы оправдать мою ненависть к ее мучителям? Неужели мое место в обществе Теперь зависит от присутствия китихи в Олдриджской заводи? Неужто я нуждаюсь в пленнице больше, чем она во мне?

Я не нашел ответа на свои вопросы и, кажется, не очень их искал.


Что-то слишком уж долго она оставалась на поверхности... Оуни все время вел плоскодонку рядом с китихой, чтобы не потерять ее из виду. Я ужаснулся переменам, происшедшим во внешнем виде животного всего за один день. Спина китихи заострилась, под кожей с пугающей отчетливостью проступал хребет; загадочные вздутия на спине и боках значительно увеличились. В первые дни китиха производила впечатление почти сверхъестественной мощи. Это чувствовали все, даже ее враги. А теперь она скорее походила на бесформенную груду обломков кораблекрушения, плавающих на поверхности.

Китиха ничем не показала, что заметила нас; но вот она выдохнула легкое облачко пара, мгновенно унесенное ветром, и до нас донеслось отчаянное зловоние ее дыхания. Это был очень тревожный симптом.

Наконец пленница медленно, словно превозмогая себя, ушла под воду. Снег скрыл от наших глаз последние завихрения на поверхности.

Шторм набирал силу с каждой минутой, и нам уже нельзя было оставаться в заводи. Стянув потуже капюшоны, мы двинулись навстречу холодным и яростным волнам залива. Я поискал глазами Опекуна — ведь это его, конечно, мы встретили в бухте,— но кита нигде не было видно. Пряча лицо от каскадов ледяных брызг, я мельком вспомнил, как мы чуть не столкнулись у самого входа в пролив, но мне не пришло в голову, что Опекун неспроста держится в такой опасной близости к земле. Наверное, он пытается загнать в заводь побольше сельди, решил я. Возможно, так оно и было. Однако я подозреваю, что не только голод подруги заставлял Опекуна рисковать собой; видимо, он знал, насколько ухудшилось ее состояние.


В тот штормовой вечер мы с Клэр попытались отпраздновать день ее рождения, но настроение у нас было для этого самое неподходящее. Пришел наконец долгожданный ответ на нашу телеграмму Смолвуду. В несколько надменных выражениях меня извещали о том, что, хотя финвал может прожить полгода, питаясь собственными жировыми запасами, все же премьер-министр откомандировал в Бюржо некоего капитана Гансена, который нам покажет, как привлекать сельдь в заводь при помощи прожекторов. У Смолвуда не хватило честности сказать об этом прямо, но я понял, что сейнер он нам не пришлет.

Одному богу было известно, доберется ли до нас когда-нибудь Шевилл со своими коллегами. Между тем рыбаки говорили, что косяки сельди уже начали — раньше обычного — покидать район Юго-западного побережья.

Мрачные предчувствия, охватившие меня еще днем, в заводи, не давали мне покоя и за праздничным столом; вечеринка получилась, мягко говоря, невеселая. Почти беспрестанно звонил телефон, и незнакомые люди требовали от меня новых сведений об Олдриджской китихе. Наконец я не выдержал и, сняв трубку, оставил ее висеть на шнуре. Мы отправились спать.

Проснувшись в понедельник утром и поглядев на часы, я с удивлением обнаружил, что уже десять. Странно, что злосчастное дитя мистера Белла [15] не подняло меня с постели на рассвете, подумал я, приходя в себя. И тотчас вспомнил о снятой трубке. Машинально поглядев на анемометр, я увидел, что зюйд-вест сменился норд-остом. Уныло поплелся в холодную кухню и положил трубку на рычаг. Не успел я разжечь плиту, как телефон ожил. Звонил рыбак с острова Смолс. Когда-то я оказал этому человеку небольшую услугу.

— Шкипер Моуэт? Это вы? Я вас вызываю уже часа два. Мы сегодня были в Га-Га. Утром, когда ветер стал заходить. Хотели посмотреть, не унесло ли штормом наши сети. Так там китиха на берег выбросилась. Да, прямо на берег, возле самого пролива. И кровь из нее течет... похоже, ее кто-то сильно порезал...

Страх, точно внезапный порыв ледяного ветра, пронзил меня до костей. Я кинулся к окну и с первого взгляда понял, что нечего и думать идти в такой день в море на плоскодонке. Тогда я позвонил Курту Бангею, и этот славный человек согласился рискнуть: он брался отвезти меня в заводь на своем новом баркасе.

Море было сплошь покрыто бурунами, но Курта даже это не остановило. Он запустил двигатель на полную мощность. Временами мне казалось, что нас вот-вот захлестнет. Налегая на штурвал, Курт кричал что-то мне в самое ухо, и, когда я понял, о чем он говорит, страх мой сменился беспредельной яростью.

— Я так и знал!.. — кричал Курт. — Не зря они говорили... что загонят китиху на берег... если только случай подвернется. Видно, сегодня утром... когда ветер зашел...

Я был в таком состоянии, что, наверное, мог бы убить человека. Курт подвел лодку к берегу. Я спрыгнул на скользкие камни, не удержал равновесия и плашмя свалился в воду, но тут же вскочил на ноги и, не разбирая дороги, бросился на холм, заслонявший от меня заводь. Взбежав на вершину, я сразу увидел китиху. Она лежала прямо подо мной. Ее широченная белая нижняя челюсть покоилась на берегу, но огромное тело оставалось наплаву — к счастью, дно здесь у самого берега резко понижалось.

Я кинулся вниз. В воздухе стояло зловоние, тотчас напомнившее мне о давешней встрече с китихой. Весь берег вокруг головы китихи был покрыт кашицей из частично переваренной сельди. Однако в тот момент я лишь механически отметил увиденное: я был всецело поглощен необходимостью согнать китиху с берега прежде, чем начнется отлив и она погибнет от собственной тяжести.

Сам я помню дальнейшее довольно смутно, но Курт, бежавший следом, рассказал мне потом, как было дело:

— Когда я поднялся на холм, вы были уже внизу. Сперва я вас не увидел, а только услышал, как вы кричите не своим голосом: «Убирайся отсюда вон, идиотка проклятая!» Потом гляжу — вы ее кулаками молотите, прямо по голове. Вы были как пьяный. Я еще подумал — это же все равно, что пытаться в одиночку спустить на воду корабль. Потому что китиха была в точности как корабль, выскочивший носом на берег.

Мое безрассудное поведение так поразило и расстроило Курта, что он остался на холме и оттуда глядел, как я ругаю китиху последними словами и приказываю ей идти в глубину. Наконец, вне себя от отчаяния, я уперся спиной в выступ скалы, а ногами — в гигантскую, упругую, как твердая резина, губу китихи и принялся, надрываясь, спихивать животное с берега.

Это было безумие, конечно, — несколько десятков килограмм немощной человеческой плоти против восьмидесятитонного животного! И все же я пинал китиху каблуками, упирался в гранит, орал и, кажется, даже плакал от бессилия.

И вдруг китиха зашевелилась! Я увидел, как в воде засветились ее громадные ласты, похожие на пару гигантских рук, и понемногу, почти неприметно, пленница отошла от берега и, развернувшись, двинулась по поверхности к центру заводи.

Курт скатился с холма и стал рядом со мной.

— Отлично, шкипер! Вы ее спасли! — воскликнул он.

Но Курт ошибался. Успокоившись и обретя способность рассуждать трезво, я понял, что не злосчастная случайность и не жестокие преследователи загнали китиху на берег. Она сама вылезла на камни, потому что была слишком слаба, чтобы плавать. Да, мне все стало ясно. Беловатое месиво на берегу — это же рвота. Нашлось объяснение и для отравлявшего воздух зловония. Я вспомнил: точно такой же тошнотворный запах я слышал в 1943 году в Сицилии. Он исходил от гниющих ран солдат, умирающих от гангрены.

Это было еще не все. По обе стороны от медленно удалявшейся китихи в воде оставались тонкие темные полосы. Начинались они возле огромных вздутий на ее боках и спине. Я сам видел, как из одного такого вздутия толчками изливалась кровь. Это, конечно, были нарывы, гигантские резервуары гноя, которые уже начали вскрываться, извергая скопившуюся в них смердящую массу в холодные воды заводи.

Полуживой от ужаса, я смотрел, как китиха медленно плывет через заводь, оставаясь все время на поверхности. Вероятно, измученное животное было просто не в силах уйти в глубину. Наконец пленница достигла противоположного берега (казалось, ее отнесло туда ветром) и снова положила свою могучую голову на прибрежные камни.

— Черт возьми, ее снова вынесло на берег! — встревоженно воскликнул Курт.

— Ее не вынесло, Курт, — уныло объяснил я. — Она больна. Ей так плохо, что она даже плавать не может. Она тонет. И знает, что ей надо держаться на мелководье, иначе она захлебнется.

Курт недоверчиво покачал головой. Ему трудно было представить себе, что животное, рожденное в океане, может захлебнуться.

Я и сам никак не мог собраться с мыслями. Уж очень неожиданно обнаружились мои заблуждения. Я проявил чудовищное легкомыслие, поверив, будто сотни пуль, засевших в теле китихи, не причинили ей большого вреда. Мне просто в голову не пришло, что могучий кит станет жертвой невидимых глазу микробов. Между тем именно это и произошло. «Что теперь делать? — думал я. — Проклинать собственную глупость? Или еще не поздно что-нибудь предпринять?..»

Но что можно предпринять, я не знал, и нерешительность парализовала меня. Больше всего мне хотелось срочно связаться с Шевиллом или с кем-нибудь, кто умеет лечить китов и научит меня, что делать. Однако оставлять китиху одну на берегу было опасно. Я уже понял, что рыбак с острова Смолс ошибся и никто китиху не резал; но ведь она теперь совершенно беспомощна, и как только в городе узнают об этом, кое-кто наверняка решит, что настал самый подходящий момент прикончить пленницу. Поэтому оставить свою подопечную без охраны я боялся. Мог ли я объективно оценить, насколько глубоко проникли вирусы злобы и подозрительности в умы горожан, когда и сам я, как видно, не избежал этой заразы.

От дальнейших колебаний меня избавило появление в проливе полицейского катера. Дэнни Грин услышал, что китиха снова подверглась нападению, и, не побоявшись сильного волнения в заливе Шорт-Рич, пришел ее проведать. Дэнни бросил якорь, спустил ялик, и они с Мэрдоком подошли к берегу, где стояли мы с Куртом. Пока я объяснял ситуацию, Мэрдок глядел в бинокль на громадный неподвижный силуэт у противоположного берега. Когда я кончил, он опустил бинокль, обернулся, и я увидел выражение боли и гнева на его лице.

— Мы по-прежнему не имеем полномочий запретить лодкам входить в заводь, — сухо сказал он. — Но пока я здесь, ни один человек не приблизится к китихе!

Я поблагодарил его и сделал шаг в сторону нашего баркаса. И в эту секунду до меня снова — в четвертый, и в последний раз — донесся голос финвала. Это был все тот же глухой и загадочный гул, родившийся словно где-то далеко от нас — в глубине моря, или в толще скал, или в самом воздухе. Низкий, дрожащий стон раздался над Олдриджской заводью, и все мы отчетливо услышали его, несмотря на вой ветра в холмах полуострова Ричардс-Хэд.

Никогда в жизни я не слышал крика, полного такой безысходной тоски.



ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ | Кит на заклание | ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ