home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 01

И путь этот будет стоить любого покаяния.

Урбан Второй

Транспарант с рекламой лучшего в Иерусалиме стейк-бара «Три поросенка» висел за Яффскими воротами вот уже третий день. Ветер и снег с дождем изрядно потрепали и его, и воздушный шар, но и текст, и изображения всех трех поросят читались явственно из любой точки Старого города. Все три поросенка были румяны, округлы, у каждого во рту было по яблоку. Чтобы к хозяину бара Джеку не было претензий ни у Ордена, ни у Объединенной Инквизиции, этим рекламе стоило бы и ограничиться, но шкодливая рука Джека, малевавшая этот шедевр маркетинга, добавила всем трем зажаренным поросятам пейсы и тюрбаны. С шестиконечной звездой и полумесяцем, ясное дело.

Джека регулярно вызывали в Муниципалитет священного города, к нему время от времени наведывались инквизиторы, но Джек стоял на своем, вовсю ссылался на Акт Двенадцати и посылал особо назойливых со всей прямотой бывалого моряка. И, между прочим, право рекламировать свое заведение имел полное. В Старый город он не лез, к Темным домам не приближался, а, как временные обитатели Темных домов отнесутся к его художеству, Джеку было глубоко плевать.

Это реклама, сэр, да, а не какой не терроризм. Вот так, сэр. И пошли вы в жопу, святой отец, прости меня Господи.

Один раз Орден попытался подать на Хаммера в суд, придумали даже подходящую формулировку о прозелитизме. Звезда и полумесяц в иске были поданы как агитация, но Джек предложил вначале убрать с неба луну, а потом уж с его рекламного плаката полумесяц. И продемонстрировал потрясенному трибуналу бумаги, в которых его свинский рисунок значился как товарный знак и посему не мог быть изменен никем.

От Хаммера официально отцепились, но регулярно приходили к нему с увещеваниями и уговорами. С совершенно безрезультатными, между прочим.

У Ивана Александрова мысль, как можно прищучить Джека, была, но доводить ее до ведома начальства Иван не спешил. В конце концов, у Джека действительно были лучшие в Иерусалиме свиные стейки, низкие цены, льготы для оперативников Ордена и личные скидки для самого Ивана.

И это был не шантаж. Хотя, с другой стороны, как трезво рассудил Иван, шантаж не входил в список смертных грехов, а был, если разобраться, средством помощи ближнему в борьбе со смертным грехом гордыни.

Джек, выслушав идею Ивана и доводы, признал аргументацию неотразимой, выразил, правда, сомнение, что бесплатное угощение Ваньки Каина может подтолкнуть к другому смертному греху, обжорству. Борясь с алчностью, но, чтобы не впасть в уныние и не навлечь на себя гнев и зависть, заявил в конце беседы Хаммер, он готов предоставить господину специальному агенту Ордена Охранителей Ивану Александрову скидку в пятьдесят… семьдесят процентов. На том высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению.

Что позволяло Ивану экономить скудное свое жалованье, а Джеку — и дальше поднимать над своим стейк-баром наполненный гелием воздушный шар с привязанным к нему скандальным транспарантом.

И, что показательно, ровно в тот день, когда в Темные дома приезжали постояльцы. Ни раньше, ни позже.

По мнению Ивана, если о чем и спрашивать Джека, то об источниках этой секретной информации. В Ордене, во всяком случае среди оперов, принято было считать, что день прибытия посольств через Игольное Ушко является тайной, недоступной для посторонних.

Получалось, либо не совсем тайна, либо Джек — не особенно посторонний.

Пока — на планерках это «пока» подчеркивалось особо — вопиющая утечка не приводила к тяжким последствиям, но требовала бдительности, бдительности и еще раз бдительности.

С чем Иван, в принципе, был совершенно согласен.

Очередной порыв ветра сильно дернул шар, канат натянулся, а поросята одновременно вздрогнули. Ивану даже показалось, что они кивнули, прощаясь. И вот теперь улетят.

Но канат в очередной раз выдержал, и поросята успокоились.

Нет, в воскресенье было много хорошего.

Можно было сидеть у окна своей кельи, пить пиво, рассматривать город, заносимый снегом, трех поросят, дрожащих от одной мысли о возможном полете, и, самое главное, знать, что буря — за окном, а Иван Александров в теплой комнате.

В такое время подкатывался к Ивану соблазн выключить мобильный телефон, кто-то из-за левого плеча начинал страстно нашептывать о том, что ну его на фиг, что сегодня седьмой день, который нужно соблюдать, что сами обойдутся. В конце концов, в Конюшне полторы сотни оперов, почти половина из них и в шесть рабочих дней ничем не занимается и вполне может закрыть собой ту дыру, в которую могут попытаться засунуть Ваньку Каина.

Дурацкое, между прочим, прозвище. Иван несколько раз бил морды невоздержанным на язык, один раз даже отправил идиота в госпиталь, схлопотал выговор и епитимью, но количество желающих продолжить употребление хамской клички сократил.

Потом, поймав себя на том, что сам время от времени называет себя Ванькой Каином, очень удивился противоречивости человеческой натуры и напился до полного изумления в «Трех поросятах».

Ну не брата он убил два года назад. Не брата. Не был Серега из Курска Авелем. И земледельцем, между прочим, тоже не был. И с каких это хренов он без крестика, образка или, на худой конец, оберега слонялся в самых нехороших местах? И что он такого совершил втихомолку, что привлек к себе внимание демона? Одержимость, как очень правильно повторяет, проводя накачки, отец Серафим, не возникает просто так. Свинья ищет грязь. И демон, сбежавший из преисподней, тоже ищет грязь, только духовную.

И прав был совершенно Иван в тот день — третий день апрельского хамсина шестьдесят восьмого года Эры Возвращения.

Желтое небо, сухой горячий ветер гонит по улицам Старого города тучи песка. Песок везде: на зубах, в постели, в тарелке, в машине, даже в мыслях — песок, песок, песок.

Галаты решили, что хамсин — самое подходящее время для перевозки взрывчатки в Старый город. И были, наверное, правы.

Их засекли в последний момент, когда они уже перетащили в подвал дома в городе Давида четыре ящика армейской взрывчатки. И, слава Богу, вычислили, в какую сторону ведет старый подземный ход. А еще очень удачно оказалось, что из нижнего яруса Конюшни можно выйти как раз к этому ходу под Темными домами.

Вот группа Яцика и вышла на перехват.

Живыми никого из галат брать не собирались. Пояс смертника был не самым неприятным сюрпризом при попытке задержания, посему стрелять было велено без предупреждения и сразу на поражение. И грех смертоубийства был отпущен вперед.

Для Ивана этот выход был первым. Он шарахался от каждой тени и несколько раз чуть не открыл огонь, услышав шорох в закоулке.

Приборы ночного видения превращали темноту в черно-бело-зеленую картинку, в наушнике слышалось дыхание оперативников и, время от времени, короткая команда Яцика.

Ивану показалось, что прошли они несколько километров, прежде чем заметили отсветы фонарей галат. Было душно, жарко, руки постоянно потели, и приходилось по очереди снимать их с оружия и вытирать о брюки.

Свет фонаря мелькнул в боковом проходе, это значило, что выйти в лоб не получилось и что теперь нужно красться за гребаными галатами, рискуя нарваться на растяжку или еще что.

И таки нарвались.

Трое, оказывается, шли позади основной группы метрах в десяти. Шли без фонарей, не разговаривая, вообще не производя ни одного звука. И был у них с собой пулемет. И стреляли эти сволочи низко над землей, по ногам.

Яцика и еще двоих, первыми вышедших в коридор, срезало первой очередью. Тишина разлетелась вдребезги, длинная очередь разорвала ее вместе с плотью оперативников. Кто-то закричал, захлебываясь болью, Серега метнулся к перекрестку, аккуратно, как на учениях, выкатил направо за поворот три гранаты и, переждав взрыв и вспышку, добил тремя одиночными выстрелами горящих галат.

Остальные из группы, четверо оставшиеся на ногах, бросились в погоню, открыв с ходу огонь на трех уровнях, не оставляя галатам ни малейшего шанса на спасение. Иван схватил аптечку и подбежал к раненым.

Яцик матерился сквозь зубы, один опер лежал без сознания, а второй кричал, пытаясь прижать отрубленную пулями ногу к лохмотьям бедра. Ему Иван вкатил укол и перетянул бедро жгутом. Потом занялся Яциком.

Медподготовка не была сильной стороной Ивана, да и накладывать повязку в темноте, даже в приборе ночного видения, было не очень удобно. Иван отложил в сторону свой пистолет-пулемет и углубился в работу.

Он так толком и не понял до сих пор, что именно его спасло.

Может быть, насторожила тишина.

Перестрелка вначале удалилась куда-то вперед, потом выстрелы стали глуше, потом совсем исчезли. Только стоны раненого. И тихая, сквозь зубы, ругань Яцика. Хруст обертки перевязочного пакета, щелчок одноразового инъектора… тишина.

Раненый перестал кричать. Всхлипнул и замолчал. Иван оглянулся просто так, чтобы убедиться, что обезболивающее подействовало, что жгут держит, кровь остановилась.

Серега снял прибор ночного видения. Это было первым, что заметил Иван. Глаза Сереги светились, но не так, как обычно видно через прибор ночного видения, — не зрачки. Не только они.

Зрачков вообще видно не было — глаза налились равномерным светом.

Левой рукой Серега зажимал рот раненому, а правой вытаскивал у него из горла свой нож.

Не отводя глаз от Ивана, Серега медленно провел лезвием по горлу следующего оперативника.

Так страшно Ивану не было никогда. Никаких связных мыслей не было в голове. Да вообще никаких, только страх. Парализующий страх.

Серега ухмыльнулся и, не вставая с корточек, сделал шаг к Ивану. Нож держал в вытянутой руке. С лезвия капала черная кровь.

Еще шаг.

С удивлением Иван услышал, что начал стрелять пистолет. Пуля ударила Серегу в лицо, выбила левый глаз.

Второй выстрел, третий, четвертый, пятый… Пули дробили лицо, разбрызгивали кровь, рвали плоть. Девятая, десятая — Серега не падал. Уцелевший глаз продолжал светиться.

Этого не могло быть.

О таком говорили на инструктаже, но тогда Иван в это особо не поверил. Принял к сведению, но не поверил.

В магазине пистолета было двадцать патронов. Когда Серега, наконец, упал, оставалось три.

Иван оглянулся на Яцика, тот лежал без сознания — укол подействовал.

А кто стрелял, спросил у себя Иван. Посмотрел на свою руку, сжимавшую пистолет, сел на пол и привалился спиной к стене.

Из коридора его вынесли на руках.

С тех пор Иван не любил хамсин, не любил подземелий и ужасно не любил работать с большими группами, особенно если не всех участников знал хорошо.

А любил Иван седьмой день. И каждое воскресенье употреблял медленно, не торопясь, маленькими глотками. В субботу вечером можно было и погулять, выпить крепкого, поволочиться за девочками, веселья ради, а не похоти для.

В воскресенье…

Иван просыпался рано, как можно раньше, не торопясь, готовил себе завтрак, не торопясь, его употреблял, потом усаживался в кресло перед окном и, откинувшись на спинку, по-стариковски прикрыв ноги пледом, смотрел на город. Иногда читал.

Отец Серафим неоднократно намекал на то, что можно было бы посетить и богослужение. Иван не спорил. Чего тут спорить? Можно посетить богослужение. Потом. Вот он отойдет, отдохнет и успокоится. И, как только обретет душевное равновесие, обязательно придет в церковь, не только чтобы исповедаться, но и помолиться. Обязательно.

Отец Серафим печально качал головой и отпускал Ивану грехи.

Они оба выполняли работу — Иван грешил, а Серафим эти грехи отпускал. Иногда — каждый день. После дежурства и перед дежурством — обязательно. Иногда отец Серафим даже выезжал вместе с группой, готовый в любой момент вмешаться, если что-то пойдет не так.

Очень жаль, что не было священника в тот день, когда Ванька стал Каином…

И тут зазвонил телефон.

Иван глянул на его трясущееся тельце и тяжело вздохнул. Вот отчего бы не признать мобильный телефон дьявольским изобретением и не перевести его в список Свободы Воли? Вот тогда бы Иван сам решал, заводить себе такой вот ошейник или бегать свободным и независимым.

Телефон замолчал.

Сейчас перезвонят. Обязательно перезвонят. И потащат куда-нибудь на выезд. А у тебя в холодильнике есть бутылка водки, напомнил себе Иван. Если сейчас парой-тройкой глотков осушить все ноль семьдесят пять, то можно будет честно ответить по телефону, что не может никуда идти. Совсем.

Телефон снова зазвонил. Теперь он доскакал до самого края стола, шантажист проклятый. Если его не взять — упадет и разобьется. Или не разобьется.

Можно еще щелчком отправить его на середину стола. Иван протянул руку, вздохнул и взял телефон. Был еще крохотный шанс, что звонит не дежурный по Конюшне, а кто-то из приятелей. Хотя приятели прекрасно знают, как проводит каждый седьмой день Иван.

Странно, но на экране мобильника светилось не изображение лошадиной головы, а надпись: «Св. Фома». Это значило, что звонил приятель Ивана, Фома Свечин. Звонил в нарушение всех договоренностей, обычаев и привычек.

Иван нажал кнопку:

— Да.

Вместо ответа кто-то захрипел.

— Фома?

Хрип повторился. И шорох ветра, будто Фома стоял сейчас на улице. Иван глянул в окно — мело немилосердно, даже поросят видно не было. Представить себе, что Фома отправился гулять в такую погоду, еще можно было, но что он остановился позвонить под открытым небом…

— Фома, ты? — спросил Иван.

Ветер, хрип.

Связь прервалась.

Иван, взвесив телефон на руке и прикинув, воспринимать произошедшее как шутку или начинать волноваться, попытался вызвать Фому.

Длинные гудки.

Потом — тишина.

Иван снова нажал кнопку, и снова Фома не ответил.

Потом пришло сообщение.

«Сионвртаул на пр где брали торговца быстро» — значилось в сообщении.

Фома никогда не любил сообщений. Он и телефон принимал как меньшее из зол, предпочитая являться для всех переговоров лично. Не вложивши перста — не поверю, смеялся он, оправдываясь.

Теперь вот сам прислал сообщение.

Вторая половина читалась легче, но и особо понятной от этого не становилась. Мало ли где брали торговца. Только в паре с Фомой Иван задержал почти полсотни торговцев антиквариатом и поддельными реликвиями.

Первое странное слово… Сион. И не просто сион, а еще и вртаул. Не храм же он имеет в виду? Врт — ворота. Сионские ворота. Ул — улица. На пр. Улица у Сионских ворот, где брали торговца, да еще быстро.

Черт!

Иван вскочил с кресла, снова вызвав Фому. Длинные гудки. Щелчок — и снова шум ветра и хрип.

— Я получил письмо, — сказал Иван. — Сионские ворота? Улица направо, где мы с тобой брали торговца. Я все правильно понял?

Что-то щелкнуло, ветер стих, Иван услышал… или ему показалось далекое, на самом пределе, как выдох, «а-а…».

— Я быстро, — выкрикнул Иван.

Телефон отключился.

Бегом. Что-то случилось.

Иван быстро оделся, прикрепил к поясу кобуру с «умиротворителем», набросил куртку и выбежал из комнаты.

Пока он добирался до Сионских ворот, сообщения приходили еще дважды.

Первое: «Скрее». Второе — вообще без текста, пустое. Просто напоминание о том, что нужно торопиться.

За Сионскими воротами мело еще сильнее, чем в Старом городе. Снег был в лицо, лип к одежде и обуви.

Они брали торговца оружием. Там, в лабиринте старых улиц. Тут давно никто не живет. Давно уже было нужно все здесь вычистить, но закон о сохранении Святого Города что-либо делать с этими руинами запрещал.

Если бы еще в Святом Городе жили святые люди! Если бы.

Пришло еще одно пустое сообщение. Иван позвонил и крикнул в трубку, что уже рядом, что еще несколько минут. Ты держись, крикнул Иван, только держись. И снова Фома не ответил. Снова только шум ветра в трубке и хрип.

Иван пробежал бы мимо Фомы, если бы снова не раздался звонок. Иван остановился, оглянулся.

Снег валил так густо, что ничего не было видно в двух шагах.

— Фома! — крикнул Иван.

От уха телефон он не убрал, и теперь ему показалось, что из трубки донесся его собственный голос, далекий и слабый.

— Фома! — снова крикнул Иван. — Где ты?

Щелчок в трубке.

— Я стою посреди улицы, напротив лавки!

Щелчок.

— Ты в лавке?

Щелчок.

Иван бросился к полуразвалившемуся дому. Двери давно не было, внутри было темно. И пахло… Пахло сгоревшим порохом. Тут стреляли. И еще тут пахло кровью.

Иван вытащил «умиротворитель» из кобуры, снял с предохранителя и шагнул в глубину комнаты. Споткнулся обо что-то мягкое, чуть не упал. Выругал себя последними словами, вытащил из кармана фонарик и включил его.

Под ногами был труп.

Не позднее часа назад живой человек превратился в покойника. В вооруженного покойника. Мертвая рука сжимала «беретту» черт знает какого года выпуска. В свете фонарика жирно блеснула гильза. И еще одна.

Покойник лежал на животе, вытянув руку с пистолетом вперед, словно указывая на второго мертвеца.

Иван выдохнул и обвел комнату лучом фонаря. Серое, белое, красное. Серые стены, белый снег, влетающий в щели, и красная кровь.

Фома не любил посылать сообщения куда больше, чем говорить по телефону. Но сегодня он посылал именно сообщения. Он не мог говорить.

Девятимиллиметровая пуля пробила ему горло. Еще две засели в груди и животе. Фома был жив, несмотря ни на что. Левой рукой он зажимал горло, артерия чудом не была задета, иначе он истек бы кровью.

— Фома! — Иван упал на колени возле приятеля. — Как же так?

У него не было с собой медпакета, Иван сорвал с шеи шарф, попытался перевязать горло Фоме, но тот правой рукой остановил его.

— Я сейчас вызову машину! — выдохнул Иван. — Сейчас.

Фома захрипел, ветер со свистом занес в помещение еще несколько пригоршней снега. Хлопья упали в темно-красную лужу и растаяли.

В правой руке Фома держал телефон. Медленно большим пальцем набрал текст, повернул экран к Ивану.

«Я не испов».

— Черт! Я вызову шестикрылого.

«Нетнеуспее».

— Что же делать? — Иван оглянулся в отчаянии.

«Хлеб».

— Что?

«Хлебсол».

Иван судорожно сглотнул, осветил лицо Фомы. Алые брызги на белой, почти прозрачной коже. Глаза…

Во взгляде Фомы была просьба… Даже не просьба — мольба.

«Хлебсоль пожл», — набрал его палец.

«Тутв кармавнутри».

Иван сунул пистолет в карман, протянул правую руку к окровавленной куртке друга, замешкавшись только на секунду.

Фома не исповедовался. Теперь он умирает без покаяния и отпущения. А это… Это верная дорога в Ад. Фома не стал бы просить о хлебе, если бы не был точно уверен, что набрал грехов на путешествие в пекло.

Иван осторожно расстегнул молнию на куртке Фомы, сунул руку во внутренний карман. Там было горячо и мокро. Все было пропитано кровью. Пальцы дотронулись до чего-то скользкого.

Небольшой кубик в полиэтиленовом пакете. Иван вынул пакет. Алая кровь дымилась в свете фонарика.

Иван положил фонарик на землю, опер о камень так, чтобы свет попадал на пакет. Развернул осторожно, чтобы не запачкать содержимое.

Кусочек хлеба. Кусочек черного хлеба, густо посыпанный крупной солью.

Иван зажмурился. Он знал, что этого делать нельзя. Если он сделает это, то переступит черту, из-за которой может и не быть возврата. Но также он знал, что не сможет этого не сделать.

У него останется шанс, он жив. А для Фомы — это единственная возможность. Другой не будет.

Иван осторожно положил хлеб на грудь Фомы. Он никогда не делал ничего подобного и не видел, как делает кто-то другой. Слышал, что некоторые оперативники берут с собой на задание хлеб и соль, знал, что за такие штуки следует отлучение и невозможность получить прощение, и никогда даже не предполагал, что придется проводить обряд пожирания грехов самому над своим лучшим другом.

Ветер завывал все пронзительнее, как наемные плакальщицы на похоронах. Над чьей участью он убивался, этот холодный январский ветер? Над участью умирающего Фомы или жалел Ивана, которому предстояло с этим жить?

— Забираю грехи, — неуверенно пробормотал Иван. — Я, Иван Александров, пожираю грехи Фомы Свечина…

Получалась канцелярщина сплошная. Сдал — принял. Подпись, печать.

— Я делаю это добровольно… — сказал Иван, глядя в глаза Фомы. — Забираю все. Фома — безгрешен. Нет на нем греха. Все на мне. Все забираю, как этот хлеб и эту соль. До крупинки. Пожираю грехи его…

Еще что-то сказать? Молиться? А как тут молиться, если деяние совершается незаконное?

Иван взял хлеб, положил себе в рот. Прожевал медленно, проглотил. Соли было много, она хрустела на зубах, а потом обожгла горло.

— Все, — сказал Иван, наклонившись к Фоме. — Я сделал. Сейчас я вызову машину.

Фома качнул головой. Или это Ивану только показалось? Глаза Фомы стали неживыми, зрачки расширились, голова запрокинулась, рука упала вниз, открывая страшную рану.

Иван окровавленными пальцами опустил веки другу. Оставил на веках красные отпечатки. Как монеты.

Потом позвонил в Конюшню и сообщил дежурному о смерти оперативника Свечина. Дежурный приказал оставаться на месте до приезда группы. Иван сказал, что дождется.

— Ты там как? — спросил дежурный.

— Нормально, — ответил Иван. — Нормально.

Выключив телефон, он осторожно стряхнул с куртки Фомы крошки хлеба. Нельзя, чтобы их кто-нибудь заметил. Если заметят — все закончится для Ивана плохо. А так… Так еще остается надежда. Нужно будет поберечься и найти возможность…

Что тут, вообще, произошло?

Иван огляделся. Луч фонарика скользнул по стенам комнаты, освещая потрескавшуюся штукатурку, голые камни там, где штукатурка отвалилась, задержался на проеме двери, ведшей вовнутрь здания.

Мелькнула мысль, что там еще кто-то может быть. Мелькнула и тут же погасла — прошло слишком много времени. Если бы там прятались враги — давно добили бы Фому и ушли. Друзья не стали бы ждать, пока Фома умрет. Ну и, кроме того, на пороге задней комнаты лежала нетронутая пыль. Никто не проходил.

Иван спрятал «умиротворитель» в кобуру, приблизился к проему, осторожно ступая по битому камню. Посветил фонариком — пустота, разрушение и мерзость запустения. Какого Фома сюда зашел? Спрятаться от снега и ветра? Зачем он вообще в свой выходной поперся в эти трущобы? Прогуляться?

Иван вернулся к телу приятеля, присел рядом, пытаясь взглянуть на картинку глазами Фомы.

Так, Фома вошел сюда первым, прошел вовнутрь, но не слишком далеко. Значит, не прятался. От преследователей не прятался, понятное дело, а не от непогоды.

Потом сюда вошли двое.

Иван подошел к ближнему трупу — всего полтора метра. Пуля, похоже, вошла в лоб. Вынесла почти весь затылок. Понятно, девять миллиметров — это вам не просто так. Лицо — Иван чуть приподнял голову убитого — лицо спокойно, черты не искажены. Такое чувство, что бедняга так и не понял, что умер.

По внешности — европеец, одет в черную суконную куртку, джинсы, высокие тяжелые ботинки. На руках — шерстяные перчатки. Вязаная черная шапочка в левой руке, словно убитый снял ее с головы на пороге.

Следующий… Иван перевел взгляд с тела, лежащего почти возле самого выхода на улицу, к телу Фомы. Похоже, двое неизвестных вошли в здание один за другим. Первый вошедший полностью закрыл своего попутчика от выстрелов Фомы, получил свою пулю и упал. Причем упал не слишком быстро — второй, воспользовавшись паузой, успел выхватить пистолет и выстрелить в Фому. Три раза — горло, грудь, живот. Попал трижды, а вот сколько стрелял — непонятно.

Иван пошарил лучом фонарика под ногами, нащупал одну гильзу, но больше ничего не заметил, что и немудрено среди камней и кусков штукатурки, упавших с потолка.

Значит, стрелял не менее трех раз. Иван хотел было взять его «беретту», даже присел и протянул руку, но спохватился и делать этого не стал. Скоро приедет бригада.

Они наверняка выволочку устроят за то, что он вообще тут ходил, нарушая общую картину. А еще придется объяснять, чего это он тут оказался. Нет, ему позвонили, потом пошли сообщения — любой бы побежал. Умный, правда, предупредил бы дежурного или вообще двинулся бы с подкреплением, но ведь то умный. Они посмотрят на тексты сообщений, проверят у оператора время звонков и писем…

Твою мать… Иван резко выпрямился и бросился к Фоме. Ведь сам неоднократно ловил идиотов на ерунде и здесь, и еще дома, а тут забыл. Фома писал ему текст в телефоне. Если он сохранился, то могут быть вопросы. Вернее, вопросов не будет, будут сразу оргвыводы, и единственным путем для Ивана станет посещение ближайшего офиса Службы Спасения. Это если там захотят подписывать с ним договор. После обряда он и так их с потрохами. Даже если не учитывать, какие именно грехи успел совершить Фома.

Иван глянул на мобильник Фомы, облегченно вздохнул — последние слова не передавались, все осталось на экране. Осторожно нажимая кнопки, Иван стер все, облегченно вздохнул.

Теперь можно спокойно дожидаться.

Пусть ищет бригада. У них сегодня рабочий день, а у Ивана…

Как хочется заорать, ударить кулаком в стену, пробить ее или сломать себе кости. Может, боль сможет оттеснить чувства тоски и горечи, заполнившие душу Ивана. Это ведь не просто мертвый человек — это его друг. Друг. Один из немногих друзей, появившихся за три года в Иерусалиме.

И не потому саднило в душе, что съел Иван тот кусок хлеба с солью, — не только потому. Они только вчера сидели вместе с Фомой в «Трех поросятах», пили пиво, обсуждали достоинства новой Хаммеровой официантки и чисто философски прикидывали пути подхода к этой пышной блондинке.

— Я ее захомутаю завтра, — сказал Фома. — Ты снова будешь сидеть у окна, а я приду, заговорю, пообещаю показать шрам от ритуального кинжала… Без конкуренции с твоей стороны она не продержится и часа. Так что — завтра.

Иван почувствовал, как комок подкатился к горлу, шагнул к выходу, на улицу, под снег, под ветер, к чертям собачьим, лишь бы не стоять здесь, старательно отводя взгляд от бледного лица друга, от кровавых лохмотьев на его горле, от красных пятнышек на его веках.

До выхода — всего три шага. Четыре. И все. И можно будет стоять, повернувшись к снегу спиной, подняв воротник, и ждать, когда приедут, когда…

И что-то тут не так. Не так.

Иван снова осмотрелся.

Фома сидит, опершись спиной о кучу мусора. Пистолет — справа от тела, там, где Фома его выронил. Один труп в полутора метрах от Фомы. Второй — с пистолетом в руке, на метр дальше.

Они входят, Фома поднимает пушку, нажимает на спуск. Он даже лиц их не может видеть, в темноте да на фоне двери. Но стреляет. На поражение. В голову, на случай наличия у мишени бронежилета.

Затылок разлетается, брызги крови и мозга летят в лицо идущему сзади, но тот не впадает в панику, а действует быстро и решительно. Три выстрела. И только потом выстрел Фомы в ответ.

Почему?

А потому, что этому пуля тоже попала в голову, Фома был отличным стрелком, одним из лучших в Конюшне. С тремя пулями, разорванным горлом все-таки выстрелил и попал.

Выстрелил и попал…

Иван подошел к тому убитому, что был ближе к Фоме, к погибшему первым. Левая рука вдоль тела, шапочка зажата в кулаке. Правая в кармане куртки, в боковом кармане.

Что там, в кармане? Оружие? Увидел Фому, полез за оружием…

Иван осторожно ощупал карман снаружи, а потом через подкладку, не касаясь руки убитого. Ничего. Может, что-то небольшое есть в кулаке, но не пистолет.

Зачем он полез в карман? Или не лез, а просто держал там руку, пока шел.

Иван просунул руку под куртку, нащупал брючный ремень, двинул руку в сторону, скользя пальцами по краю. Вот. За поясом, слева был пистолет — крупная машинка. Ее лучше не трогать. Достаточно того, что оружие было. И, в принципе, выхватить его было достаточно просто. При малейшей угрозе, вон как тот, возле порога. Выхватить и выстрелить.

Но этот — не успел. Даже не попытался. Не ожидал он увидеть здесь никого. Шли они с приятелем по улице, болтали… Нет, просто шли, по такой погоде особо не поболтаешь. В такую погоду намечают маршрут, потом молча этот маршрут преодолевают.

Получается, что встреча была случайной. Во всяком случае, для них. Хотя… Для Фомы, скорее всего, тоже. Если бы он устраивал засаду, то достаточно было просто чуть сдвинуться в сторону, на пол метра.

Входят двое, один за другим. Ты поднимаешь пистолет на уровень их голов. Туловище заднего ты почти не видишь, но это и неважно. Тебе хватит и его головы. Два нажатия на спуск, быстро, одно за другим. И меньше чем через секунду ты имеешь два трупа.

Фома это прекрасно знал и отлично умел. Но тут, похоже, он не ожидал, может быть, даже стоял спиной ко входу, услышал шаги, резко обернулся и выстрелил.

В безоружного, неизвестного. А это мог быть кто угодно, не так часто в святом городе встретишь вооруженного человека. Тем более двух.

Тут вполне могут шастать бродяги или даже паломники в поисках чего-нибудь эдакого… Того, что могло сойти за реликвию. Отец Стефан говорил, что количество гвоздей с Креста за последние двадцать лет удвоилось. Уже даже не пытаются искать хоть как-то похожие на те, настоящие. Выставляют на продажу и для поклонения что попало, лишь бы ржавое и не меньше сотки.

Вполне мог здесь лазить такой торговец. Да кто угодно тут мог лазить, от патрульного до кого-нибудь из жидовствующих.

Иван посмотрел на часы — бригада вот-вот должна появиться. Буквально с минуты на минуту.

Что ему еще нужно посмотреть? Или убрать. Вроде бы — все. Прикосновения к телу Фомы оправданны, а к телам этих двух покойников мы не прикасались. Вот гадом буду, не прикасались. Да и зачем это нам? Мы помним устав и инструкции. И блюдем их.

Вот сейчас демонстративно отойдем к двери и будем ждать. Будем…

Иван присел возле тела у порога. Рука с пистолетом вытянута вперед. Край рукава отошел, открывая кожу выше запястья и сдвинувшийся манжет черной рубашки. Ткань врезалась в кожу, пуговица до половины вылезла из петли.

Скоро приедут. Скоро. Но соблазн велик. Иван осторожно, указательным пальцем двинул пуговицу, подтолкнул ее из петли. Есть, манжет разошелся. Теперь осторожно, очень осторожно приподнять руку, следить за тем, чтобы не выпал пистолет и чтобы потом рука снова легла на свое место.

Иван наклонился, направил луч фонарика на внутреннюю сторону предплечья. Старая татуировка, лет двадцать, не меньше. Три цифры — 216.

Иван отпустил руку, тяжело вздохнул и выпрямился.

А с другой стороны, чего он ожидал? Сержанта папской Швейцарской гвардии? Два — точка — шестнадцать. Галат. И тот, другой, тоже наверняка имеет такое же украшение. С юридической точки зрения, Фома получается чистым. Хотя… Божье перемирие. Галаты его тоже блюдут. Не стали бы они планировать акцию с вечера пятницы до утра понедельника. Не стали бы. Если бы Фома остался жив, то проблемы все равно должны были возникнуть. И если в Конюшне он отделался бы выговором и епитимьей, то галаты объявили бы на него охоту. Это с гарантией. Галаты такого законникам не прощают.

И, что самое главное, Фома это тоже знал.

Что же с ним произошло перед смертью? Что за помрачение? Что он делал?

Иван вернулся к телу Фомы.

— Что же ты делал? — тихо спросил Иван. — Что ты со мной сделал? Как же я теперь?

Фома не ответил.

— Если тебе нужно было идти сюда, почему не позвал меня? Почему? — Иван присел на корточки. — Я бы накричал, послал бы трижды на хрен, но потом все равно пошел бы, никуда не делся.

Рука Фомы была холодной и твердой. Рот чуть приоткрыт, будто улыбается Фома Свечин. Печально улыбается.

Зазвонил мобильник Ивана.

— Да?

— Где вы тут? — спросил отец Серафим. — Не видать ничего.

— Я сейчас выйду на улицу, — ответил Иван. — Сейчас.

Все, больше его с Фомой наедине не оставят. Больше ничего не получится спросить, и ответов получить не получится.

Потом будет общее прощание, отпевание с панихидой, но остаться вдвоем уже не получится.

— Прощай, — сказал Иван другу. — А я тебя прощаю.

За дверью, сквозь свист ветра, слышались голоса.

Бригада прибыла, можно даже не выходить, а просто крикнуть.

Иван еще раз коснулся левой руки Фомы, той, что сейчас неловко свисала в сторону, все еще сжимая окровавленный носовой платок. Взял ее в свою руку, сжал. Скрипнул зубами. Фоме так неудобно. Рука может затечь.

Подчиняясь этой глупой и нелепой мысли, Иван осторожно сдвинул руку друга, положил ее вдоль тела Фомы. И замер.

На куске штукатурки лежали четки. Черные шарики поблескивали в свете фонаря.

— Ты где? — донеслось с улицы.

Иван оглянулся на дверь, снова посмотрел на четки. У Фомы не было четок. Никогда. Операм не стоит занимать свои руки ничем посторонним. Да и все свои молитвы любой из Конюшни может пересчитать и без четок. Ничего больше положенного и необходимого.

— Иван!

Он еще и сам не сообразил, что происходит, а рука схватила четки и сунула их в карман.

— Я здесь! — крикнул Иван. — В лавке.

И вышел под удары ветра.

Комната для бесед в Конюшне не отличалась особым удобством, хотя и образцом аскетизма не была.

Стол и стулья. Ничего лишнего. Стол пустой, если не считать микрофона на гибкой подставке. Не было ни карандашей, ни настольной лампы — ничего, что вопрошаемый мог бы использовать как оружие. Стол и стулья были наглухо прикреплены к полу, хотя тут было некое отличие — стул вопрошаемого находился чуть дальше от стола, чем стул вопрошающего.

— Вопросы задаю я, — сказал дежурный вопрошающий.

Иван усмехнулся.

— Вы меня не поняли, — улыбнулся в ответ вопрошающий. — Это я не в том смысле, что вам следует помалкивать…

— Хотя мне и следует помалкивать, — сказал Иван.

— Я в том смысле, что вопросы задаю я, дежурный вопрошающий, и все это не в рамках расследования, а с целью составления подробного отчета. Сами понимаете, не каждый день у нас такое. Везде… — Вопрошающий возвел очи горе и печально вздохнул. — Везде будут спрашивать, интересоваться подробностями. Умерший — оперативник Ордена Охранителей…

— Убитый, — подсказал Иван, спокойно глядя в лицо вопрошающего.

— Что, простите?

— Убитый оперативник. И это случается, к сожалению, не так редко.

— Да-да-да, — мелко закивал вопрошающий. — Конечно. К нашему большому сожалению, все еще гибнут Охранители за веру, ради всеобщего блага… Но без покаяния, да в Божье перемирие…

Лицо вопрошающего разом утратило мягкость и доброжелательность, глаза сквозь очки глянули остро и недобро.

— Согласитесь, Александров, Свечин погиб там, где не должен был находиться. И если бы он просто погиб… Мы бы погоревали, нашли бы, в конце концов, виновников. Но он убил в воскресенье. Вы ведь сами все видели…

— Я приехал, когда все было кончено, — сказал Иван. — Он уже умирал. Я успел в последнюю минуту. Я ведь говорил вам…

— Говорили, — кивнул вопрошающий. — Я не подозреваю вас во лжи… Я только хотел сказать, что вы видели место происшествия. И сами все прекрасно поняли — Свечин стрелял первым. И в безоружного.

— Полагаю, у него были свои резоны, — Иван поднял голову, посмотрел на икону в углу.

Лампада дымилась, оставляя на иконе черный след.

— Лампаду нужно заменить, — сказал Иван.

— Да-да, конечно, — снова кивнул вопрошающий. — Обязательно. Я прикажу. А пока вы объясните мне, почему именно вас вызвал Фома Свечин.

— У него больше не было друзей.

— Вот так? И это все? Если бы он вызвал не вас, а дежурного, то помощь успела бы раньше. И он мог бы выжить. Не так? — Глаза смотрели сквозь очки, не мигая.

— Он не мог говорить — пуля…

— Я знаю про пулю и про голосовые связки, но он посылал сообщения…

— Он не мог назвать адреса. Там нет адресов. Там руины после Возвращения и Смуты. И только я точно помнил, где мы брали торговца оружием. Поэтому Фома, наверное…

— Наверное, но вы могли сразу…

— Откуда я знал? Это, в конце концов, мог быть розыгрыш, дурацкий и бессмысленный. Вас никогда не подставляли приятели?

— Мои приятели такими вещами не занимаются…

— А мои — представьте себе… — Иван понял, что повышает голос, и замолчал.

Вопрошающий был специалистом. И, судя по всему, очень неплохим специалистом. Плохие, впрочем, в Старый город не попадают. Как он мастерски раскачал Ивана. И ведь ничего такого не сказал. Только интонации, взгляд, намеки, а Иван чуть не вспылил.

Получается, вопрошающий — молодец, а Иван… А Ивану нужно быть аккуратней. И это сейчас не очень просто. Два часа с бригадой, потом еще часа три в канцелярии за написанием отчета, часа полтора на медицинском освидетельствовании в теплой дружеской беседе с психологом, пытающимся понять и помочь, — все это не слишком успокаивало.

— Так что ваши приятели? — спросил вопрошающий.

— Мои приятели вполне могут и подшутить. Тот же Свечин, например, был большой любитель таких шуток. Я был готов попасться, но тащить с собой свидетелей — увольте. И о ранении в сообщениях ничего не было, вы же наверняка уже прочитали…

— Прочитал. Вы правы, все могло быть, — вопрошающий сообразил, что Ивана подсечь не удалось, посему вернулся к тону нейтральному и убаюкивающему. — Возник, правда, вопрос…

Следователь наклонился вперед, поставил оба локтя на стол и оперся подбородком о сплетенные пальцы рук.

— Откуда ваши отпечатки оказались на телефоне Свечина.

Удар был нанесен в самых лучших традициях — спокойно, без напряжения и точно.

Иван не ответил.

— Мне еще раз повторить вопрос? — осведомился вопрошающий.

— Зачем? Я все слышал.

— Тогда…

— Что тогда? Я виделся с Фомой накануне. Вполне мог брать телефон.

— Точно не помните?

— Точно вспомнить события субботнего вечера? — Иван позволил себе продемонстрировать ироничное удивление. — Мы не за тем ходили к бар, чтобы улучшать память. Скорее даже наоборот…

И не отводить взгляда, приказал себе Иван. Смотреть спокойно, но твердо. То, что вопрошающий молодец, а Иван забыл вытереть телефон, еще не повод срываться.

— Ваш отпечаток был сверху отпечатков Фомы…

— С вероятностью… — улыбнулся Иван.

— Что?

— Вы забыли добавить к своей фразе это самое «с вероятностью». Ну и назвать проценты. Сколько там вероятность погрешности в таком случае? Пятьдесят, если не ошибаюсь?

— До шестидесяти.

— Вот видите…

— Вижу. И кровь Фомы на этом отпечатке мы тоже рассмотрели.

— Там было много крови, — сказал Иван. — А еще мои отпечатки могут быть на его левой руке. На куртке. На щеке и веках. Пояснить, как они и туда попали?

Теперь Ивана начинала охватывать холодная ярость.

— Может быть, чаю? — неожиданно спросил вопрошающий. — Я могу распорядиться, чтобы нам заварили…

Наверное, это предложение могло бы выглядеть как дань вежливости, но Иван явственно услышал и намек на то, что вопрошающий может не только вежливо спрашивать, но и приказать, и на то, что сидеть они здесь будут долго, так долго, как решит сам вопрошающий.

Так много всего он сказал, этот блеклый тип на той стороне стола. Мастер. Умелец. Старательный и точный. Ладно. Мстительность — нехорошо, но и у оперов есть свои методы воздействия. Особенно у тех, кто принимает участие в формировании оперативных групп. Иногда без вопрошающего в группе — просто никак.

Мысль показалась Ивану приятной, даже вызвала легкую улыбку, совершенно искреннюю и естественную.

На следующей неделе его собирались отправить в рейд. И группа еще не укомплектована. Ладно, господин вопрошающий. Там посмотрим.

А он все-таки молодец, уловил перемену в настроении собеседника, локти со стола убрал, откинулся на спинку стула и руки скрестил на груди.

— Это называется — закрытая поза, — напомнил Иван. — Вам надоела наша беседа? Или я что-то не так сказал.

— Отнюдь. Я пытаюсь придумать, как убедить вас в моей серьезности. Скажем, вызвать сюда конвой, надеть на вас смирительную рубаху, отправить в группу активного дознания… — Вопрошающий мило улыбался, перечисляя варианты, а из-за его улыбки выглядывали колючие глаза, как снайпера из-за бруствера.

— Ну, раз пошла такая пьянка… — Иван улыбнулся и одним неуловимым движением выхватил из-под одежды «умиротворитель» и направил его ствол в лицо вопрошающего. — Вы, конечно же, можете все это проделать. Только лучше бы с самого начала, по порядку. Если перескакивать через пункты инструкции, то можно пропустить что-нибудь важное. Например, то, что опера Конюшни, в отличие от бойцов из службы вопросов и ответов, имеют оружие на постоянном ношении. Вы когда последний раз стреляли?

Вопрошающий замер, глядя в дуло пистолета. По виску покатилась капля пота.

— Давно стреляли, наверняка. А мы делаем это каждый день. Если повезет — в тире. Если нет — на улице. Каждый из нас имеет право подбирать себе оружие по вкусу. Вот я выбрал «умиротворитель». Совершенно убойная штука. Девять миллиметров калибр, патроны повышенной мощности, пули, скажу вам по секрету, в магазине размещены через один — каждый четный с повышенным останавливающим действием, а каждый нечетный — с пробивным. Тоже повышенным. А еще нам разрешено носить оружие даже в храмах и с патроном в патроннике. Поэтому, чтобы выстрелить, мне достаточно просто сдвинуть предохранитель, — Иван сдвинул, — потом навести на цель…

Иван поставил пистолет рукоятью на крышку стола, все еще демонстрируя собеседнику глубину ствола. Вопрошающий сидел неподвижно, держа руки на груди. И без того не слишком яркое лицо побледнело.

— Вот если вы с самого начала решили меня паковать и отправлять в подвал, то нужно было вначале меня обезоружить, а потом уж делиться со мной планами на будущее. А то ведь как бывает — надавили вы на человека, а он устал или друг только что умер у него на руках. И не выдержат нервы у человека, сорвется он или палец у него дернется… и что? Пуля в голову. А если пистолет был переключен на автоматику, то и десяток пуль в голову. Вы когда-нибудь видели, что делает с головой десяток пуль? Я видел. И проводил эксперименты. Мой личный рекорд — семнадцать штук, — Иван нажал на кнопку, магазин выскользнул из рукояти и упал на стол.

Вопрошающий вздрогнул от стука.

— Вот… — Иван взял магазин и подбросил его на ладони. — Некоторые неосторожные могут после извлечения магазина решить, что все, что пистолет больше неопасен. И ошибутся. Я ведь говорил, что мы носим пистолет с патроном в патроннике. Так что патрон и вправду там. И если палец у меня дрогнет, то…

Иван передернул затвор, патрон вылетел вправо, щелкнул по стене и покатился куда-то под стол.

— И вот только теперь… — Иван улыбнулся самым доброжелательным образом и протянул пистолет вопрошающему. — Вот только теперь вы можете вызывать конвой, надевать на меня что хотите, отправлять куда знаете. Я и слова поперек не скажу. Я службу знаю. Да вы берите пистолет, берите, чего уж там. Вы имеете полное право. Самое полное. Служба у вас такая. Только, если не трудно, патрончик подберите и расписочку мне выдайте, что изъяли, дабы и ради предотвращения для. У нас с этим строго.

Вопрошающий медленно взял «умиротворитель» и магазин, положил на стол перед собой. Достал из кармана пиджака белоснежный носовой платок и вытер с лица пот.

— С-сука! — выдохнул вопрошающий. — Какая же ты сука!

Иван задумчиво почесал ногтем правую бровь, пожал плечами.

— Не возражаю. С другой стороны, нас ведь сюда именно за это и выбирают. Если бы мы были безгрешные, то наши кандидатуры не были бы утверждены другой стороной. Знаете ведь, как это происходит? И, кстати, вас ведь тоже утверждал представитель преисподней. Значит, и у вас все не так чисто, как нам всем бы хотелось. Не так?

Вопрошающий сильно потер лицо, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Вариантов у него осталось немного. Первый — осуществить угрозу. Вызвать, приказать, передать. Право он имел, но причины также требовались. И причины веские. Резкие действия просто так, ради демонстрации власти, нигде не приветствовались. Во мраке вырисовывалась непосредственная угроза карьере.

Второй вариант — мирное завершение беседы — на первый взгляд неприятностями не грозил, но только на первый взгляд. Так или иначе, но история всплывет, запись допроса увидят многие, и слух пройдет не только по Старому Городу или Иерусалиму, но и значительно дальше. Прекратить допрос сейчас значило продемонстрировать свой испуг.

— И заметьте, — тихо-тихо прошептал Иван. — Не я это начал…

И тут дверь комнаты для бесед распахнулась, с грохотом врезавшись в стену. На пороге возник Никита Сергеевич Токарев, непосредственный начальник Ивана, человек легендарной смелости и счастливый обладатель самого скверного характера в Старом Городе.

— Какого хрена здесь делает мой человек? — трубным голосом вопросил Никита Сергеевич, вваливаясь в комнату.

Чтобы пройти в дверь, ему пришлось повернуться боком и чуть-чуть наклониться. Похоже было, что стена двинулась вперед, готовясь сокрушить и смести все перед собой. Иван такие представления уже видел, но вопрошающий явно попал в подобную переделку впервые.

— Что, собственно?

— Ничего, собственно! — проревел Токарев. — Я, собственно, отдыхал. И тут, собственно, мне сообщили, что один из моих парней погиб в перестрелке, а второго какой-то мелкий засранец допрашивает.

— Как вы смеете! — выкрикнул вопрошающий, вскакивая со стула. — Немедленно возьмите свои слова назад.

— Слова?! Назад?! — Токарев подошел к столу. — Слова тебе мои не нравятся? Ладно! За мелкого — извини!

Вопрошающий задохнулся от возмущения. Все-таки он был не трус, далеко не трус, блеклый тип. Немногие решились бы перечить Токареву в такой вот момент.

— Александров! — скомандовал Токарев. — Встать!

Иван с готовностью вскочил.

— Оружие забрать и вон из хаты!

— Есть! — выкрикнул Иван, делая страшные глаза и забирая пистолет со стола. — Только тут еще патрон на полу…

— Патрон принести в Конюшню через час! — провозгласил Токарев и двинулся к выходу, подтолкнув впереди себя Ивана. — И боже тебя упаси, вопрошающий, патрон не доставить. Я тебя за хищение боеприпасов… я и сам не знаю, что я с тобой сделаю!..

Иван вылетел в коридор, проскочил мимо совсем ошалевшего охранника и рысью побежал к выходу.

Дежурный на входе проводил его удивленным взглядом.

На улице было темно, но уже не мело. Под ногами хлюпало и с крыш текло. В стоящей перед входом «колеснице» открылась дверца, высунулся Анджей Квятковский и помахал рукой.

Иван молча сел на заднее сиденье.

— А я уже заждался, — сказал Анджей.

— Давно здесь?

— Уже часа два. ТэТэ как услышал про все, меня дернул и приехал. И вот уже два часа…

Два часа, прикинул Иван. То есть Токарев приехал, когда Иван общался с психологом. Вполне мог забрать Ивана сразу. Но не забрал, а ворвался только в тот момент, когда возникла совершенно безвыходная для вопрошающего ситуация.

Небось сидел любимый начальник перед экраном монитора и наблюдал, как эта сволочь гоняла любимого подчиненного.

Токарев открыл дверцу, сел на переднее сиденье.

— Вперед, — скомандовал он своим обычным, без форсажа голосом.

— Где изволите ехать? — спросил Анджей.

— Ко мне, — сказал Токарев и покосился на Ивана через плечо. — Ты как?

— Спасибо за вопрос, — буркнул Иван.

Токарев протянул ему патрон.

— Премного благодарны, — сказал Иван, вставил патрон в магазин, а магазин в пистолет. — А можно мне домой?

— Нельзя, — отрезал Токарев.

«Колесница» пробуксовала на выезде со двора, ее чуть повело в сторону, Анджей выругался.

— Когда я вас отучу… — недовольным тоном пробормотал Токарев. — Сквернословие, мать вашу, это грех. Вот ты матюкнулся, а через минуту — помер. И ведь словечки эти гребаные могут и перевесить. И пойдешь ты в пекло, причем без льготы.

— А сами… — сказал Анждей и замолчал испуганно.

— Что сами? Это ты меня спрашиваешь, пшек?

— Я поляк! — Анджей выпрямился и расправил плечи. — Естем полякем! Квятковские в летописях с одиннадцатого века упоминаются!

— Напомнишь, когда буду наряды распределять, пшек.

— Поляк! — упрямо повторил Квятковский.

— Ну если ты поляк, то остановись возле «Трех поросят» и сбегай за выпивкой. Пару бутылок самоделки возьмешь и скажешь, что это для вон его… — Токарев ткнул пальцем через плечо. — У него скидка.

Анджей не ответил. Машин почти не было, но дорога была скользкой, поэтому до бара добирались почти двадцать минут.

«Колесница» остановилась перед баром. Вывеска мигала попеременно то синим, то красным, перегоревшие лампы Джек не менял уже почти год, поэтому поросят ночью мог опознать только знаток.

— Ну, — сказал Токарев, когда машина остановилась.

— Я не пью! — Анджей смотрел прямо перед собой, руки держал на руле, выглядел почти спокойно, только желваки на лице подергивались.

— Это ты с кем так разговариваешь? — ласково поинтересовался Токарев.

— С хамом, — отрезал Анджей. — И если бы не разница в возрасте и звании, то набил бы пану лицо!

Иван хмыкнул. Молодец пан Анджей. Появился в Конюшне всего месяц назад, но уже успел сделать себе имя. Как он врезал тогда Йохансену из патрульной службы. Те, кто видел, рассказывали потом, что три выбитых зуба одновременно щелкнули по оконному стеклу, а Юрасик так вообще божился, что один зуб пробил стекло насквозь. Но кто верит Юрасику?

Вот сейчас Токарев, не вставая с места, порвет поляка на мелкие клочки. На полоски. Двумя пальцами будет держать, а двумя пальцами отрывать полоски от края.

Токарев оглянулся на Ивана, тот демонстративно зажмурился, показывая, что спит беспробудным сном.

— Ладно, — сказал Токарев и вылез из «колесницы».

Хлопнула дверца.

— С головой поссорился? — спросил Иван.

— А чего он? Я неделю терпел этого пшека. Больше не собираюсь.

— Молодец, — кивнул Иван. — Теперь ТэТэ знает предел твоего терпения. И будет это использовать. Он большой затейник!

Квятковский задумался, переваривая новую информацию.

— А что мне нужно было делать? — спросил он наконец. — Сразу отрезать?

— Ага. Голову, — Иван вздохнул. — Причем себе.

— Он тебя тоже так проверял?

— Меня? Проверял.

— И как?

— Ты не хочешь этого знать.

— Хочу.

— Не хочешь.

— Ну хоть как ты сорвался. Ты же сорвался в результате?

— Нет, зачем? Я терпел-терпел, потом, когда мы были наедине, спросил его как бы между делом, не смущает ли его привкус в его кофе. Дермецом не попахивает?

— Он не пьет кофе, — сказал Анджей.

Иван не ответил.

— Он не пьет кофе, только чай, — Анджей повернулся к Ивану. — Он не пьет…

— Вот именно, — кивнул Иван. — Теперь — не пьет.

Анджей недоверчиво улыбнулся. Потом посмотрел в окно на дверь бара. Снова глянул на Ивана.

— Врешь? — спросил он, наконец.

— Вру, — кивнул Иван. — А ты совершил самую большую ошибку в своей жизни. Вернее, вторую по значимости ошибку. Ты оторвался на ТэТэ, причем оторвался при свидетеле… Один на один еще куда ни шло, но если свидетель проболтается?

— Но ты же не проболтаешься?

— Кто сказал?

— Нет, Иван, ты же не трепло. Ты же не будешь рассказывать?

— Знаешь, как иногда не хочется идти на ночные дежурства… — мечтательно проговорил Иван. — Вот не хочется, и все. Вот так бы все что угодно забыл бы, чтобы только не идти…

— Три дежурства, — быстро выпалил Анджей.

— Десять.

— Пять.

— Десять.

— Семь.

— Ну мы же с тобой оба понимаем, что у тебя нет аргументов для того, чтобы я пошел на уступки. Так?

— Так, — обреченно выдохнул Анджей.

— Отсюда следует… что?

— Десять дежурств?

— Двадцать, — поправил Иван. — Двадцать.

Иван, прищурившись, посмотрел на Анджея, ожидая ответа.

— Двадцать, — кивнул Анджей.

Все-таки поляк все схватывал очень быстро. Фома недаром выделял его из группы новичков.

Фома…

Иван тяжело вздохнул. А ведь почти удалось не думать о нем. Почти удалось. И Токареву спасибо, тоже постарался, вон спровоцировал Анджея на разборку, чтобы не возвращаться к болезненной теме.

— А чего его называют ТэТэ? — спросил Квятковский. — У него же инициалы НСТ.

— Он Токарев. И он из Тулы.

— И что?

— ТэТэ — легендарное оружие русских киллеров.

Открылась дверь бара, на улицу вышел Токарев с бумажным пакетом, прижатым к груди.

Анджей завел мотор.

Токарев сел в машину, не сказав ни слова. От пакета пахло жареным мясом, когда «колесница» тронулась с места, в пакете явственно булькнуло.

До самого дома Токарева они остановились только раз — на КПП поселка.

Перед домом Анджей остановил машину, не глуша двигателя, но Токарев молча вытащил ключ из замка:

— Все на выход.

— Мне нужно домой, — сказал Квятковский.

— Я сейчас все жевало тебе разобью, пан Квятковский, — пообещал Токарев. — Только гавкни еще раз!

Анджей оглянулся на Ивана, тот кивнул.

Квятковский вышел из машины, пробормотав свою неизменную «курву пердоленну».

— Пошли, — сказал Токарев тихо. — Помянем Фому Свечина, царство ему небесное!

Иван не ответил.

Молча вошел вслед за Токаревым в его дом, разулся, принял от Токарева пакет и положил его на стол в гостиной.

— На кухню пошли, — сказал Токарев и включил свет.

На кухне он достал три стакана, разорвал пакет, вытащил из него две бутылки Хаммеровой самоделки, одну поставил на стол, вторую разлил в стаканы.

— За упокой его души, — сказал Токарев.

Они выпили.

Иван не почувствовал ни вкуса, ни градуса, будто выпил стакан теплой воды.

— Что, — спросил Токарев, — не берет?

Иван молча сел на табурет, вытащил из пакета судок со стейками, поставил на середину, вытащил из ящика ножи и вилки.

— Думаешь, герой? — спросил Токарев, усаживаясь напротив. — На Макферсона пистоль наставил — и герой?

Анджей потихоньку двинулся к двери, но Токарев хлопнул ладонью по столу и указал пальцем на третий табурет.

Квятковский сел.

— Все вы герои, мать вашу, — Токарев открыл вторую бутылку и разлил ее в стаканы. — Стрелять, пугать. И ад вам не страшен, и прямое начальство… Тебе, понятно, жаль Фому. И мне жаль. Но если бы он мне попался живым… Я бы… Я…

Токарев взял свой стакан.

— Он же первый стрелял. В воскресенье. Я говорил с экспертами, они клялись и божились, что информация об этом будет засекречена. Внутренняя безопасность уже составила список информированных, готовит подписку и все такое… Но ведь галаты все равно узнают. Или догадаются. Они ведь не вы, они своих правил не нарушают. И не стали бы первыми стрелять в воскресенье. Они мстить будут. Понятно? Мстить. И раз не получится отомстить Фоме, то будут мстить нам. Всем вместе и каждому в отдельности. Это вы понимаете? Скольких мы еще помянем, пока они не сочтут, что сравняли счет? Я бы его… Я бы… Ладно, царство ему небесное, — сказал Токарев.


АННОТАЦИЯ | Оперативник | Глава 02