home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ЛЕТНИЕ ИГРЫ


— На какой день назначим? — вопросил общество Дуилио. — Не провести ли завтра — погодные условия благоприятствуют летним играм... Перестань, Уго.

Юный безумец упрямо грозил поглощенному соб­ственным красноречием Дуилио: «Красная кровь на зе­леной траве...» А тот разглагольствовал:

— Однако полагаю, что послезавтра предпочтитель­ней всего, пусть радуют всех звенящий смех девушек и сияющие улыбки юношей.

— Да, пожалуй, послезавтра! Истинно разумное ре­шение, — молвил Винсенте, застегнувший воротничок.

— Закаливание тела — средство бесперебойного снаб­жения мозга все новыми и новыми жизненными сила­ми, — отметил Дуилио, такой, каким был. — А это по­истине хорошо. Великолепная была свадьба!

— Да, да!

— Еще бы!

— Что за вино! А поросята!

— А куда делся тот человек?

— Кто? Беззубый? Переехал куда-то.

— И оставил их одних в кирпичном доме? Почему он у них некрашеный? Теперь-то покрасят, верно... в ро­зовый цвет. Денег у Доменико навалом.

— Нет, не в деньгах дело... Деньги и у них были, не хотели красить.

— А нервы ему понадобятся будь здоров — день и ночь слушать ее игру.

— Не до игры будет, сами понимаете — молодой муж...

— Прямо в глотку всажу тебе, Дуилио, в кадык твой, что ходуном ходит, когда ешь, — говорил Уго, и в глазах его извивались давние их обитатели — серо-зеленые рыб­ки. — Разговаривай тогда с дырявым горлом.

— Перестань, Уго, перестань, уймись, — вразумлял мальчика Дуилио. — Не надоело?

— Какой смысл устраивать игры, — не без горечи ска­зал Цилио. — Все равно Джузеппе всегда будет первым, всех обставит.

— Нет, Цилио, нет, при продуктивной деятельности ума всегда возможно найти остроумный выход из любой ситуации, необходимо лишь напрячь ум... Вот, извольте давайте не засчитывать победы Джузеппе, не принимать их во внимание.

— В порошок нас сотрет!

— А мы тайком, между собой, не скажем ему, что не признаем его побед.

— Хвала тебе, Дуилио!

— Не человек, а мозг сплошной!

— Ум, ум из него прет...

— В эту умную голову и всажу нож, — упрямо шептал обозленный Уго.

— Уймите, наконец, отрока! С ума меня свел!

— Хотя б Доменико появился, мигом смоется.

— Доменико? Да, верно, Уго боится его. А по­чему?

Анна-Мария спала на широкой тахте, свернувшись клубочком, укрывшись тонкой простыней, — в распахну­тое окно веяло летним теплом. Двумя маленькими волнами выгибались плечо и бедро. Как менялась во сне — уносилась в далекую даль, терялась там где-то, так странно менялась, игрой изнуренная, изведенная — обре­тала, казалось, покой. Беспомощно слабая, всегда под­властная звукам далеким, едва засыпала — распускалась отрадно, разгорался как будто тлевший в ней огонек, и на лице проступала улыбка, беспечная, счастьем мер­цавшая, и ревность терзала Доменико — кому-то друго­му улыбалась жена его. Вдвоем они жили, одни они бы­ли в кирпичном некрашеном доме, и все же кто-то еще находился там постоянно, незримо, кто-то другой. Играя, с тем — другим — была Анна-Мария, а когда не играла, к нему же стремилась... Спала сейчас Анна-Мария и плавно блуждала где-то вдали, в лиловых покоях беззаботного сна...

— Или в спину, Дуилио, под лопатку всажу, со спины ближе к сердцу.

— Почем ты знаешь, пацан? — удивился Дуилио, но тут же поправился: — Откуда у этого отрока столь узко­специальные познания?..

— Цыц! — оборвал его Александро.

— Завидуешь, Александро? Завидуешь моей отточен­ной речи! И потому обрываешь мои словесные достиже­ния, обусловленные, с одной стороны, и тем...

— Цыц!

— Убью! Пустите, убью! На «цыц» перешел, слова не удостаивает, до чего обнаглел! Пустите, искромсаю его миланским кинжалом! На куски, на куски изрежу!

— Ты с ума сошел, Дуилио! — всполошилась тетушка Ариадна, хватаясь за сердце. — Совсем как полоумок Уго грозишься!


Смешной и жалкой казалась Анна-Мария, занимаясь стряпней... Мучилась с луком, жгуче слезились глаза и, тщетно пытаясь найти в огромном пучке зелени рехан, виновато взглянула на Доменико, и он, взяв корзину, по­мчался к Артуро, а возвратившись, опешил — Анна-Ма­рия играла, играла волшебница, совсем чужая ему и да­лекая, повелителем звуков ввысь вознесенная, всем ода­ренная, — все он даровал ей, своей владычице: море во мраке зловещем — буйное, ярое, утро росистое, чистое, душу мятежную птицы, и главное — тайны извечные. Играла женщина, чужая, далекая, словно туманом сокрытая, владычица звуков — неукротимых и укрощенных, непокорных и усмиренных; играла женщина, повелева­ла — там, в своем мире, неведомом мире, как смело сту­пала, уверенно, твердо, вольно летала, всемогущая, недо­ступная, как умела скорбеть, на земле трепыхаться и разом вдруг взвиться, в высь устремиться, в беспре­дельную высь, чтобы с той высоты озирать бренный мир!.. Снежные горы, и снежным обвалом в морскую пу­чину рушилась радость!.. И уже из глубин водяная взды­малась громада, и в грозном величии возносилась под самое небо — исполинским цветком — и это она, Анна-Мария... Что за силу таили ее нежные пальцы — могуче когтили блестящие клавиши, грифом, крылами взмахнув­шим, налетали на струны, щипали и били смычком, как хлыстом, — неужто она была слабой, бессильной... И вдруг — поразительно! — становилась мягкой и неж­ной, и невинный младенец сопел уже в комнате, и ребе­нок носился в граве... И голос былинки, самый блеклый из звуков, едва уловимый, невнятный — выпрямлялась, ка­залось, травинка, зазябшая, грелась, тянулась на солн­це, — о тепло, благодать, благодатное солнце, свет и воз­дух, счастье безмерное... Безгрешные стойкие травы... Полный колодец, до краев переполненный, и луна на по­верхности — привычная, давняя... И в огромной мрачной пещере звуки шагов — бьются о замшелые стены, об осклизлые камни, и страх одноглазый — еще до ро­жденья... и чье-то рыданье, бессильно, в отчаянье уро­нившего голову нам на плечо, равнодушное, а он, упорный, несокрушимый, — где-то вдали, дожидается преданно, но кто он, откуда, или — она?.. Сколько мам, матерей существует на свете, а она — снова плачет, и снова солнце и свет, снова счастье — воздух, вода и со­сновая роща, чудесно, — и ленивая дрема, эта милость безбрежная, нежная, как младенца ступня, все это — зву­ки, звук и улыбка... Играла женщина, красивая женщина, чужая, всем своим существом другому отдавшись, друго­му, и хорошо, что растерянный странник со спины ее ви­дел... Но мы, я и вы, двое бродяг, которых в Краса-горо­де назвали негодниками; мы-то ведь знаем, на кого взирала сомкнувшая веки, кому улыбалась волшебнопалая... Возмущенный, Доменико швырнул с до­сады корзину, и Анна-Мария, вздрогнув от глухого уда­ра, обернулась испуганно, а красное сочное яблоко катилось по полу в дальний угол, простое яблоко...

— Ныне, когда уже повеяло-подступило дыханье лет­них игр и сегодня, именно в этот самый день, начинают­ся летние игры, считаю необходимым напомнить об огромной заслуге, которая по стопам сопутствует им, летним играм, — вещал с пригорка Дуилио, такой, каким был. — Что другое, если не игры, доставляет мозгу все новые и новые жизненные силы?! Победит тот, кто целе­направленной тренировкой вдохнет жизнь в мышцы своих рук-ног... Сначала посостязайтесь в беге, мои ра­зумные, пробегите отсюда вон до того дерева, коснитесь рукой и, обежав, вернитесь назад, понятно? Вопросы есть?..

— Сеньор Дуилио, дерево справа обежать или слева?

— Все равно. Впрочем, нет, слева. Есть еще вопросы?

— Какой рукой коснуться дерева?

— Какой? Правой. Есть еще вопросы?

— Есть. Почему твой сын без конца в Камору тас­кается, если ты честный человек? — спросил Александро.

— При чем тут мой сын?! — завопил Дуилио. — Во-первых, у него друзья детства в Каморе, а это исключи­тельно благородное, святое чувство, чрезвычайно способ­ствующее облагораживанию отношений между людьми, что... Это первое. А во-вторых... это раз...

— Хватит, хватит, — оборвал его Александро. — Цыц!

Как любил ее Доменико... Уже издали готов был при­ласкать, погладить по волосам и дорогу перед ней очистить ладонями — у любви были длинные мягкие руки.

— Нет ли сестры... у тебя, Анна-Мария?

— Нет.

— И не было?

— Нет. Я одна.

— Да, верно, одна, — улыбался он. — Странно... где-то, когда-то...

— Что...

— Будто встречалась мне...

Улыбалась задумчиво. Возвышенная простота — выс­шая красота. Где-то видел ее...

Доменико присаживался к ней и скованными невыра­зимой любовью пальцами приглаживал ей волосы, по­правлял на виске волной наползавшую прядь, обнимал за плечи и целовал ее в щеку. Замирала, теряясь, Анна-Мария.

— Победил Джузеппе, — отметил Дуилио, подмигнув Винсенте. — Первый приз заслужил наш Джузеппино. Брависсимо, браво!.. И в прыжках в длину, как и в беге, он показал завидные результаты — ровно сорок девять вершков.

Но когда играла... Рано утром сквозь сон доносились до него звуки — речь властителя, и в полусне душа его полнилась счастьем, но по том пробуждался внезапно, охва­ченный ревносгыо, гневом, — кто же был, кто, наконец, этот настырный повелитель Анны-Марии, этот третий, незримый, более мужа любимый, более жизни же­ланный? Но когда он входил в ее заветную комнату, Ан­на-Мария, будто застигли врасплох, уличили, обрывала игру, опускала глаза виновато. И Доменико, огорченный, смущенный, откинув ей голову, пытался в глаза загля­нуть, но Анна-Мария отводила взгляд, и тогда Домени­ко обнимал ее крепко-крепко, прижимал к себе, целовал в глаза, к горлу подкатывал ком, сердце больно сжима­лось, он целовал ее в шею и чувствовал — отогревалась она душой, благодарная, ждущая; и, гордый, довольный собой, он жаждал увидеть на глазах ее слезы, заглядывал в них и... нет, все такой же чужою была, отдавшись другому... совсем другому!

Но печальны были звуки, настигавшие его на улице, звуки властителя, одержавшего верх.

— И в этом виде игр победил всеми признанный Джузеппе, слава ему! А ты почему не метал, Дино, что с тобой случилось?

— Желудок болит очень... сеньор Дуилио.

— Что болит? — навострил уши Джузеппе.

— Желудок.

— Давно?

— Так, месяца два.

— И не тренируешься?

— Какая тренировка, еле на ногах стою.

И тут Джузеппе, вспомнив, что Дино четырежды про­учил его, уточнил:

— Не врешь?

— Страшно болит, воду и то не могу пить. — Дино согнулся в три погибели, схватился руками за живот.

— Как ты посмел в тот день у Артуро, а!

— Ладно, Джузеппе, — жалобно сказал Дино. — Рас­квитались бы со мной, когда здоров был. Какая честь избить больного, это недостойно мужчины.

— Я превзошел всех в беге, прыжках, в поднятии тя­жестей, э-э... в метании. Превзошел?!

— Да, но...

— Кому нокаешь, сопляк!

И Джузеппе развернулся, размахнулся своей могучей десницей, но грохота не последовало. Он раздался тогда, когда Дино, ловко увернувшись, легонько взмахнул рукой.

— Попался! Поверил! Ни черта у меня не болит! — ве­село сказал Дино распластанному на земле Джузеппе.

Но его не слышали, суматошно восклицали:

— Скорее воды!.. Помогите ему, воды!..

Сначала побрызгали на него обычной водой, потом побежали в лавку за розовой водой, потом принесли красную, наконец — зеленую, в конце концов послали Ку­мео за желтой, но он выпил ее по дороге; пытались даже шипучим привести в чувство — все было тщетным, и Ар­туро убежденно сказал свое: «Я знаю, что ему поможет, пропустите» — и потрепал Джузеппе по щеке; тот не мешкая влепил ему затрещину, и пока приводили в чув­ство Артуро и успокаивали юного Джанджакомо, прибе­жавшего с криком: «Папуля, кормилец!», Дино стал над голиафом, нелепо присевшим на земле, и спросил:

— Кто победил в беге?

— Я, сеньор, — пристыженно ответил Джузеппе.

— В поднятии тяжести?

— Я, сеньор Дино.

— А в прыжках и в метании?

— Я.

— Так вот, заруби на носу: бег, прыжки, метание — не драка, и, представь себе, даже кулачный бой и борь­ба — не драка, — сказал Дино и хитро улыбнулся. — Дра­ка — со-овсем другая штука, пташка.

— Знаю.

— Еще бы не знать!

— Почему именно сейчас вздумалось вам ссориться, скандалить при чужестранцах, опозорили нас, стыд и по­зор вам!

— Какие иностранцы?

— Два путешественника, грузины.

— Откуда они?

— Есть такой народ... Жаль, языка их не знаю. Про­шу прощения, грузины, но... вам нравится наш город?

Первый грузин ничего не понял, передернул плечами, повернулся к другому:

— Mi sembro che i appartamenti[2].

А второй грузин заключил:

— Vale a dire avevano i grandi temperamenti[3].

— Кто они такие? — заинтересовался приведенный в чувство Артуро.

— Путешественники, что-то зарисовывают на улице.

— А внешне похожи на нас.

— Все мы дети Адама.

— Интересно, у них такой же богатый язык, как и у нас... — сказал Александро. — Вот у нас, возьмите, к примеру, слово «целовать» — сколько еще других слов по-разному обозначают то же самое? — и обратился к путешественникам:

— Как сказать «целовать», а, грузин? — и сам поцело­вал воздух.

— Beh, che vogliano...— удивился первый грузин, — Mi chiamo Hainrich, mio amico — Dragomiro[4].

— Всего двумя словами, оказывается, — сделал вывод Александро. — А у нас, ха-а, вон сколько слов...

— Сколько все-таки?.. — спросил Дуилио.

— Сколько... Да не знаю, как только не говорят — це­ловать, лобзать, прикладываться, запечатлеть поцелуй, припасть к устам, чмокать, лизать...

— Обслюнявить, подсказал Кумео.

— Фу, и где у этой Кончетины глаза были, с та­ким... — поморщился Александро.


Доменико осторожно ходил на цыпочках по главной комнате неказистого кирпичного домика, по той са­мой — полной инструментов. Сколько было их там, столько разных... Анна-Мария ушла за покупками, ушла удрученная — покупать не умела, не могла торговаться, что просили, то и платила, только вот грошей не отлича­ла от драхмы... Не было Анны-Марии, и Доменико, поль­зуясь моментом, упрямо выискивал среди инструмен­тов примолкшую душу властителя звуков — неуловимого врага своего. Солнечным днем в затемненной ставнями комнате искал он ощупью, шарил рукою, но тщетно, од­нако чувствовал — музыка всюду была здесь, всюду ца­рил властитель, высокомерно молчащий, таинственно.. Коснулся рукой инструмента во мраке и замер в трево­ге : что-то кольнуло в самое сердце, показалось — услы­шал сокрытое, смутное... Осторожно достал из футляра незнакомый предмет — длинный, со струнами — и прило­жил к нему ухо: слышалось что-то, внятное избранным, ему ж — непонятное; поколебался и тронул несмело тон­кую струну... Она откликнулась слабеньким звоном. И этот звук, так неумело им извлеченный, был звуком властителя, но только прахом, всего лишь прахом у ног всесильного... А звуки, дарованные Анне-Марии, истор­гались из души его, таились в безбрежной душе властителя; Анна-Мария была избранницей, высоко вознесен­ной, и Доменико, муж ее, своей причастностью к ней подбодренный, на миг осчастливленный звуком нич­тожным, неумело, неловко трогал сокровища в главной комнате неказистого домика, в темной комнате...

— Нам следует многому учиться у древних римлян,— изрек Дуилио, такой, каким был. — Наш светлый ум и наши целеустремления вместе являются той житницей, которая должна прокормить славных каморцев... извини­те, славных краса-горожан, — тут Александро вырази­тельно кашлянул. — Вот почему она в такой мере дорога, однако корм для мудрости мы должны черпать не толь­ко из личной житницы, но и из неохватной, необъятной житницы древних римлян.

— Чем черпать, не твоей ли шапкой? — съехидничал Александро.

Но Дуилио почему-то не обиделся, — наоборот, ра­достно согласился.

— Хотя бы, мой Александро, хотя бы...

— Ах, расскажите нам что-либо из жизни древних рим­лян, — умоляюще сказала тетушка Ариадна, и ее чинно поддержал сеньор Джулио. — Просим, Дуилио, расскажи­те, пожалуйста, мы слушаем вас.

— У одного римлянина был сокол с распростертыми крыльями, — так начал Дуилио. — Имя не имеет значе­ния...

— Имя сокола?

— Нет, римлянина. Почтенный старец много сил вкладывал в дело по уходу за соколом, и ему же принад­лежит значительная заслуга в деле быстрого лёта сокола. Он весьма любил маленького изящного сокола, сокол стремительно, как орел, ловил для него перепелов, зай­чат, куропаток и тысячу другой снеди, провианта. А ког­да сокол по причине старости утерял способность ловить вредителей, почтенный римлянин подумал: «Он мне больше не нужен. Но ухаживать за ним надо!» И назначил немощному ежедневный корм, ведь если бы другие соколы проведали о его неблагодарности, о его бессерде­чии, не стали бы служить ему и ловить для него съедоб­ных вредителей. И старый римлянин поистине хоро­шо ухаживал за старым соколом, чтобы видели и знали молодые соколы — не дал кануть в воду заслугам преста­релого сокола, в воду полноводного Тибра...

— Возвышенная история, сеньор, — отметил Винсенте с застегнутым воротничком.

— А ваше мнение каково, Александро? — вежливо по­интересовался Дуилио.

— Мое мнение таково, что самый злой враг не навре­дит тебе так, как ты сам себе навредил, — высказал мысль Александро и пояснил: — За язык тебя не тянули, сидел бы помалкивал... Наград бы лишили, что ли, за молчание...

Юный безумен Уго нашел в роще длинный узкий нож. Запустит в воробья свой деревянный, промахнулся и, нагнувшись поднять, так и застыл — у ног его блестел настоящий нож. Изумленно смотрел Уго на вожде­ленный предмет, который так старательно прятали от него. Юный безумец облизнул губы, завороженно при­стыл глазами к ножу — к настоящему, острому...

Уго казался полным, однако был не столько толст, сколько странно рыхл телом; лицом же походил на кра­сивую женщину лет пятидесяти, но красота эта была омерзительно несуразной для мальчика его лет; серые, косо прорезанные глаза его, невыразимо прекрасные, временами цепенели, застывали, льдисто меркли, а по­том в них, всплеснув хвостами, зловеще взблескивали серые рыбки и, не сумев вырваться из зрачков, иссту­пленно трепыхались.

Уго не сводил с ножа глаз.

Анна-Мария играла... Играла избранница властителя звуков, закрыв глаза, откинув голову, — с улицы через ок­но наблюдал за ней Доменико. Впервые видел он ее за игрой, в ярости следил за лицом жены, изменницы — властитель ласкал ее незримой рукой, нежно гладил по волосам, целовал в уста... Играла женщина... Блаженно сомкнувшая очи, в блаженстве беззвучно стенавшая, Ан­на-Мария, посредница между властителем и инструмен­тами; за свой великий труд, называемый игрой, получи­ла награду — сам властитель ласкал ее, целовал ее в об­наженную шею, и сама она радостно тянулась к власти­телю... Что он увидел! Что он видел! Ошалело спрыгнул с окна, бездумно решив: «К Терезе! К Терезе пойду!» Но вряд ли приняла бы его Тереза, да и сам он не хотел ее, настоящую женщину... И нашел выход своей ярости. «Хорошо же, хорошо, покажу тебе, как изменять...» А она, с шумом распахнув окно, звала: «Доменико, До­менико...» Но он не обернулся. «Погоди, покажу тебе...» И, задыхаясь, разыскал Тулио, «У меня к тебе просьба, поведи меня к скверным женщинам...» — «Вот порадо­вал! Сам хотел пойти — денег нет. У тебя есть?..» — «Да, да».. Он шагал по незнакомой улице и грозился в душе: «Отплачу тебе, ты предпочла мне властителя, а я проме­няю тебя на скверную женщину...» Вошли в какой-то дом. «Ну-ка шипучего, — сразу потребовал Тулио. — Жи­во, живо, двое нас». К ним вышли две женщины. «Зна­комься, Доменико, лучшие скверные женщины — Лаура и Танго». Лаура просияла, льстиво улыбнулась клиентам и разом поникла вдруг, словно задумалась. Танго же­манно пригубила шипучего.

— Какую выберешь, а? — Тулио похлопал его по колену.

Танго показалась ему неприступной, лучше Лауру, более скверную.

— Эту...

— Изволь, — сказал Тулио.

— Меня? — спросила обрадованная Лаура, улыбнув­шись на миг, и снова приняла равнодушный вид.

Доменико сидел смущенный, а Тулио был как рыба в воде. «Молодчага, Доменико!» — похвалил и грянул песню:

Лаура наша славная,

Чим-чаира-раира,

Скверная да славная,

Чим-чан ра-раи ра...

Давай в пляс, в пляс!

Давай-ка попляши!

А потом, когда скиталец остался с Лаурой и не знал, что делать, как с ней быть, женщина возмутилась, оскорбленная:

— Думаешь, мне делать нечего, попусту время тратить... — На ней не было ничего, кроме прозрачного халатика.

Юный безумец Уго спал, держа руку под подушкой. Под подушкой лежал длинный узкий нож, настоящий нож.

И когда ночной страж Леопольдино, стыдясь, вос­кликнул: «Три часа но-очи, в городе все благополу-уч-но-о-о!» —Доменико, терзаясь, вернулся в кирпичный домик. Анна-Мария сидела на тахте, уснула одетая и, хо­тя Доменико вошел осторожно, бесшумно, тотчас откры­ла глаза и встала, пошла навстречу мужу. Какая была, как походила на серну... И обняла Доменико, поцеловала в щеку. Никогда не целовала его первой — почему имен­но теперь, оскверненного, с головы до пят пропитанного Лаурой, целовала в щеки, в лоб, так, как целуют ребенка.

— Прислушайтесь к моим словам, невежды, не­вежды! — с утра гремел Александро. — Не знаете цену борьбе, долгой, разумной, с удачами и поражениями... О, если бы ведали, что значит такая борьба... Нигде не бы­ваете, ничего не видите, не разумеете... Не знаете самой простой истины — где земля сама все родит, где не надо поливать ее, обрабатывать, там люди ленивы, нерадивы, а потому и тупы, тупеют от безделья люди... Видели ли земли, где почти ничего не растет, где день и ночь при­ходится трудиться ради пропитания, видели ли вы вы­росших в тех местах людей — суровых, замкнутых... Но, представьте себе, лучше быть такими, жить на такой зе­мле... Слушайте меня хорошенько! В Калабрии есть де­рево, дающее маленький ароматный плод, в декабре со­зревает — долго зреет, и калабрийцы называют его — папайя. Чтобы посадить это дерево, они ломом вскапы­вают каменистую землю, с силой дробят и крошат камни, горстями собирают поблизости землю — засы­пать корни саженца, издалека носят воду и поливают осторожно, чтобы вода не вымыла землю. Никуда не ве­зут продавать тот плод — плод стольких трудов и забот. Поднимитесь хоть раз в горную Калабрию, понаблюдай­те за калабрийцами, вкусите тот плод, созревший под скупыми лучами солнца, — может, и сами научитесь вы­ращивать... Помните о папайе, не забывайте про нее, как бы трудно вам ни пришлось, — в душе надо сажать и рас­тить это трудное дерево, в ваших каменных душах, — и пригрозил удивленным краса-горожанам, — выращу в кон­це концов вас, как плод папайи.

Уго ходил по улицам, спрятав руку с ножом под ру­башкой, крепко прижав к себе желанный предмет. Лезвие холодило, но Уго в жар кидало от жути... Он всматри­вался в гулявших на улице краса-горожан. Кого? Не это­го ли? И окинул взглядом Александро. Нет, разгневан сейчас... А если всадить нож в Джузеппе с его вздутыми мышцами? Прямо в горло. Нет, Джузеппе его самого придушит, как котенка. Что, если в Антонио? Нет, с ним Винсенте, их двое... Уго не спешил; теперь, когда дошло до дела, он хотел все взвесить, рассчитать... Крепче стис­нул нож, вздрогнул — показалось, что и чужак, Домени­ко, стоит с Винсенте и Джузеппе, а он сторонился его почему-то. Может, Дуилио пырнуть? В живот? Нет, растерзают краса-горожане, кумир их... Тогда Дино? Его, пожалуй, не убьешь — юркий, верткий, самого Джу­зеппе бьет. А Артуро?..

Доменико метался между инструментами.

Нет, за Артуро накажут родичи... А что, если ночного стража?..

В смятении разглядывал Доменико инструменты.

Прирезать Тулио?.. Нет, нельзя, любимец всего горо­да. Крался по улице, согретый холодком ножа, Уго, крался на цыпочках и долго потягивал воздух, раздув ноздри. Может, Цилио? Нет, у него дружки, не спустят, укокошат. Подстеречь Леопольдино... Но он очень осто­рожный, и не увидишь ночью, как он скорчится, как по­льется кровь... Хорошо бы Терезу — красивая, и в ее кри­ке будет особый смак... Но она и кричать не станет, ловкая, смелая, отнимет нож. А Сервилио? Страшно, с Каморой связан, сам проткнет ножом... А если старика какого-нибудь?..

И заползла в свирель, забытую у родника в траве, крохотная змея ииркола чи. Затаилась, свернулась, под­вернула под голову тонюсенький хвостик и повела своим взглядом змеиным по отверстию... Но виновен был Реса...

Уго оставил людную улицу, выбрал тихую, тесную, стал за углом, притаился и, выжидая, боялся дохнуть, но сердце так громко стучало...

Через три улицы с корзинкой в руках шла в его сто­рону Анна-Мария. Изумленно, испуганно, радостно слу­шала новый, дотоле не слышанный звук — под сердцем ее билось сердце ребенка.

Реса, найдя свирель, спрятал за пазухой и пустился домой, напевая беспечно. Рубаха на нем была плотной, и змея, затаившись, своей дожидалась минуты... Но ви­новен был Реса...

Здесь же припал к стене Уго, безумец, прижимал к груди острый нож, он слышал — приближались шаги... Напрасно касался струн Доменико; к его удивлению, ни одна не звучала, какую б ни тронул — не отзыва­лась...

Шла по улице Анна-Мария, властителю звуков вели­кому равная — у себя, в своей комнате, но здесь — беспо­мощно слабая, боязливо пугливая, и еще этот стук со­кровенный под сердцем... За углом, не смея дохнуть, поджидал ее Уго, и запах крови был уже в воздухе, при­торный, терпкий... Реса пел, а потом приложился к сви­рели губами, и змея распрямилась, возбуждаясь лениво, оперлась о запевшее дерево хвостиком, изогнулась слег­ка, вытянув тельце. «Крепость выросла на горе, выросла в понедельный день, опоясалась она стеной, укрылась небом-шапкою, хе-хе-хе-е...» — беспечно пел Реса... Но ви­новен был Реса. По улочке шла уже Анна-Мария, а До­менико в комнате, дома, тщетно щипал беззвучные струны... И трепыхались наивные мошки — жертвы хищных растений... «Ги-ир нугалам, урмах нугалам».. «Мне б такую обнять белотелую, и коснуться губами гру­ди, хе-е-е...» — пропел Реса и снова припал к свирели гу­бами, но виновен был Реса, виновен был и Предводи­тель; терзаемый совестью, забыв о любимом дожде, он метался в шатре, и метался скиталец среди инструмен­тов: почему не звучат, почему он не слышит их звона, не оглох ли? И в отчаянье топнул ногой — стук раздался от­четливый, жертв своих дожидались болотные хищницы, растения-хищники, и дрожал, притаясь за углом, Уго, бе­зумец, охваченный дрожью от звука шагов насторо­женных, окрепли, почуяли кровь — его глаз обитатели, исступленно забились вялые рыбки. Доменико ж так рва­нул струну, так неистово оборвал ее! Зазвенела струна обреченно, выдавая его, обличая, и тогда он расслы­шал... И кинулся прочь, выбежал из дому, а чуть в сто­роне юный безумец лицом к лицу с жертвой набирался сил из испуганных глаз беспомощной женщины-серны, и свалился у ног отца Реса, но виновен был Реса. «Когда не было змеи и не было скорпиона...» — вопил на своем языке исполин, и молила о жалости Анна-Мария взгля­дом прекрасных, косо прорезанных глаз, но мольба под­стегнула юного Уго, безумца, — вскинул руку с ножом и вспомнил — «под лопатку, со спины ближе к сердцу», обошел ее, а Анна-Мария, с ребенком под сердцем, оце­пенела, не шевельнулась, обронила корзину — нет, не от­водите глаз, знаю, вам трудно, да, очень тяжко, но мы, я и вы, бродяги незримые и негодники, по словам краса-горожан, мы же знаем все, знаем, как Уго втянул глубо­ко терпко-приторный воздух, вскинул руку с ножом, юный безумец, и как сильно всадил под лопатку в роще найденный нож... Настоящий... И опрометью кинулся прочь, ошалело, то и дело глядя назад и не видя, что впе­реди, налетел на кого-то, повернул злобно голову и дрог­нул — перед ним стоял Доменико... Оба замерли, изу­мленно смотря друг на друга, а за углом испустила дух Анна-Мария.

Уго в диком страхе рванулся с места, и Доменико, подумав: «Почему он меня избегает?» — тоже понесся дальше, но только в сторону Анны-Марии, и когда нале­тел на нее, упавшую ниц, и когда повернул к себе самую звучную умолкшую струну, оцепенел, потрясенный: была совсем чужой, другому преданной...


НЕВЗРАЧНЫЙ КИРПИЧНЫЙ ДОМИК | Одарю тебя трижды (Одеяние Первое) | В НЕВЕДОМЫЙ ГОРОД, В ПУТЬ...