home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ПАТРИЦИЯ, УМОРИТЕЛЬНАЯ ОСОБА


Расположились в роще на ярком ковре. За городом проводила яркий весенний день избранная молодежь Краса-города и приставший к ним Александро. Резвые девицы — чуть что — заливались смехом, но веселья не получалось, сидели скучные, даже угрюмые.

— А ты-то что приуныл, Александро?!

— Не знаю, Цилио... С вами не то что затоскуешь..

— Тулио виноват, — капризно сказала Кончетина. — Если он скучает, всех заражает скукой.

Тулио просиял, но промолчал.

— Ну и молчи, будем сидеть повесив носы, — наду­лась Кончетина. — О-о, кто идет!

— Кто? — встрепенулся Цилио.

— Патриция, умора! Вот повеселимся. Дура дурой, глупее не найти. Говорят, с мужем разошлась недавно. Кумео, цыпленочек, платочек из кармана выронишь... За­веду ее, разговорю, все выложит, позабавимся.

— Что всё? — оживился Тулио — молодая женщина была очень привлекательна. — Нет, не выложит, с какой стати незнакомым... Я, например, совсем не знаю ее.

— И я.

— Я тоже...

— Это ничего не значит, она ужасная простушка, не представляете, какая наивная, доверчивая. Увидите, сей­час потеха будет... Перестань, Кумео, уймись, стыдно же... Патриция!

Женщина приостановилась, просияла:

— О, это ты!

— Привет, дорогая, здравствуй! — Кончетина расце­ловала ее, и Патриция ответила поцелуем. — Как пожи­ваешь?

— Эх, плохо, плохо, моя дорогая... забыла твое имя.

— Кончетина.

— Эх, моя Кончетина, я очень неудачно вышла замуж.

Кончетина торжествующе оглядела общество.

— Что ты говоришь, в самом деле? Ужасно, моя Па­триция, присядь, сядь сюда и расскажи нам...

Все взгляды прикованы были к женщине — на ред­кость красивой, но лицо ее отмечено было печатью слабоумия.

— Да, ужасно неудачно, — продолжала Патриция. — Мне он интеллигентным казался — образованный, начи­танный. Обворожил меня, неопытную девочку... Я ему с первого взгляда приглянулась, оказывается... Тебе же известно, Кончетина, из какой я семьи, какие у меня ро­дители. Знала бы, как он себя вел, войдя в наш дом... Когда садился за стол, мы тряслись от страха — требо­вал подавать ему на роскошной вышитой скатерти и дю­жину шелковых салфеток класть для него, говорил — я интеллигент. И я принимала его за интеллигента. После обеда на скатерть красное вино капал, чтобы узнать, не подадут ли ужин на той же скатерти. Доконала меня стирка, Кончетина, без конца меняла ему наволочки, на одну и ту же дважды голову не клал — с вечера вторую подушку клала ему рядом со свежей наволочкой, ночью просыпался и менял, чтобы морщины не появлялись. Ты ведь знаешь, Кончетина, как меня растили, холили, ба­бушка пальцем шевельнуть не давала и страшно пережи­вала: неужели, говорит, для того обучалась играть на лире, чтоб стоять и гладить! Нет, он в самом деле ока­зался деспотом, садистом, а деньги... О деньгах и гово­рить не стоит — в высшем свете вращался, в карты играл, представляешь! Погряз в долгах, и я продавала свои кольца с изумрудами и выручала его, а что мне бы­ло делать, на хлеб, поверишь, на хлеб ни разу не дал де­нег. Он был просто злодеем, негодяем, а я за интелли­гента принимала. Когда я была в положении, а в кухне, скажем, виноград лежал на столе и мне очень хотелось его — я же в положении была, — не смела сказать, не сме­ла войти в кухню.

— Почему?

— Не знаю. Он так себя вел, а я-то за интеллигента его принимала. Окрутил меня, я же не собиралась за­муж... Он и сейчас еще завораживает меня при встрече, и я убегаю, а то опять потеряю голову и сойдусь с ним, а быть его женой — ужасно... Домой приходил в два часа ночи, а то и вовсе не являлся, уверял, будто мама его не засыпает, пока он не убаюкает ее и не облобызает руку, а сам, оказывается, к скверным женщинам ходил, пред­ставляете, какая мерзость!

Тулио самодовольно оскалился, развалясь на ковре, забарабанил пальцами по колену.

— Я ни о чем не догадывалась, наивная, а он бессо­вестно обманывал меня... Глупая, интеллигентом его считала. Женщинам почему-то нравятся подобные типы, представляете? И мне вот понравился... А знаете, сколь­ко ему было лет? И сейчас толком не знаю. Когда совер­шила глупость вышла за него, уверял, что ему три­дцать два, не станешь ведь свидетелей требовать, повери­ла, а ему сорок один оказалось, нет, он действительно околдовал, какие-то чары применил, зачем бы иначе по­шла за него, я совсем не собиралась замуж, предста­вляешь, моя...

— Кончетина.

— Кончетина, на что он меня обрек...

— Ах мерзавец...

— Именно, моя Кончетина, а я его за...

«Женщине надо быть глупой, — подумал восхи­щенный Патрицией Тулио. — Ничто не красит ее больше глупости, до чего хороша...»

— Пойду, моя Кончетина, мне еще с малышкой гу­лять, боюсь — проснулась.

— У тебя ребенок есть?

— Да, девочка трех лет, чудесная. — У Патриции на глазах блеснули слезы.

— Всего хорошего, милая.

— Извините, одну минуточку. — Цилио привстал. — Неужели вправду был таким зверем, что вы даже ян­тарный виноград не могли поесть — вы, прекрасное су­щество, к тому же, к то-ому же в то-ом вашем положении?

— В каком положении?

— Ну... — глаза у Цилио лукаво взблеснули. — Когда изволили быть в положении... Ах!

— Да, представляете?! Даже в том положении. — Па­триция повернулась к Кончетине: — Славный молодой человек, прекрасный. Кто он?

— Цилио.

— Хорошее имя.

Но так равнодушно, так небрежно сказала, что Цилио предпочел бы получить пощечину, и сел — провожать ее не имело смысла.

— Может, побудешь с нами?

— Нет, Кончетина, мне с девочкой погулять надо, стоит день не вывести на воздух, сразу цвет лица теряет. До свиданья, Кончетина, — и грациозно пошла своей дорогой.

А Тулио проводил ее взглядом, твердо решив кое-что.

Все молчали. Кончетина торжествовала.

— Во чокнутая! — заорал Кумео, и резвые девицы по­катились со смеху.

— А ты не верил, шалунишка мой.

И тут Александро не вытерпел, взял слово:

— Вот что я скажу тебе, Кончетина... Кто из вас был в Калабрии?

Оказалось — никто.

— В Калабрии местность скалистая, земля камени­стая, очень, очень трудно, немыслимо тяжко ее обра­батывать, — начал Александро издалека. — Острым же­лезным ломом приходится долбить ее, каждая пядь дается с мучением, но вот гляжу на тебя, Кончетина, и... ну-ка поверни чуть головку, вот так... вглядываюсь в твою головку и даже через пышную прическу вижу: мозг у тебя утлый, хлипкий, там и сям едва прочерчены извилины, и все же твой хлипкий, зыбкий мозг куда труднее обработать, чем землю Калабрии!

Таким разгневанным его еще не видели.

— Мне и железным ломом не вбить, не вдолбить в ваши головы что-нибудь разумное, а ты, Кончетина, и без того как идиотка хлопаешь глазами, а если тебя еще ломом стукнуть по голове, совсем помешаешься в уме. Как с вами быть?! Слов не разумеете, наставле­ниям не внимаете, в людях не разбираетесь. Что с тобой делать, с какой стороны за тебя взяться, Кончетина, ду­ра, невежа! Как еще оскорбить...

— Сильнее не оскорбишь, Александро. — Тулио при­творно улыбнулся и глумливо добавил: — Смотрите-ка, и гневаться умеет, побирушка.

— От побирушки слышу! — загремел Александро. — Настоящего побирушки и попрошайки! Пошли, угощу тебя шипучим... Где вам знать, где понять, кто стоял перед вами! Будто часто попадается вам такой довер­чивый, чистый человек!

А Кончетина взвилась вдруг, вскочила и топнула ножкой, яростью пылал и Александро, и оба бросали ко­роткие фразы, словно всаживали копье.

— Докажите!

— Что?!

— Что я дура!

— И доказывать нечего!

— А вы попытайтесь!

— Попытаться?

— Да!

— Доказательства жаждешь?

— Именно!

— Изволь, любуйся!

И прогремел:

— Встань, Кумео!!!


ЭХ, ПЕРЕМЕНЫ... | Одарю тебя трижды (Одеяние Первое) | НЕВЗРАЧНЫЙ КИРПИЧНЫЙ ДОМИК