home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


7


После ленча Делия почувствовала беспокойство и захотела побыть одна. Компаньонов она оставила на террасе: Джессика с головой ушла в кипу журналов «Вог» двадцатилетней давности, которые обнаружила в своей комнате; Джордж и Марджори вяло дискутировали по поводу латинскою названия какого-то совершенно неинтересного кустарника с мелкими белыми цветам и, растущего у балюстрады.

Сама не зная, что делает и куда идет, Воэн брела к неухоженному травянистому откосу с одной стороны дома, который переходил в заросшую дикую местность. При ее жажде уединения заросшие тропинки и сень деревьев подходили как нельзя лучше. Марджори рассказала им за ленчем об обнаруженных ею статуях и фонтанах, но у Делии не было желания на них смотреть. Что толку любоваться на фонтан, если в нем не шумит вода?

Но теперь угрюмый сумрак под деревьями начал действовать на нее угнетающе. Весь день она чувствовала меланхолию. Солнце, синее небо и море на какое-то время взбодрили ее, но, по сути, ничего не изменилось: проблемы, которые мучили ее в Англии, перебрались сюда вместе с ней. По опыту, единственным способом отвлечься от страхов и жизненных невзгод была для нее работа. Музыка всегда проливала целительный бальзам на душу, но сейчас Делия не могла петь, музыку послушать негде, а рояль оставался безнадежно расстроен, как и она сама.

«Возьми себя в руки, — сказала Воэн себе. — Кашель пройдет, ты снова сможешь находить радость в пении и в пении забывать ноющую боль о Тео». Она решила, что переедет по возвращении, подыщет себе другую квартиру, выбросит старую одежду, выпихнет себя опять в водоворот жизни.

Легко мечтать, когда находишься здесь, в Италии, в этих ничейных владениях. А стоит вернуться в старый добрый Лондон — и все пойдет по-старому, порыв к преображению угаснет. Говорят, существуют только две вещи, которые могут радикально тебя изменить, — нервный срыв и влюбленность.

Ну, нервного срыва ей не надо, благодарим покорно. Одна невротичка в лице матери в семье уже есть — вполне достаточно, а кроме того, как возликовал бы отец, если бы оказалось, что та жизнь, которую Делия себе выбрала, оказалась ей не по плечу. А что до влюбленности, то это она уже испробовала, и принесла ей эта любовь несколько недель быстротечной радости, а потом — месяцы, даже годы страданий.

Воэн знала, что в ней раньше была внутренняя сила и стойкость, почему же они ее покинули?

Болезнь и истощение после болезни — вот и вся причина. Нужно как можно лучше использовать здешнее тепло и сухой воздух, чтобы восстановить силы и вернуться готовой к бою. Мысли перенеслись к летнему музыкальному сезону; ей придется усердно потрудиться, чтобы подготовиться к Плайндборнскому оперному фестивалю, не говоря уже о Зальцбургском.

Если только Роджер не вычеркнет ее из числа своих подопечных, не отдаст ее роли какой-нибудь другой перспективной исполнительнице. Способен ли импресарио на такое?

Конечно, нет — не поговорив с ней предварительно! А она лишила его такой возможности, сбежав в Италию и не оставив адреса, куда отсылать корреспонденцию. Пожалуй, лучше будет все-таки ему написать — сообщить, что поехала поправить здоровье, окончательно избавиться от кашля. Напишет, что прилежно работает, что, возможно, съездит к Андреосси в Милан, чтобы взять несколько уроков дыхательных упражнений. Это успокоит агента на время ее отсутствия.

Певица шла дальше, не замечая ничего вокруг, пока вдруг с изумлением не наткнулась на Марджори, сидящую на маленьком, свободном от растительности месте, окруженном густыми деревьями.

— Взгляните. Это храм. — Свифт поднялась с того места, где сидела, и это оказались низкие ступени, окружающие цоколь круглого строения и ведущие к трем простым обветшалым колоннам, которые поддерживали купол. — Храм любви.

Черт бы побрал эту женщину! Надо было ей здесь оказаться, когда Делии хотелось побыть одной!

— Почему именно любви? Не слишком ли фантастическая версия?

— Загляните под купол, — с обидой возразила Марджори. — Краска потускнела, но можно разглядеть Венеру и Марса. Если на храме изображена Венера — значит, он посвящен ей. Стало быть, храм любви.

— Почему же не храм войны, коль скоро там Марс?

— Я всегда предпочту любовь войне, а вы нет? А Марс, конечно, был законченный безумец; кому пришло бы в голову возводить в этом саду храм в его честь? Ладно, поскольку вас тяготит мое общество, я удаляюсь.

Марс. Законченный безумец Марс. Брат Делии Босуэлл, вероятно, родился под знаком Марса. Покраснеть от ярости… Красный — цвет войны… Красный — цвет крови. Она вспомнила, как Босуэлл в 1939 году был воодушевлен перспективой близкой войны.

— Испания была только разминкой, а это — то, что надо. Теперь мы повеселимся!

«Повеселимся!» Лишь человек с извращенным умом и больной душой — если таковая у Босуэлла вообще имелась — мог так жаждать войны. А когда война началась и он облачился в офицерскую форму, то оказался в своей стихии.

— Люблю убивать, — бросил как-то он.

Еще одно яркое воспоминание пришло на ум. Воскресный ленч. Ее, еще маленькую, отпустили вниз из детской поесть за одним столом со старшими. Она с недетской серьезностью смотрит на сидящую по другую сторону блестящего стола мать, молчаливую и погруженную в себя.

— Почему брата зовут Босуэлл? Странное имя.

Как ни была она мала, но почувствовала внезапно нависшую в комнате напряженность. Наконец, довольно неестественным, выспренным тоном, мать ответила:

— Это моя девичья фамилия, Делия. Поскольку это также и мужское имя, я… мы… решили дать его твоему брату. А теперь ешь свои овощи, и я не хочу больше слышать от тебя ни одного слова.

Еще одна сцена, в конце летних каникул. Няня сидит, удобно устроившись перед камином, — штопая что-то.

— Босуэлл скоро уезжает обратно в школу. Ты будешь по нему скучать?

— Не буду. Я его ненавижу! Хорошо бы он уехал навсегда!

Эта вспышка привела к тому, что ей вымыли рот с мылом, на ужин она получила только хлеб и воду, а спать ее отправили на час раньше.

Тем не менее, это была правда. Она всегда, всю жизнь боялась и ненавидела Босуэлла.

Никто, похоже, этого не замечал, хотя сейчас, оглядываясь назад, Делия подозревала, что отец абсолютно ясно видел истинное лицо своего сына, скрытое под лоском хороших манер и умения нравиться. Возможно, даже мать понимала это, но Босуэлл был ее любимчиком, ее золотым мальчиком, ее бесценным сокровищем. Если мать и признавалась себе в этом, то, наверное, лишь наедине с собой, в укромные ночные часы. Делия подозревала, что мать так до конца и не верила, что Босуэлл был именно тем, чем был.

Однокашниц Воэн брат очаровал, однажды заявившись на какое-то школьное мероприятие — кажется, на заключительный концерт по случаю окончания семестра; заехал по пути, возвращаясь в Солтфорд-Холл.

— Он красивый, — говорили ее подружки. — И такой обаятельный. Как тебе повезло, что у тебя такой брат!

Девочки напрашивались на приглашение, но Делия одну только Джессику приглашала погостить в Солтфорд-Холле, а подруга, как и она, сразу прониклась к Босуэллу абсолютной неприязнью.

— Извини, Делия: он, конечно, твой брат и все такое, но я его не выношу и не верю ему.

— Я тоже.

Обе прилагали все усилия, чтобы держаться от него подальше. Впрочем, Делия знала, что Босуэлл и не пытается практиковать свои гнусные штучки на Джессике. Он был слишком умен, чтобы гадить там, где живет.

В сумраке, царящем под сенью храма, оказалось трудно разглядеть, что находится на потолке, но когда глаза Воэн приспособились к полумраку, она увидела, что там действительно имеется изображение обнаженной женщины, с напускной стыдливостью взирающей на плотно сбитого мужчину в бархате и доспехах. Как могла Марджори уверенно утверждать, что это именно Венера и Марс? Затем Делия разглядела фигурку жирного купидона, парящего над головой богини. Купидона с шаловливо-порочным выражением на розовом лице, прилаживающего золотую стрелу к витиеватому луку.

Конечно, если ты богиня любви, тебе стоит лишь поманить пальцем — и готово: даже могущественный Марс падет к твоим ногам. Уж конечно, Венера была не такая дура, чтобы любить какого-нибудь мужчину больше, чем он ее. Счастливая старушка Венера!

Тот, кто любит, подставляет другую щеку. К черту, не станет она думать о Тео, особенно здесь, в этом, как выразилась Марджори, храме любви. Это было бы прямо как из слащавого любовного романа.

— Что с вами? Вам нехорошо? — Слова донеслись неожиданно, словно издалека. Делия моргнула и только сейчас поняла, что глаза ее полны слез. Она отерла их тыльной стороной ладони и встала.

На нее внимательно и с озадаченным участием смотрел Джордж.

— Простите, если вмешиваюсь. Я понимаю, внезапная печаль, какая-то потеря…

— Нет, не извиняйтесь. Никакой потери — по крайней мере, в том смысле, что вы подразумеваете. Просто неприятное воспоминание, заставшее меня врасплох.

Его лицо выражало сочувствие.

— Знаете, если бы вы сумели заменить грустное воспоминание другим, из счастливых времен, то почувствовали бы себя лучше.

— Если бы только человек мог распоряжаться воспоминаниями по своему усмотрению.

— Вы выглядите расстроенной. Обопритесь на меня. — Ученый подал руку. — Джессика сказала нам, что вы были нездоровы. Что-то с легкими. А знаете, человек действительно может управлять воспоминаниями. Меня научила этому мать, когда я был еще ребенком, а потом, знаете ли, я воспитывался у иезуитов, а они очень много уделяют внимания тому, что нужно и чего не нужно позволять своим мыслям. Иезуитский ум никогда не позволяет себе блуждать бесконтрольно.

— Иезуиты, — повторила Делия и почувствовала, что смеется. — Простите, просто у моего отца пунктик насчет иезуитов; он рассуждает о них как о каком-то особо зловредном виде черных тараканов — беспардонных и вредоносных. Папа читает много исторической литературы и… Извините. Это было невежливо с моей стороны.

— Вовсе нет. Я не иезуит; просто они передали мне бесценный дар — научили искусству думать, за что всегда буду им благодарен. Тем не менее — и прошу заранее меня простить, ибо советы постороннего редко бывают ко двору — и для нашего духа, и для здоровья опасно позволять мыслям и воспоминаниям бесконтрольно блуждать, превращая человека в свою игрушку.

— Нет же, вовсе не постороннего, — возразила Делия. — В нынешних обстоятельствах мы должны быть друзьями. И я этому рада. Во всяком случае, в отношении вас.

— Думаю, скоро вы поймете, что ершистая и неуживчивая Марджори — личность чрезвычайно интересная.

— Так значит, собственные мысли и воспоминания вы держите под контролем?

— К сожалению, нет. Я стараюсь, и иногда это удается, но когда жизнь человека совершает определенный поворот и происходят определенные вещи, тогда непоправимость совершенного может вытесняться в воспоминания, нравится это человеку или нет.

— Значит, иезуитское воспитание могло бы и не спасти меня от того, что крутится в голове?

— Иезуитское воспитание? Для вас? Это невозможно, но вижу, что вы просто пошутили.

— А вы не пробовали пойти на исповедь и покаяться? Вам отпустят грехи, и все в порядке.

— Я не совершил никакого греха, в котором можно было бы покаяться перед священником. Пожалуй, современные грехи лежат вне сферы охвата церкви. Да я и не был там уже много лет.

— Вы верите в то, что после смерти вас будут судить и сошлют в ад либо вознесут на небо?

— Это детские представления — ад, рай. Если ты хороший — вот тебе розовое облако; няня сказала, что ты плохой, — получай адское пламя и чертей с вилами. Кроме того, вы забываете о чистилище, где душа может освободиться от грехов.

— Все души от всех грехов? Душа Гитлера, например? Я и думать не хочу, что он мог попасть в чистилище; ему любого адского огня мало! Нет у меня к нему никакого чувства всепрощения, уж извините!

— У меня тоже.


предыдущая глава | Вилла в Италии | cледующая глава



Loading...