home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В ЛЕСУ


Было темно. Голова раскалывалась, и Доменико при­сел, не размыкая век. Потянулся. В затылке хрустнуло, и он невольно открыл глаза.

Было темно, приятно будоражила прохлада ночного леса. Упер ладони в сырую травянистую землю, запро­кинул голову — в небе переливались крохотные звездоч­ки. Во рту пересохло — глубоко втянул в грудь влажную свежесть. Облизнул губы, еще раз потянулся. Повеял ве­терок, и в лесу шевельнулись неясные тени. «Где я?..» Поднялся с земли, пошатнулся, удержался все же и огля­делся. Было темно, непроглядно, но в темной глуши таи­лось столько незримо враждебного... Протер глаза и упрямо всмотрелся во мрак — где-то проухала бессон­ная птица, зловеще, шелестяще шумел поток. И внезапно обуяла жуть — тишина была необъятная и всеобъявшая... Все охватывалось тишиной — и злобно бурчливый ше­лест потока, и ветерок, раздольный, просторный и все же шнырявший в дремучем лесу среди веток гибкой, юркой змеей; и грохочущий гул, подавлявший, глушивший; бы­ла в ней угроза, глухой чернотой придавившая плечи, но больше всего наводила жуть бесстрастность тишины — угрожающее, особенное неведение. Прижался к дереву, влепился в ствол, затаился и почти успокоился, приобо­дрился, как снова вздрогнул — кто-то выжидал за дере­вом, настырно следил. Кто именно — взглянуть не ре­шился, подался назад, попятился, не отрывались ноги, прибитые страхом к земле, припал к другому стволу, обернулся и обмер: кто-то еще таился рядом — за каждым деревом кто-то стоял!..

Рванулся к темневшей прогалине, выскочил на полян­ку — подальше от деревьев; и все равно, осажденный ими, скорченный, дрожал с головы до пят, тряслись пле­чи, руки, колени, но страшнее всего было спине. С чер­неющих верхушек впивались, пронзали чьи-то взгляды, невидимых, неведомых, и надвигались, грузно опуска­лись все ниже, давили. Не вынес, сорвался с места, устре­мился, спасаясь, к потоку, ошалело зашел в воду и на дне различил белый камень — светлел озаренно; но, пре­жде чем радость подавила бы страх, страх сковал еще туже, пригвоздил его к месту — в реке на коряге, рас­топырившей корни, колыхавшей их призрачно, словно руки кривые злобное чудище, сидела обнаженная дева, ее белое тело лиловато лучилось, и жутким был взор, устремленный в упор на него, и ясно, и смутно он видел уста ее в жесткой улыбке, и, мерцая, желтел, зеленел ее взгляд, ледяными струился лучами. Оцепенел, ощутил на спине чьи-то пальцы, холодные пальцы стиснули ребра, а потом показалось, будто сами ребра сковали грудь, сдавили, душили... Он кинулся к берегу, поскользнулся, едва не упал, бросился к ближнему дереву и припал, задыхаясь, обвил ствол руками, ногами; кора холодила, он прижался теснее, и холод разлился по телу ознобом, и снова рванулся — за деревом кто-то таился, и тут кто-то был! Устремился к полянке, выбежал на середину, но все равно вокруг и рядом что-то всходило, под­ступало немыслимо, невыносимо вздымалось, разраста­лось, навалилось на все, раздулось, раздалось, слилось в единое, неодолимое — в страх! Это был страх — цветок ночи. Он пал на колени, круто согнулся, зарылся лицом в траву, вытянул ноги и, распластавшись, в отчаянии с горечью вырвал траву, запустил пальцы во влажную землю, ожесточенно выскреб ее и отбросил подальше; исступленно копал себе яму — чтобы укрыться; припод­нял на миг голову — издали, из лесу, колыхаясь, на­двигался, пробивая тьму, свет.

«Идет, это он идет...» И в безысходном отчаянии не­истово терся щекой о землю и снова лихорадочно копал. Кто «он» — не ведал; наверное, страшное, чудовищное. «Идет. Это он идет!» Повалился, заслонился руками — теперь страшнее всего было затылку. «Идет он, при­шел...» И безвольно опустил руки, дрожь унялась — смутно доносились шаги. Тяжко вдавленный в землю, он лежал ничком в ожидании удара, сокрушительно беспо­щадного, но и ожидание скоро иссякло, и опять-таки вы­ручил страх — вновь ощутил он затылок, и вновь нава­лился дурман, и он уносился куда-то и таял, оставив бессильное тело на изрытой ногтями земле... Хотел при­поднять голову и не смел... и лежал, уткнувшись лицом в траву... А он и вправду пришел, стал над ним и сказал просто:

— Это я, Доменико.

Отец был.

— Думал, спишь. Вставай, пойдем.

Доменико сидел потупившись. Наконец поднял на отца глаза и, упираясь ладонями в землю, кое-как поднялся.

— Устал, Доменико? — Отец поближе поднес лучину и смахнул с его лица крупицы земли. — Не остаться ли здесь ?

— Нет, вернемся.

— Куда, в селение?

— Да.

— Нет, останемся, — решил отец, движением руки за­гасив лучину. — До рассвета.

Он разостлал свою белую бурку, места хватило обо­им. Они лежали молча. Доменико украдкой глянул на верхушки деревьев, настороженно скользнул взгля­дом дальше, в сторону злобно бурчащего потока, — нет, ничего там не было... Ничего он больше не боялся.

Но все равно было так темно...

Мерно дышал отец.

Ночь выцветала, тускнела. Доменико лег на бок, спи­ной к отцу.

Долго пролежал так.

— Спишь, Доменико?

— Нет.

Стало неловко, и снова перевернулся на спину, рукам не находилось места, сложил их на животе, хотя и было неудобно. Отец молчал.

— Ты... богатый? — тихо спросил Доменико.

— Да.

— Очень?

— Тебе не холодно, Доменико?

— Что?.. Нет.

Ночь звонко ломалась, дробилась, рассыпалась на мириады частиц, синью заполнявших воздух, — све­тало.

— И ты богат, Доменико, — молвил отец. — Половина моего состояния — твоя.

— Моя?

— Да, ты сын мой.

— А... остальное...

— Гвегве.

— Половина... моя, а остальное Гвегве?

— Да.

— А тебе? — изумился Доменико. — Что же твое?

— Обе половины.

— У тебя два состояния?

— Нет, одно.

— Как же... как же тогда...

— Что мое — то ваше, — отец повернул к нему ли­цо, — а ваше — мое, понимаешь, Доменико?

— Да. — И подумал: «Как же так?»

— А так, что вы дети мои, а я — отец ваш.

За деревьями никто больше не скрывался, и он гром­ко спросил:

— Значит... половина вправду моя?

— Твоя, твоя, — ласково заверил отец. — Отчего не веришь?

— И распоряжусь как захочу?

— Да. Беглец тебе сказал?

— Да.

Звезды едва проглядывались, расщебетались птицы, склевывая тишину.

— Как пожелаешь, так и распорядишься, — сказал отец. — Захочешь — приумножишь или раздашь бедным, можешь преподнести богатым, а пожелаешь — пусти на ветер или вовсе не трогай... Хочешь получить?

— Хочу... А когда ты мне дашь?

— Когда скажешь.

— А... как?

— Продам Сокровенное Одеяние и выделю.

— Кто его купит...

— Думаешь, не найдется охотник?

— Нет, ни у кого столько денег не найдется...

— В город отправлю с кем-нибудь, там продам.

— В какой город?

— И дам тебе деньги.

— Мне?

— Да. Хочешь?

— Хочу.

— А на что они тебе? — Отец смотрел спокойно.

— Рассвело уже, — Доменико поднялся, — пойду до­мой.

— Пойдем. — Отец был уже на ногах. — Пошли, пора.

По сторонам дороги рдели на деревьях осенние ябло­ки, тускло переливались сизые гроздья винограда.

— Хорошо уродился, верно. — Доменико обернулся. — Бурка где?

— В лесу осталась.

— Пойти за ней?

— Не надо.

«Неужели правда — половина наследства моя?»

«Да».

«И распоряжусь как захочу?»

«Да,как захочешь».

«Э-э... А сколько могут дать за Одеяние?»

«Возможно, и сто драхм».

«Сто. Вот было бы хорошо! Вон Беглец о двух дра­хмах мечтал... Да, как это он просил сказать — пошел по правой, а будто по левой?»

«Возможно, и двести дадут».

«Двести?»

«Откуда ты знаешь, могут и дать».

«Вообще-то Гвегве и сто много. Верно?»

Никто не ответил.

«Куда он делся, за мной ведь шел. — Доменико расте­рянно огляделся. — Видно, завернул в чей-нибудь двор...»

Ворота были распахнуты. Доменико неуверенно сту­пил во двор. Направился к маленькому затаенному строению. Осторожно налег на массивную дверь, она оказалась незапертой. Непонятным духом и прохладой повеяло. Сквозь цветные стекла пробивались сине-красные лучи и, обрастая по пути пылинками, утыкались в пол. Мерцали слабые огоньки; у стены, лицом к ней, стоял отец.

Доменико провел рукой по лбу. Отец медленно обер­нулся, заметил его краем глаза.

— Что тебе, Доменико?

Взгляд отразился от цветных стен, от потолка — из гладко тесанного камня возведены были стены, в зыбком свете плыли сине-красные пылинки.

— Что тебе, Доменико?

Во рту пересохло. Глухое, затаенное было строение, долго гудел замкнутый стенами голос. Когда Доменико поднял глаза, отец все так же стоял спиной, лишь голова была чуть повернута, ждал, а стоявший на коленях До­менико, не осмеливаясь поднять глаза, неожиданно для себя произнес неведомые ему слова:

— Даждь ми достойную мя часть имения.

И отец медленно слегка наклонил голову.



СВАДЬБА. ДОМЕНИКО | Одарю тебя трижды (Одеяние Первое) | * * *