home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Кладбище кораблей

Примерно без четверти два я оказался в гавани Хорсшу-Бэй на борту «Королевы Капилано»; когда паром отошел от ванкуверского берега, я поднялся на прогулочную палубу. На мне была теплая куртка, и плевать мне было на ярившийся ветер — мы погружались в голубоватый ландшафт гористой дельты. Паром был небольшой, тут и там были развешаны всяческие предупреждения, что на борту можно, а что нельзя. Было даже специальное объявление, гласившее, что клоуны на борт не допускаются, — очевидно, несколько месяцев назад с ними приключилось какое-то недоразумение. Паром вышел на фарватер, а я все стоял на палубе во власти ветров, глядя на приближавшийся остров Боуэн. Путешествие оказалось недолгим. Через двадцать минут мы причалили, пассажирам без машин подали трап. Интересно, как Эмили выглядит нынче. Время от времени до меня доходили слухи о ее эскападах — в последние два школьных года она завела в Лондоне каких-то непутевых друзей. Так и оказалось, что мы живем в двух разных мирах, очень далеких. Последний раз мы виделись, когда она выходила замуж за некоего Десмонда, — я тогда напился на свадебном приеме и быстро ушел.

Спускаясь по выдвижному металлическому трапу, я не видел ни одного знакомого лица. Она не пришла. Я стал ждать — машины одна за другой отъезжали от борта. Прошло пять минут, я зашагал по дороге.

В небольшом парке на другой стороне стояла женщина, она отделилась от ствола дерева, к которому льнула. Я узнал походку, жесты — она оглядчиво подходила ко мне. Эмили улыбнулась:

— Пошли. Машина вон там. Добро пожаловать в наши края. Мне очень нравится это выражение — у нас тут и вправду самый край, дальше некуда.

Она пыталась скрыть смущение. Но разумеется, оба мы очень смущались и не произнесли ни слова, пока шли к ее маленькой машине. Я сообразил, что она, видимо, наблюдала, как я стою на причале, высматриваю ее, — видимо, хотела убедиться, что я именно тот, кого она ждала.

Мы быстро отъехали, пересекли городок; потом она свернула на обочину и выключила зажигание. Наклонилась, поцеловала меня:

— Спасибо, что приехал.

— В час ночи! Ты всегда звонишь в такое время?

— Всегда. Нет. Я весь день пыталась тебя поймать. Обзвонила десяток гостиниц. Очень боялась, что ты сегодня утром уедешь. Ты как, ничего?

— Нормально. Проголодался. Очень удивлен.

— Дома перекусим. Я кое-что приготовила.

Мы проехали по шоссе, потом свернули на узкий проселок, который вел к воде. Спустились с холма, Эмили свернула на дорожку еще уже, именовавшуюся Уонлесс-роуд. По-хорошему, та вообще не заслуживала никакого имени. Стояли там четыре — пять домиков с видом на море — Эмили пристроила машинку рядом с одним из них. Домик казался этаким местом уединения, полностью замкнутым на себя, хотя до ближайшего соседа было всего метров двадцать. Внутри домик показался еще меньше, однако с открытой террасы открывался вид на воду и в бесконечность.

Эмили соорудила бутербродов, откупорила две бутылки с пивом и указала мне на кресло. Сама бухнулась на диван. И мы тут же принялись болтать — про наше раздельное прошлое, про ее жизнь с мужем в Центральной Америке, потом в Южной Америке. Его работа — инженер-электронщик — не позволяла сидеть на месте, и друзья у них менялись каждые несколько лет. Потом она его бросила. Сказала, что брак их всегда был с долей настороженности и она вышла за дверь, когда поняла: в этом здании слишком холодно, чтобы провести в нем остаток жизни. С их разрыва прошло несколько лет, теперь она могла рассуждать о случившемся спокойно и свысока, набрасывая руками в воздухе очерки их житейских коллизий и мест их жительства. Похоже, моя давняя привязанность к Эмили позволила ей раскрыться. Она очертила передо мной всю свою жизнь. Потом она смолкла, и мы просто смотрели друг на дружку.

Я вспомнил одну подробность из времен свадьбы Эмили. Бракосочетание, как и все бракосочетания тех времен, казалось кульминацией, очевидным шагом к общей цели. Десмонд был хорош собой, Эмили неотразима. В те времена вряд ли нужно было что — то еще для счастливого брака. И все же вот — незадолго до того, как покинуть торжество, я посмотрел на нее. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на Десмонда. Во взгляде ее была отрешенность, будто бы в тот момент она делала лишь то, чего не делать нельзя. А потом, быстро встряхнувшись, вновь обрела праздничное настроение. У кого в памяти отложились те несколько секунд во время торжества? Но я, вспоминая ту свадьбу, каждый раз думал именно про них — что тем самым она спасалась от хаоса, так же как несколько раньше спаслась от бурной непредсказуемости отца, уехав учиться в другую страну. И все же это выражение мелькнуло на ее лице. Как будто она прикидывала, а так ли уж хорош некий предмет, который она только что купила или получила в подарок.

И вот я смотрел на Эмили, на недолговечного деспота красоты времен моей юности. Хотя я знал ее и другой — осмотрительной тихоней, пусть даже иногда и дающей волю духу авантюризма. А в ее рассказах о превратностях семейной жизни и эпизодических романах я видел знакомый образ своей кузины, той, с которой плыл на «Оронсее».

Стала ли она той, кем стала, благодаря нашему плаванию? Этого я не знал. И никогда не узнаю, как сильно изменило ее это плавание. Я просто призадумался над этим в тот день, в маленьком островном домике, где Эмили, судя по всему, жила одна, будто скрываясь от мира.

— А помнишь, как мы тогда плыли на «Оронсее»? — спросил я ее наконец.

Раньше мы никогда не говорили о том путешествии. Я пришел к выводу, что она погребла в глубинах памяти или искренне стерла тот вечер у шлюпок. По моим наблюдениям, для Эмили это плаванье было лишь трехнедельной прелюдией к интересной жизни в Англии. Судя по внешним проявлениям, оно значило для нее до странности мало.


— Да, конечно! — воскликнула она, будто ей вдруг напомнили имя, которое и без того полагалось бы помнить. А потом добавила: — Ты был тогда, помнится, просто якка, настоящий демон.

— Просто я был маленьким, — возразил я.

Она задумчиво прищурилась, потом рассмеялась чему-то своему. Я видел, что она медленно подступается к своей памяти, всматривается в какие-то эпизоды.

— Помню, от тебя были сплошные неприятности. У Флавии не было ни минуты покоя. Боже, эта Флавия Принс! Интересно, жива ли она еще…

— Вроде бы она живет в Германии, — откликнулся я.

— А-а-а… — протянула Эмили.

Она все глубже погружалась в себя.

Мы просидели в обшитой сосновыми досками гостиной до темноты. Время от времени она как загипнотизированная следила за паромами, сновавшими между бухтой Снаг и гаванью Хорсшу-Бэй. В середине пролива они издавали долгий стон. Они превратились в единственные точки света в серо-синей тьме. Она сказала: если проснуться в шесть, увидишь, как рассветный паром скользит вдоль горизонта. Я понял, что у Эмили тут сложился свой мир, ландшафт ее дней, вечеров и ночей.

— Пошли прогуляемся.

Мы вышли из дому и зашагали вверх по крутой дороге, по который приехали несколькими часами раньше; из-под ног разлетались листья.

— А как ты здесь оказалась? Ты так и не рассказала. Давно переехала в Канаду?

— Года три назад. После развода приехала сюда и купила этот домик.


— Ты не думала со мной связаться?

— Ну, Майкл, твой мир… мой мир…

— Ну, вот сейчас же мы встретились.

— Да.

— Так ты живешь одна…

— Ты всегда был страшно любопытным. Ну да, я встречаюсь с одним человеком. Что тут сказать… жизнь у него была нелегкая.

Эмили всегда окружали ненадежные, неприкаянные люди. Это ее свойство имело долгую предысторию. Я вспомнил о тех временах, когда она приехала в Англию и поступила в женскую школу-пансион в Челтнеме. Мы время от времени встречались на каникулах — она еще не выпала из лондонского цейлонского землячества, но рядом с ней всегда ошивался какой-нибудь друг сердца. В ее новых приятелях чувствовался дух анархии. А однажды в воскресенье, в последний свой учебный год, она выскользнула за школьную ограду, забралась на чей-то мотоцикл, и они с ревом умчались на просторы Глостершира. Попали в аварию, Эмили сломала руку, в результате из школы ее исключили. После чего она перестала считаться надежным членом нашего тесного азиатского братства. А затем и вовсе порвала с ним, выйдя за Десмонда. Свадьбу сыграли стремительно. Он получил работу где-то за границей, откладывать было нельзя, скоро они уехали. А потом, после развода, она выбрала этот тихий островок на западном побережье Канады.

Все это как-то не походило на настоящую жизнь, которую мы с ней воображали себе в молодости. Я все еще помнил, как мы мчимся на велосипедах под хлесткими струями муссона, как Эмили сидит скрестив ноги на кровати, рассказывая о своей индийской школе, как мы танцуем вместе и как ее тонкие смуглые руки колеблются. Я вспоминал об этом, шагая с ней рядом.

— Ты надолго сюда, на запад?

— До завтра, — ответил я. — Потом улетаю.

— Да? А куда?

Я смутился:

— На самом деле в Гонолулу.

— Го-но-лу-лу! — протянула она презрительно.

— Уж извини.

— Да ладно. Ладно. Спасибо, что приехал, Майкл.

Я ответил:

— Ты мне однажды очень помогла. Помнишь?

Кузина ничего не сказала. Либо она вспомнила то утро в ее каюте, либо нет. В любом случае она промолчала, а я не стал допытываться.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спросил я, и она посмотрела на меня с улыбкой, которая подтверждала, что не такой жизни она ждала, не такую бы выбрала.

— Ничем, Майкл. Даже с твоей помощью мне всего этого не понять. Твоей любви мало, чтобы дать мне покой.

Мы пригнулись, проходя под ветвями кедра, вернулись на деревянное крылечко, вошли сквозь зеленую дверь в домик. Оба устали, но засыпать было жалко. Вышли на открытую террасу.

— Без паромов я бы вовсе запуталась. Время перестало бы существовать…

Она помолчала.

— Ты ведь знаешь, он умер.

— Кто?

— Мой отец.

— Извини, я не знал.

— Мне просто необходимо рассказать кому-то, кто его знал… знал, каким он был. Меня ждали на похороны. Но я там давно стала чужой. Как и ты.

— Мы повсюду чужие.

— Ты его хоть немного помнишь.

— Да. Угодить ему было невозможно. Помню его буйный нрав. Но он любил тебя.

— Из-за него я все детство провела в страхе. Знаешь, когда я его последний раз видела? Когда я подростком уехала…

— Я помню твои кошмары.

Она отвернулась, будто хотела передумать это еще раз. Отворачивалась от темы, но я не хотел отпускать ее из прошлого. И попытался завести разговор о нашем путешествии, о том, что случилось в конце.

— Тогда, на «Оронсее», ты чувствовала, что чем — то похожа на эту девочку, с которой сдружилась? На дочку узника. Она тоже оказалась под властью своего отца.

— Наверное. Но скорее, я просто хотела ей помочь. Ты же понимаешь.

— В ту ночь, у шлюпок, когда ты встречалась с этим тайным агентом, Перерой, я слышал ваш разговор. Я все слышал.

— Вот как? А почему ты мне ничего не сказал?

— Сказал. Я пришел к тебе на следующее утро. Ты ничего не помнила. Проваливалась в сон, точно тебя опоили.

— Я должна была попытаться забрать у него одну вещь… для них. Но мне страшно хотелось спать.

— Его в ту ночь убили. У тебя был нож?

Она молчала.

— Больше там никого не было.

Мы стояли совсем рядом, плотно запахнув пальто. В темноте я слышал, как волны разбиваются о берег.

— Нож был, — сказала она. — Там были его дочь Асунта и Сунил. Они меня страховали…

— Значит, нож был у них. Они тебе его передали?

— Не знаю. В том-то и дело. Я не могу точно сказать, что там произошло. Ужасно, да?

Она вздернула подбородок.

Я ждал, пока она продолжит.

— Холодно, — сказала она. — Пошли в дом.

Но когда мы оказались внутри, Эмили не спешила продолжать.

— Что ты должна была у него забрать? У Переры?

Она встала с дивана, подошла к холодильнику, открыла его, постояла, вернулась с пустыми руками.

— Насколько я знаю, на судне было только два ключа от наручников Нимейера. Один был у этого англичанина Джигса. У Переры был второй. Сунил заподозрил, что один из моих поклонников и есть Перера, и попросил выманить его к шлюпкам. Сунил тогда уже понял, что ради него я готова на все. Повязал меня своими чарами. Меня использовали как приманку.

— И кто это был? Никто же не знал, кто именно этот тайный агент.

— Человек, который ни с кем никогда не разговаривал. Портной, сидевший за вашим «кошкиным столом», Гунесекера.

— Но он же не говорил. Не мог говорить. А тот, у шлюпки, с тобой общался…

— Сунил как-то выяснил, что он и есть тайный агент. Застал его за разговором с английским офицером. Так что прекрасно он умел говорить.

«Я думала, что нужно спасать тебя, — написала в том письме мисс Ласкети. — Но однажды увидела Эмили в обществе этого типа из труппы „Джанкла“. Их отношения показались мне опасными, чреватыми бедой».

Фрагменты, остававшиеся несвязными долгие годы, утраченные обрывки сюжетов — смысл их внезапно проясняется, если увидеть их в ином свете и в ином месте. Я вспомнил рассказы мистера Невила о том, как на кладбище кораблей судно разделяют на части, чтобы дать каждой новую жизнь, придать новый смысл. И вот я уже не был с Эмили на острове Боуэн. Я погрузился в прошлое, пытаясь вспомнить тот день, когда кузина моя строила вместе с Сунилом живую пирамиду, когда он надел ей на руку браслет и расцарапал кожу. А еще я вспомнил молчаливого человечка с шарфом на шее — человечка, которого мы принимали за портного: ведь в последние дни пути он больше не показывался за «кошкиным столом».

— Знаешь, что я запомнил про мистера Гунесекеру? — спросил я. — Я запомнил его доброту. В тот день, когда ты подошла к нашему столу и у тебя был синяк под глазом — ты сказала, что тебя ударили бадминтонной ракеткой. Он потянулся потрогать. Наверное, он вообразил, что тебя избили, что никакая это была не случайность, что кто-то, возможно Сунил, заставил тебя что-то сделать. Ты, наверное, считала, что мистер Гунесекера к тебе клеится, на деле же он просто волновался за тебя.

— В тот вечер, у шлюпок… я уже и не помню… он набросился на меня, схватил за руку. Мне было страшно. Тут появились Сунил и Асунта… Хватит. Майкл, прошу тебя, давай прекратим. Ладно?

— Он на тебя не бросался. Он хотел дотянуться до твоего запястья, рассмотреть его. Он ведь тоже видел, как Сунил надел тебе этот браслет после построения пирамиды, как расцарапал кожу, а потом что-то втер в ранку. В тот вечер он как раз пытался тебя защитить. Но его убили.

Эмили не произнесла ни слова.

— На следующее утро я никак не мог тебя разбудить, тряс, а ты сказала, что вроде как отравилась. Наверное, они что-то сорвали в саду у мистера Дэниелса, чтобы у тебя все в голове смешалось. Чтобы ты ничего не вспомнила. У него же там росли ядовитые растения.

— В этом прекрасном саду?

Эмили разглядывала свои руки. Потом вдруг распрямилась и взглянула на меня, будто бы все, во что она верила, на чем стояла долгие годы, оказалось ложью.

— Я все эти годы думала, что это я убила Переру, — произнесла она тихо. — Может, и убила.

— Даже мы с Кассием считали, что это ты, — ответил я. — Мы видели его тело. Но я все-таки думаю, это не ты.

Она наклонилась, не вставая, и закрыла лицо руками. Посидела недолго. Я молча смотрел на нее.

— Спасибо.

— Ты помогла им осуществить их план. И в результате Нимейер с дочерью погибли.

— Наверное.

— В каком смысле «наверное»?

— Да так — наверное.

Меня внезапно разобрала злость:

— У Асунты была вся жизнь впереди. Она была еще маленькой.

— Ей было семнадцать. И мне тоже. Все мы повзрослели, еще не став взрослыми. Ты когда-нибудь про это думал?

— Она даже не вскрикнула.

— Она не могла. У нее был ключ во рту. Туда она его и спрятала, когда мы забрали его у Переры. Именно ключ и был необходим для побега.

Я проснулся на диване, занавесок в гостиной не было, и ее заливал свет. Эмили сидела в единственном кресле и смотрела на меня, будто бы выверяя, кем же я стал по прошествии стольких лет, а возможно, корректируя давние представления о непослушном мальчишке, который прожил с ней рядом часть своего детства. Накануне она в какой-то момент поведала, что читала мои книги и при чтении все время пыталась сопоставить одно с другим — вымышленный эпизод с реальной историей, случившейся в ее присутствии, или с эпизодом в саду, который явно был садом моего дяди у Хай-Левел — роуд. За протекшее время мы оба поменяли свои места. Она перестала быть предметом безотчетного обожания. Я больше не сидел за «кошкиным столом». Но лицо Эмили для меня так и осталось недосягаемым.

Какой-то писатель, не помню кто, сказал про одного персонажа, что тот наделен «смутительной грацией». Именно такой для меня всегда и была Эмили — с ее теплотой всегда соседствовала неуверенность. Ей можно было верить, а сама она себе не верила. Она была «хорошей», но только не в собственных глазах. И качества эти так и не сумели уравновеситься, достичь гармонии.

Она сидела — волосы забраны в узел, — обхватив руками колени. Лицо в утреннем свете было красиво какой-то новой, более человечной красотой. Что я хочу этим сказать? Видимо, то, что теперь мне были внятны все подробности ее красоты. Эмили стала непринужденнее, в лице отчетливее отражалась ее суть. Я понял, как именно темные черточки ее души запрятаны в складках внутренней щедрости. Они не перечеркивали нашей близости. До меня дошло: именно ее, Эмили, я никак не мог отпустить от себя большую часть своей жизни, несмотря на исчезновения и разлуки.

— Тебе пора на паром, — сказала она.

— Да.

— Теперь ты знаешь, где я живу. Приезжай в гости.

— Приеду.


Подслушанное | Кошкин стол | Ключ у него во рту