home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




* * *


— А это кто, дядя Петэ?

— Этот еще ничего, а вон тот, плюгавенький, — упаси бог...

Они шли по Средней Каморе; на окнах, мимо ко­торых шли, шевелились шторы; у одного серого дома играл духовой оркестр, дюжие музыканты извлекали из труб мощные вопли, нещадно молотили по барабану, оглушая улицу, но из дому все же прорывались стоны и крики.

— Делай вид, будто не слышишь, на окна не гляди, тсс... улыбайся, — тихо наставлял Петэ-Петэ-доктор. — Улы­байся, говорю.

Склонивший голову вбок Доменико улыбнулся, как сумел, — от щеки к щеке рубцом обозначилась косая полоска.

— Что там происходило... в том доме, дядя Петэ?

— Избивали кого-то, пытали.

— За что?

— Кто его знает, а оркестр играл, чтоб заглушить крики.

— Зачем?

— Скрыть, что в Каморе применяют пытки... Таковы у них порядки.

— Очень плохо играл оркестр, нестройно.

— Плохие музыканты... Впрочем, говорят, что это музыка будущего.

— Сильно избивают?

— Не очень, только по лицу бьют. Понимаешь, они нарочно дают крикам вырваться, чтоб мы слышали.

— Для чего?.. Не понимаю...

— Видишь ли, настоящих преступников в подземель­ях пытают и, стремясь скрыть это, представляют дело так, будто даже бить запрещено, но кое-кто, дескать, на­рушает закон и избивает тайно, под шум оркестра, чтобы не слышно было, будто не применяют в Каморе пыток, просто бьют иногда незаконно... тьфу, совсем за­путался — ты понял что-нибудь, я, кажется, одни и те же слова повторял...

— Да, не очень понял.

— Эх, я и сам ничего не понимаю, — помрачнел Петэ-доктор. — Я и сам ничего не понимаю, хотя в этом горо­де состарился...

Немного прошли молча.

— А кто живет в том доме?

— В каком? Где избивали?

— Да.

— Никто, Доменико, там учреждение.

— Учреждение? Что это такое?

— Эх, — Петэ-док горько вздохнул. — Не объяснишь тебе все сразу, что тут есть и для чего, — и оживился: — Взгля­ни-ка наверх, в том доме самая старая женщина живет, но она всех называет бабушками, бабками. Сейчас на­чнет расспрашивать о своем внуке.

На открытой веранде, затенив глаза рукой, стояла старушонка.

— Это ты, Петэ-бабушка?

— Я, бабушка.

— Моего Рамунчо не видел?

— Нет, не попадался мне.

— Может, слыхал хотя бы — жениться не надумал?

— Нет, не слыхал, сударыня.

— Славная старуха, — заметил Петэ-доктор, когда они миновали балкон. — Во всем этом районе только нас с ней не трогают, меня потому что врач я, а ее — чтобы люди, глядя на нее, надеялись дожить до преклонных лет.

— И женщин не щадят?

— Что им женщина?!.. — удивился Петэ-доктор. — Ме­жду прочим, детей в самом деле не трогают — до двена­дцати лет. — И добавил: — Если только их родных не об­винят в чем... Не смотри так.

Тесная кривая улочка медленно, тяжко карабкалась в гору. У чугунных ворот Петэ-доктор что-то шепнул на­чальнику охраны, и тот велел одному из подчиненных принести накидки-щиты. И пока Доменико и доктор во­дружали на себя нескладные деревянные сооружения и надежно прикрывали лица железными масками, он не сводил с них глаз, потом приказал открыть ворота, вед­шие вверх, в Нижнюю Камору; ворота скрипуче, тягуче раскрылись. Они неторопливо поднимались по мощенно­му булыжником склону... О как душно было под желез­ной маской, взмок несчастный скиталец, запах пропотев­шего железа бил в нос, ноги налились тяжестью, не двигались. «Улыбайся, Доменико, улыбайся, — шептал Петэ-доктор. — Неважно, что в маске, все равно улыбай­ся...» От булыжника наболели ступни, противно, липко вспотели ладони; сквозь прорези в маске виднелись жи­вописные дома, вроде бы нарядно оживленные, на самом же деле — зловеще безмолвные, подавлявшие, и вдруг что-то вонзилось в накидку-щит с коротким стуком.

— Не бойся, Доменико, — шепнул Петэ-доктор. — Пустяки, пошутил кто-то.

— Нож?!

— Говорю же, пошутили...

Доменико испуганно сжался, покрываясь холодным потом. Тут к ним подошел изысканно одетый мужчина и, радушно улыбаясь, почтительно поклонился Петэ-доктору.

— Как изволите поживать, господин Петэ, долгоздравия великому маршалу.

— Хорошо, мой Габриэл, как вы, многоздравия вели­кому маршалу...

— Спасибо, ничего, не жалуюсь, благоздравия вели­кому маршалу, весь в заботах о детях, лелею их, огра­ждаю от скверны, вокруг столько трагического, что ом­рачает их нежные души. Сразу узнал вас, несмотря на маску. А этот молодой человек, надо думать, ваш славный помощник, мой господин?

— Да, Габриэл.

— Если не имеете ничего против, господин Петэ, оставьте здесь ваши накидки-щиты, измучились, вероят­но, в них. Здесь не столь уж опасно.

— Разумеется, Габриэл! Прямо тут оставить?

— Естественно, я присмотрю за ними, если доверите и позволите.

— Как ты можешь, Габриэл, кому ж еще доверять, как не тебе...

Успокоился Доменико, бальзамом лилась на душу вежливая речь каморца, и едва они отошли, тихо сказал:

— Петэ-доктор, он из числа хороших нижнекаморцев, да?

Доктор долго не отвечал, потом обернулся, дружески помахал оставшемуся далеко позади Габриэлу и торо­пливо зашептал:

— Ты в уме, Доменико! В Нижней Каморе одни бан­диты, а он худший из них, одному Ригоберто уступает. Не суди по речи, чем вежливее речь каморца, тем он опасней.

— Странно...

— Ничего странного, мой мальчик, бандиты хорошо устраиваются в жизни, довольны, вот и вежливы. Есть здесь несколько порядочных человек из разоренных ари­стократических семей, которых сначала в Верхней Камо­ре обобрали, потом здесь, в страшной нужде живут и при всей своей воспитанности ругаются безбожно. Тебя поразила вежливость этого типа, а посмели бы мы не снять накидки-щиты, придушил бы нас и такую б извер­гал ругань!

— Он... Он способен ругаться?..

— Горе ты мое! Способен, еще как. Уши вянут, когда слушаешь!

— Выходит, кто говорит вежливо, тот хуже того, кто бранится. Значит, надо доверяться тем, кто груб?

— Нет, что ты, Доменико... Иной мерзавец нарочно ругается, прикидывается интеллигентом...

— А-а...

Перед глазами Доменико маячил изысканно веж­ливый каморец — не верилось никак, что тот...

— Он швырнул в меня нож?

— Нет, нет... До этого не унизится — он птица высо­кого полета... — И оборвал себя, чувствовалось, как на­пряглось в нем все. — Пришли. Нам в этот дом. Улыб­нись. Доменико... — И пропел: — Семьсот четыре бу-удет семьсооот одиин...

Поздно ночью, когда канудосцы, возведя еще один глиняный дом, любовались им, безмолвно белевшим во мраке, конселейро протянул великому вакейро милосерд­но мерцавшую свечку: «На, Зе, войди...» И Зе со свечой в руке, с малым трепетным светом, таинственно выя­влявшим из мрака все и вся, тихо прошел мимо улыбав­шегося Мануэло Косты, сурово довольного Жоао, Иносенсио, зачарованного всем Рохаса, застывших во тьме Грегорио Пачеко и Сенобио Льосы, Авелино и многих, многих других, свет проплыл по лицам людей, в роще тихо фыркали лошади — те двенадцать, что достались от каморцев, а великий вакейро со светом в руке шел с же­ной и детьми сквозь тьму, не без робости задержался на миг у входа в дом, крохотное пламя чуть отклонилось в сторону, и неясный трепетный свет упал на дальнюю стену, скользнул вниз. Зе сделал шаг к порогу и подтолк­нул легонько Мариам, опустившую руки на плечи де­тей.

И наполнился жизнью белый ваш дом, Зе, ваше жилье, озарился светом мирный дом, чистый, про­хладный...

Дети спали, тихо посапывали. Мариам и Зе не дыша смотрели на колеблемое пламечко свечи, прикрепленной к стене, — дом наполнен был неясным гулом прохладной реки; а когда свечка истаяла, вздрогнул Зе — как случи­лось с ним, с первым вакейро! — съежился в кромешной тьме, слыша лишь голос реки. Нет, не хотел одиноче­ства, мрака и, вытянув руку, ступил шаг, другой, ища живое, теплое. Незряче, осторожно переступал в темной тишине, напряженный, дрожащий, словно в ознобе, и слышал шорох других шагов, упрямо ищущих: вытя­нув руки впотьмах, оба кружились по комнате, шарили, и знакомая рука коснулась плеча, замер он, а потом — прижал к груди, обнял прохладную, подобно их дому, Мариам... Отогревалась щедрая душа Зе, а Мариам, вы­тянувшись на носках, шептала: «Зе... муж мой, Зе». Па­стух же, молчаливый, не находил что сказать — мало, мало было сейчас слова «ромашка», что могло оно вы­разить! — душа его пела, пусть тихо, чуть слышно, — в этих стенах, прохладных, высоких, — свободной была душа!..

— Давно болен? — спросил Петэ-доктор, беря у До­менико сумку с лекарствами.

На всех стенах висели шторы с расшитыми глазами-щелочками... Больной лежал на тахте посреди комнаты, покрытый одной лишь простыней, на лбу у него было влажное полотенце, время от времени он тихо постаны­вал. Родные, пятеро мужчин, обступив тахту, озабоченно смотрели на больного, но внимание их явно было прико­вано к чему-то другому, каждый из них всем существом следил за чем-то, даже тот, что отвечал доктору, дели­катно прижав руки к груди, в мыслях занят был совсем иным.

— С ночи, господин Петэ, вчера весь день был здо­ров, так здоров, завистник позеленел бы с досады, а по­том, вижу, стонет, милостивый государь.

И этот каморец говорил вежливо.

— Я спросил его: что с тобой, что у тебя болит, гово­рю, что беспокоит, долгоденствия, говорю, великому маршалу, — начал рассказывать другой родич больного, косой, скользнув по Петэ-доктору своим неопреде­ленным взглядом. — Слова молвить не может, предста­вляете?! Нижайше молили сказать хоть словечко, но он звука не проронил, и можно ли было порицать его за это! Сейчас он еще ничего, хоть и бледный, без кровинки в лице, а вчера вечером, то есть ночью, позеленел, сударь мой, как луговая трава! Не спорю, прекрасен цвет природы, но для лица, на лице! О нет, мой су­дарь...

О, и этот, и этот говорил вежливо.

— Спасите нам его, господии Петэ, спасите, ради все­го святого, — взмолился третий, всем своим фальшивым существом лихорадочно следя за чем-то позади себя, и говорил машинально. — К тому же, в гостях был и... Вам известны правы нашего города... Кого убедишь, что его не отравили, и даже если своей смертью умрет — ти­хо, мирно, все равно снесут нам головы, придушат. По­могите, Петэ-доктор, постарайтесь, умоляю, не пожалей­те для нас ваших обширных, всемерных знаний, осча­стливьте плодами вашей учености.

О, и этот говорил вежливо...

Петэ-доктор проверил у больного пульс и недоуменно раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но косой показал ему кулак и, направив в сторону свирепый косой взгляд, вкрадчиво спросил:

— Безнадежен, господин Петэ?

— Не знаю... Трудно пока сказать.

— Помогите ему как-нибудь, господин Петэ, — сказал четвертый из родственников, прохаживаясь вокруг тахты. — Помогите и считайте нас своими рабами.

Эх, и этот был непривычно вежлив... Хотя бы один выбранился!

— Будете давать это лекарство каждые два часа и... — начал Петэ-доктор, но косой засвистел вдруг — дико, протяжно.

Взвилась штора, и к больному рванулся человек с за­несенным ножом, однако пять умело брошенных ножей разом проткнули ему горло. Неизвестный рухнул, метнув в одного из своих убийц безмерно изумленный, осу­ждающий, уже угасавший взгляд, а они, нижнекаморцы, деловито склонившись, исступленно всаживали в него ножи, причем косой между двумя ударами мимоходом, незаметно проткнул горло и одному из соучастников, и тот тоже медленно, грузно плюхнулся на пол, а косой вскричал:

— Человека нам убил! — и полоснул ножом убитого по глазам. — Подлец, мерзавец, человека нам убил!

И, пылая местью, они бешено кололи ножами убитого первым, давно бездыханного, украдкой, воровато по­глядывая на мертвого сообщника, — остывал тот, коче­нел... А они все дырявили тело ножами, и Петэ-доктор осторожно заметил: «Не стоит зря тратить силы, хватит, умер уже...»

— Ничего, ничего, — сказал больной, неожиданно при сев в постели. — Очень правильно поступают, господин Петэ. Если жив еще, добьют — человека убил нам, — а ес­ли мертв, так ему и не больно, стерпит.

— Выблядок, сын потаскухи, человека загубил, — сму­щенно посетовал косой.

А больной встал, сочувственно уставился на мертвого сообщника — скорбно, но лгал, лицемерил.

— Самых ценных людей теряем... — молвил он, сокру­шаясь.

Нижнекаморский головорез был, бандит из банди­тов — Ригоберто...


Как было вырваться, как — из тьмы, из глухого про­тяжного звона... Выбраться, выбраться, но как... Скалу прорезала тесная расселина, над ней светлел мир — не для него... Надо выбраться, вылезти как-нибудь... Снача­ла просунул руку, прижался щекой к туго взбухшему му­скулу, подтянулся Зе, подобрался, увы, не втиснулся в уз­кую щель, подался назад, но и это далось с трудом, ободрала плечо обхватившая его скала. Зе сжался, не­щадно стиснутый, медленно сполз, и что-то страшное, непонятное окутало его, лилово-бурое, поволокло вниз; над ним в расселине был мир, беспредельный, озаренный благостным светом... И снова рванулся вверх зажатый скалой вакейро — в округлой щели над ним сияло небо... Камень тяжко, грозно давил, душил... Опустил голову — передохнуть. Как темно было под ним! Не ощутил по­коя, все в нем дрожало, распирало его, разрастался он от света, хоть и закрыл глаза, раздавался вширь... И снова потянулся вверх, упираясь в каменную стену пальцами ног и притиснутыми к бокам локтями, обдирая тело, и по­чти выкарабкался — в каких муках! Сквозь сомкнутые ве­ки проник пепельный, белесый утренний свет... До не­стерпимой боли вжавшись плечом и боком в неумоли­мую, неподатливую стену расселины, вызволил одну руку — с трудом, но вынес наружу... Онемевшими паль­цами хватался он за вольный, вешний воздух, счастливо ласкал невидимый воздух, жмурясь, всему телу давая ощутить блаженную отраду, — как хотелось вырваться, все в нем стремилось вверх, ввысь! Вздрогнул Зе, про­стонал и открыл глаза — он лежал в своем прохладном доме, воздев руку. Вы были в вашем белоглинном доме, Зе, а в дверном проеме синела река, вечно новая, текуче-плавная, водообильная... И великий пастух встал; не опуская руки, вышел наружу — было утро... Дивное было утро, Зе...

— Ничего не понимаю, ничего, Доменико, улыбай­ся, — шепотом напомнил Петэ-доктор, отойдя от дома на безопасное расстояние. — Что они замышляли что-то, это я сразу смекнул, проверив у больного пульс... Странно, очень странно, что Ригоберто принимал участие в этой истории.

— Почему?..

— Потому что не марает рук мелкими делами.

К ним подходил галантный, вежливый Габриэл — ах как он был одет!

— Что нового, Петэ-доктор, все ли хорошо в наших бедных пределах?

— Все, все хорошо, мой Габриэл.

— Приятно слышать. А ваш милый спутник, умеет ли он хранить язык за зубами?

— Не сомневайся, мой Габриэл!

— Слово не птица, знаете ли, — напомнил черня­вый Габриэл, осторожно снимая с плеч длинный золотистый женский волос. — Выпустишь — не пойма­ешь.

— Конечно, мой Габриэл.

— И поговорка: «Знают двое — знают все» — не со­держит истины. Согласны, господин Петэ?

— Да, вы абсолютно правы.

И когда, снова набросив длинные накидки-щиты и надев маски, они отошли от Габриэла подальше, Петэ-доктор сипло проговорил:

— Ничего не понимаю. Не понимаю, кому нужна бы­ла его жизнь...

— Чья жизнь?

— Того, что убили. Безродный был, бедняга, ми­лостыней кормился, его и оплакать некому... Как он ос­мелился поднять руку на Ригоберто... Видимо, не знал, что на тахте Ригоберто лежал... Я и то не сразу догадал­ся, кто изображал больного: усы наклеил, бороду, шрам на лбу прикрыли полотенцем...

— А тот... второй...

— Родич? О, у него обширная родня, вся Камора сой­дется на похороны. А вообще непонятно, как мог чело­век, которому пять ножей всадили в горло, убить кого-то...

— Как?.. Вы не... — изумился Доменико, судорожно глотнув слюну. — Вы не заметили?

— Чего не заметил, Доменико? — Петэ-доктор оста­новился.

Две маски безмолвно и бессмысленно уставились друг на друга.

— Родича больного убил косой каморец — полоснул ножом по горлу.

Петэ-доктор быстро зашагал дальше, шепча:

— Я ничего не слышал, ничего не слышал... Улыб­нись, улыбнись, Доменико, я ничего не слышал...

А потом, когда они сдали накидки-щиты и маски на­чальнику охраны у распахнутых чугунных ворот и ото­шли на безопасное расстояние, доктор сказал:

— Разобрался, кажется, если не во всем, то хотя бы кое в чем. Они не решились прямо свести счеты с роди­чем, остерегаясь последствий, и прикончили его, изобра­зив все так, будто бездомный убил, а бездомного привели убить больного — якобы по поручению Ригоберто или нашего Габриэла. Улыбайся.

— Но его самого зачем убили, он при чем?

— А при том, что у нас, в этом городе, никто никому не доверяет... Наше присутствие они использовали двоя­ко — во-первых, при виде нас бездомный убедился, что ему действительно больного надо убить, с больным лег­ко разделаться; во-вторых, в случае чего нас призовут в свидетели — подтвердить, что их друга убил без­домный.

— В свидетели?!

— А как же?

— А вдруг мы правду скажем, тогда как?

— Ах, Доменико! — доктор испуганно оглянулся. — Никогда впредь не упоминай этого слова здесь, в Камо­ре, да еще всерьез. Улыбайся.

Они шли, думая каждый о своем, и уже доносились нестройные звуки, извлекаемые дюжими, бодрыми музы­кантами из духовых инструментов... Музыка будущего...

— А как хоронят в Каморе?

— Как хоронят?.. Двояко, Доменико. Того бездомно­го, безродного сожгут как преступника, а второго уло­жат в дубовый гроб, предадут земле.

— А если... меня убьют?

— Не бойся, никому тебя в обиду не дам, никому. Ты мне что сын родной... А я всем нужен здесь, они и по-настоящему болеют иногда, не то что сегодня. И я им очень, очень нужен.

— Вы... вы старший брат Александро, да?

— Какого Александро? Пусть меня бросят к жагунсо, если обманываю. Брата у меня не было и нет... Впрочем, возможно, и есть, может быть, отец не дал когда-то где-то маху, но я представления не имею.

— Что такое жагунсо?

— Это особо опасные нижнекаморцы, их держат в одной камере, не кормят.

— А почему их держат в заключении?

— На волю выпускать крайне опасно.

— Неужели они хуже тех, что на свободе?

— Какое сравнение!

— А в заключении на что нужны?

— Устрашать народ. Брр...

— И постоянно держат взаперти?

— Иногда используют их. И не столь уж редко.

— Чем же они кормятся взаперти?

Петэ-доктор с горечью посмотрел на Доменико.

— Подбрасывают им кого-нибудь время от времени.


Было утро... Чудесное было утро. Подняв плечи, Зе шагал через лес, рассветный воздух приятно покалывал, вливался в душу, тихо стояли лошади. Шагал по вольно­му, еще малому Канудосу, сам уже вольный, не совсем еще, правда, но всему окрест хозяин, наравне со всеми, вместе со всеми владевший всем; была у него и река — сложив ладони горстями, блаженно ополоснул лицо и, умиротворенный рекой, жадно вбирал в себя все, чего ка­сался взор, но клочья ночного кошмара мучительно тре­вожили сознание, и Зе обхватил высокое дерево своими железными руками, подобрался, стал подниматься вверх, однако путь преградили ветви; он раздвигал их, нетерпе­ливо нащупывая другие, раза два подтянулся рывком и, почти достигнув верхушки, смущенно опустил голову — выше на ветке стоял веселый вакейро Мануэло Коста, тоже сильно смущенный... Зе стал рядом с приятелем, и оба забыли друг о друге — оба жаждали высоты, и тут, наверху, так дышалось легко! Смотрел Зе, смотрел на сверкавшие белизной кровли домов, с неведомой раньше теплотой взирал он на кровли чужих домов; в поле, склонившись к земле, женщины сажали капусту, а вдали на холме кто-то стоял, вгляделся — узнал Пруденсио. Без братьев был... Невесток с детьми вел с собой. И с других сторон подходили к Канудосу люди, необычно одетые — не сертанцы. Один был с длинным широким мечом... За­скорузлые ладони месили мягкую глину, к реке направ­лялся конселейро; скорбный, в темноразвеваемом одея­нии, Мендес Масиэл шел с неведомой вещью — сетью. Из домов выходили люди, на берегу позади конселейро собрался народ, ожидая чего-то необычного. А Мендес Масиэл со словами: «Еще до вас один человек пустил в реку семь рыб...» — закинул сеть и цепко потянул, отя­желевшую, из воды. Грегорио Пачеко и Сенобио Льоса кинулись помогать — в прозрачной сети серебрились ры­бы....

— Сколько вас всех...

— Шестьдесят восемь, конселейро, — сказал Жоао Абадо.

И конселейро еще дважды закинул сеть, потом отсчи­тал потребное количество рыбы, остальную кинул обрат­но в воду.

— Каждому полагается по одной, — сказал он.— Отныне все будет делиться поровну между всеми — и детьми, и взрослыми.

— А что делают жагунсо с тем... брошенным к ним?

— Сначала убивают.

— А потом?..

— Не знаю... Ничего не знаю, Доменико, — доктор отвел глаза. — Люди много чего говорят, да язык без ко­стей. Поговорим о чем-нибудь другом...

— А кто стоит над этими жагунсо?

— Мичинио, мой Доменико.


В РАЗНЫХ ДОМАХ | Одарю тебя трижды (Одеяние Первое) | ПЕРВЫЙ БОЙ