home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Грандиозное примирение

Большинство считает такое примирение возможным или, по крайней мере, готово попробовать. Может, и получится. Роберт Нисбет, чья книга 1953 года «В поисках сообщества» стала предвестником сегодняшнего всеобщего интереса к подобным институтам, считал, что жить в сообществе много лучше, однако ограничивать себя одним сообществом вовсе не обязательно, а правильнее попробовать несколько. «Свобода таится в пустотах между монолитами власти и питается конкуренцией между авторитетами», – писал Нисбет. Таким образом, человек может одновременно испытывать причастность и пользоваться плодами свободы. Нисбет цитирует французского писателя Пьера Жозефа Прудона: «Умножайте связи, и будет вам свобода».

Но есть и те, кто не верит в возможность совмещения максимальной свободы и духовной самореализации, считая, что созданная индивидуалистами теория изначально является ложной. Эти люди вроде бы готовы к совместной деятельности и все время говорят о традиции, корнях, сообществе, но любовь к этим добродетелям не идет у них дальше слов. Когда им приходится делать выбор, то общему делу они всегда предпочтут личную выгоду. Они забудут о местном сообществе, как только им предложат работу поинтереснее. Они откажутся от традиций и правил, если сочтут их утомительными. Разведутся, если брак перестанет доставлять удовольствие. Забудут друзей, если они им наскучат. И бросят ходить в церковь или синагогу, когда это перестанет приносить удовлетворение. При этом все это самообман, потому что в итоге всех этих передвижений в поисках свободы и самопознания окажется, что им буквально не за что зацепиться – все в их жизни было слишком легковесно и недолговечно.

Сравнивая нашу жизнь с той, что он описал в своей книге про Чикаго 1950-х, Алан Эренхольт уподобляет нас человеку, который сидит перед телевизором и щелкает пультом дистанционного управления, этим «абсолютным оружием персонального выбора, дающим возможность в течение часа выбирать и отвергать десятки видеоразвлечений, чья способность удерживать внимание изначально подточена опасением, что на следующей или последующей частоте идет что-то еще более завораживающее». Далее Эренхольт пишет: «Слишком многое из того, что мы делаем, и в большом и в малом, стало напоминать переключение каналов. Процесс этот сопровождается обескураживающей, по-видимому, бесконечной чередой вариантов, которая так никогда и не складывается ни в логическую, ни в нравственную систему, потому что вариантов просто слишком много, а помочь с выбором некому. Нам нечего противопоставить постоянному искушению попробовать еще один вариант, лишь бы не смотреть всю жизнь одно и то же».

С Эренхольтом сложно не согласиться. Чем шире и разнообразнее мы живем, тем выше опасность утратить ощущение принадлежности. Связи человека, ограничивающего себя одним сообществом или партнером на всю жизнь, безусловно, глубже и сильнее, нежели у того, кто потратил свой век на эксперименты. Человек, вверивший себя одной религии, будет верен ей куда больше, нежели тот, что любопытствующим агностиком маневрирует между различными учениями. Жизненный опыт монастырского монаха ограничен, зато, вероятно, и существование его наполнено особым смыслом.

Жизнь бобо – это мир широкого выбора, но лишенный беззаветной преданности, как, наверное, и глубочайших озарений, самых сильных чувств и самых честолюбивых планов. И пусть наши старания примерить свободу и преданность, добродетель и изобилие, автономность и сообщество и не ведут к катастрофическим последствиям или соскальзыванию в безнравственность и декаданс, однако на этом пути слишком много компромиссов и духовной галиматьи. Дорога к бесконечному выбору, возможно, приводит к недопринципам и полусвободам, к умеренной, но бесцветной жизни. А в окрашенных всеми оттенками серого сердцах нет места героизму, вдохновению, абсолюту.

Бывает, оглядываясь по сторонам, я думаю, что совместить несовместимое нам удалось, только став поверхностными – мы просто откинули глубокие мысли и высокие идеалы, которые мучили бы нас, если б мы оценивали себя в соответствие с ними. Иногда мне кажется, мы слишком многое себе прощаем. По иронии судьбы, духовный путь бобо начался с большого взрыва – раскрепощение, отказ от старых ограничений, первые, самые сладкие эксперименты с тотальной свободой, – а заканчивается в тихой гавани.

Богема с отвращением взирала на пресное существование буржуазии, на их тупое довольство и благопристойные нравы. Поэтому они призвали среднее сословие отказаться от проторенных веками путей. Жизнь – это приключение! Однако если мы сами выбираем свой путь, что нам делать с людьми, которые предпочли другую дорогу? В жизни столько несоизмеримых ценностей, в каждой религии есть крупица истины, и каждый путь отражает реальную человеческую потребность. Поэтому богемный деятель, устремившийся к новым горизонтам, преисполненный героическими мечтаниями, довольно быстро осекается и начинает учиться терпимости, учиться не слишком рьяно отстаивать свои убеждения, чтобы не оскорбить соседей и не быть оскорбленным в ответ. И вот пылающий костер раскрепощения уже становится оберегаемой от ветра свечкой терпимости и умеренности.

Представители образованного класса с подозрением относятся к страстным речам и опасаются людей, яростно, бескомпромиссно отстаивающих свои взгляды. Сомнения вызывают также те, кто излучает уверенность в собственной правоте и нетерпимость к инакомыслию. Бобо стараются держать порох подальше от огня и сторонятся тех, кто «навязывает» свои взгляды и представления. Они предпочитают цивилизованную терпимость. Бобо свойственна гносеологическая скромность, они верят, что истина во всей полноте неведома никому, поэтому правильнее, преодолевая разногласия, находить что-то общее. Будь умерен в своей вере, потому что у тебя нет ответов на все вопросы, и не пытайся навязать ее другим.

И это вполне гуманистические умонастроения. Рядом с бобо приятно находиться, и это уже немало. Но как всегда, есть и обратная сторона. «Никто не торопиться признавать учение истинным только потому, что оно приносит людям счастье и делает их добродетельными», – писал Ницше. В конце концов, пророки и святые верили не потому, что им от этого было легче. Многие из них стали мучениками именно потому, что держались за правду, невзирая на земные последствия подобного поведения. Бобо – народ куда более практичный. Такой самоотверженности и героизма им, пожалуй, не потянуть.

Социолог Алан Вульф называет нравственность верхушки среднего класса «малогабаритной моралью». В 1998 году Вульф опубликовал книгу «В одной стране живем, в конце концов» по материалам интервью с 200 представителями среднего класса и его верхушки, живущих в пригородных зонах по всей Америке, – и эта демографическая выборка больше чем наполовину совпадает с тем, что мы называем образованным классом. В группу Вульфа попали и ортодоксальные верующие, и те, чья вера носит сугубо индивидуалистский характер, в частности женщина, нашедшая Бога в себе и рассказавшая об этом примерно в тех же выражениях, что и Шейла из «Привычек сердца» Роберта Беллы тринадцать лет назад. В результате Вульф приходит к заключению, что представители верхушки американского среднего класса ценят религию, но не готовы ставить ее выше плюрализма.

«Американцы всерьез относятся к религии, – пишет Вульф, – но очень редко это доходит до убеждения, что религия должна быть единственной или даже просто самой важной основой для определения правил поведения других людей». Курсив Вульфа. Сто шестьдесят из его респондентов в общем или безоговорочно согласились с тем, что «встречаются слишком религиозные люди». В этом прослеживается критическое отношение к тем, кто судит других или наставляет на путь истинный с помощью собственных религиозных убеждений. Такая терпимость и уважение к разнообразию, по мнению Вульфа, приводит к полному вытеснению из религиозного дискурса соперничества и взаимных претензий. Подавляющее большинство его респондентов сторонятся резких суждений любого толка.

Представители верхушки американского среднего класса предпочитают нравственность «скромную, непритязательную, тихую и недекларативную. Не пытаясь изменить мир, они стараются делать его лучше там, где это возможно», – заключает Вульф. Это означает, что представители верхушки среднего класса воспринимают нравственность как дело сугубо личное. Их заботит нравственность взаимоотношений с близкими, но не установление правил морали для всего человечества. И советы, касающиеся вопросов нравственности, они дают с большой осторожностью. Они «разуверились в возможности найти вневременное этическое учение, а если б случайно и нашли, то вряд ли захотели возвести его принципы в непререкаемый закон». Имея возможность черпать нравственные образцы из множества источников – от Библии до кинофильмов, – они устанавливают собственные подвижные ориентиры. Они различают, где верх, где низ, но всегда готовы подкорректировать собственные этические представления в зависимости от ситуации. Столкнувшись с неизбежным конфликтом разных этических установок, они стараются размыть, ослабить и ту и другую: «Можно сказать, что амбивалентность – или, если угодно, неразбериха – является стандартным морально-этическим состоянием американского среднего класса; поскольку все позиции равны, люди просто не могут остановиться на чем-то конкретном». Иными словами это та нравственность, что не пытается проповедовать с высоких позиций божественного откровения или достичь высот романтического поиска вечных истин. Ей вполне достаточно мирного оазиса нижнего порядка с его выполнимыми задачами. Адепты этой нравственности идут по пути наименьшего сопротивления.

Давайте попробуем взвесить все сильные и слабые стороны духовности бобо. Это больше похоже на манеру поведения, чем на веру. Моралисты из бобо далеки от подвигов, зато ответственны. Они предпочитают знакомое неизвестному, конкретное абстрактному, умеренное пылкому, цивилизованность и сдержанность конфликтам и треволнениям. Им нравятся утешительные религиозные ритуалы, но непоколебимые нравственные законы им не близки. Им нравится участвовать в духовных начинаниях, но они сторонятся религиозного энтузиазма и крестовых походов за нравственность. Они с удовольствием впитывают глубокие сентенции, особенно если они универсальные, и обожают теологические дискуссии, если в них больше славословий, нежели нападок. Они способны не реагировать и принимать как данность то, что не касается их напрямую.

Они терпимо относятся к экспериментам, при условии соблюдения безопасности и умеренности. Их оскорбляет такая явная несправедливость, как жестокость или расовые предрассудки, а вот ложь и прочие грехи, не причиняющие очевидного вреда ближнему, оставляют их равнодушными. Они ценят добрые намерения и готовы терпеть многое от людей в целом добросердечных. Их цель не святость, но пристойность, не геройское величие, но прозаическая добропорядочность, не глубокие прозрения, но объективность. Коротко говоря, они предпочитают мораль, которая не ведет к новому миру, но защищает существующее положение вещей там, где оно пристойно, и аккуратно пытается улучшить то, что требует улучшения. Такая мораль подходит для построения приличного общества, но не годится для тех, кого интересует то, что находится за пределами нашего существования, к примеру жизнь вечная.


Грандиозное попурри | Бобо в раю. Откуда берется новая элита | Рай для бобо