home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Противостояние утех

К этому ли вела нас сексуальная революция? Ведь истоки этой революции в романтизме, который воспринимался как бунт против буржуазной морали. Историк Питер Гэй назвал многолетний конфликт, в ходе которого богемные певцы чувственности попирали установки среднего класса, «противостоянием утех». Богема потешалась над трудолюбивым и лишенным сексуальной фантазии Шарлем Бовари. Богема же восхищенно встретила дневники Анаис Нин и шокирующе откровенные романы Генри Миллера. Богема объявила крестовый поход против цензуры в искусстве и литературе откровенного содержания.

Контркультура была территорией свободной жизни и доступных удовольствий. В своих мемуарах Down and In, полных ярких воспоминаний о жизни андеграунда, Рональд Сукеник цитирует колумниста Village Voice Говарда Смита: «Я приехал в Нью-Йорк, потому что в пятидесятые с сексом была большая напряженка. Мне хотелось трахаться. Я искал женщин, которые не носят подбитые ватой каркасные лифчики с бадлоном и свитером поверх… Я помню, ходил все время в одно и то же кафе, „Ящик Пандоры“, где официантка, облокотившись на столик, спрашивала: „Принести еще чего-нибудь?“, она была без лифчика и в сельской блузе с вырезом, и я чуть со стула не падал».

В шестидесятые хиппи смеялись над Синими Злюками – похитителями удовольствия из «Желтой подводной лодки». Студенты радостно познавали все многообразия сексуальных отклонений и презирали репрессивную десублимацию – термин, придуманный Маркузе, видимо, для обозначения скованности. «Больше революции, больше любви!» – провозгласили радикалы. В 1960–1970-х даже обнаженность считалась революционной, а рок-звезды и впрямь казались радикалами, когда пели свои гимны сексу, наркотикам и рок-н-роллу. Их стараниями сладострастие и революция уже воспринимались как единываемыми ощущениями приходят и великие прозрения. Лучше жить настоящим и в полную силу. Смельчаки живут быстро и свободно и проникают в самые глубины бытия.

В семидесятых вопроса относительно того, кто победит в противостоянии утех, даже не возникало. Свингерство или, во всяком случае, разговоры об этом было на пике моды. В те годы Гэй Талезе пишет книгу «Жена твоего соседа», где бытописует жизнь свингеров, которые больше всего времени проводят в поисках новых эрогенных зон в компании обнаженных друзей. Такие почитаемые писатели, как Джон Апдайк и Филип Рот, описывают сцены, на которые еще пару десятилетий назад не решились бы и производители подпольной порнографии. «Радость секса»[46] становится лидером продаж. В Нью-Йорке идет, по крайней мере, пять мюзиклов про нудистов, и в первые дни после премьеры они даже считались вполне себе модным зрелищем. Эрика Йонг[47] прославилась своим описанием секса с первым встречным. Фильмы той эпохи козыряли сценами с употреблением наркотиков. «Кино обдолбанного века» – таков был официальный слоган фильма «Черное и белое». В «Нью-Йорк таймс» печаталась реклама порнофильмов и стриптиз-баров, и рядом со «Звуками музыки»[48] стоял анонс картины «Глубокая глотка» – неплохая иллюстрация того, насколько люди перестали понимать, где грань, разделяющая приличное и неприличное, и нужна ли вообще эта грань.

Силы эмансипации одерживали победу за победой. Кое-где детей побуждали исследовать свою сексуальность в качестве инструмента самопознания. В одной школе в Нью-Джерси в учебном плане содержался такой совет: «Взрослые иногда забывают рассказать детям, что прикосновение может принести удовольствие, особенно когда трогает тот, кого ты любишь. Ты и сам можешь доставить себе удовольствие, и ничего страшного в этом нет». Древние табу рушились, представления о семье казались устаревшими, старые правила этикета – первобытными, сдержанность и самоконтроль – лицемерием. В рамках общественной дискуссии голос поборников сексуальных свобод звучал громче других.

Некоторые общественные деятели уверены, что буря сексуальной революции не стихла до сих пор. В 1995 году Джордж Джилдер писал: «Богемные ценности потеснили буржуазные благодетели в половой нравственности и семейных устоях, в искусстве и литературе, учреждениях и университетах, популярной культуре и общественной жизни. В результате в культуре и семьях царит хаос, города кишат венерическими болезнями, школы и колледжи впали в обскурантизм и пропаганду, суды стали цирком для крючкотворов». А Роберт Борк в своем бестселлере «По пути в Гоморру» (1996) утверждал, что шестидесятые покрыли культурной плесенью весь американский народ. В 1999-м Уильям Беннетт писал: «Наша культура прославляет стремление к наслаждениям, разрушение всяческих моральных барьеров, а теперь и нарушение всех общественных табу».

Однако если взглянуть на благополучные слои американского общества, даже на таких половых авангардистов, как активисты Arizona Power Exchange, то впечатления, будто они погрязли в хаосе и аморальности не возникает. То, чем они занимаются, может вызывать оторопь или даже отвращение, но во всем этом есть свой порядок. В основной же массе образованного класса и вовсе не найти признаков буйного гедонизма или отъявленного декадентства. Курить не модно. Пить тоже. Уровень разводов снижается. Даже рок-звезды сегодня чаще выступают в роле мудрых рассказчиков – вполне в традиции кантри-певцов пятидесятых, – нежели жадных до кайфа бунтарей.


5.  Удовольствия | Бобо в раю. Откуда берется новая элита | Контролируя чувства