home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


5


Сонаследники пригласили Оливию провести следующий день на вилле. Только Тео, который по-прежнему ощущал дискомфорт в ее присутствии, возражал, но Делия сказала ему, что он как гость дома вряд ли может диктовать ей и остальным, кого принимать.

— В конце концов, мы пригласили Оливию, но вас с Фелисити никто не приглашал.

Воэн с каждым часом испытывала все большее раздражение от присутствия Тео и его привязанности к жене. Куда только подевались пылкие чувства, что обуревали ее день назад? Растаяли с лунным светом, развеялись с ветром, попрятались с летучими мышами. Ее неугасимая и болезненная страсть оказалась химерой, всего лишь отзвуком того чувства, которое некогда действительно в ней жило, но которое, как она сейчас себе призналась, давным-давно угасло.

И с этим новым ощущением ясности и чистоты, когда с глаз спала пелена, она вдруг увидела, что Тео действительно сдувает пылинки с Фелисити. Когда-то Делия — учитывая сходство Фелисити с их матерью — не задумываясь сочла, что сестра из той же породы, что и Фэй Солтфорд. Но сейчас она подозревала, что это сходство чисто внешнее, а тяга Фелисити к блеску и удовольствиям не так уж глубока и тоже чисто внешняя. Став матерью, она хоть и останется такой же очаровательной, но будет привержена дому и мужу — какой никогда не была их мать.

Разница состояла в том, что Фелисити действительно любила Тео. Она увела у Делии такого красивого мужчину не в порыве обиды и зависти. Рэдли влюбился в нее, а она — в него, а леди Солтфорд, судя по всему, никогда не питала таких чувств к их отцу. Это было белое пятно, «терра инкогнита», неведомая для ребенка, поскольку ни один ребенок не может оказаться в тех годах, когда родители встретились, влюбились, поженились и жили вместе до его рождения.

«Счастливые семейства… — сказала певица себе. — Мы не знаем и половины того, что в них происходит».

Оливия прибыла после завтрака. На ней были белые шорты до колен, при виде которых Тео нахмурился и пробормотал Фелисити что-то о женщинах определенного возраста, но Делия лишь восхитилась ее загорелыми ногами. Люциус, возившийся с кистями и красками, тут же отложил их и позволил гостье полюбоваться творением его рук, которое, безусловно, выходило исключительно хорошо, хотя Воэн было немного дико видеть свое современное лицо, глядящее из этого вневременного итальянского пейзажа.

— Темные очки добавляют фреске сюрреалистическую нотку, — заметила Хокинс.

— Вот именно; зачем вы их нарисовали?

— В порядке иронии, — ответил художник. — Беатриче Маласпина обожала шутку, розыгрыш — каждый может сам это видеть. Кроме того, ваши глаза слишком полны огня и цвета, чтобы я мог передать их на таком маленьком пространстве. Вам требуются холсты большего размера. Как бы то ни было, этим летом я вижу вас в солнечных очках — такой я вас здесь и изобразил. — Он выпрямился и отряхнул брюки на коленях. — Как вы думаете, Оливия захочет посмотреть башню?

— Да, захочет. — В дверях появилась Марджори. — Я как раз собиралась ей показать. Соберитесь с духом, Оливия, — это зрелище не для слабонервных. Оно напомнит вам все, от чего вы укрылись, приехав в Италию.

— Вы имеете в виду, что там галерея портретов моих коллег издателей и литагентов с вилами? Ведите меня туда.

В компании с Люциусом, который, казалось, был несколько смущен тем, что у него отняли роль проводника, Делия осмотрела настенную роспись.

— Джордж у вас получился как живой. Только здесь, он выглядит не таким несчастным, как в жизни. Он всегда такой печальный, но я думаю, что по натуре наш друг совсем не таков. И еще у вас он получился похожим на монаха.

— Это все Марджори. Сказала, что видит его священнослужителем. В сущности, им Хельзингер и является, ведь он жрец науки.

— Боюсь, уже недолго осталось, если его лишат работы. Где он, кстати? Я не видела Джорджа с самого утра.

— В Сан-Сильвестро. Пошел к мессе.

— Сегодня же не воскресенье.

— Возможно, ему понадобилось послушать службу после отвратительного демарша этого Гримонда. Нам не надо было вообще пускать его на виллу. По мне, лучше уж тараканы.

— Бенедетта с вами не согласилась бы. Хотя я согласна: такие люди действительно похожи на тараканов. Зловещие, неодолимые и безразличные к тому миру, в который вторгаются.

— Как налоговые инспектора.

— И люди из министерства продовольствия, которые ходили после войны и проверяли, не едите ли вы яйца от собственных кур. У нас был один такой в Солтфорд-Холле, и мой отец раз чуть не сцепился с ним врукопашную. Я никогда не видела его в таком гневе. Вообще-то он человек не злой.

— Хотелось бы познакомиться с вашим отцом.

— В самом деле? Не думаю, что у вас оказалось бы много общего. Он живет такой добродетельной жизнью, что едва ли относится к человеческим существам.

— Если бы в нем не было ничего человеческого, вы не воспринимали бы его так, в штыки, постоянно.

Делия некоторое время осмысливала эти слова.

— Он выводит меня из себя. Все время молчаливо критикует. Все, что я делаю, считает дурным.

— Разве отец вами не гордится?

— Чем тут гордиться? Нет, я не напрашиваюсь на комплименты и не строю из себя бедную сиротку. Просто столь многое из того, что я сделала, относится к вещам, которые он терпеть не может. В Кембридже отдавала все время музыке, вместо того чтобы сосредоточиться на языках; потом, когда вернулась, пошла на оперную сцену.

— Да, выглядит кошмарным сном для сурового папаши, — заметил Уайлд, сосредоточившись на фигуре Марджори, которую изобразил самоуверенной особой с острым глазом.

— Мой отец хотел, чтобы я пошла работать в наше семейное предприятие. Старательно вкалывала каждый день за скромное жалованье.

— Если вы не работали, а лорд Солтфорд не желал раскошеливаться, как вы умудрялись питаться, не говоря уже о том, чтобы брать уроки пения?

— Немного денег оставила мне бабушка. Она умерла как раз перед тем, как я окончила университет.

— Значит, чтобы пробиться на сцену, вы транжирили сбережения бедной старушки?

— Для бедной старушки это оказалась капля в море, сущие пустяки. Она была даже старше Беатриче Маласпины, по-настоящему богата и то, что завешала мне, рассматривала не иначе как карманные деньги.

— А кому досталось остальное?

— Кошачьему приюту.

— Как банкир я содрогаюсь. Как человек — аплодирую. Я люблю кошек.

— Она была моей двоюродной бабушкой, теткой отца и очень походила на него: никаких сомнений в отношении того, что хорошо и что плохо.

— То есть можно предположить, что она не знала о ваших богемных устремлениях.

— Знала. Вот почему я получила ровно столько, чтобы хватало на кошачий корм…

— А киски сорвали весь банк. Что ж, если это вас не вразумило, то уж и не знаю, что вразумит. А кстати, почему ваш отец так настроен против оперы? По-моему, это весьма викторианское развлечение.

— Он пуританин. Брюзга. Не любит, чтобы вообще кто-то радовался. Музыка делает людей счастливыми; кроме того, опера красочна, и вообще в ней есть все, что ему ненавистно.

— В самом деле?

Люциус не смотрел на собеседницу; он добавлял белой краски к зеленому пятну, ранее нанесенному на палитру. Правда ли, что лорд Солтфорд не хочет, чтобы люди были счастливы? Получается, что он желает им несчастья? Так ли это?

А Делия вспомнила, как отец провожал ее в школу после каникул. Вот он стоит на вокзальной платформе; поезд трогается, родитель снимает шляпу и машет ей — трогательная учтивость по отношению к одиннадцатилетней школьнице. Вспомнила, как получала от него письма: каждую неделю, без исключения, она знала, что непременно получит от него по крайней мере одно письмо. Мать ей никогда не писала. Отец писал о доме, о погоде, о бизнесе, никогда не забывая спросить, как дочь поживает, как идет учеба.

И Делия отвечала ему — так, как обязывали школьные правила: в воскресенье, во второй половине дня, после обеда отводился один час для написания письма домой. Которое потом надлежало вложить в надписанный, но незапечатанный конверт с маркой, дабы дежурная учительница прочла его, прежде чем запечатать и отослать утром в понедельник. Делия рассказывала отцу о своих детских и юношеских успехах, о неудачах и разочарованиях, а он в ответ всегда хвалил ее за достижения и сочувствовал по поводу неприятностей.

Вспомнила, как он подыскивал ей домашние вещи, которые можно было бы взять с собой в Кембридж, чтобы оживить и украсить голую студенческую комнату: диванные подушки, коврик, картины. И как приезжал туда, молчаливый и сдержанный, чтобы уговорить руководство колледжа дать нерадивой студентке увольнительную на две недели, вместо того чтобы отчислить совсем.

Она тогда вела себя довольно безрассудно и здорово рисковала, в этой своей беспечности. Бравировала перед друзьями, что ей, мол, наплевать, получит ли она диплом, но на самом деле ей было не все равно, и она знала, что отцу тоже.

Перед отъездом у него состоялся с дочерью краткий разговор.

— Теперь тебе уже не получить приличный диплом — по твоим истинным способностям, если бы ты занималась как следует. Но, по крайней мере, получи хоть какой-то. Нет ничего хуже в жизни, чем упущенная возможность.

А когда строптивица переехала жить в Лондон, даже спросил, счастлива ли она.

— Я могу понять, почему тебе не хочется жить дома, — сказал он тогда.

Потом начались ссоры. Она нарочно бросала ему в лицо всякие нелепости и всячески провоцировала, чтобы потом можно было на него накинуться и высказать все, что думает о его душной, ханжеской, старомодной морали.

— Наверное, у меня нет таланта ладить с мужчинами, — посетовала Воэн. — Я совсем не ладила с братом. В сущности, я его просто ненавидела, и с отцом мне всегда было трудно.

— Не говоря уже о Тео, — добавил Уайлд, нанося крохотную капельку зеленого на кончик носа Марджори.

Делия вспыхнула. Насколько хорошо он осведомлен о ее отношениях с Тео? Быть может, Джессика или Свифт?.. Нет, вероятно, это всего лишь догадки и предположения.

— Он изменился, — вскинулась певица, словно обороняясь.

— Нет. Это вы изменились.

— Вот так башня! — воскликнула Оливия, появляясь в дверях вместе с Марджори. — До чего же необыкновенную вещь придумала Беатриче Маласпина!

— Похоже, она больше была заинтересована в том, чтобы отобразить наши жизни, чем высветить свою, — заметил американец. — Кстати, забыл спросить: надеюсь, вы с удобством переночевали в гостинице?

— Вполне, хотя мой сон был нарушен каким-то беспардонным приезжим, который объявился в два часа ночи и перебудил весь дом, требуя, чтобы его впустили.

— Значит, сегодня утром вам пришлось лицезреть раздраженную синьору Люччи?

— Ничуть не бывало. Она приятно ошеломлена неожиданной популярностью гостиницы среди англичан — я застала ее сегодня утром за конторкой с английским разговорником в руках. По-моему, времен Первой мировой, так что в самый раз, если появятся какие-нибудь ветераны. Она сможет мило побеседовать с ними про окопы и траншеи.

— Еще один постоялец из Англии? — удивился Люциус. — Кто же на сей раз?

— Это газетчик, репортер. И кстати, он как раз интересовался «Виллой Данте». Спрашивал, не проживает ли там миссис Мелдон.

— Господь всемогущий, а он, случайно, не похож на хорька?

— Похож.

— Надеюсь вы не сказали ему, что я здесь?

— Я ни одному репортеру ни о ком ничего не сказала бы, а уж особенно ему. Это Слэттери, из «Скетча».

— Я так и поняла по описанию. Проклятие! Каким образом он меня нашел?

— По всей видимости, людям вообще не составляет никакого труда отыскивать нас, проживающих на «Вилле Данте», — заметил американец. — Я живу в ежечасном страхе, что сюда вот-вот нагрянет Эльфрида.

— Так вам и надо, если нагрянет, — ядовито вставила Делия.

— Пойду запру ворота, — покачала головой Марджори. — И предупрежу Бенедетту с Пьетро, чтобы не пускали посторонних и держали рты на замке. Вернее, сделаю это при условии, что вы, Оливия, пойдете со мной и будете переводить.

— А что значит «хорек»? — спросил Уайлд.

— Разве у вас, в Америке, их нет? Это зверек вроде ласки. Только белый или темный. И очень злобный.

Что являлось очень удачным описанием Джайлза Слэттери. И если он разнюхал настоящий адрес, каковы шансы, что о ее местонахождении не знает Ричи? Тем не менее было маловероятно, что Мелдон потащится за ней сюда, в Италию. Он дождется подходящего момента, когда супруга вернется в Англию.

— Куда вы? — спросил финансист.

— Наверх, подальше от чужих глаз.

Пока Джессика из окна обводила глазами ландшафт в поисках признаков хорька, ей вдруг пришло в голову, что она до сих пор не знает, зачем приехали на «Виллу Данте» Тео с Фелисити. Брат был не из тех, кто отправится в увеселительную прогулку за границу. И коли уж на то пошло, разве судебные заседания уже закончились?

А это означало, что он специально оставил службу, чтобы приехать в Италию. Неужели из-за ее желания получить развод? Рэдли не был в восторге от перспективы увидеть фото сестры во всех газетах. Вероятно, полагал, что это скверно скажется на его карьере, ведь он ее близкий родственник. Но видимо, дело заключалось не только в этом. Не насел ли на него Ричи, убеждая поехать?

Видно было, что Тео несколько нервничает, но она отнесла это на счет неважного самочувствия Фелисити. Еще бы, ведь ее тошнило каждое утро. Но Фелисити вообще свойственно просыпаться поздно с ужасным самочувствием, а потом спускаться к середине завтрака, сияя красотой, в изысканном летнем наряде.

Тео обмолвился Джессике, что ему надо поговорить с ней кое о чем, и она старательно избегала всякой возможности разговора наедине — на тот случай, если всплывет болезненная тема их с Ричи отношений.

И все-таки ее любопытство было разбужено. Нужно постараться застать их без свидетелей и заставить высказаться начистоту. С какой целью они приехали в Италию, дав себе труд узнать ее адрес? И что требуется им сказать, чего нельзя выразить в письме?

Мелдон отвлекла от раздумий знакомая фигура, шагающая по дороге в направлении виллы. Этого презренного человека она узнала бы где угодно, даже несмотря на то что он сменил фирменную фетровую шляпу на летнюю панаму, а мешковатый костюм — на равно бесформенную и мятую льняную пиджачную пару. Вот он, с висящей на шее фотокамерой, как ни в чем не бывало подходит к воротам.

Как всегда, не отличаясь деликатностью, Слэттери принялся трясти прутья решетки, прежде чем поинтересоваться, есть ли звонок. Наконец, обнаружив таковой, позвонил, и Джессика с удовлетворением отметила, что ему приходится ждать. Кто выйдет к воротам? Удалось ли Марджори убедить Бенедетту ни под каким видом не пускать на виллу этого посетителя?

Похоже, удалось, потому что к воротам вышел Уайлд. Но это был не такой Люциус, как всегда. Из небрежно одетого художника с палитрой в руке он превратился в щеголеватого человека, одетого в приличествующие случаю белые брюки из шерстяной фланели и белую же крахмальную рубашку с короткими рукавами. Волосы блестящие, гладко зачесанные, манера держаться легкая, уверенная. Вот он приблизился к воротам. Кто был хозяином положения? Кто по какую сторону находился? Выглядывал ли за ворота выступающий от ее имени Люциус или хорек заглядывал внутрь?

Мелдон страстно желала услышать, что говорит американец. Не то чтобы это имело такое уж большое значение: ведь ничто, кроме грубой силы, не отвратит Слэттери от добычи. И однако же репортер вдруг отступил на шаг, как будто удивленный.

Но его удивлению было далеко до удивления Джессики при виде Делии, плывущей к воротам в шелковом платье и неимоверных размеров соломенной шляпе. Темные очки и босоножки на высоких каблуках довершали элегантную картину. Она присоединилась к Люциусу и взяла его под руку, потом стала что-то говорить — пространно, обстоятельно, то и дело поворачиваясь к американцу, как бы за подтверждением, жестикулируя и пожимая плечами.

Что, черт возьми, там происходит? Что эти двое сказали такое Слэттери, что заставило того удалиться? Ведь он действительно удалился, энергично зашагав по дороге прочь.

Джессика сбежала вниз и, запыхавшись от волнения, подскочила к друзьям в тот самый момент, когда Люциус и Делия вошли с террасы.

— Ну что, дорогой? — с нарочито тягучим акцентом произнесла Воэн. — Разве мы только что не выпроводили того мерзкого паразита?

— Ваш акцент безупречен, — кивнул Уайлд. — Где вы ему научились?

— Провела немало времени в Америке. И я хорошая актриса, хоть и говорю об этом сама.

— Куда он ушел? — спросила Джессика.

— Хочет успеть на поезд до Ла-Специи, чтобы затем отправиться на «Виллу Данте», — ответила Делия.

— Куда?!

Конечно, Люциус с Делией неплохо заморочили ему голову, но это всего лишь даст отсрочку дня на два. Имея поддержку и ресурсы газеты, Слэттери, в охотничьем запале, недолго будет отсутствовать. Джессика так и сказала.

— Но все равно я благодарна вам. Как удалось убедить его, что меня здесь нет?

— Мы американцы, снимающие эту виллу у владельца, — пояснила Воэн. — Нет, мы никогда о тебе не слышали. Нет, ты здесь не останавливалась. Потом Люциус попросил взглянуть на твой адрес, который был записан у хорька, и сказал, что это, без сомнения, ошибка и что миссис Мелдон, очевидно, находится на «Вилле Данте» близ Сан-Себастьяно, гораздо южнее. Ему, мол, точно известно, что там проживают какие-то англичане. Но журналисту надо быть очень осторожным, потому что, по слухам, те англичане помешаны на уединении и терпеть не могут, когда вмешиваются в их частную жизнь. Ходят сплетни, что женщина — кинозвезда и живет там инкогнито, скрывая лицо за темными очками.

— Ну, он и бросился туда вприпрыжку, — завершил Уайлд, — как заправский охотник за сенсациями.

— Он поймет, что вы солгали, и станет еще настойчивее. Слэттери вернется, как только выяснит, что его обвели вокруг пальца.

— Репортер вернется не скоро, — усмехнулся американец. — Дело в том, что на «Вилле Данте» действительно проживает одна кинозвезда, очень трепетно относящаяся к своему праву на частную жизнь по причинам, в которые я не стану входить. На вилле так болезненно относятся к ищейкам и газетчикам, что имеют охрану и заручились расположением начальника местной полиции. Думаю, ваш друг хорек на сей раз откусил больше, чем может съесть, учитывая, что находится вдали от своей привычной среды.

— Как вы узнали о кинозвезде? — подозрительно спросила Делия.

— Это моя кузина.

Вечер провели в первоначальном составе. Оливия вернулась в гостиницу, чтобы переодеться и отправиться на обед к друзьям, у которых был дом по другую сторону от Сан-Сильвестро, а Тео заявил о намерении повезти Фелисити обедать в город.

— Мисс Хокинс поведала, там есть очаровательный ресторанчик на главной площади. Мы решили его посетить.

Он был раздосадован, когда «ягуар» ни в какую не хотел заводиться.

— Черт бы побрал эти запальные свечи! Я же просил их отрегулировать.

Джессика отказалась одолжить ему свою машину.

— Извини, Тео, не могу. Иностранная страховка ужасно запутанная и на тебя не распространяется. Тут не так далеко.

— Неужели?! — Фелисити никуда не ходила пешком. — По такой жаре и пыли? На кого я буду похожа после этого? Кроме того, у меня нет обуви для прогулок по такой дороге.

— Возьмите мою «веспу», — предложил Уайлд, и все имели удовольствие лицезреть Тео на мотороллере, сидящего неестественно прямо, с расположившейся позади, на дамский манер, Фелисити. С опаской постреливая выхлопной трубой, они выехали из ворот.

Джордж большую часть дня провел в Сан-Сильвестро, и теперь, когда солнце погружалось в море, окрашивая серебристые воды в красный цвет, потребовал, чтобы его ввели в курс дела.

— Я встретил мисс Хокинс, которая сказала, что тут был репортер. Зачем он приезжал?

Делия не спросила Джорджа, что тот делал в Сан-Сильвестро, а сам физик не сказал, но в тот вечер у него был необычайно умиротворенный вид, как если бы ученый принял для себя какое-то решение, которое освободило его от давно тяготившего бремени.

Это наблюдение удивило Делию. Хотя еще несколько дней назад певица не обратила бы внимания. Могло ли быть так, что, посмотрев на себя со стороны, человек становится менее эгоцентричным и начинает обращать больше внимания на то, что чувствуют и думают другие?

Еще одним человеком, который выглядел более спокойным и счастливым, была Марджори. Но причину этого Воэн уже знала: Свифт вышла из спячки, она снова писала, а Оливия Хокинс привезла ей перспективу нового старта заглохшей было карьеры. И более того, между двумя женщинами завязывалась дружба. По меньшей мере.

Счастливая Марджори.

Джордж смеялся, когда Делия, вновь приняв личину американки, рассказывала, как они с Люциусом отвадили Слэттери.

— Вы в точности напоминаете мне одну женщину, с которой я был знаком в Америке.

Они поговорили о живописи Люциуса и о творческом вдохновении Марджори. Это будет тяжелая книга, призналась писательница. Тяжелая не дня написании, это само собой разумеется, а по сути. Стиляги и изнанка лондонской жизни. Уличные банды.

— А что вам известно об уличных бандах? — спросил Люциус.

— В юности мне довелось близко столкнуться с одной такой компанией. Банды — это банды; читающей публике они нравятся, даже сейчас. Читатели любят, когда их пугают. Жизнь наладилась, есть работа. Конечно, очень пугает бомба, но это слишком большой и глобальный страх, чтобы брать его с собой в постель. Молодежные шайки, распущенность и преступность в бедной, пользующейся дурной славой части города вызывают у людей дрожь и одновременно заставляют радоваться, что сами они уютно посиживают у камина, в своем удобном загородном доме.

После обеда Делия играла на фортепьяно и пела, а остальные сидели на террасе, где желтые свечи Бенедетты отгоняли насекомых, а музыка смешивалась с неумолчным жужжанием цикад, негромким уханьем совы и отдаленным рокотом моря.

— Ах, если бы все это могло длиться вечно! — вздохнула Джессика. — Как бы я хотела, чтобы лето длилось без конца, чтобы облака никогда не заслоняли звезды, чтобы воздух благоухал, а весь мир ограничивался этой усадьбой.

— И в самом деле, рай, — отозвался Джордж. — Но это время еще придет, Джессика. А пока что думайте о спокойствии после бури, о тихой гавани после опасного путешествия…

— А это откуда? — спросила Мелдон. — Тоже Данте?

— Ариосто, — ответила за него Марджори. — Он был переведен на английский Джоном Харрингтоном, которому мы обязаны также изобретением ватерклозета. Он был одним из многих елизаветинцев, у которых был роман с Италией и всем итальянским.

— Я думаю, эта страна завораживает англичан, — кивнул Джордж.

— А я думаю, — закуривая сигарету, проговорила Джессика, — что любое место, где нет мороси и тумана, завораживает англичан. Послушайте, коль скоро мы сейчас одни, хочу спросить: вы отдаете себе отчет, что с тех пор как приехали Тео и Фелисити, вы и палец о палец не ударили для того, чтобы найти этот самый кодицилл? Не сегодня завтра il dottore постучится в дверь, и ничего не останется, как признать свой проигрыш.

— Я надеюсь, что он подстерегает нас где-то совсем рядом, — сонно пробормотала Делия.

— Проигрыш? — спросил Уайлд. — Или адвокат?

— Кодицилл. Либо его вообще не существует. Возможно, единственное, что нам завещано, — вот эти дни здесь. А это означает, что наше наследство почти полностью истрачено.

— Что ж, такое возможно, — согласился Джордж. — И дар безмятежного духа — это далеко не пустяк.

— Да нет. — Марджори зевнула. — Маласпина оставила кодицилл, все как полагается. Мы просто слишком узколобы, чтобы его отыскать.

— Я помолюсь святому Антонию Падуанскому, который помогает отыскать потерянное, — пообещал Хельзингер. — Но знаете, Джессика, я искал. Смотрел каждую книгу в башне, и там действительно настоящие сокровища, но никаких юридических бумаг.

— Вы можете попытать счастья со святым Иудой, — улыбнулся Люциус.

— С Иудой? — переспросила Делия, поймав себя на мысли, что ей нравится эта улыбка.

— Покровителем гиблых дел.


предыдущая глава | Вилла в Италии | cледующая глава



Loading...