home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 9

Рождество наступило, как это обычно, и происходило, невзирая на то, все ли подготовились к нему или нет. В действительности, если бы у Грейс-Энн оказалось больше времени, то она могла бы подыскать себе еще больше дел. А сейчас был день рождественского сочельника и все, что ей предстояло выполнить – это провести репетицию в костюмах рождественской пьесы в пустой церкви, починить небольшие прорехи в одежде близнецов и поспать. Трудно было ожидать, что мальчики будут бодрствовать дольше того времени, когда они обычно ложились спать, без продолжительного дневного сна. При этом нельзя было ожидать, что они поймут это, особенно в таком возбужденном состоянии, в каком они сейчас пребывали. Возвращение Лиланда вовсе не уменьшило возбуждение близнецов – только не тогда, когда он пообещал пару-другую сюрпризов для хороших маленьких мальчиков – но только завтра.

Через каждую минуту темноволосая головка отрывалась от подушки, чтобы спросить, не настало ли уже завтра.

Наконец, Грейс-Энн уложила детей в своей комнате, где они втроем разместились на ее кровати. Она прижала к себе их маленькие тельца, натянула на них покрывало, и начала рассказывать сказки и петь рождественские гимны.

Когда она проснулась, то от Уилли пахло ее розовой водой, а Лес надевал ее новые туфельки себе на руки. Должно быть, они все-таки немного поспали, потому что от туфелек еще не пахло розовой водой, а вся остальная комната была более или менее не тронута. По крайней мере, Грейс-Энн удалось отдохнуть. И, по крайней мере, теперь пришло время купать и одевать мальчиков с помощью Мэг.

А затем пришла очередь Грейс-Энн, но ей никто не помогал. Она попыталась спросить у Пруденс, какое платье ей стоит надеть этим вечером, а какое оставить для Рождества – бархатное или мериносовое. Пру была слишком занята жалобами на то, что в роли Марии должна будет покрыть голову шалью, а как она должна потом идти колядовать вместе с хором, если будет выглядеть как пугало?

Грейс-Энн выбрала бархатное, с атласными лентами. Она надела жемчуг, который Тони подарил ей в честь рождения близнецов, и спустилась к ужину, слушать отцовскую лекцию об опасностях тщеславия, алчности и попыток привлечь внимания герцога Уэра. Когда вошла Пруденс, она получила свою порцию суровых замечаний насчет скромности и дочернего послушания. Даже миссис Беквит подверглась цензуре за то, что задрала нос, развлекала джентри и заказала три блюда к ужину. Конечно же, как заметила Грейс-Энн, ее отец не отказался ни от одного подношения новой кухарки. Все они произносили «Да, папа» и «Нет, мистер Беквит», и продолжали есть самую лучшую еду, которая когда-либо подавалась на стол на их памяти. Молчание прерывалось только тогда, когда Беквит припоминал еще один недостаток, еще один грех.

Грейс-Энн не могла не сопоставлять эту трапезу, со всем ее разнообразием, с простой пищей за обедом в детской, где дети смеялись, напевали и болтали обо всем подряд. Может быть, ей стоит с этого дня есть там, задумалась она. Что значат несколько лишних пятен или пролитых капель?

Затем настало время надевать самые теплые плащи и шагать по тропинке к церкви. Даже миссис Беквит отправилась с ними, закутанная с головы до ног, опираясь на руку новой горничной. Больной или здоровый, слуга или хозяин, молодой или старый – все поголовно в маленькой деревне Уэрфилд собирались посетить церковь этой ночью. Близнецы опередили Мэг, умчавшись в темноту, а затем хихикали над отчаянными криками няньки. Грейс-Энн пока не хотелось призывать их к порядку; лучше, если они растратят свою энергию за пределами церковных дверей.

Компания из дома священника разделилась, как только они зашли в каменную церковь, где пономарь уже зажег свечи, отражающиеся в витражных окнах. Викарий надел облачение для богослужения и встал за кафедру, погрузившись в молитву. Миссис Беквит устроилась на скамье, зарезервированной для семьи священника, вдоль ближайшей стены к кафедре, в то время как слуги заполняли места на задних скамьях. Пруденс уселась в маленькой секции позади викария, предназначенной для хора, где все стулья были сдвинуты в одну сторону, чтобы дать место нескольким тюкам сена, самодельным яслям и лестнице, задрапированной темной тканью.

Грейс-Энн и мальчики остались в крошечной ризнице, собирая вокруг себя других учеников воскресной школы, которые должны были участвовать в пьесе этой ночью. Пока прихожане рассаживались в церкви, она поправляла головные части костюмов, распределяла бутафорию и успокаивала расшалившиеся нервы. Как раз перед тем, как ее отец начал службу, Грейс-Энн вручила детям рождественские подарки – варежки, маленькие волчки и кукол, сделанных из деревянных прищепок – чтобы они вели себя тихо. Одна из матерей должна была остаться с актерами, в то время как Грейс-Энн присоединилась к хору для первого гимна.

С того места, где она сидела, ей было видно, как позади несгибаемой спины отца неуверенно улыбается матушка. Грейс-Энн ободряюще кивнула ей. Позади них, почти каждый ряд маленькой церкви по обе стороны прохода был заполнен людьми, а некоторые прихожане даже стояли у двери сзади. Она знала, что это не потому, что в церкви не хватает мест, а для того, чтобы легче было выйти, когда викарий начнет метать громы и молнии. У тех несчастных, кто сидел на нескольких первых рядах, такой возможности не было, ведь они находились почти под самым бдительным оком викария. Они даже не могли пересесть подальше, в темные уголки, где можно было вздремнуть во время разглагольствований Беквита, потому что имена этих прихожан были вырезаны на скамьях, как у семьи сквайра. Грейс-Энн знала, что Люси Макстон привела с собой своего жениха, но не могла понять, из-за чего Пруденс была так взволнована. У этого молодого человека совсем не было подбородка. А миссис Макстон в который раз намеренно забыла проветрить свои меха до сегодняшнего дня, потому что была закутана в горжетки с глазками-бусинками, а сквайр уже чихал и вытирал глаза. Грейс-Энн еще с детства знала, что чихание непременно станет усиливаться на протяжении проповеди викария. Она всегда гадала, что иссякнет раньше – голос ее отца или терпение сквайра.

Самый первый ряд, конечно же, был оставлен для Уоррингтонов. Если бы его светлость встал и вышел, то в опасности оказалась бы не его бессмертная душа, а пост викария, так что на сегодня, по крайней мере, им была обеспечена более короткая речь, чем обычно. Хвала Небесам, подумала Грейс-Энн, надеюсь, что это будет так – ради детей. А затем она подумала: «Боже, разве герцог сегодня не выглядит просто замечательно!»

На нем были панталоны кремового цвета и коричневый бархатный сюртук, который почти совпадал по цвету с его волосами. Уголки воротничка его рубашки не были такими высокими, как у нареченного Люси, так же, как и узел его сияющего шейного платка не был таким сложным, но именно Лиланд казался лучше одетым и более уверенным в собственном костюме. Кроме того, у герцога был сильный, решительный подбородок, всего лишь с намеком на ямочку. Уэр определенно выглядел мужчиной по сравнению с юнцом-женихом.

Как Грейс-Энн во время молитвы разглядывала его светлость, точно так же и он наблюдал за тем, как она наблюдает за ним, а потом улыбнулся ей. Смутившись, Грейс-Энн быстро опустила глаза на молитвенник, лежащий у нее на коленях. Но она знала его наизусть, и довольно скоро ее разум снова начал блуждать, как раз в направлении герцога. Должно быть, это бриллиант в его шейном платке притягивал ее взгляд, или массивное золотое кольцо на его пальце, которое сверкало, когда Лиланд переворачивал страницы или крошечная веточка остролиста в его петлице. Или блеск его глаз, когда он снова поймал Грейс-Энн на том, что она смотрит на него. В этот раз Уэр подмигнул ей.

Грейс-Энн заставила себя сконцентрироваться на насущных делах. Это же церковь и Рождество! Она не имеет права пялиться на одного из прихожан, не важно, насколько он привлекателен. Кроме того, пришло время петь следующий гимн.

По крайней мере, хор внимательно следил за происходящим. Голоса Пру и Лайама мелодично сливались с остальными. Значит, они все же практиковались, вопреки ее страхам. Единственные диссонансные ноты старого гимна слышались со стороны молящихся: щебечущее сопрано миссис Макстон и фальшивое пронзительное пение Юдоры, тетушки Уэра, пытающейся заглушить жену сквайра. Грейс-Энн подняла глаза – она просто не смогла удержаться – и увидела, что губы Уэра шевелятся, но, насколько она могла слышать, герцог не издал ни звука. Тони был лишен музыкального слуха; по всей вероятности, у герцога его не было тоже. То, что он не был совершенством, каким-то образом заставило Грейс-Энн почувствовать себя лучше. И еще лучше ей стало, когда она заметила черную повязку на его рукаве, которую Уэр надел в знак уважения к своему кузену. Отлично, подумала она. Если он уважает память Тони, то будет уважать и его вдову. Больше не будет никаких шокирующих неприличных предложений с его стороны.

Папа начал свою проповедь, пока Грейс-Энн размечталась о том, что значить быть любовницей такого мужчины.

– Я вижу лица, которых не видел в этой церкви с прошлой Пасхи. Что, неужели Бога прославляют только по праздникам? Я слышу голоса, о которых точно знаю, что они упоминают всуе имя Божье. Не стыдитесь ли вы теперь воспевать Ему хвалу? Я знаю, что среди вас есть те, кто испытывал вожделение и алчность, лгал и обманывал. Раскайтесь в своих грехах, говорю вам, а не то будете вечно гореть в адском огне.

Менее ханжеский человек мог бы давно догадаться, почему он так редко видел некоторых своих прихожан. Но не папа. Но как мог даже папа разглагольствовать о грехе именно в этот день, когда должен был ликовать вместе со своей паствой, празднуя рождение спасителя? Хотя с другой стороны она сама думала о грехе, так что виновата не меньше его. Сквайр снова начал кашлять.

– Я знаю, что среди вас есть те… – взгляд викария обратился на первую скамью, и Грейс-Энн вовсе не считала, что он имеет в виду тетушку Юдору, -…кто играет и прелюбодействует. По воскресеньям!

Сквайр хмыкнул, а Прю хихикнула позади Грейс-Энн. Боже мой, что бы герцог ни сказал папе в тот день в кабинете, это должно было быть и в самом деле страшным, раз вызвало такое возмездие. Его светлость выглядел мрачнее тучи, но не отводил взгляда.

– И я знаю, что среди вас есть те, кто осквернят святость рождения Христа весельем и злоупотреблениями, языческими ритуалами и своекорыстной жадностью.

Теперь большая часть собравшихся заерзала на скамьях. Может быть, они слишком долго сидели; возможно, они думали об оставшемся дома напитке из горячего эля с печёными яблоками, сахаром и пряностями, об обеде с гусем и о подарках.

Как раз в тот момент, когда викарий переводил дух, собираясь с силами для торжественного финала, чтобы призвать проклятие на их головы, если они не покаются, из задней части церкви донесся детский голос:

– Мама, еще не пора идти домой? Мы же пропустим Рождество!

Грейс-Энн не могла догадаться, что это за ребенок семенил по центральному проходу, но она определенно знала, чей он. С лицом таким же красным, как и варежки ее сына, Грейс-Энн наблюдала, как Мэг бросилась за ребенком и промахнулась. Двое лакеев в герцогских ливреях сумели преградить путь мальчику и увели его обратно в ризницу, в то время как все остальные прихожане засмеялись.

Викарий, разъярившись настолько, что едва мог говорить, застучал кулаком по кафедре, но было слишком поздно. Никто не слушал, никто не собирался воспринимать его всерьез, когда его собственная семья не делала этого. Бросив сердитый взгляд на старшую дочь, Беквит дал сигнал петь последний гимн.

С последними куплетами хор начал двигаться по проходу к задней части церкви, а пономарь погасил несколько свечей, достаточно для того, чтобы прихожане могли притвориться, что не замечают неистовых перемещений, когда стулья начали передвигать назад и вытаскивать вперед тюки сена.

Затем младший сын сквайра занял свое место за кафедрой и начал читать:

– В те дни вышло повеление… [15]

Когда он добрался до строк, где пастухи охраняли своих овец, сын кузнеца в белых одеждах и с посохом погнал свое маленькое стадо по центральному проходу. Одинаковые барашки, в шерстяных головных уборах, красных варежках и всем прочем, резко скакали впереди него, делая все для того, чтобы дрожали их пушистые хвостики.

– И вдруг на востоке взошла звезда.

На верхушке прикрытой тканью лестницы появилась серебряная звезда. Один из барашков выдохнул «Ого!», но пастух сумел произнести свои строки о том, как он изумлен.

– И ангел заговорил с ними.

Теперь на вершине лестницы стояла дочь Анструзеров, а брат держал ее за лодыжки. Одно крыло у нее было ниже другого, а нимб постоянно съезжал на глаза, но девочка велела пастуху следовать за звездой, что Тоби Мун и сделал, поводив своих маленьких барашков по всему периметру церкви, а затем загнав их обратно в ризницу. Один барашек беспрестанно блеял, а другой лаял.

Затем настала очередь Марии и Иосифа. Подушка, которую засунула под одежду Пруденс, выглядела очень реалистичной, и она убедительно висела на руке Иосифа, пока они устало хромали к алтарю, где сын Анструзеров вышел из-за лестницы, чтобы указать им на тюки с сеном. В гостинице не было места. Но зато в хлеву оказалась корова. Можно было слышать, как Тимми и Джордж Биндл спорят из-за того, кто будет стоять впереди, и при этом они забыли, что нужно мычать. Энни Каррутерс изображала лошадь. У призового першерона [16] ее отца хвост теперь стал короче. Были здесь и два пернатых создания, которые попеременно крякали и кудахтали, и один поросенок в выкрашенной в розовый цвет наволочке, который так стеснялся, что отказался хрюкать.

При этом Мария умудрилась мастерски отбросить подушку в сторону и выхватить из-за тюков сена завернутого в одеяло «младенца», пока все глаза были устремлены на животных и их шалости. Когда она положила ребенка в грубые ясли, снова появилась звезда, и детский нежный голосок ангела запел о радостном поклонении. Мария тоже смотрела с обожанием – но на рыжеволосого Иосифа, который все еще обнимал ее. Они дуэтом пели о своей радости.

Пастух и его барашки снова последовали за звездой, а затем пришли три короля, неся с собой подарки и поднимая упавшие короны. Они добрели до алтаря и произнесли свои речи. К этому времени один из барашков вспомнил о кружащемся волчке у себя в кармане, а другой вспомнил, что не облегчился после обеда. Пока весь остальной хор вернулся на свои места для повторного исполнения хвалебного псалма ангела, в этот раз – держа в руках зажженные свечи, Грейс-Энн схватила Уилли и его волчок. Затем она беспомощно огляделась, задумавшись, что с ним делать, пока сама выведет Лесли на улицу. Она, без сомнения, не могла передать его отцу, только если не хотела, чтобы бедного Уилли превратили в баранину, а Мэг была на другом конце церкви.

– Возрадуйтесь, родился Царь, – пел хор, три короля и все прихожане.

– Мама, мне нужно…

Герцог встал и взял у нее Уилли, а потом снова сел, посадив ребенка себе на колени, проделав все это так небрежно, словно одной рукой взял понюшку табака. Уэр снова подмигнул ей перед тем, как Грейс-Энн выбежала на улицу с другим сыном через ближайшую боковую дверь.

Она вернулась в церковь как раз вовремя для заключительного благословения. Герцог, должно быть, ждал ее, потому что кивнул и похлопал по пустому месту рядом с собой. С другой стороны все еще кудахтала леди Юдора. Собрав сперва останки герцогского монокля, Грейс-Энн посадила Лесли на это место рядом с Уэром и начала двигаться дальше. Герцог просто поднял Лесли и посадил его на другое колено, а затем невинно улыбнулся ей. Викарий откашлялся. Грейс-Энн села.

Впервые вдова Тони и его сыновья заняли места на скамье Уоррингтонов рядом с семьей герцога, в то время как ее отец благословлял их всех. Никто не поверил, что он делал это искренне.


Глава 8 | Санта-Клаус, или Отец на Рождество | Глава 10



Loading...