home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню




24


Шаубу повезло, что в тот самый момент, когда он вырвался из кабинета, начальник личной охраны фюрера Раттенхубер как раз появился там.

— Где вы так долго отсутствовали?! — угрожающе тараща глаза, поинтересовался личный адъютант Гитлера.

— Я не знал, что могу понадобиться фюреру.

— Обязаны были знать, — не стал щадить его Штауб, хотя и не имел права давать ему какие-либо наставления.

— И потом, я отсутствовал недолго.

— Но вы же понимаете, что с того момента, когда вас потребовал к себе фюрер, даже минутное отсутствие превращается в целую вечность откровенного безделия.

— Это вы так считаете?!

— Так считает фюрер!

«А ведь Гитлера одолевает страх! — постигал тем временем тайны фюрерской души и психики фюрера его личный секретарь Мартин Борман. — Он ведет себя, как подстрекатель вдоволь побушевавшей уличной толпы, который понял, что страсти утихли, громилы разбегаются, и получается, что отвечать за все содеянное придется только ему. Впрочем, страшит его, собственно, не то, что отвечать все же придется, а что остальные могут избежать наказания… Признайся, что и ты тоже время от времени ощущаешь нечто подобное! — тут же остепенил себя рейхслейтер. — Поэтому и стараешься держаться поближе к фюреру, Гиммлеру, Герингу… В надежде, что, в конечном итоге, найдется с кем разделить свои прегрешения».

Раттенхубер вошел несмело и остановился почти у самой двери. Однако фюрер взглянул на него с таким безразличием, словно начальник личной охраны топчется там целую вечность, поэтому во взгляде вождя прочитывался вполне естественный вопрос: «Как, вы все еще здесь?! Какого черта?!»

— Как там у нас в бункере, все готово? — вдруг ворвался в поток самоистязаний Бормана неожиданно будничный, а потому особенно коварный голос Гитлера.

— Простите, что вы сказали? — дуэтно переспросили Борман и начальник личной охраны, к которому, собственно, и относился этот вопрос.

— Я сказал, что хочу осмотреть бункер! — Гитлер поднялся и, решительно отсекая друг от друга, теперь уже плечо в плечо стоявших, личного секретаря и адъютанта, направился к двери. — И спрашиваю, готов ли он к тому, чтобы я мог осмотреть его.

— Насколько мне известно, — неуверенно молвил Борман, — он готов.

— Вот в этом мы сейчас и попытаемся убедиться.

Борман и Раттенхубер мельком, воровато переглянулись,

однако выразить недоумение ни тот, ни другой не решился.

— Что с ним? — вполголоса спросил Борман у Шауба, который до этого маялся в приемной, у приоткрытой двери и слышал весь их разговор с самого начала.

— Понятия не имею.

Вслед за фюрером и Шаубом они пересекли территорию, отделяющую рейхсканцелярию от входа в подземный бункер, который в связи с усилением налетов англоамериканской авиации стали усиленно готовить к приему в свои подземные клетушки высшего руководства рейха, и вновь переглянулись.

— Порой даже фюрера настигают иллюзии неверия и сомнений. Даже фюрера! Мы, его окружение, должны понимать это, — каждое слово Раттенхубер произносил раздельно и как бы само по себе, не связывая и не обуславливая его логикой мысли.

— Это предчувствие, рейхслейтер, — ни секунды не колеблясь, объяснил адъютант.

— Предчувствие чего? — они остановились в нескольких шагах от бункера, этой железобетонной «Валгаллы», и ждали, пока двое эсэсовцев из личной охраны откроют перед фюрером массивную бронированную дверь.

— Не знаю, чего, но знаю, что это не просто предчувствие, а предчувствие фюрера, — поднял вверх указательный палец Шауб. — Нам, земным, этого не дано…

— «Нам, земным»?..

— Да, рейхслейтер.

— Вы становитесь опасным, Раттенхубер.

— Никогда, рейхслейтер, я опасным быть не могу. Опасными могут быть только те, кто ненавидит фюрера и в дни его поражений, и особенно в дни его побед.

— За этими вашими намеками стоят конкретные имена? — насторожился Борман: уж не пытается ли фюрер раскрыть какой-то новый заговор.

— Имена заговорщиков всегда конкретны.

— Чьи же это имена? Что вы тяните, Раттенхубер?

— Вспомните, как повел себя фельдмаршал фон Браухич осенью 1939-го, когда Германия разгромила Польшу и пребывала в расцвете своей военной силы[25].

Борман криво ухмыльнулся.

— Об этой жалкой попытке переворота уже никто не вспоминает, даже фюрер, — разочарованно произнес он, вытирая платочком некстати вспотевшую переносицу — всем известный признак того, что рейхслейтер взволнован.

— К сожалению, не вспоминает. Потому что добрый. Наш фюрер слишком добр — вот что я вам скажу. И многие, очень многие этим пользуются. А что касается Браухича, то жалко, что фюрер не приказал повесить его за ноги на строевом плацу, предварительно построив на нем всех своих фельдмаршалов и генералов. Во имя устрашения!

— Вы всегда были известны своей твердостью, — поспешил заверить его Борман, подумав о том, какую казнь может придумать этот служака, если фюрера все же окончательно сумеют убедить, что он, Мартин, действительно предал его. А мысленно сказал себе: «Вот в ком умирает истинный фюрер-диктатор. И не приведи господь, чтобы когда-нибудь он действительно дорвался до власти!».

— Во всяком случае, я, как никто иной, предан фюреру.

— Именно поэтому — особенно опасны, — вдруг философски обронил Борман, вскидывая подбородок. А решительно опережая бригаденфюрера Раттенхубера в нескольких шагах от входа, давал тем самым понять, что с данной минуты общество начальника личной охраны не представляет для него никакого интереса.

— И все же мы с вами — те немногие, кому фюрер все еще по-прежнему верит, — бросил вдогонку ему начальник личной охраны.

Но даже столь смелое, жертвенное единение с ним Раттенхубера личного секретаря фюрера уже не впечатляло.

«А ведь он и в самом деле становится опасным», — с затаенной местью подумал рейхслейтер, вспоминая о том, как все больше людей вклинивается в жизненное пространство, оставленное историей и судьбой в виде промежутка между ним и фюрером Великогерманского рейха.

— Этот бункер слишком хорошо известен, — сказал он фюреру, когда тот остановился в одном из переходов, у мощной стальной двери, за которой начинался блок верховного командования. — Возможно, нам следует подготовить секретный бункер в «Регенвурмлагере», но в той части, которая прилегает к самому Одеру?

— Одновременно создав мощные оборонные редуты на поверхности лагеря, — дополнил его Гитлер, покачивая головой. И Борман понял, что фюрер давно обдумывает этот план, однако окончательного решения так и не принял. — А почему вы считаете, Борман, что я должен быть там, а не в Альпийской крепости?

— Потому что Альпийской крепости все еще не существует.

— Вы правы, Борман, не существует. Эту оплошность следует немедленно исправлять.

— Но мы уже вряд ли успеем создать ее в том виде, в котором она могла бы соответствовать своему назначению. Там тоже должен быть мощный укрепрайон, но, получив полное преимущество в воздухе, англо-американцы и русские превратят его в сущий ад на Земле. А в «Регенвурмлагере» вы и верховное командование рейха будете оставаться недостигаемыми.

Гитлер задумчиво смотрел на бронированную дверь и при этом дрожащей рукой массажировал свой кадык. В последнее время он делал это все чаще, и Борман так и не смог понять, чем это вызвано: развившейся привычкой или какой-то обострившейся болезнью, на которую фюрер пока что никому не жаловался.

— Видите ли, Борман, — наконец решился вождь открыть дверь и войти в «ситуационный зал», в котором стоял длинный, охваченный двумя рядами стульев, дубовый стол и лежала развернутая карта Европы. А рядом, на переносном деревянном стенде, висела еще и карта мира. Здесь фюрер планировал проводить совещания в те дни, когда Берлин уже будет взят врагом в плотное кольцо блокады. — Вы первый, кто предлагает мне устроить свой бункер в «Регенвурмлагере».

— Предварительно укрепив его и создав гарнизон из нескольких дивизий СС, — поспешил уточнить рейхслейтер, испугавшись своего подозрительного первенства в этом вопросе: вдруг фюрер заподозрит в желании поскорее выманить его из столицы?

— Все остальные предлагают то ли укрыться в хорошо укрепленной «Альпийской крепости», то ли отбыть на одну из секретных баз в Юго-Западной Африке или в Латинской Америке.



предыдущая глава | Восточный вал | * * *