home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



Как стал Мануэло Коста первым великим канудосцем


Тяжкий дурман не давал Мануэло Косте поднять го­лову, и он бессильно, недоуменно вскидывал взгляд на сидевшего против него Зе — и у того набрякли веки и па­дала голова, он уткнулся подбородком в грудь и, успев отодвинуть тарелку похлебки, стукнулся лбом об стол, впал в мутный сон. И Мануэло обволокло что-то, не да­вавшее открыть глаза, и все же ощутил сквозь дурман — кто-то подобрался к нему сзади, вытащил из-за пояса мачете. «Отой... ди... не то...» — но язык не ворочался, и прямо на тарелку уронил он голову, а еще кто-то лов­ко выудил из его кармана десять последних драхм. Кто это был, что за мерзавец... Потом его вроде бы трясли, все ныло, болело — шея, живот, колени — привязан был к коню, в трех местах стягивали его веревки.

— Как удалось связать?.. — поинтересовался великий маршал, явно довольный.

— На них сразу обратили внимание мои лучшие шпи­ки, грандиссимохалле, — полковник Сезар вытянулся в струнку. — По ночам шлялись, выследили их, когда они тащили ящики с пулями к каатинге, — там они в момент перебросили тяжеленные ящики через заросли и верну­лись в город, зашли в ночную харчевню, а там мой чело­век дал знак старшему повару — подсыпали им в похлеб­ку лошадиную дозу снотворного.

— Сколько денег изъяли?

— Десять драхм, гранд...

— А у торговца?

— Девятьсот девяносто восемь, грандиссимохалле, из них восемь — его, говорит...

— Болван! Дал им возможность на все деньги ску­пить оружие! Не сообразили, что тратят деньги того малого, которого мы дурачком считали, того, что отде­лал нашего человека... как его там...

— Чичио, гранд...

— Который вздул осла Чичио! Это ты отправил его с ним?

— Нет, грандиссимохалле, подобной глупости я не сделал бы, на месте Мичинио я б отправил с ним не ме­нее трех матерых типов.

— Мичинио дал маху? С одним человеком послал?!

— Так точно, грандиссимохалле... Локти кусает те­перь...

— Он — твоя шуйца, твоя левая рука, не так ли?..

Полковник потупился.

— А кто в ответе за неверное действие руки, тебе хо­рошо известно.

Еще ниже уронил полковник обреченную голову.

— Остолоп, болван! — взорвался маршал Бетанкур. — Почему не дали истратить все до последней драхмы — тогда и проследили бы, куда уйдут, узнали бы, где у по­ганцев тайный ход, на кой они нам теперь, спящие... Черта с два добьешься от них чего-нибудь! Знают, от­лично знают, что прикончим их, даже если все выложат, а если погоним их перед собой туда, в момент сгинут под землей, а на другом конце хода и один вонючий па­стух с ружьем задержит целый корпус, и раненые завалят выход... Сучьи дети, так-перетак их... Впрочем... ход, ка­жется, широкий, конь проскочит»... — Маршал призаду­мался. — Возможно, и три лошади проскочат рядком, — предположил он не очень осмысленно и вспомнил о не­домыслии полковника, сурово сдвинул брови. — Пока эти канальи дрыхнут тут, у них там смекнут, что они попа­лись, и усилят внимание, а внимание — предпосылка бди­тельности, а бдительность их мне совершенно ни к чему, слышишь, болван?!

— Я не знал, великий маршал, что у них всего десять драхм осталось, думал, еще не истратили деньги, и нель­зя допускать, чтоб они купили столько оружия, куда б это годилось..

— И я о том толкую, недоумок, как вы дали им ку­пить столько оружия, как проглядели? Накрыли бы сна­чала торговца и вытряхнули из него душу...

— Если истратили б все деньги, не дались бы нам в руки, чем рисковали б, грандис...

— Сцапали б торговца, когда они отправились к каатинге, кретин.

— А мы еще не знали тогда, грандиссимохалле, у ко­го они скупали оружие, понятия не имели...

— Узнали же потом.

— Когда узнали — уже поздно было, грандиссимохал­ле, им уже подсыпали снотворного, когда подсел торго­вец.

— Обождали б, пока подойдет к ним торговец! И во­обще обязаны сразу брать под наблюдение, брать на учет всех неизвестных, шныряющих по городу, весь чуждый, пришлый элемент! Сколько раз таскались они из города к каатинге, пока не перетаскали все оружие — на такую огромную сумму!.. Отвечай!

— Может, их много было сперва... и враз перетащили оружие до каатинги.

— О-о... тупица! Чем больше их было б, тем легче было б обнаружить.

Полковник упрятал голову в плечи, прилип глазами к полу. Маршал передернулся, сунул руку за пазуху и гневно прошелся по комнате.

— Не нравишься ты мне что-то в последнее время, мой Федерико, — маршал чуть-чуть смягчил тон, и ми­шурно блестящий полковник по-собачьи уставился на не­го в ожидании словесной кости-подачки. — Совсем из ума выжил, возясь со всеми своими женщинами, до того оту­пел, что оправдаться не способен, хотя это проще про­стого. Мог бы, скажем, возразить мне, что посылать с этим дурачком трех людей было куда рискованнее, ес­ли б один из трех осволочился и позарился на деньги, потеряв голову, пристукнул бы двух других вместе с ду­рачком, трахнул бы камнем во сне. Сохранись в твоей башке хоть крупица ума, убедил бы меня, что послать дурачка с одним человеком было трижды безопасней, надежней, чем с группой в три человека, согласен, мой полковник?

— Да, грандиссимохалле! — обрадованно воскликнул полковник, позволяя себе чуть выпрямиться.

— Туп ты все-таки, туп! Признаёшь, что среди столь­ких людей у тебя не нашлось и трех надежных, вер­ных?!

В луже сидел полковник, сник.

А великий маршал снова зашагал по комнате, прищу­рив глаза, прикидывая что-то в уме.

— Хорошо, успокойся, Федерико, — смилостивился он наконец. — Как великодушно говаривали древние, что было — то было, пора заняться твоей добычей — преда­дим голодранцев лютой пытке, заставим развязать язы­ки, но сначала применим угрозы, обещания, попробуем добром добиться своего, сладкое слово — великая сила. Пытки озлобляют иных так, что звука из них не выбь­ешь. А пастухи эти — дурачье, по-моему, обведем их во­круг пальца. И перекупщик оружия тут?

— Разумеется, да, конечно, он уже выложил мне все: встречались они в разных местах, по ночам, и, что очень важно и приятно, оказывается, сбагрил им списанные, негодные ружья...

— А разрешение на торговлю оружием было? Что-то не припомню, чтоб я подписывал...

— Да, грандиссимохалле. — Полковник смутился, от­вел глаза.

— Не понял — было или нет разрешение?

— Не было, грандиссимохалле.

— Так вот, Федерико, он тоже совершил преступле­ние, и если мы ничего не добьемся от пастухов добром, то в назидание им торгаша будем пытать у них на глазах.

— Да, грандис...

— Они узнают его — общались с ним, торговались, а видеть муки знакомого особенно мучительно.

— Да, гранди...

— Приведите в чувство мерзавцев этих, время не тер­пит. И перенесите на время в роскошное помещение — в восьмой номер. Как проснутся, накормим вкусно, по­дарим на время что-нибудь ценное, дадим вкусить хоро­шей жизни, а если не соблазнятся — бросим в нижнее по­мещение, там острей почувствуют, от чего отказались, и, надеюсь, образумятся... К каждому приставь по три ис­кусных ножеметателя, слышишь?

— Да, грандиссимохалле.

— Потому что угрозу смерти они должны видеть и во время приятной беседы. Не мешкай, немедленно перенеси обоих в восьмой номер. Будь с ними медото­чив, мой полковник, покажи им и силу свою, и возмож­ность, однако — в меру. Если ничего не добьешься, сооб­щи, когда переведешь их в застенок, сам понаблюдаю за всем тайно. Посмотрим, Федерико, проявишь ли ум, по­старайся выпытать все в восьмом номере.

Полковник, воодушевленный, молодцевато выпятил грудь.

— Есть постараться, грандиссимохалле...

Вечерело. На пригорке стояли две женщины — Мануэла и Мариам, устремив взгляд за лежащую впереди рав­нину, но никто не появлялся. С тех пор как Старый Сан­тос вместе с посланным за ним Иносенсио доставил в Канудос груженую арбу, со стороны каатинги никто не показывался. Две женщины ждали на пригорке. Смерка­лось.

У Мануэлы обрывалось сердце, но рядом с Мариам стеснялась вздыхать, переживать... Мариам стояла, обхватив ребятишек за плечи, — семья ждала Зе Морейру.


Через силу переступил порог ослепительно роскош­ной полутемной комнаты полковник Сезар, приниженно, пристыженно опустил голову. Пальцы маршала Эдмон­до Бетанкура холодно, понимающе забарабанили по подлокотникам кресла.

— Не уломал?

— Нет, гранд...

— Ничего-ничего не добился?

— Ничего-ничего, грандиссимохалле... Невежи, ослы упрямые...

Великий маршал не очень учтиво скинул с ляжек пригревшуюся Аруфу.

— Еда понравилась?..

— И не прикоснулись ни к чему, гранд...

— Побоялись, что отравлена?

— Нет, грандиссимохалле, я сам отведал у них на глазах из каждой тарелки.

Великий маршал спокойно постоял у шторы, оглядел через щелочку-глазок небольшое пространство под ок­ном.

— Сильно изменились в лице, когда намекнул на под­земный проход?

— Притворились, будто смешно им, грандиссимохал­ле... Лицемеры.

— Отвернись к стене.

Великий маршал выдвинул ящик стола, налил на ло­жечку темную жидкость из пузырька, выпил, сказал спокойно:

— Перевести их в застенок. Повернись. Я буду там же, просто одетый, в качестве рядового исполнителя. Усадите их в мягкие кресла, чтоб удобнее было наблю­дать им за муками торговца. Пытать беспощадно — чтоб стены дрожали от воплей. Понятно?!

— Слушаюсь, гранд...

— Иди, приступай.


Меж двумя малышами лежала Мариам; не смыкая глаз, думала о Зе. На подушке Мануэло Косты покои­лась ладонь жены его, Мануэлы, сморил-таки ее сон, — что ж, восемнадцати лет была всего. И точил Пруденсио до блеска наточенный мачете, и в ночной тиши зловеще, свистяще шелестело лезвие его ненасытного оружия. И точило сомнение Жоао Абадо, беспокойно вздрагива­ли во сне канудосцы, снова душил привезенную с собой колоду Сантос, и единственный, кто спал безмятежно, был дон Диего. А меж белоглинными домами медленно, тяжело ходил Мендес Масиэл, мрачный, мрачнее ночи, конселейро канудосцев.


Когда вынесли то, что осталось от торговца ору­жием, полковник обернулся к трем капралам, сидевшим на скамейке у стены, и как бы между прочим, равнодуш­но проговорил: «Что скажете, вакейро, не побеседовать ли теперь с вами?» — и сидевший с правого края скамей­ки капрал, переодетый великий маршал, слегка кивнул. У ног его лежал Кадима, не отрывая клейкого взгляда от двух других побелевших со страха настоящих капра­лов. Ровно, независимо сидели на краешке кресел Зе Мо­рейра и Мануэло Коста, а в двух шагах перед ними ва­лялся якобы случайно оставшийся глаз торговца. Возле своих чудовищных орудий стоя передыхали четыре пала­ча. На затылке держали руки десять лучших телохрани­телей маршала, и каждый бывший там был взят ими на прицел, кроме самого Эдмондо Бетанкура, разумеется.

— Пожалуйста, сударь, извольте, — сказал Мануэло Коста.

Недоуменно посмотрел на него Зе — не знал он и не скоро суждено было узнать, что надумал Мануэло, и удивился еще более, когда Мануэло предложил:

— Вообще-то лучше я сам скажу вам сперва кое-что.

Снова кивнул сидевший справа капрал, но на этот раз поспешно, и полковник воскликнул:

— Пожалуйста!

— Но при нем ничего не скажу, пока не свяжете еще покрепче.

Кровь ударила в голову Зе, так нежданно оскор­бленный ближайшим другом, гневно замахнулся было на подступившего палача, но не позволила цепь — в локтях стягивала руки за спиной.

— Вас, конечно, интересует, как добраться до Канудоса и уничтожить канудосцев, верно? — простодушно спросил Мануэло, но куда наивней ответил полковник:

— Нет, что вы, хотим лишь наставить их на путь ис­тины, исправить хотим. Всего лишь.

— Это хорошо, только я вам ни капли не верю.

У Зе, уже связанного с головы до пят, отлегло немно­го от сердца.

— Ну почему! О, мне не верить! Как можно... — при­кинулся огорченным полковник, но Мануэло оборвал:

— Слушайте, что я вам скажу. Поверите мне, сделае­те по-моему — Канудос будет ваш. Муки злосчастного торговца решили всё, но при стольких людях ничего вам не открою, поэтому прошу — уберите всех их. Будем го­ворить с глазу на глаз, а его, — он указал на Зе, — оставь­те тут, только заткните уши, чтоб ничего не слышал...

— Согласен, останемся одни. — Полковник воодуше­вился и замялся вдруг: — Но... понимаете... как бы выразиться... — И нашелся: — Не могу я один остаться с двумя канудосцами, хотя один из них крепко-накрепко связан, а у другого, то есть у вас, цепью скованы руки, разве что ложку сумеете поднести ко рту, но слыхали, верно, осторожность — не дым, глаз не выест. Двенад­цать ваших всадников одолели бригаду в двести человек, и мне не улыбается быть наедине с вами двумя. Оставлю здесь капрала.

— Идет... Но если не заткнете этому вот уши, слово вакейро, — передумаю.

— Не волнуйся, могу даже отрубить ему уши, а заод­но и голову.

— Нет, нет, он нам понадобится, уши заткните на время.

— Живо подать воск! — заорал полковник.

— Горячий очень, — отозвался один из палачей.

— Что ты там возишься!.. Подуй на него, Самуэлино, остуди малость!

Еще горячим воском, оскверненным духом палача, за­ляпали уши великому вакейро, и с какой ненавистью, с каким омерзением смотрел Зе на разболтавшегося Ма­нуэло, бывшего друга, — уговорились же, если попадутся, звука не проронить.

Остались в застенке вчетвером. Мануэло старался не смотреть на Зе, не замечать молчавшего в углу капрала, уставился на полковника Сезара.

— Слушаю вас, значит, — начал Мануэло. — Чего же­лаете от меня?

— Давайте сразу уговоримся, — с обворожительной улыбкой предложил полковник. — Говорите впрямую, в открытую. Согласны?

— Давайте не туманить, не хитрить, а главное — по­короче. Чего желаете от меня?

— Где подземный ход?

Мануэло якобы призадумался, потом в упор посмо­трел на полковника.

— Хорошо, проведу вас туда. Признаться, не предал бы я так легко Канудос, но вы нашли верный способ по­влиять на меня, не вынесу того, что проделали с торгов­цем... Сломили меня страшные пытки, его вопли... К то­му ж понимаю — обречен Канудос, захватите рано или поздно, сотрете его с лица земли... А главное — пытки, эти страшные оружия пытки... Не вынесу. Знаю, все рав­но убьете меня под конец, а потому оговорим сначала условия, на которых укажу вам ход.

— Давай выкладывай... Прошу вас, изложите.

— Слово истинного вакейро, укажу вам ход, чтоб взять Канудос, но обещайте, как бы ни обернулось дело, не мучить меня этими адскими орудиями, убейте просто, без них.

— Ах что вы, что вы, какая смерть, с какой стати убивать вас!

— Не даете, значит, слова?

Гневно кивнул головой стоявший позади Мануэло ве­ликий маршал-капрал.

— Даю, даю вам слово истинного полковника, хале.

— Отлично, грандхалле, верю вам, но все же... не обижайтесь, поклянитесь.

— Клянусь вам своей целомудренно добродетельной супругой грандхалле Стеллой, — живо дал клятву полков­ник и побагровел, опустил голову и все равно прекрасно чувствовал, каким взглядом сверлил его временный капрал.

Тут и Мануэло вздрогнул, смешался — с каким пре­зрением смотрел на него связанный Зе!

— Хорошо... — Мануэло еле справился с собой. — Что вы знаете о нашем подземном ходе?

— Широкий он — конь проходит! — уверенно ответил полковник.

— И не один! — самодовольно уточнил Мануэло. — Перейдем ко второму условию, полковник... Ваше имя?

— Чикопотамо, — лихо соврал полковник, хватит то­го, что жену назвал настоящим именем, боком ему вышло.

— Сами знаете, Чикопотамо, ничего нет дороже жены и детей. — Мануэло погрустнел. — Детишек у меня трое — три жемчужинки... два мальчугана и девчушка. Ради себя самого, ради спасения своей злосчастной жиз­ни, не стал бы предавать родного города, но семья, сами знаете... Слушайте хорошенько, внимательно, грандхал­ле, если дадите послать одному канудосцу записку и я буду знать, что она наверняка дойдет, со спокойной ду­шой открою эту очень важную для вас тайну.

— Какому канудосцу, что за записку?..

— Шурин у меня есть, брехун, каких свет не видал, вечно поучает, вразумляет, наставляет, умником себя во­ображает, мы его конселейро прозвали — советчиком, значит.

— А как ему передать? Сюда придет?

— Нет, он дома ждет меня или записку. Чуяло серд­це, что сцапают нас в Городе ярмарок, упекут в Камору, попаду к вам в лапы, потому договорился с шурином, что если поймают меня, может, под пытками выколотят из меня тайну, и плохо придется нашим, поэтому пошлю ему тайное письмо — чтоб выбрался с моей семьей из Канудоса.

— А откуда ты знал... почему был уверен, что су­меешь передать записку? — Полковник заподозрил не­ладное, голос его стал угрожающим. — На что надеял­ся?!

— Надеялся на важную тайну, которую могу вам от­крыть, грандхалле.

Мишурный полковник скользнул взглядом в сторону капрала, но колебался и маршал-капрал. Мануэло бес­страстно продолжал:

— Я потому рассчитал все загодя, Чикопотамо, что уверен был — твои люди там же, у каатинги, схватят нас. Как я мог подумать, что вы поставили подкарауливать нас не солдат, а растяп. Почему предаю Канудос, еще раз объясню — не стоять ему, а тайный ход и без меня обнаружите в конце концов, так не лучше ли мне указать его и спасти семью, пока не поздно?! Вот так я рассу­ждал, а смерть торговца под пытками вконец утвердила меня в моем решении, я понял — незачем упорствовать, нет смысла в бесполезном мужестве.

Призадумался полковник Сезар.

— Ну, а как доставить записку твоему шурину?

— В этом-то вся загвоздка, грандхалле. Просить вас отпустить меня ненадолго — предупредить своих, так не отпустите же, не поверите, что я вернусь, сколько бы ни клялся, верно?

— Верно. — И тут полковнику пришла заманчивая мысль: — А если с нашим человеком послать?

— Что вы говорите, Чикопотамо! — засмеялся Ма­нуэло, — Ха, станете печься о моей семье, если укажу проход! Ринетесь к Канудосу, и конец моим, куда им тогда податься?! За дурака меня принимаете, грандхал­ле, как вам пришло такое на ум, не ожидал от вас, грандхалле. Хм, с вашим человеком... — Мануэло оскор­бленно усмехнулся, бормоча: — Нашел дурака, скажи им, где ход, тут же свернут голову.

— Вы же сами просили, лишь бы не под пытками, обычным путем прикончить, пожалуйста, мол... — вроде бы нашелся полковник и осекся — о, как грозно, свирепо и как насмешливо смотрел Эдмондо Бетанкур. Беспечно улыбался Мануэло, веселый пастух.

«Че-е-рт, почему теряюсь при маршале, какой-нибудь сержантик не опростоволосился бы так... Что за прокля­тие, почему тушуюсь при нем...» — тоскливо подумал полковник.

— Может, ошибаюсь, но есть же у меня основание сомневаться... — заметил Мануэло.

— Хорошо, как же все-таки быть? — очнулся от мыс­лей полковник. — Не вижу выхода.

— Выход, по-моему, есть.

— Какой?

— Не сообразите?

— Нет.

— Честное слово?

— Говори же...

— С ним пошлем.

Полковник и временный капрал уставились на Зе.

— Он настоящий олух, — сказал Мануэло, — но как у всякого, и у него есть кое-какие достоинства. Наезд­ник — что надо, простодушный, провести его легче легко­го. Он меня предателем считает, конечно, но я попробую обдурить его, когда очистите ему уши от воска. Отправьте записку с ним и дайте слово, что в пути ничего с ним не сделаете, — подземный ход сегодня же вечером будет в ваших руках.

Маршал Бетанкур поспешил кивнуть.

— Согласен, пусть будет по-вашему, — обещал пол­ковник. — Где записка? Надеюсь, покажете нам?

— Само собой. Сначала дайте бумагу и отодвиньтесь в сторонку, грандхалле, — не люблю, когда стоят над душой.

Полковник скинул со стола на кресло окровавленные орудия пытки. Мануэло присел к столу. Толстая цепь, стягивая локти, не давала высоко поднять руку, и он пригнулся к столу, но не рассчитал и смахнул листок на пол. Полковник стремительно подобрал его и, вежливо протянув Мануэло, отошел подальше, стал возле капра­ла. Мануэло поблагодарил, несколько минут вроде бы писал, сложил лист вчетверо и встал:

— Вот, пожалуйста.

— Можно прочесть?

— Да, посмотрите, лишь бы он, — Мануэло указал на Зе, — не узнал содержания.

Полковник раскрыл лист и удивленно захлопал глаза­ми.

— Что это? Что?..

— Удивляетесь? Это будет знак семье, что надо ухо­дить оттуда, путь свободен, не могу же я прямо напи­сать: «Бегите из Канудоса!» Раз он вернется туда без ме­ня, канудосцы заподозрят неладное, его наверняка обыщут, и записка попадет к Мендесу Масиэлу, тот ни­чего в ней не уразумеет, а конселейро полюбопытничает, полезет со своими советами, заглянет в записку и все поймет. Эх, полковник, полковник... — Мануэло Коста грустно улыбнулся. — По-вашему, я и такой малости не мог предусмотреть? Безмозглым считаете?.. Ну как, от­пустите его с моей запиской?

— Я... я... думаю... не будет... ли... — нелепо мямлил полковник и сообразил: — Как решит великий маршал. Пошлю к нему капрала... Капрал, идите узнайте мнение великого маршала.

— Маршала к маршалу посылаете?! Не распоз­наете в капрале Бетанкура? Это же он! — воскликнул Мануэло.

— Что?!

Оторопел полковник.

— Что ты несешь! С чего взял?!

— Во первых, по тому, как вы держитесь, ясно, что рядом с вами кто-то выше вас, старший над вами,— очень уж скованны, а этот вон, что лежит у ног капрала-маршала, только за двумя другими капралами следил, терзал их глазами — это во-вторых, а сам капрал кивал вам, давая согласие, видел же я краем глаза. А кроме всего, я нарочно обронил листок, и вы, полковник, кину­лись поднимать, а не капрал — простой капрал.

— Но, возможно, он генерал, выше меня по чину... — попытался выкрутиться полковник.

— Да кто не знает, что вы — не по чину — второй че­ловек в Каморе, грандхалле.

— Ты прав, сынок, я Бетанкур, — вступил в разговор великий маршал. — Не стесняйтесь меня, продолжай­те. — И подумал: «Гаденыш, чисто работает...»

— Мы уже договорились с ним, грандиссимохалле, — полковник расправил плечи, — если будет ваше дозволе­ние...

— Не возражаю. Отпустим этого человека, про­ворным кажется парнем, — ласково молвил великий мар­шал. — Но разве не видишь, с каким омерзеньем смотрит он на тебя, сынок. Думаешь, проведешь его, уговоришь выполнить поручение?

— Как-нибудь умаслю, грандиссимохалле, много ли нужно дуралею...

— Как знаешь.

— И еще одно последнее условие, маршал. Как уго­ворю его, все вместе, вчетвером, пойдем в вашу конюш­ню, пусть он сам выберет скакуна, потом откройте ему городские ворота, а минут через десять после того, как он умчится, я буду ваш, грандиссимохалле, с головы до пят, — его и ветер не настигнет тогда. Да, верните ему мачете.

Это условие явно не понравилось маршалу и полков­нику, оба нахмурились.

— Если б не верил вам и не уважал, попросил бы еще хорошего голубя отправить с ним в Канудос и не выдал бы вам тайны, пока голубь не вернулся б. Но я уверен, доберется он до Канудоса, не задержать его вашим рази­ням у каатинги, у него ум весь в руках и ногах, грандиссимохалле.

— Нет, нет, сначала он...

— Молчать! — грубо оборвал маршал и повернулся к Мануэло: — Не будем терять времени, сынок, отпра­вим с ним и голубя.

— Ни к чему, больше времени потеряем, грандисси­мохалле. — Мануэло Коста усмехнулся: — Думаете, не по­нимаю, его убьете, а голубя немного спустя пошлете на­зад, будто из Канудоса летит. Нет, ничего у вас не выйдет. Вы у меня на глазах развяжете ему руки, когда отпустите, и если даже настигнут его в пути и даже смер­тельно ранят, он все равно успеет оторвать голову ваше­му голубю, хале... извините... грандиссимохалле. А мы тут зря прождем голубя назад.

Молчали великий маршал и полковник.

— Не пойму вас! — воскликнул Мануэло. — Ради важ­ной тайны одним олухом поступиться не хотите, одного дурака жалко выпустить из рук, а на кой он вам! Возь­мете Канудос, и опять угодит в ваши лапы, куда денет­ся, вернете себе и его, и коня.

— Когда он вернется в этот ваш город один, там сра­зу смекнут, что тайный ход недолго останется тайным, и усилят охрану у выхода, — вскипел полковник Се­зар. — И десяток ваших людей запросто перебьют всех наших солдат, будь их хоть тысяча, поодиночке пере­стреляют, высунуться из хода не дадут.

Соображение полковника показалось маршалу вес­ким, он испытующе уставился на Мануэло.

— Мне ли вас учить, полковник?! — повысил голос и Мануэло. — Подползете ночью к каатинге и дадите по ней залп из всех тысяч ружей, каатинга пули не задер­жит, как вам известно, и перестреляете охрану; к тому же ход не такой узкий, как вы думаете, шесть всадников проедут рядом. Займете выход, и цельтесь в канудосцев — ружей у вас нет или стрелять не умеете? Один залп — и конец им.

Грандиссимохалле молчал.

— Ладно, не хотите — не надо, — сказал Мануэло, обращаясь к маршалу. — Давайте приступайте к вашим пыткам. От него, — он указал на Зе, — не то что слова, звука не услышите — отлично знаю, но и себя тоже знаю, как бы ни замучили, ничего не услышите, ничего, мой ха­ле. Да, я сказал вам, что хочу избежать пыток, и думал, сговоримся, пожалеете мою семью, — это ж сущий пу­стяк для вас. Не хотите — не надо, посмотрим, какую тайну выколотите из меня, если доведете до отчаяния. — Мануэло яростно сверкнул глазами. — А что мне плевать на пытки, убедитесь сейчас! — Мануэло перегнулся вбок, к сваленным в кресле орудиям пытки, и, приладившись, схватил стянутой цепью рукой какую-то железку, содрал со среднего пальца другой руки ноготь. — Нате гля­дите!

Презренье в глазах связанного Зе сменилось изумле­нием, но полковник и великий маршал все еще колеба­лись.

— Чего стоите, Чикопотамо? — Мануэло гордо вы­прямился. — Зовите палачей. Посмотрим, много ли добь­етесь пытками, ждите — на серебряном подносе препод­несу тайну...

«Выпустить канудосца из застенка живым, невре­димым! Где слыхано — отпускать врага! Что я, ду­рак... — рассуждал маршал Эдмондо Бетанкур. — Но тайный проход под каатингой... Может, яд замедленного действия, нет... не выйдет — в рот ничего не берут... Не­ужели этому болтуну не развяжем языка? Поверить, что под пытками будет молчать? Кажется, тертый калач... Да, похоже, ничего не скажет, — не моргнув выр­вал себе ноготь... А этот связанный, видно, почище него... Но отпустить его в Канудос! Да еще оружие вернуть!»

— Думайте, думайте, великий маршал, — насмешливо улыбнулся Мануэло, — пока вы сомневаетесь, прикиды­ваете в уме, теряете время, там, в Канудосе, веселятся. Знаете, как мы умеем проводить время — песни поем, стихи читаем, в реке купаемся, если охота, по вечерам на гитаре играем, пляшем, барабан рокочет...

У Бетанкура потемнело в глазах.

— Полковник, живо отправляйтесь в конюшню... Впрочем, нет, пока нет, пусть сначала уговорит своего дружка, сам вынешь у него воск из ушей, чтоб этот не успел шепнуть ему чего-нибудь. — Маршал тяжело шел к двери, бледный, удрученный, на ходу бросал указа­ния — А ты, малый, обожающий свою вшивую семью, — он в бешенстве обернулся к Мануэло, — учти, за вашим разговором тайно будут следить полковник и еще не­сколько других людей, только посмей шепнуть этому дерьму, дружку своему, что лишнее или дать какой знак, в адских муках выпустим из тебя кишки, ни на что не посмотрю, плевать хотел и на ход, и на все ваши тайны.

— Давно бы так, грандиссимохалле! — просиял Ма­нуэло. — Теперь я спокоен за семью, другой заботы у ме­ня нет.

— А что, если не уговорит его, грандиссимохалле? — озабоченно заметил полковник Сезар.

Задержался в дверях Эдмондо Бетанкур, смерил взглядом Мануэло, бросил раздраженно:

— Такой-то?! Уговорит, уговорит, хваткий тип...


Безжалостно, нещадно гнал коня лунной ночью Зе, гулко дробили копыта сияющее безмолвие, возмущенная тишина отлетала назад, но копыта все равно успевали на миг прибить ее к месту, так стремительно несся по взбу­дораженному простору первый среди вакейро, и напряга­лась пронзенная звуками даль. В седле был Зе, на коне, и подковы высекали из кремнистой тропки косо хлещу­щие брызги искр, могуче мчался конь, резким пересту­ком отзывалась скованная ночным холодом земля, в Ка­нудос спешил неведомо почему отпущенный пастух, и терзали его подозрения — за пазухой лежала секретная, очень важная якобы записка и жгла ему грудь... Покойно было от в кармане сапога, не ныли больше жи­листые руки, сбросившие цепи, и, весь подавшись вперед, он одинаково легко держал повод и кнут, не уставал в седле пастух, выросший на коне, но хмуро было лицо его, круто ходили желваки, и угрюм был взор, устре­мленный в облитый тусклым, неверным светом про­стор... Дважды удалось ему сменить коня в пути, и без особой задержки — у Города ярмарок приметил группу каморцев верхами, был уже день, и он издали выбрал ко­ня, на ходу скинул ошарашенного седока и перескочил в его седло, а уже у самой каатинги бесшумно подъехал к дозорному, пялившему глаза на грозные заросли, стук­нул по голове и вмиг оказался на его коне, а каатинга развела перед ним ветви-щупальца, откинула их в сторо­ну, и далеко позади остался выбитый из нагретого седла каморец.

Канудоса достиг глубокой ночыо и постеснялся нару­шить покой спящего города, спешился, отпустил взмы­ленного коня, пошел дальше... Тихо ткала монотонный шум река, тихо шагал Зе по пепельно-белому Канудосу мимо замерших глиняных домов...

И мимолетно не посмел глянуть Зе в сторону своей, ожидавшей его хижины, шел прямо к дому конселейро. Дверей в домах не было, и он стал у порога, деликатно кашлянув.

— Ты это, Зе? — спросил спокойный голос.

— Да, я.

— Войди.

Мендес Масиэл зажег лучину, в зыбком свете затрепе­тали неясные тени. И снова обернулся ко входу Мендес Масиэл, затенил глаза рукой.

— Кто там?

— Я, дон Диего.

— Чего ради побеспокоил себя?

— А-а, Зе вернулся... Не ожидал уж его. Вижу, кто-то идет к вам, час поздний... — И вкрадчиво попросил: — Ес­ли не очень помешаю, хотел бы узнать, что там с ними произошло.

— Хорошо, входи. — Мендес Масиэл повернулся к Зе: — Что там с вами случилось? Где Мануэло? Расска­жи все подробно.

А Мануэло успокоился, когда Зе скрылся из глаз, и успокаивал нетерпеливого полковника: «Погоди, Чико­потамо, куда нам спешить, пусть пройдет десять ми­нут», — но полковнику никак не терпелось, и, когда нако­нец весь песок просыпался в десятиминутных песочных часах, он нетерпеливо потянул Мануэло за рукав:

— Пошли.

— Куда?

— Как куда, к каатинге...

— Пешком? — удивился Мануэло. — Далековато.

— Почему пешком... Вон лошади.

— Зачем они нам?

— На чем же поедем, хале?

— А куда нам ехать?

— Как куда, к каатинге.

— Зачем нам к каатинге?

— Разве не там потайной ход?

— Какой еще потайной ход?

... — Потом тот капрал вступил в разговор, — продол­жал Зе. — Не знаю, что он сказал, но полковник поблед­нел, окаменел на месте. И моя злость на Мануэло по­утихла, потому что капрал вышел раздраженный, недо­вольный. Потом полковник вынул у меня из ушей воск, развязал, и когда хлопнул за собой дверью, Мануэло ус­пел подмигнуть мне, почему-то довольный. Я все равно сомневался в нем — мы уговорились молчать, если попа­демся, а у него словоизвержение началось, без умолку болтал с каморцами, в мою сторону смотреть избегал; правда, когда остались с ним наедине, так глянул на ме­ня, что я смутился и сам отвел глаза — не мог до конца поверить ему, хотя и двинуть его ногой по зубам не ре­шился, очень уж странно улыбался. «Если хочешь добра Канудосу, передай эту записку конселейро, — сказал он и протянул мне сложенный листок. — Ответ пришлет с тобой же». Он смотрел открыто, прямо, и я поверил ему. К тому ж вас упомянул... Потом полковник дал мне выбрать коня в большой конюшне. Я сел и поскакал. Не знаю, верно ли поступил... Не было бы подвоха.

— Где записка, покажи.

Зе осторожно достал из-за пазухи сложенный вчетве­ро листок. Мендес Масиэл поднес его к лучине, всмо­трелся в чуть высвеченный лучиной лист, перевернул, подержал и подозвал дона Диего: «Иди, взгляни...» Взор дона Диего с бумаги перешел на Зе, затуманился... Гор­до застыл на пороге конселейро, уставился в ночь.

— А капрал тот не потирал ли руки во время разго­вора? — спросил дон Диего.

— Потирал.

— И за пазуху совал то и дело?

— Да, и дергался.

Переглянулись дон Диего и вошедший в комнату конселейро.

— Говоришь, он дважды упомянул подземный ход?

— Да, дважды.

— Так я и полагал, конселейро, — тихо сказал дон Диего. — Видно, обещал им показать несуществующий тайный ход. Каких бандитов одурачил, да еще в застен­ке! Мало кто способен на это, да еще Зе провел. Мне с моим артистизмом и то вряд ли было бы по силам... Ты читал записку, Зе?

— Нет. Когда расставались, Мануэло взял с меня слово не читать, очень настаивал. — С горечью доба­вил: — Тем двум охотно показал.

Снова переглянулись дон Диего и конселейро.

— Что там, в записке? — вспылил Зе. — Должен же я знать, в конце концов! С какой целью отпустили меня на время!

— Не на время отпустили, успокойся, — мягко про­молвил дон Диего. — Сейчас все поймешь, но сначала скажи: как вы расстались?..

— С кем? С ним?.. — не мог произнести Зе имени побратима.

— Да, с Мануэло.

— Холодно, пожалуй... Когда я садился на коня, по­дошел ко мне, улыбнулся...

— Бесстыдно?

— По-моему, да. Мало того, занес одну руку подаль­ше за спину, чтобы свободней двигать другой, и хоть с трудом, а положил ее мне на плечо, говоря: «По­мнишь, как мы пили с тобой иногда?»

— И опять улыбнулся, да?

— Да, как обычно...

— А ты, Зе? Ты ответил ему улыбкой?

— Нет. Дернул плечом, сбросил руку, потому что я и сейчас не совсем уверен в нем.

— А он обиделся?

— Не знаю, но смотрел и печально, и радостно как-то... — И внезапно заподозрил неладное, вспылил: — Покажите же, наконец, проклятую записку!

Конселейро поднес к нему лучину, тени в комнате встрепенулись, печальная гордость была в глазах его.

— Покажем записку, но возьми себя в руки, крепись, Зе...

Молча протянул Зе руку, предчувствуя недоброе. То­ропливо развернул лист бумаги, приблизил к лучине, и кровь отхлынула от лица — чист был лист, ни знака, ни даже точечки на нем! «Что это... что это значит?» — и разом понял, но дон Диего пояснил ему все же:

— Тебя спасал, Зе.

А там, в Каморе, Мануэло все повторял с веселой упрямостью, глумясь над полковником:

— Какой ход, что еще за ход?!

— Что значит какой! — с таким же упорством доби­вался хода полковник, вспотевший, встрепанный.

— Который ход... — дурачился Мануэло. — Много у нас всяких проходов. Какой вас интересует?

«Куда ты вернешься, подумай, Зе, — дон Диего пре­градил ему дорогу, — в Каморе тебя сразу закуют в цепи, и пальцем не сумеешь тронуть полковника». — «Пропу­сти, я должен пойти», — сурово требовал Зе. «Выслушай, Зе, и тогда ступай». — «Говори скорей». Зе раздраженно переступил с ноги на ногу.

«Но слушай внимательно. Во-первых, вас обоих при­кончат, это вне сомнения, под пытками испустите дух, поскольку никакого тайного хода нет; во-вторых, Мануэ­ло понимал, что здесь, в Канудосе, ты нужен больше других, — жестокая борьба у нас впереди, а ты первый воин, не считая меня. — Зе смерил его пренебрежи­тельным взглядом, но дон Диего невозмутимо продол­жал: — В-третьих, возможно, Мануэло надеется сбежать, когда поведет каморцев к пресловутому ходу, — нырнет в каатингу, и был таков, пусть ищут потом... — Тут дон Диего заметно смутился — прекрасно знал, что Мануэло не подпустят к каатинге, не обвязав вокруг пояса не­сколькими веревками. — А в-четвертых, если вернешься туда, он снова начнет ломать голову, как спасти тебя, тем самым ты помешаешь ему спасти самого себя, пото­му что у этих мерзавцев хватит ума не подпускать к каа­тинге обоих вместе; а в-пятых, думаю... — дон Диего подошел к Зе совсем близко, утешающе опустил руку на плечо, — думаю, его и в живых уже нет, Зе, ты лишь по­радуешь негодяев, ничего другого не достигнешь, поэто­му тебе лучше остаться здесь и отомстить... Тяжелые бои нас ждут. Именно ради этого оставил своих братьев Пруденсио — отомстить».

Поник Зе, бессильным взглядом скользнул в сторону Мендеса Масиэла. И тот медленно, убеждающе наклонил голову, спокойно пояснил: «Человеку куда легче в беде, когда рядом с ним другой, обреченный, подобно ему... А Мануэло, как видишь, Зе, превозмог себя и, предвидя жесточайшие пытки, позаботился о тебе. Потому прибег к обману. Знал, что гордость и благородство не позволят тебе оставить его одного. Очень прошу, не перечеркивай сделанного им добра».

Тихо отвел Зе руку дона Диего, побрел из хижины, подавленный...

— Не бывает так, нет, не бывает, говорю, — неистов­ствовал великий маршал. — Плевал бы он и на семью, и на приятеля... или кто он ему там, если б не надеялся, что помилуем, — такова природа человека, его суть.

— Не знаю, упорствует, грандиссимохалле, не скажу, говорит...

— Скажет, как миленький скажет, полюбуешься. Бу­дет по-нашему, — утешил себя великий маршал. — К самым изощренным пыткам прибегнем, а если умение всех четырех моих искусных палачей ни к чему не приве­дет, то Аруфа тебе поможет, пусть поголодает пока...

— Он и так не притрагивается к еде.

— Об Аруфе говорю, болван, а не о нем... — И снова заходил по комнате, потирая руки. — Так и сказал, зна­чит?!

— Именно так, грандиссимохалле: «Товарища я спас, и ни черта теперь от меня не услышите».

— Чепуха, чушь! Человек он, в конце концов, а чело­веку чужая беда придает силы, и не стал бы поэтому спа­сать приятеля, не помог бы ему вырваться отсюда, не будь причины. В чем-то другом суть, полковник.

— Не знаю, он упорно твердит именно это, а насчет тайного хода отшучивается.

— Очень хорошо! Посмотрим, как будет шутить в руках палачей. Я пойду с тобой. Выходы, полагаю, надежно заперты...

— Так точно, гранд...

— Пошли.

Не раздеваясь повалился Зе на постель, подложив ру­ки под голову, горестно уставился в темный потолок; раздражала ладонь Мариам, нежно лежавшая на его гру­ди, отвернулся к стене. «Не твоя же вина, Зе, — прошеп­тала Мариам, прижимаясь теснее. — Все равно оба поги­бли бы. Что дала б ему твоя смерть? Ничего... Повернись, Зе... А ему от его поступка и правда приба­вилось, как это говорят... чести, благородства и...» — «Оставь меня». Зе встал, улегся в противоположном углу.

— Просил отпустить твоего спутника, сынок, — мы от­пустили, — говорил меж тем маршал Бетанкур Мануэ­ло. — Просил, чтоб он сам выбрал коня, — дали ему вы­брать. Просил минут десять не преследовать его, так полчаса ни одна каналья не поскакала за ним. Записку хотел с ним послать — дали послать. Настоял вернуть — вернули, пошли на все, чего хотел. В конце концов, ты же дал слово, слово истинного вакейро, а те­перь на попятную идешь, не говоришь?

— А что я должен сказать... — пробормотал Мануэло, действительно смущенный.

— Где ход...

— Какой еще ход?! — вскричал Мануэло и покрас­нел.

В глазах помутилось у маршала от ярости, все же взял себя в руки, прикинулся оскорбленным.

— Таково, значит, слово истинного вакейро? Нехоро­шо обманывать, сынок, некрасиво...

— Все он виноват, — Мануэло резко изогнул большой палец в сторону полковника, — Он первым обманул меня, он начал... При вас же было!

— В чем обманул? Скажи — накажу...

— Сказал, что его Чикопотамо звать! Как человека спросил, а он что? Посмеялся надо мной, одурачил! — возмущался Мануэло, притворяясь обиженным. — Разве это хорошо?! Что я ему сделал плохого?!

— Меня правда Чикопотамо звать, — не растерялся полковник Сезар, — свои так называют, честное слово.

— Как же, как же! — усмехнулся Мануэло, изде­ваясь. — Тебя и свои, и чужие называют Федерико.

— Откуда ты знаешь, мое имя? — опешил полковник.

— От одной особы! Она-то уж знала б, если б близ­кие называли тебя Чикопотамо, в близких отношениях была с вами, грандхалле, ближе некуда. Даже о ваших вывертах... простите... своеобразии рассказывала мне, так что как облупленного знаю вас, и через нее мы с ва­ми вроде бы породнились...

— Кто она? Кто такая! — взвился полковник. — Сей­час же говори!

— Ха, чего захотел! Подземного хода не открываю вам, неужто имя женщины назову, хале? Дурно же обо мне думаете! Скажите ему, великий маршал, пусть не вращает так страшенно глазами — боюсь... — заныл Ма­нуэло, будто очень испугался.

— Заткнись, Федерико, и отойди подальше! — при­крикнул великий маршал на полковника.

Полковник притулился в углу, побитой собакой уста­вился на пастуха, но глаза его метали молнии. А Мануэ­ло злорадно сказал:

— Так тебе и надо, чего чикопотамничал?!

— Послушай, сынок, — голос маршала снова был елейным, — не обращай на него внимания, не стоит он этого. Скажи, где ход, или укажи, и отпущу тебя живым, а вместо тех десяти драхм втрое больше получишь, и семью твою...

Но Мануэло надоело дурачиться, оборвал маршала:

— Слова от меня больше не услышишь, и сыном не смей называть, мой отец не был негодяем. Давайте приступайте.

И с презрением кивнул на сваленные в кресле орудия пытки — изогнутые и закрученные иглы, ножницы, изуро­дованное чудовищно железо...

— Увидим, собачий сын, скажешь или нет!

— Увидим, собачье дерьмо, — у Мануэло круто взбух­ли желваки. — Одно увидишь, главарь разбойников-ра­бов, — как умирает свободный вакейро.

— Выходите, живо! — крикнул маршал Бетанкур, соб­ственноручно откидывая занавес, за которым дожида­лись четыре палача, — они выскребли из ушей воск. — Смотрите, чтоб не сразу сдох, мои маэстро, медленно, не спеша, со смаком пытайте... Если не обойдетесь без Аруфы, доложишь мне, полковник, буду в пятом номере. Покажите ему, почем фунт лиха...

Палачи засучили рукава, один даже рубаху скинул. Ухватили Мануэло за руки.

— Хоть семь Аруф напусти, ничего не скажу, ослиное отродье!

— Думаешь, Аруфа мужчина? — Маршал остановился в дверях, сузил глаза, дернулся.

— А что, женщина? Если его, — Мануэло движеньем подбородка указал на полковника, — неплохая, надо ду­мать...

— Увидишь, что это.

— После подлеца вроде тебя никто и ничто меня не удивит! Посмотрим, чего добьешься.

— Посмотрим... Посмотрим! — Маршала трясло от бешенства.

— Посмотрим... Посмотрим! — передразнил Мануэло и, глянув на страшные орудия, содрогнулся, но быстро оправился от страха, вспомнил, что ему нечего выдавать, даже если не выдержит пыток. «Не выдам же того, чего не знаю, чего вообще нет! — И развеселился: — А здоро­во я сообразил, хочу не хочу — стану героем...»

Что и говорить, шутливо мелькнуло у него это слово — «герой».


Ночь выцвела. Страшился утра горестно прикорнув­ший в углу Зе, жаждал темноты и крепко сомкнул веки, но что могло остановить время, задержать рассвет, и, к его отчаянию, мрак даже из комнаты уплывал, зримо распылялся, рассеивался, и тихо, не шевелясь, лежал Зе, первый вакейро, даже дышать остерегался — чужой воз­дух вдыхал, чужую долю, долю Мануэло, так ему пред­ставлялось... Но сон незаметно обволок истерзанное го­речью сознание, и сразу же вновь возникло перед глазами лицо друга — спокойное, честное, грустно улы­бавшееся, радовался он освобождению Зе. Эх, где ему было знать!.. Резким толчком привстал Зе, огляделся, тревожно смотрели на него запавшие глаза которую ночь не спавшей Мариам, в утренних сумерках тускло се­рело ее измученное лицо. «Ложись в постель, ну, про­шу», — взмолилась Мариам, ко Зе не шевельнулся, толь­ко попросил упавшим голосом: «Занавесь одеялом вход и окно чем-нибудь». И снова желанно потемнело в жи­лище, будто опустилась ночь, но во дворе закудахтали куры, и помечтал он о каморском воске — не слышать, никого не слышать, не видеть, даже детей, не есть, не пить, не дышать. «Что ты со мной сделал, Мануэло! Свободу дал обрести?! Нет, на муки обрек! Лучше б убили там, чем выносить такое», — в отчаянии думал великий вакейро. И вспомнил, как сбросил с плеча руку Мануэло, — это воспоминание было самым лютым. Ну­тро пылало, он поднес к губам глиняную чашу, смутил­ся — передумал, было такое чувство, будто пьет воду Мануэло, его долю, и холодно поставил чашу на пол, сно­ва забился в темноту угла.

А Мануэло брызгали в лицо водой; когда же это не помогло, три палача обрушили на него бочку воды, чет­вертый держал в руках глаз Мануэло. На земляном по­ту в слякоти без сознания валялся Мануэло, его трясли, и голова бессильно моталась из стороны в сторону. Только в двух местах на истерзанном животе темнела вытекшая из глазницы кровь, остальную смыла вода. Боль, когда палач задел своим грубым вертким пальцем перебитое ребро Мануэло, привела его в сознание. С уси­лием слизнул с распухших губ капельку воды и открыл оставшийся глаз. Его обступали приглашенные на приятное зрелище пыток достойнейшие люди Верхней Ка­моры — кроме маршала, его Кадимы и полковника тут были Мичинио, генерал-добряк, командир карательного войска Рамос и другие; у всех у них были свои достиже­ния в области пыток, свои находки, и большая часть их была уже испробована. Самое страшное средство — кош­ку маршала Аруфу пока что придерживали в роскошной клетке, очередь была за ней. Приподнялся Мануэло, не хотел лежать перед ними на земле, пальцами с вы­дранными ногтями уперся в окровавленную землю и, к удивлению стоявших вокруг, сумел-таки подняться; по­качнулся, но устоял, пошатывался, но упорно стоял. Эд­мондо Бетанкур резко кивнул — из клетки выпустили кошку Аруфу, и палач кинул ей глаз. Страшнее страшно­го суждено было видеть Мануэло: алчно, хищно подби­ралась к редкостному лакомству упрятавшая когти в мягкие лапы Аруфа.

Не убегай, знаю — тяжело тебе, горько, ты по­мнишь Мануэло другим, в другое время... Там, в серта­нах, удивительно просыпался веселый, самый веселый ва­кейро — раскроет глаза и уже улыбается. Необычно, по-особому счастлив был Мануэло Коста; всем восхища­лась, полнилась, возвышаясь, его душа. Любое дерево восхищало его до дрожи, но и горстью песка в пустыне любовался с той же нежностью. Поразительным даром обладал Мануэло, удивительной наделен был любовью — невзрачный куст под его взглядом, оза­ренный светом его чудесных глаз, превращался в куст Мануэло и, возвеличенный, как баобаб, расцветал, распу­скался, обретал красоту, зеленел необычно, дивно, ни с чем не сравнимый, возрастал до небес. Всем миром владел ничем не владевший бедняк Мануэло, так уж умел он смотреть — помните, верно? — завладевал всем, чего достигал его взор, все вмещала, всем наполнялась бескрайняя душа, и, захлестнутый счастьем, красотой озаренный, ликуя, носился на своем скакуне одноконный владыка, неимущий владыка всего — Мануэло Коста, озирая мир радостным взглядом сияющих глаз — бесцен­ного дара. И сейчас одно из двух дарованных ему сокро­вищ, брошенное на пол палачом, пожирала изнеженная кошка маршала Эдмондо Бетанкура — Аруфа!

— Нет на земле большего чуда, большего блага, чем глаз, — сказал маршал и подошел ближе. — Сколько всего способен воспринять — красок, предметов, вещей. Глаз все делает интересным, приинтересовывает, если позво­лительно так выразиться...

Кому объяснял — Мануэло!

— Обладая неоценимым сокровищем, не замечаем его и не ценим по достоинству и, только лишившись, со­крушаемся, а что на свете ценнее глаза, глаз нужен всем — и простому сапожнику, и такому великому худож­нику, как Грег Рикио... Где подземный ход?..

Безмолвно, стиснув губы, смотрел Мануэло Коста.

— Здесь плохо, разумеется, и все причиняет глазам... э-э... глазу... боль, но мы тут из-за твоего упрямства... Однако, если захочешь, поведешь себя хорошо, сохраню тебе второй глаз, а поврежденные места залечат мои ис­кусные врачи... Где ход?

Не шатался больше Мануэло, окаменел, каждый му­скул в нем окаменел, лишь кровь текла.

— Если не веришь в преимущество обладания глазом, дам прогуляться в моем парке, там великолепные наса­ждения, очищающие воздух, сведущие в своем деле са­довники старательно ухаживают за ними — они истинные друзья природы. Любишь природу? Скажи только, где подземный ход, и я дам тебе обозреть ее. Впрочем, если хочешь, сначала природу осмотри, потом скажешь, где ход.

Повернулся к двери Мануэло, ступил шаг. Два палача тотчас преградили ему путь, но маршал Бетанкур бодро воскликнул:

— Не мешайте, разве предосудительно желание увидеть мой великолепный парк?! — и последовал за Мануэло. — Сюда вот иди... Теперь туда... так. Теперь поднимайся по этой лестнице. Семью одиннадцать — двадцать четы­ре... Отоприте двери... Теперь сюда...

Вдоль стены двигался Мануэло Коста, чтобы не упасть, только силой воли продвигал вперед истерзанное тело, вся другая сила иссякла в нем. Солнце ударило ему в единственный глаз, и, невольно наклонив голову, он увидел подстриженную траву, чуть дальше — подстри­женные кусты, помрачнел — не выносил насилия над природой. Спотыкаясь, направился к высокому дере­ву, кое-как поднял к ветке руку с перебитыми паль­цами.

— О, на дерево хочет забраться, — догадался Бетан­кур. — Весьма разумно, сверху во всей полноте обозримы красивые пейзажи. Помогите ему... Смотрите, чтоб не свалился.

Четыре палача поднимали Мануэло на высокий пла­тан, иногда он терял сознание, и тогда его передавали друг другу. Листья влажно блестели от прошедшего до­ждя, могучий ствол становился все тоньше и вверху едва выдерживал тяжесть пяти человек, и уже двое поднимали Мануэло, а у самой макушки он один занес ногу на тон­кую ветку, выпрямился, прижался к стволу, изнуренный; искалеченные пальцы не могли помочь, и он локтями обхватил ствол, припал к нему. На верхушке стоял Ма­нуэло и одним глазом неторопливо, пристально озирал по очереди все четыре стороны света; многое было вид­но, много чего впитал глаз и насытился наконец. Мельк­нуло искушение — кинуться вниз, с такой высоты не до­летел бы до земли живым, не в силах был снова вернуться назад, однако тут же поборол соблазн — во-первых, это выглядело бы трусостью, а во-вторых, он должен был сказать маршалу последнее слово. Еще раз окинул мир с высоты, поднял глаз к небу.

Медленно спустился Мануэло, из рук в руки переда­вали его палачи, и коснулся наконец земли ногами — пальцами с вырванными ногтями... и зашатался, но и на этот раз устоял, расставил ноги, расправил плечи.

— Где ход?.. — великий маршал сгорал от нетерпе­ния. — Уйму денег получишь, если...

— А теперь можешь вырвать и второй глаз, — ликуя, оборвал его Мануэло, вскинул голову. — Я все запомнил.

Мануэло Коста был первым из пяти избранных, став­ший великим канудосцем.


* * * | Одарю тебя трижды (Одеяние Первое) | ТРЕЩИНА