home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятая

Утром в середине декабря ко мне зашел Боб.

– Ты слышала про Винус? – спросил он. – Вероятно, мы возьмем ее назад.

Я очень обрадовалась.

– Правда? А что изменилось?

– У них в семье опять неприятности. Одного из старших арестовали за торговлю наркотиками. Похоже, он занимался этим дома, поэтому встал вопрос о том, были ли вовлечены ли в это другие дети. Вчера вечером мне позвонили из администрации и сообщили, что в Социальной службе полагают, что для Винус лучше не находиться дома круглый день. Их беспокоит этот парень, Дэнни, который живет вместе с ними, потому что именно он приглядывает за детьми. Тери по ночам работает, а он остается с Вандой, Винус и другими. В Социальной службе говорят, что хотя он ни в чем дурном не замечен, но все же будет лучше, если Винус часть времени будет проводить в школе.

– Что ж, я с удовольствием возьму ее назад. Но что нам делать с ее драками на игровой площадке?

– У нее будет сопровождающий на время большой перемены. Это дешевле, чем посылать учителя на дом. А в перерывах между уроками нужно придумать что-нибудь самим.


Итак, Винус появилась вновь так же стремительно, как исчезла. За две недели до Рождества Боб привел ее в класс.

– Психопатка вернулась! – воскликнул Билли.

Я быстренько вынула из кармана рубашки желтый круг и многозначительно помахала им в воздухе.

– Это нечестно! Занятия еще не начались! – завопил Билли.

– Тогда закрой рот, – сказала я.

Вид у Винус был еще более запущенный, чем прежде. К всклокоченным волосам, схваченным, как всегда, резинками, прилипли крошки хлеба и что-то похожее на джем. Потертая, вылинявшая одежда, черные брюки и клетчатая рубашка, на два-три размера больше, чем нужно, явно с чужого плеча. На ногах разные носки и розовые кроссовки с облупившимися пластиковыми носами.

– Привет, моя хорошая, я рада, что ты вернулась. Твоя парта тебя ждет. – Я повела ее на старое место, за Зейном.

Винус села и смотрела на меня, пока я вела урок математики. Она не открыла учебник. Даже не наклонила головы. Ничего не изменилось.

– А ей тоже дадут светофор? – спросил Билли. – Ей нужно повесить красный за то, что она ничего не делает. Мне за это дают красный.

Я подняла желтый кружок. Настала долгая пауза. Билли смотрел на меня.

– Это нечестно, – пробормотал он. – Даже слова нельзя сказать. Здесь установили диктатуру.

Я села рядом с Винус. Взяв коробку с цветными деревянными фигурками, я поставила на стол голубой цилиндр, красный куб и зеленый конус. Потом положила на стол три карточки с соответствующими рисунками.

– Можешь показать, какая фигура соответствует этому рисунку?

Молчание.

– Вот эта, верно? Видишь? Красный куб. – Я подняла куб и положила его на карточку. – Так какая фигура соответствует рисунку?

Задача была несложной, но Винус не собиралась отвечать.


Администрация наняла помощника для присмотра за Винус во время часового обеденного перерыва. Я сказала Бобу, что мы с Джули присмотрим за ней на двух двадцатиминутных переменах.

Джули отвечала за утреннюю перемену. Я – за дневную. Обычно проблем не возникало. Несколько раз Винус выходила из себя. Мы вмешивались, напоминали другим о необходимости соблюдать дистанцию, говорили ей о недопустимости подобного поведения и удалялись. Большую часть времени она, однако, проводила в стороне от других детей, стояла, опершись о свою стенку в конце площадки.

На третий день я нарушила заведенный порядок. Когда прозвенел звонок, я сказала:

– Давай останемся в классе.

Винус без всякого выражения посмотрела на меня.

Двадцать минут не так уж много, но я подумала, что вместо того, чтобы идти на прогулку, нам лучше почитать сказку. Я выбрала «Лягушонка и Жабенка».

– Давай-ка сядем, и я тебе почитаю. Винус смотрела на меня.

– Пошли. – Я положила руку ей на спину и легонько подтолкнула к уголку для чтения. Потом уселась сама. – Садись.

Она стояла.

– Ну же.

Я поднялась, взяла ее за плечи и усадила к себе на колени. Одной рукой я обняла ее, другой взяла книжку. И начала читать. До этого я никогда не пыталась сажать Винус к себе на колени, и это было испытанием. Она сидела, застыв, как манекен. У меня не создалось впечатления, что, как только я ее отпущу, она вскочит и убежит, но я также не была уверена, что ей это нравится. Мне пришло в голову, что, может быть, раньше никто не читал ей вслух.

Мы прочли сказку меньше чем за десять минут. Боясь потревожить ее, я не стала вставать, чтобы взять другую книжку, и начала читать другую сказку.

Прозвенел звонок с перемены.

– Сейчас вернутся мальчики. Но мы хорошо провели время, правда? – сказала я и поставила ее на ноги.

Молчание.


Так проходили наши дни. Перед каждым уроком я заставляла ее делать упражнения: касаться своих плеч, бедер, коленей, носков. Я предложила участвовать в этих занятиях мальчиков, которым нравилась пятиминутная разминка, нравилась ее предсказуемость и регулярность.

Я старалась как можно чаще к ней прикасаться. Я предварительно обговорила это с Бобом, главным образом потому, что наступили времена, когда совращению малолетних стало уделяться особо пристальное внимание, когда физический контакт между учителем и учениками стал предметом обсуждения. Но Боб одобрил мой подход, он понимал ценность тактильной коммуникации с такими детьми, как Винус.

Прикосновение было простым, но очень эффективным средством общения. Похлопывания по спине, легкие объятия гораздо красноречивее слов могли сказать о том, что я помню о ней и рада ее присутствию.

А еще я ей читала. Каждый день на дневной перемене. Перечитав все книжки о Лягушонке и Жабенке, мы перешли к рассказам о доброй маленькой девочке в обличии барсучка. Это были более длинные и сложные истории, поэтому я читала их медленно, перечитывая много раз.

Приблизительно в это же время в нашем классе зазвучала музыка.

Я не могу похвастать блестящими музыкальными способностями. Я способна повторить мелодию и улавливаю фальшь, но начисто лишена чувства ритма. Однако мне пришло в голову, что музыка, возможно, станет позитивным стимулом для Винус и к тому же поможет мальчикам избавиться от избытка энергии.

И вот в середине декабря, в разгар сезона рождественских песнопений, я решила, что музыка будет звучать у нас в классе каждый день. Мы начали с песен «Если ты счастлив и знаешь об этом» и «Б-И-Н-Г-О», которая нравилась мальчикам из-за того, что там надо кричать. Но я включила в репертуар и некоторые старые песни, они были веселыми, их можно было разыгрывать и исполнять с чувством. Но главное – я помнила слова.

Музыкальные занятия привились мгновенно. Мы стали петь всякий раз, когда кому-то удавалось продержаться при зеленом свете весь урок. Я обнаружила, что это очень хороший способ переходить от одного занятия к другому, поэтому мы часто начинали петь, когда наступало время обеденного перерыва или перемены. Это к тому же был надежный способ отвлечься, когда кто-нибудь начинал раздражать других. Когда я предлагала: «Давайте споем», почти все охотно откликались. Даже если виновник поначалу не присоединялся, остальные пели, и настроение менялась. Вскоре мы уже пели так часто, как будто это была не школа, а оперетта.

Сама Винус никогда не участвовала в пении, но и не сидела с безразличным видом. Я часто видела, как она внимательно наблюдает за поющими, пританцовывающими и жестикулирующими мальчиками.


Наконец-то мы почувствовали себя коллективом. Мальчишки полюбили петь. У них появлялось чувство групповой принадлежности. К сожалению, это обострило другую проблему – проблему постоянных разногласий между Джули и мной. В данном случае причиной стало ее упорное нежелание петь и дурачиться вместе с нами. Она сказала, что не умеет петь. В первые несколько раз я со смехом возражала, что я тоже не Мария Каллас, а Шейн и Зейн начисто лишены слуха. Джули сказала, что ненавидит пение, особенно хоровое. В детстве ее дразнили за неумение петь, и она до сих пор болезненно к этому относится.

Я ей посочувствовала, однако мальчики по-прежнему к ней приставали. Я говорила им: «Это не важно. Здесь каждый делает то, что хочет». Но это все-таки было важным. Пение стало для нас символом единения. Оно помогало нам сплотиться, и Джули, отказываясь петь вместе с нами, ставила себя в роль аутсайдера. Подтекст заключался в том, что я исключаю ее, специально выбрав пение, то есть то, что она не умеет делать.

Это глубоко меня огорчало. Мне не нравилось напряжение в классе, когда мы обе были там. Не нравилось, что я не могу положиться на Джули в трудный момент.

Чем это объяснить? Несходством характеров? Или причина лежала глубже? На этот вопрос я не могла ответить. Я наблюдала, пыталась проанализировать свои чувства. Хотя я успешно применяла анализ, когда речь шла о конкретных вещах, на более абстрактном уровне я больше доверяла интуиции. Я «чувствовала», если что-то шло не так, но сразу не могла определить, что именно. Поэтому мне трудно было пойти к Бобу и рассказать о сложившейся ситуации. Что я могла ему сказать? Что Джули ведет себя с ребятами слишком мягко?

Наши разногласия достигли критической стадии в последний день перед зимними каникулами.

В то утро Билли принес что-то, завернутое в яркую бумагу.

– Это для вас. Я сам покупал.

– Как это мило с твоей стороны, Билли, – сказала я. – Интересно, что там внутри.

– Откройте прямо сейчас, – сказал он.

– Мне не нужно ждать Рождества?

– Нет! Откройте. Я хочу, чтобы вы увидели, что там!

К нам стали подходить другие дети. Они столпились вокруг стола. Улыбаясь, я развязала ленточку. Внутри была статуэтка серой керамической кошки сантиметров тридцать высотой.

– Какая красивая кошка, Билли. Большое спасибо. Билли просто сиял.

– Я купил ее сам. На свои деньги. Знаете, сколько она стоит? Доллар девяносто девять центов.

– Спасибо, Билли. Я очень люблю кошек, и мне приятно иметь такую красивую статуэтку. Дома подыщу для нее специальное место.

– Я так и думал, – ответил Билли. Взяв в руки кошку, он ласково ее погладил. – Я подумал, что вам понравится.

Я наклонилась и обняла его:

– Ты очень внимательный мальчик, Билли.

Сияя от счастья, он улыбнулся и обнял меня в ответ.

Поставив статуэтку на стол, я начала урок.

Днем мы собирались отпраздновать Рождество, что было чревато неприятностями. В обеденный перерыв стало прибывать угощение. Бабушка Джесса принесла кексы. Мать Шейна с Зейном – поднос с рождественским печеньем.

Не успел прозвенеть звонок, как случилась первая неприятность.

– Смотрите, что сделал Шейн! – крикнул Джесс.

Я обернулась и увидела Шейна с красным фломастером в руках, которым он разрисовал себе левую руку.

– Ох, дорогой мой, – ласково сказала Джули, – разве ты забыл, что фломастерами рисуют на бумаге, а не на людях. Иди-ка сюда, Шейн. Давай это смоем.

Я продолжала накрывать на стол, пока Джули отмывала Шейна. Бумажные полотенца в туалете закончились, поэтому она направилась к шкафу за новыми. Шейн колотил ладошками по воде, расплескивая ее из раковины. Он поднял голову, лукаво посмотрел на меня, потому что знал, что я за ним наблюдаю, и, прижав палец к крану, разбрызгал воду вокруг. Джули повернула голову.

– Ой, – спокойно произнесла она, – вода. Кто-нибудь может поскользнуться. Давай возьмем полотенца и вытрем пол.

Она наклонилась и стала вытирать пол бумажным полотенцем. Шейн просто держал их в руках. Полотенца были сложены таким образом, что, вынув одно, вы вытаскивали конец другого. Шейн начал быстро вытаскивать одно полотенце за другим, и они разлетелись во все стороны.

Заметив это, Джули выпрямилась.

– Полотенца нужны, чтобы ими что-то вытирать, Шейн. Вот, держи. – Она протянула ему одно. – Помоги мне, пожалуйста. – Она наклонилась, чтобы закончить работу.

Шейн и не думал этого делать. Вместо этого он начал бить Джули полотенцем по голове.

– Полотенцами вытирают, Шейн. Поможешь мне? Шейн продолжал колотить ее бумажным полотенцем. Тогда Джули поднялась и взяла его за руку:

– Пойдем к твоему столу. Там лежат твои книжки. Давай посмотрим, есть ли там красивый рисунок Санта-Клауса. Ты мог бы его раскрасить.

Я наблюдала эту сцену, представляя во всех подробностях, как бы я действовала на ее месте. Я бы, несомненно, повысила голос. Я бы настояла на том, чтобы Шейн сам вытер пол, а если бы он не подчинился, посадила бы его на «тихий» стул и держала там до тех пор, пока он не согласился бы это сделать.

Но на этом неприятности не кончились. На этот раз система светофора не сработала. У всех постоянно горел красный свет, но никто не обращал на это внимания. Джесс, перевозбудившись, не мог справиться со своими тиками. Он издавал лающие звуки, дергался и гримасничал. А в перерывах дрался. Он и Билли провели два раунда на ковре в уголке для чтения, прежде чем мне удалось растащить их. Шейн и Зейн вели себя как безумные. Шейн пытался выбить окно, швыряя в него кубиком, а Зейн расстегнул штаны и написал на мой стул. Хлопот не причиняла одна Винус, и то потому, что в тот день отсутствовала.

Кульминацией получасового праздника стало прибытие Санта-Клауса, роль которого исполнял Боб. Он заходил в каждый класс с мешком подарков.

Пока я приветствовала Санта-Клауса, Шейн с Зейном сорвались со своих мест и принялись носиться по классу. С шумом промчавшись мимо моего стола, Шейн схватил статуэтку кошки.

– Поставь ее назад, ты, ублюдок! Она не твоя! – крикнул Билли, вскакивая с места.

Санта-Клаус опустил мешок на пол и схватил Билли за руку.

– «Динь-динь-динь, динь-динь-динь, бубенцы звенят…» – запела я.

Санта присоединился ко мне, старательно выводя мелодию и не выпуская руки Билли. Билли тоже запел, хотя по-прежнему свирепо смотрел на Шейна. Через секунду запел и Джесс. Джули взяла статуэтку и поставила на стол.

Я начала прихлопывать в такт пению. Приблизившись к Зейну, я весело захлопала перед ним в ладоши. Он присоединился ко мне, и наконец Шейн тоже захлопал.

Я шла впереди, громко распевая «динь-динь-динь», притопывая и прихлопывая, пока все, включая Санта-Клауса, не присоединились ко мне.

Санта вынул из мешка подарки, и мальчики, возбужденно галдя, начали срывать с них бумагу. Потом мы с Джули раздали кексы, пирожки и сладости, а Санта придвинул стул и стал читать детям «Ночь накануне Рождества», пока те ели.

Вскоре после того, как Санта-Клаус ушел, я велела ребятам одеться и идти на игровую площадку.

Обернувшись, я увидела, что Шейн опять взял кошку. Он не хотел сделать ничего плохого. Наверняка он просто хотел поглядеть на нее, но потом он направился ко мне, возможно чтобы что-то показать. Шнурок на его левом ботинке был незавя-занным. Шейн наступил на него и споткнулся. Он удержался на ногах, но статуэтка выскользнула у него из рук, упала на пол и разбилась вдребезги.

Билли разрыдался. Он не разозлился и не полез в драку, как обычно. Его лицо вытянулось, и он начал громко всхлипывать. Мне стало его очень жаль.

Шейн, испугавшись, тоже начал плакать. Джули тут же оказалась рядом и обняла его.

– Ты испугался? Не плачь, мой дорогой. Ты же это сделал не нарочно. Это пустяки. Ничего страшного не случилось.

И тут я вышла из себя:

– Это не пустяки! Статуэтку купил Билли. Это его подарок. То, что ее разбили, не пустяки!

Увидев, что я рассердилась, Шейн заплакал еще громче.

– Ты, тупой ублюдок! – присоединился ко мне Билли. – Ты разбил мою кошку. Я убью тебя.

Это быстро вернуло меня в чувство.

– Успокойся, – сказал я и положила руку ему на плечо. – Мне в самом деле очень жаль, что так получилось, но драться не надо. Надень пальто и пойди погуляй. – Я посмотрела на Шейна. – А ты посидишь на «тихом» стуле.

– Я же не специально, – пробормотал Шейн, всхлипывая.

– Я знаю, но ты не должен был трогать кошку. Она не твоя.

Шейн не стал со мной спорить. Он отошел и сел на стул.

– Я останусь с ним до звонка, – сказала Джули. Я кивнула. А потом повела детей на площадку.

Честно говоря, я сама была готова расплакаться. Когда дети разошлись по домам, я вернулась в класс. Джули расставляла вещи по местам.

– Сядь, – сказала я. – Нам нужно поговорить. Джули подошла к столу и села напротив.

– Я знаю, у нас различные взгляды на воспитание. Я отношусь к этому с уважением, – сказала я. – Но твое поведение с детьми, как, например, в случае с Шейном, своего рода ложь. Ты реагируешь на подобные ситуации нечестно.

– Что вы имеете в виду? – В ее голосе не чувствовалось и тени раскаяния.

– Ты обращаешься с ним совершенно одинаково и когда он разбрызгивает воду, и когда раскидывает полотенца, и когда сидит спокойно и выполняет задание. Но ты не можешь постоянно испытывать к нему нежные чувства и оставаться спокойной. Особенно когда он лупит тебя полотенцем по голове.

– Именно эти чувства я и испытываю, – спокойно ответила Джули. – Потому что я должна их любить и всегда сохранять спокойствие. Так нам и полагается себя вести.

– Не всегда.

– Почему? – спросила она.

– Потому что это нечестно. Люди не могут постоянно оставаться спокойными. Иногда они раздражаются, или сердятся, или устают, и эти чувства такая же часть нас самих, как и другие. И хотя очень важно держать эти чувства под контролем, чтобы никого не обидеть, однако не следует делать вид, что их вообще не существует. К тому же так мы не научим детей контролировать свое поведение. Они просто станут думать, что мы не такие, как они. Это неестественно – оставаться все время спокойной и неунывающей.

Джули вздохнула.

– Вы первая, от кого я слышу, что позитивный настрой – это плохо, – сказала она.

– Здесь надо смотреть глубже, – продолжала я. – Я знаю, как важно демонстрировать терпимость и одобрение, чтобы дети уверенно себя чувствовали, но все же если мы не объясним им, что такое хорошо и что такое плохо, они этого так и не поймут.

– Это вы так считаете, – ответила Джули.

– Да, я так считаю. Мы лучше относимся к себе, когда наши поступки вызывают у других людей одобрение, когда мы чувствуем, что контролируем себя. Высокая самооценка – не результат постоянных восхвалений со стороны других. Она появляется у тех, кто умеет управлять своим миром и собой. Но как достичь этой цели, если окружающие не помогают тебе понять, какое поведение от тебя требуется?

– Но кто мы такие, чтобы это решать? – возразила Джули мне. – Я не могу судить о том, какие ценности мы должны им прививать. Этому учат в церкви, а не в школе. Сюда приходят ученики с разной культурой. С разными религиозными взглядами. Из разных слоев общества. Мы не можем навязывать наши ценности людям, чья жизнь отличается от нашей.

– Но существуют основные ценности, – сказала я, – не имеющие никакого отношения ни к цвету кожи, ни к языку, ни к коэффициенту умственного развития, ни к тому, сколько у вас денег. Это общечеловеческие ценности. Джули осторожно кивнула:

– Хорошо, с этим я согласна.

– Так вот, Шейн хватает подарок Билли и роняет его. И когда ты говоришь: «Шейн, не расстраивайся, ты ведь это сделал случайно», то я согласна с тем, что это была случайность и, хватая статуэтку, Шейн не собирался ее специально разбить. Поэтому мы не должны слишком сильно на него сердиться. Но все же он был не прав. Это чужая вещь. Я уже предупреждала его, чтобы он ее не трогал.

– Но, рассердившись на Шейна, мы не вернем статуэтки. Так зачем же нам наносить ущерб его чувству собственного достоинства? У этого мальчика и так много проблем. Он не может ничего исправить, так зачем же его огорчать?

Настала пауза. Я смотрела на нее через стол. Наконец она пожала плечами и поднялась:

– Тори, мне бы хотелось с вами согласиться, потому что я вижу, что для вас это важно. Но я просто не могу этого сделать.


А потом наступил январь.

Я продолжала читать Винус книги на перемене. Я перечитывала одни и те же книжки, решив, что в данном случае лучше иметь дело со знакомым текстом. До сих пор мне трудно было оценить уровень интеллектуального развития Винус, и чтение одних и тех же книжек давало больше шансов, что она поймет и оценит эти истории. К тому же все они были смешными, и я надеялась, что в предчувствии какого-нибудь эпизода Винус улыбнется или как-нибудь еще покажет, что ей интересно слушать.

Я догадывалась об этом по еле заметным признакам. К примеру, теперь она не спешила на перемену. Она еще не шла в уголок для чтения, однако перестала бездумно следовать за направлявшимися к дверям мальчиками. И еще она следила за моими глазами, следила за моими движениями. Когда я поворачивалась, чтобы направиться в уголок для чтения, она поворачивалась тоже, хотя и дожидалась, чтобы я ее туда отвела.

В середине января я решила перейти на следующий уровень общения. Вместо того чтобы взять одну из книг, как раньше, на этот раз я выбрала две. Про Лягушонка и Жабенка и про Фрэнсис.

– Какую мы будем читать? Винус молча смотрела на меня.

– Выбирай. Эту? Или эту?

Встав на колени, я положила перед собой две книжки.

– Иди сюда, – тихонько позвала я. Неожиданно она послушалась. И села на пол напротив.

– Какую книжку мы будем читать? Про Фрэнсис? Мы читали ее на прошлой неделе. А может, почитаем «Лягушонок и Жабенок вместе»? Мне она тоже нравится.

Молчание.

Я ждала. Прошла минута, за ней другая.

Вдруг ее рука шевельнулась. Еле заметно. Рука даже не поднялась с колена, только слегка шевельнулась. Поэтому я тут же истолковала этот жест как положительный, посчитав, что даже если ошибусь, то все равно оставлю выбор за ней.

– Эту? – спросила я, поднимая книжку про Фрэнсис. Ее глаза встретились с моими.

Я радостно кивнула:

– Эту! Мне она тоже нравится.

Так началась наша игра. Каждый день я предлагала ей выбрать одну из книжек. Каждый день я спрашивала, какую она хочет. Каждый день я долго ждала ответа, пока наконец она не подавала какой-нибудь знак – наклоняла голову, шевелила рукой, – который я принимала за ответ. Нельзя сказать, чтобы Винус выбирала книгу, но она делала усилие.

А потом… произошел прорыв.

Выбор книжки был долгой процедурой, отнимавшей несколько драгоценных минут из тех двадцати, которые длилась перемена. В тот день нам потребовалось почти семь минут, чтобы выбрать «Лучшие друзья Фрэнсис». Потом мы перешли к чтению.

Я, как всегда теперь это делала, усадила Винус к себе на колени. Я чувствовала, что это важная часть процесса. Я при каждой возможности старалась применять тактильную стимуляцию: я обнимала ее, клала руку на плечо, дотрагивалась до щеки, привлекая ее внимание. Часто гладила ее по плечу во время чтения. Так это началось. После пяти месяцев Винус начала реагировать на происходящее.


Со времени нашей зимней размолвки мы с Джули много раз оказывались в схожей ситуации. Но больше не обсуждали причины наших разногласий.

Из-за этого в классе накапливалось напряжение. Джули недвусмысленно давала мне понять, что не чувствует за собой никакой вины. Это заставило меня задуматься о том, действительно ли в наших отношениях существуют проблемы или же это только я так думаю. В конце концов я решила посоветоваться с Бобом.

Я объяснила, что у нас с Джули разные взгляды на воспитание и мы, похоже, не способны прийти к согласию, и спросила, что, по его мнению, мне надо делать.

Боб был удивлен. У меня никогда не возникало никаких недоразумений с коллегами. Я всегда была со всеми в хороших отношениях. Более того, его удивило, что у меня возникли проблемы именно с Джули. Такой милой, такой приветливой.

– А в чем вы расходитесь?

Я задумалась. Хотя бы в том, что она упорно отказывалась распевать с нами наши глупые песенки. Но говорить об этом Бобу было как-то глупо. В ее контракте ничего не говорилось о пении. Однако, не присоединяясь к нам, она как бы ставила себя в особое положение, ей казалось, мы игнорируем ее, а мне казалось, она игнорирует нас.

Я попыталась объяснить эту Бобу.

– После того как мне несколько месяцев не удавалось объединить ребят, я наконец нашла что-то действенное. Я не настаиваю на том, чтобы она пела. Если бы она хотела нас поддержать, она могла бы хлопать в ладоши, подпевать или пританцовывать, чтобы показать свое одобрение, показать, что ей нравится то, что мы делаем это вместе.

Боб почесал в голове.

– Могу себе представить, – произнес он не без юмора, – как я вызываю к себе Джули и говорю: «Ну что ж, если вы не поете у Тори в классе, то, может быть, станете хотя бы хлопать в ладоши или танцевать?»

Мы оба рассмеялись.

– Нет, серьезно, – сказал Боб. – Я понимаю, что ты имеешь в виду.

– А ее взгляды на воспитание? Честно говоря, они кажутся мне странными, – сказала я. – От них попахивает ханжеством. Она неизменно доброжелательна, словно ничего плохого не происходит. Я не понимаю, как можно одним и тем же тоном говорить: «Ох, ты разбил аквариум, и все рыбки погибли» и «Я тебя люблю». Она считает, что это правильно. А я думаю, что это не по-человечески. Сколько раздражения ей приходится подавлять. Как страшно будет, когда оно вырвется наружу.

– Думаешь, дети чувствуют то же самое?

– Не знаю. Кажется, они с ней ладят. Но они с ней распускаются. Дисциплина не ее конек, они это знают и становятся с ней совершенно неуправляемыми. Впрочем, возможно, она не устраивает одну меня.

– И чего ты от меня ждешь? – спросил Боб после паузы.

– Может, дашь мне другую помощницу? – сказала я.

– Навряд ли, она ведь ничего не нарушила.

– Да, я понимаю. Но я уверена, ей не легче моего. Если бы она работала в более спокойном, более предсказуемом классе, а у меня в помощницах была какая-нибудь обыкновенная женщина. Не святая…

Боб улыбнулся:

– Что, если для начала я с ней поговорю? Посмотрим, что она по этому поводу думает. Быть может, она немного изменит свое поведение. А ты станешь терпимее.

Я кивнула.

– Я одобряю методы, которые ты применяешь. Похоже, у Джули есть некоторые проблемы, но это можно как-то поправить.


Глава четвертая | Красавица | Глава шестая