home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


СВАДЬБА. ДОМЕНИКО


— Сбегай к хромоногому... как его, окаянного, ну к этому коротышке...

— Знаю.

— Скажешь, чтоб двадцать баранов дал, — всему селе­нию, всем вам утробу набить, пропади вы пропадом... Ступай! А ты, тебе говорю, тебе, пригони вон тех бы­ков... Иди... Нет, постой... забываю что-то... Да не ты... Поди сюда, на точило, наточишь ножи, да так, чтоб, ровно месяц яркий, блестели в темноте.

— Ровно месяц?

— Чего разинул рот, иди, иди, наточи... Некогда мне с тобой пустословить... Эй, парень! Возьми большие кув­шины, натаскай воды с родника, чтоб рекой лилась... А ты разведи огонь во дворе — чтоб до неба полыхал.

— До неба?

— Укороти язык, разболтались что-то нынче, окаянные, — задарма наедитесь-напьетесь на свадьбе и еще ерепенитесь!.. А ты со своим выводком помой чашки-плошки, вытирай, пока свою рожу в них не уви­дишь... Парень, знаешь, где тряпки лежат? И полы вы­мой в комнатах, приду посмотрю, горе тебе, ежели пло­хо вымоешь... Вроде бы все... Не забыл ли чего... Поди ко мне, ты, да, да! Пошевелись, на, держи...

— Для чего?

— Для того! Держи нож, заколешь коров.

— Не могу я.

— Чего?!

— Не могу заколоть, — упрямо повторил хромой ра­ботник.

— Сможешь!

— Не смогу.

— Не можешь?! Кому ты говоришь, кому, пони­маешь?! Да ты знаешь, кто поручил мне это дело?!

— Кто?

— О-те-ец Гвегве — вот кто! Сам, самолично сказал: займись свадьбой, я касаться не буду.

— Сказал, чтоб я коров зарезал?

— Ишь чего захотел! Будет он столько говорить со мной.

— Не велел, значит, не буду резать.

— Ух ты, кривобокий, а лопать горазд!

— Чего я лопаю, мяса раза два в месяц, не то что ты!

— Погоди, научу тебя перечить! Где палка? — Бибо поискал глазами по земле, а подняв голову, про­сиял: — А, жених явился, чего нос повесил, парень?

— Я тебе покажу парня!..

— Парень ты, кто ж еще, женимый, пригожий... Поди отдохни, тебе отдохнуть надо бы, смотри ничего тяжело­го не поднимай, плут, не надорвись... Ой!.. — И прикрыл рукой щеку. — Чего ты, ну чего ты, хлопочу, кручусь, ста­раюсь ради тебя... и пошутить нельзя... А рука у тебя сильная, женишок, — залебезил Бибо, но оплеуха, видно, и вправду была крепкой. Пробурчал: — Что ты, негоже так...

— Помалкивай, а то узнаешь, гоже — негоже, — при­грозил Гвегве, наливаясь злобой. — Может, еще хочешь?

— Нет, нет, будет, пошутили разок, и будет, некогда нам шутить, дел невпроворот, а кто с ними управится, ежели не я, верно, Гвегве?

— Верно.

— Упустил я что-то... — Бибо приложил палец ко лбу, призадумался. — Да, как же я про хлеб забыл!.. Ладно, ступай растопи печь, охрометь тебе и на вторую ногу, хлеб-то испечь можешь?..

— Могу.

— Вот и ступай, хоть этим займись, разрази тебя гром! Хлеб-то хорошо умеешь есть, а? — И окликнул еще кого-то: — Эй ты, поди ко мне, окаянный, возьми ножи и...


— Он следил за мной, злорадно скалясь; остальные наблюдали сверху, одетые в черное, зловеще угрюмые. Безысходно замкнутый, безоружный, я хватался за кам­ни, но силы иссякали. Зря старался я вскарабкаться по гладкой отвесной стене, а он неумолимо приближался, медленно покачиваясь. Дым бил мне в лицо, выедал гла­за, на мне загорелась одежда, я рванул горящий клок и швырнул в них, злобно следивших за мной сверху, и не попал, понятно. А он надвигался, бездумный, уверенный в себе, и если бы даже я чудом избежал его ярости и поднялся по осклизлой стене, то все равно — их столь­ко подстерегало меня наверху, безмолвно сомкнувших беспощадный черный круг, я потерял всякую надежду и, вконец обессилев, отчаявшись, вжался в проклятую сте­ну... и, как, по-твоему, удалось бы мне спастись?

— Удалось бы.

— Как, каким образом? — оторопел Беглец. — Ты, верно, не слушал меня.

— Почему не слушал? Слушал.

— И говоришь — удалось бы?

— Да.

— Каким образом! Почему?

— Потому что тут вы сейчас.

Беглец умолк, пораженный, ушел в себя, потом встал, прошелся, сорвал с дерева листочек, машинально растер, повернулся к Доменико, взволнованный, что-то постиг­ший, переспросил:

— Потому что тут я сейчас?

— Да,— Доменико пожал плечами.

— Тут я сейчас... — тихо повторил Беглец и обвел взглядом небо, лес, селение, благодарно посмотрел на Доменико. Доменико смутился. Вдали ясно виднелся их дом, во дворе суетились люди, на склоне за домом пас­лись коровы, еще дальше, на холме, возвышалась баш­ня; в небе, распластав крылья, парил ястреб, обводя над селением невидимый круг.

— Я, кажется, уразумел, Доменико, — возбужденно проговорил Беглец. — Я, кажется, понял что-то... И это ты, ты дал мне понять...

— Что дал понять?

— Мне надо еще подумать, Доменико, припомнить кое-что, разобраться... И тогда расскажу тебе все... — Уронив руки, сгорбив плечи, Беглец прижимался лбом к стволу. — Поразмыслю сначала...

Вдали меж плетнями шел мальчишка с большим кув­шином воды. Он мелко семенил, напряженно избочив­шись, опустил кувшин на землю, передохнул. На склоне все так же паслись коровы, доносилось глухое постукива­ние — кто-то рубил дрова.

— А какие дома... в Краса-городе?.. — нерешительно спросил Доменико.

— Большие, в два этажа, один даже в три... Значит, потому, что тут я сейчас?

— Да... В три этажа?

— Да... И потому не мог погибнуть?

— Не знаю... А зачем им дома в три этажа?

— Как зачем... У них и сады есть, и все другое.

— А что они сажают?

— Где?

— В саду.

— В саду? Ничего.

— Как ничего?

— У них другие сады, они красивые деревья сажают, кусты, длинные голубые скамейки стоят, фонтаны пле­щут.

— Что?

— Фонтаны. В бассейне рыбки плавают... Женщины прогуливаются в саду, поют, на лире играют.

— В Краса-городе... — Доменико потупился, глотнул воздух, — в Краса-городе и женщины есть?

— Хе-е, сколько хочешь! — Лицо у Беглеца снова ста­ло отрешенным, и Доменико решил, что он тоже грезит о женщинах, подобных Анне, но Беглец, сильно хлопнув себя вдруг по колену, встал: — Я понял, понял, Доменико, почему не ужалила меня змея, почему не попадали в меня копья и стрелы, почему захватили пираты с кора­бля и почему удалось побороть льва, понял, Доменико, почему я спасся...

— Почему?..

— Потому что должен был попасть сюда, в это Высо­кое селение, подняться на эти горы, оказаться тут и сту­пить вот здесь и здесь... — Он топтал траву. — Чтобы по­говорить с тобой, непременно повстречать твоего отца... Знаю, Доменико, я все понял, но знаю и то, что пора уходить, покинуть вас, так подсказывает сердце, надо уй­ти, хорошо понимаю...

— Куда уйти... — всполошился Доменико. — Куда уй­ти; свадьба нынче, Гвегве женят.

— Куда-нибудь... уйду куда-нибудь. Вот тут три тро­пинки... Не пойми меня дурно, я очень благодарен вам, но должен идти дальше, я пойду по правой тропинке, а ты, если спросит кто чужой, скажешь — пошел по ле­вой, слышишь, Доменико, а я пойду по правой...

— В Краса-город уходите?

— Нет, нет, туда мне путь заказан, там много наро­ду... Запомнил, как сказать, если кто...

— Да. А в Краса-город какая тропинка ведет...

— Та, что позади башни... Смотри не перепутай, До­менико, по правой!

— Не перепутаю. А когда кончится та тропинка, дальше куда?

— Дальше все время спускайся с гор, все вниз и вниз; если попадется холм, ничего, переберешься через него, а потом опять спускайся, пока не выйдешь на проезжую дорогу, там спросишь — любой укажет путь.

— Кого спрошу? А вдруг никто не попадется?..

— Не беспокойся, на большой дороге всегда полно путников... Эх, были бы у меня две драхмы...

— Я принесу вам, — Доменико заволновался. — Обо­ждите, сбегаю принесу...

— Нет, нет, надо уходить, пора... Не забыл, Домени­ко, скажешь — по левой ушел.

— Да, скажу — ушел по левой тропинке.

— Вот и хорошо. А теперь ступай, а я погляжу вслед, иди.

— Куда?

— Куда хочешь... Возвращайся домой, свадьба у вас, хочу поглядеть тебе вслед.

— До свидания.

— Всего доброго, Доменико, я очень, очень благода­рен вам, иди. Ты не оглянешься, верно...

— Не оглядываться?

— Нет.

— Ладно, я пошел...

Беглец укрылся за деревом и проследил за Доменико, смотрел, пока тот не скрылся из виду. Переждав не­много, направился к распутью и торопливо зашагал по бегущей прямо средней тропинке.

Беглец покинул селение.


Доменико остановился. Оглянулся, никого не было видно. Легкий ветерок ворошил листья дерева на пригор­ке. Он пошел дальше, издали донеслись возгласы. При­слушался. Кажется, из их дома. Да, верно, свадьба... «Идут, идут!» — восклицал Бибо, и по его знаку жавшие­ся друг к другу крестьяне тихо, нерешительно вторили: «Идут, идут...» Во двор вступали Гвегве и пунцовая от смущения невеста. Бибо подлетел к ним, наполнил рог вином и поднес Гвегве, возглашая: «За вас, будьте сча­стливы, всех вам благ!» За ним и крестьяне повторили негромко: «За вас...» Молодые парни выстроились в два ряда, скрестили в воздухе зеленые ветки, ветки слегка со­прикасались, и Гвегве с невестой, потупившей глаза, про­шли под трепетавшими листьями. Одного были они ро­ста, но Гвегве, коренастый, кряжистый, казался ниже и крепче. Бибо поднял над головой большую глиняную чашу, зажмурился и с силой грянул ее о камень, так, чтобы разлетелись черепки, и улыбнулся Гвегве: «Да унесет эта чаша с собой ваши беды, живите в радости, не знать вам горести, да будет меж вами лад и мир, — и не­ожиданно воскликнул: — Оу!»

Во дворе расставлены были низкие длинные дере­вянные столы, крестьяне уселись на маленькие треноги, вдоль столов носились мальчишки с кувшинами вина...

Бибо поднял большую чашу за здравие молодых и пожелал им столько лет, сколько капель в чаше, сладкословничал про сладкую жизнь, про долгую жизнь и все в этом роде. И крестьяне вставали один за другим, гово­рили коротко: «Будьте здоровы» — и осторожно пили, стараясь не пролить себе на грудь. Сначала ели только хлеб, потом заедали его зеленью, а после третьего стака­на оглядели стол и потянулись к мясу; проголодавшись, руками раздирали кур, энергично жевали, обсасывали кости, кто-то отпустил шутку, по столам прошелестел смех. «Давайте, давайте, веселитесь!» — подзадоривал людей Бибо. Трое крестьян затянули: «Слыша-ал о тебе-е хва-алу-у я-я...» И снова выпили, Бибо рукой утер губы: «Пускай поцелуются, поцелуйтесь!» Все оживи­лись, развеселились, и только отец невесты сидел, уронив голову, рослый печальный крестьянин. А кто-то все тре­бовал крикливо: «Пускай целуются, пускай целуются!» Невеста не была, видно, против, застенчиво склонила го­лову набок и покорно ждала, а Гвегве, оправившись от растерянности, сверкнул на Бибо глазами, и тот, не до­жидаясь грозы, поднял руку и крикнул: «Угомонитесь... Давайте-ка в пляс!» Опаленный солнцем парень зажал под мышку барабан, неистово ударяя по нему одной ру­кой, другой выбивая мерную дробь. Гулкий рокот разза­дорил захмелевших крестьян, одна из женщин проплыла по кругу, а когда в пляс пустился хромой работник, ото­шла в сторону. Вскоре плясали все — приседали и взлета­ли, проносились на носках, одни старательно, другие равнодушно, заученно, улыбаясь друг другу, и насильно заставили выйти в круг отца невесты. Гвегве заважничал, а невеста снова опустила голову. Рослый, печальный отец ее нехотя развел руки, раза два неуклюже перебрал ногами и вернулся на свое место. И другие, запыхав­шись, тяжело переводя дух, снова уселись за стол, разом примолкали, засмущались крестьяне своего легкомыслия. «Выпьем за...» — поднял чашу Бибо.

...Доменико подходил к дому, совсем другой Домени­ко: глаза расширены, весь напряжен, отрешен — будто возвращается после долгой разлуки. Вот и дом, двор, во­рота, какие-то люди пляшут — пусть пляшут! Не заме­чают его — пусть не замечают! Поднимается по лестни­це, измученный, истерзанный, окровавленный, цепляется за перила, еще немного, еще... совсем мало осталось, вот... открывает дверь...

В затаенном строении, прислонясь к стене, стоял отец, какое-то время Доменико воспринимал тишину, од­ну лишь тишину и колыханье огонька лучины...

— Где ты был?

— Я?.. Беглец ушел.

— Спустись во двор, посиди среди людей. Ты должен быть там, брат он тебе, стыдно.

Бибо огляделся, собираясь возгласить тост. По сту­пенькам сходил во двор Доменико, растерянный, при­стыженный, щурясь на солнце, и до него еще на лестнице донеслось: «О-о, кто явился! Поди, поди сюда! Выпь­ешь?..»

Все глаза смотрели на Доменико, и заздравная чаша оттягивала ему пальцы, он повернулся к невесте, поже­лал: «Счастья вам...» — и, видя сомнение на лицах пи­рующих, припал к чаше и назло всем осушил до дна.

— А еще одну не изволишь? — коварно вопросил Би­бо и подставил ему ухо. — А?

Доменико молча протянул чашу.

— О-о, хорошо, хорошо... Эй, налей-ка ему!

С усилием давался каждый глоток, горло судорожно сжималось; он отвел от губ недопитую чашу и в отчая­нии оглянул застолье.

— Хватит, хватит, не пей больше, — сказал Бибо, с видом превосходства взирая на крестьян.

Доменико покачал головой; не присаживаясь, взял хлеб, откусил, умиротворенно, успокоенно перевел дух, неторопливо допил вино и поставил чашу вверх дном.

— Молодцом, — похвалил Бибо. — А теперь выпь­ем за...

Гордый собой, Доменико не слышал его слов. Вкус вина и раньше был ведом, конечно, но такую большую чашу осушал впервые. Положил себе мяса и, голодный, уплетал за обе щеки. Наклонился, протянул руку к со­лонке и чуть грудью не повалился на стол. Бибо что-то говорил. Кто-то опрокинул кувшин с вином, и все смея­лись. После третьей чаши к глазам подступили слезы, на шее взбухли жилы, и опять выручил хлеб. С изумлением обнаружил, что какой-то мужчина скачет и машет рука­ми, потом сообразил — пляшет... Доменико облокотился о стол, кто-то что-то сказал ему, он тяжело приподнял голову: «А?» Тот еще что-то сказал, Доменико вяло улыбнулся и отвернулся. Выпил четвертую чашу. За сто­лом возник второй Бибо. Один говорил, другой стоял за его спиной и передразнивал, повторяя каждое движение. Потом они пели, попробовал и Доменико. Одноглазый крестьянин моргал двумя глазами, и у какого-то Бибо было два носа. Да, да, застолье. Уу, жарища! Рванул за­стежку на воротнике, открыл рот, обмахивая себя рукой. Да разве могло это помочь — не помогло, очень уж жар­ко было, жа-арко, как ни-ког-да!.. Беглец ушел, ушел. Это ничего. Веки слиплись — нет, нет, разомкнуть их. «Всех благ вам, жи...» Жарко... А в лесу прохладно, в ле­су свежо, про... Цыц! Ворота распахнуты. Это камень. Камень. Изгородь. Голова набухла, набрякла, и опять изгородь. Все зеленое, зеленое. Остановился. Трава. Зеле­ная, зеленая. Снова остановился. Зелень, все зелено...

Вечером, когда крестьяне расходились по домам. До­менико был в лесу, спал, повалившись на землю.


Крестьяне разошлись, по одному, по двое, осовелые, обнявшись за плечи, шатаясь и спотыкаясь, покидали двор. Гвегве и невеста не двигались с места. Хромой ра­ботник, один не опьяневший на свадьбе, помогал жен­щинам прибирать: переваливаясь с боку на бок, уносил со столов, нагромоздив друг на друга, миски, дере­вянные ложки. Разобрали столы, скамейки. Наступила ночь, а молодые все так же сидели во дворе и молчали; совсем стемнело, когда разошлись и женщины. В доме со скрипом отворилась дверь, и маленькая старушка с запавшими губами, высунув голову, поманила Гвегве пальцем. Девушка робко пошла следом за Гвегве. Они вошли в комнату. В большом камине пылал огонь. Ста­рушка улыбнулась девушке и засеменила к широкой тах­те, откинула одеяло; не сводя глаз с невесты, медленно погладила темной сморщенной рукой по белоснежной простыне и на цыпочках вышла из комнаты. Было тихо, только изредка потрескивали дрова. Гвегве стоял у ками­на, и на стене подрагивала его грузная тень. Девушка подняла голову, медленно сняла белую фату, легким движением перекинула волосы за спину, устремила на Гвегве нежный взгляд. Но когда он повернулся к ней, ис­пуганно подалась назад — злобное, недоброе таилось в его глазах. Он стоял спиной к огню, и лицо его разли­чалось смутно, но так мрачно подступал, так растопы­рил пальцы...

Невеста с распущенными волосами все пятилась и пя­тилась, пока не уперлась в стену спиной, головой, ладо­нями. А Гвегве все надвигался, и девушка заслонила ли­цо руками, потом прижала пальцы к груди и взмоли­лась: «Поцелуй сначала разок, поцелуй хоть разок, Гвегве».

Но Гвегве совершил желаемое, так и не поцеловав ее.


* * * | Одарю тебя трижды (Одеяние Первое) | В ЛЕСУ