home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ВСТРЕЧИ В ЕВРОПЕ

Живя во Франции и немало путешествуя по Европе, я нередко встречаюсь с соотечественниками. Среди них появилось немало людей со средствами. Они останавливаются в лучших отелях, одеваются у дорогих модельеров, ужинают в самых знаменитых ресторанах французской кухни, отдыхают на частных пляжах и горнолыжных курортах.

В парижском отеле «Режина», что напротив Лувра, мне встретилась русская семья с тремя сыновьями, погодками лет десяти-двенадцати. Думая, что никто не понимает по-русски, дети каждый раз устраивали в ресторане скандал:

— Не хотим есть это французское говно! Скажи им, пусть принесут икры! Мы хотим икры!

Я никогда не слышал, чтобы европейские дети кричали на родителей, тем более в дорогом ресторане. Бедные папа и мама не могли сладить с подрастающими наследниками и постоянно требовали для них черной икры.

Выходил взволнованный шеф-повар, у которого, конечно же, икра в меню имелась, но не в тех количествах, которые пожирали юные варвары. Он вынужден был посылать грума в магазин «Фошо» на площади Мадлен, где есть продукты всех стран мира, благо это было недалеко.

Я выдержал такое соседство дважды, но потом сменил ресторан. Я глубоко убежден, что дети — зеркало своих родителей.

Мы с женой и детьми нередко ездим зимой отдыхать в Альпы, в Куршевель, где катаемся на лыжах. В отеле «Библос», одном из самых красивых и дорогих отелей мира, прекрасный бассейн. Обычно после обеда там плавают в основном дети. Я часто сижу в баре возле бассейна, посматриваю в сторону Лизы и слушаю равномерный звонкий гомон детских голосов над водою, напоминающий перекличку птичьей стаи где-нибудь в залитой солнцем роще. Для меня нет ничего трогательней этого негромкого шума детской болтовни, в котором, как ни старайся, не различишь отдельных слов.

Лиза, которой тогда было лет восемь, не больше, подходит ко мне еще влажная после плавания, улыбающаяся, в накинутом на купальник халатике.

— Какой сок сегодня? — спрашиваю я. — Я тут видел манговый с зеленым лимоном. Попробуешь?

— Хорошо, — соглашается Лиза и садится рядом со мной на высокий табурет. Перед ней на прилавок бара ставят хрустальный стакан розовато-желтого сока с соломинкой. Конечно, самое интересное для нее — это разноцветная пластмассовая соломинка, которую можно согнуть в разных местах, под любым углом, и опустить в стакан на любую глубину. И еще ей интересна специальная длинная серебряная ложка для размешивания коктейлей со старинным рельефным гербом отеля.

— Папа, а что такое «на хуй»? — вдруг спрашивает она меня.

— А где ты это слышала? — задаю я ответный вопрос, пытаясь скрыть свое изумление.

— Мальчик в бассейне сказал, чтобы я туда пошла.

— Какой мальчик? Ты можешь мне его показать?

— Могу, — отвечает Лиза и ведет меня к бассейну.

— Вот этот, — кивком головы (таким еще детским, таким родным кивком!) показывает она на симпатичного мальчика с модной стрижкой, которая напоминает мне стрижку русских приказчиков прошлого века.

Я дожидаюсь пока мальчик, который, может, всего на год старше Лизы, выйдет из бассейна.

— Мальчик, как тебя зовут? — обращаюсь я к нему.

— Сашенька, — отвечает тот нежно.

— А где твой папа, Сашенька? Ты можешь меня с ним познакомить?

— Папа пьет чай в салоне, — говорит мальчик. — Вы его сразу увидите, у окна.

Папа был при чаепитии и восседал за столом с другим столь же величественным человеком явно российской наружности. Мальчик был прав: его, действительно, нельзя было не узнать.

Я предстал перед ними и сказал как можно вежливей:

— Ваш сын только что послал мою дочь на хуй. Я думаю, он не знает, что говорит. Но если это повторится еще раз, его отцу будет очень неуютно в этом отеле.

Я повернулся и вышел из салона.

Должно быть, они навели обо мне справки и больше мне на глаза не попадались.

Январь 1995 года. Горный курорт в Швейцарии. Роскошный отель, даже не отель, а палаццо. Я приехал с женой и дочерью. С нами двое друзей, тоже с семьями. Отмечаем старый Новый год, катаемся на лыжах. В этот раз здесь немало русских. Я замечаю, что большинство из них выходят на ужин в спортивных костюмах, в рубашках навыпуск. В отеле такого класса можно встретить членов королевских династий и многих видных людей Запада. Даже ранний завтрак здесь — торжественная церемония, и если вы заказали яйцо всмятку, вам его приносят одетым в красную вязаную шапочку из тонкого руна, чтоб не остыло по дороге на стол, и срезают верхушку круглой серебряной машинкой, отсекающей скорлупу и самое твердое начало белка. Влияет ли это на вкус, спросите вы? Конечно! Еще как.

В подобном отеле такое поведение гостей выглядит особенно неприличным и вызывающим.

Как-то раз мне там встретилась группа из семи соотечественников, кажется, из Сибири, широко гулявших с утра до вечера. Разумеется, никакие лыжи их не интересовали. Даже на завтрак требовали они спиртные напитки. Каждый их ужин превращался в банкет на грани оргии. Пока мы с женой наслаждались горячими устрицами с индийскими специями или ломтиками косули в соусе из красного вина с лепестками высокогорных альпийских цветков, они, с нескрываемым отвращением обсудив разнообразное и тонкое меню, заказывали невероятное количество черной икры. Слов нет, икра — изысканное яство. Но попробуйте съесть пару столовых ложек, и вы не захотите больше ничего на свете. Французы едят ее в малых количествах, добавляют в омлет вместо соли, подают на тонких, чуть теплых картофельных ломтиках — на одних черная, на других, для разнообразия, красная. Сибирская знать не хотела и пробовать французские блюда. Даже нежнейшая шаролезская говядина, которая славится на весь Запад, их не привлекала — из-за знаменитого советского патриотизма: наша, мол, не хуже! Пока метрдотель сливал нам драгоценное бордоское вино тридцатилетней давности из бутылки с истлевшей от времени этикеткой в сверкавший под люстрами хрустальный графин с золотой окантовкой, нагревая горлышко бутылки над свечкой, чтобы вино могло принять кислород и раскрылось, на их стол в другом конце ресторана усталые официанты не переставали таскать все новые бутылки дорогого вина, которое даже не успевали переливать в графины. Семеро сибиряков выпивали за вечер минимум пятнадцать бутылок вина ценой по две тысячи долларов каждая, не считая виски, водки и коньяков.

Хозяин отеля то краснел, то бледнел от их поведения, но сказать ничего не осмеливался: делать замечания гостям ему не позволяло ни его воспитание, ни высокий класс его отеля.

Однажды дети играли в огромном каминном зале, увешанном по стенам головами кабанов и оленей, убитых гостями отеля во время знаменитых охот за последнее столетие. Неподалеку от камина, составив полукругом массивные кожаные кресла, сидела сибирская знать, курила и пила коньяк. Они выделялись даже своей одеждой: дорогие габардиновые костюмы с яркими, по прошлогодней моде, распущенными галстуками, на ногах тяжелые полуспортивные ботинки на толстой каучуковой подошве, несовместимые с этим вечерним нарядом. Разумеется, дети разговаривали между собой, и, хотя они были далеко от камина, кому-то из честной компании это не понравилось. Он повернулся в их сторону и хриплым голосом много дней пьющего человека сказал:

— Эй, бляденыши, отвалите к своим родителям!

Он явно хотел повеселить собутыльников. Может, он даже не знал, что это русские дети, тем более что они росли за границей и говорили между собой по-французски. Мы с женой обходили эту компанию стороной, избегали даже случайного знакомства, и они не знали, кто мы такие. Разумеется, хамство на другом языке не перестает быть хамством.

Я подошел. Я их видел впервые, но примерно знал, кто они такие, эти бывшие партийные и комсомольские деятели, ставшие сегодня ведущими руководителями крупных компаний и фирм. Как и в те времена, они себя чувствовали сегодня вольготно. Вседозволенность всегда была их жизненным кредо.

— Господа, — сказал я, — извините, что прерываю вашу возвышенную беседу, но мне кажется, что вас давно не пороли. Во всяком случае, одного из вас.

Эти люди не привыкли к такому обращению. У себя они были полными хозяевами, днем и ночью их окружали вооруженные до зубов телохранители. Там у человека, который пожелал бы им сказать нечто подобное, попросту не было физической возможности к ним приблизиться.

Придя в себя от неожиданности, развалившийся в кресле балагур, массивный, но обрюзгший от постоянного пьянства мужчина лет пятидесяти пяти, поднялся и, ринувшись в мою сторону, попытался схватить меня за плечо. Я перехватил его руку и, быстро отступив вправо, подсечкой бросил его на пол. Всей своей массой он обрушился вниз и разбил лицо.

Поднялись остальные шестеро. Рядом со мной встали двое друзей. Мне совершенно не хотелось, чтобы разгорелась битва, поэтому я сказал:

— Если этого мало, то выпороты будут все. Итак, кому из вас мало?

И добавил пару фраз на понятном им языке, по которым они сразу определили, что со мной не стоит ссориться. Есть у меня в запасе такие волшебные фразы.

Они оказались в состоянии здраво оценить ситуацию и извинились. Но вечер был испорчен.

В 1996 году российский делец Игорь Шамис обратился ко мне с предложением. Он просил посодействовать ему в покупке акций Серовского металлургического комбината. Контрольный пакет акций принадлежал Малику Гасину, который действительно хотел его продать, но не выносил Шамиса и, когда тот к нему обратился, запросил невозможную цену — пятьдесят миллионов долларов, лишь бы тот отстал. В России отношения людей зачастую опережают деловые интересы.

Шамис прилетел в Париж с семьей, познакомил меня с женой и дочерьми и очень упрашивал вмешаться. Я занялся этим делом.

— Жаль, что ты ему помогаешь, — сказал мне Малик по телефону. — Это же негодяй!

— Да бог с ним, продай ты ему! — попросил я.

Нас с Маликом связывали несколько дел, на которых он неплохо заработал, благодаря моей поддержке.

— Безумно жаль, что ты ему помогаешь, — сокрушался Малик. — Откажись, не связывайся. Ничего хорошего из этого не выйдет.

В конце концов, я уговорил Малика и сторговал акции для Шамиса за справедливую и даже довольно низкую цену, пять миллионов. Согласно договоренности, мои комиссионные должны были составить восемьсот тысяч долларов.

Шамис развалил работу комбината. Он не выполнял обещаний, плохо относился к людям, а когда я напомнил ему о наших условиях, разыграл удивление:

— Какие условия?

— А! Хорошо… — ответил я спокойно.

В былые времена я, не мудрствуя лукаво, нашел бы способ немедленно заставить его уплатить мне всю сумму, да еще и с процентами. Но сегодня, глядя на него с высоты моего жизненного опыта, я навсегда вычеркнул телефон Шамиса из моей заслуженной, старой, потрепанной, склеенной скотчем адресной тетради.

Положение комбината продолжало ухудшаться, и Шамис, вероятно, решил, что я вставляю ему палки в колеса. Это была сущая неправда, он сам ковал свои несчастья. Однажды в моей парижской квартире зазвонил один из телефонов, номер которого знали лишь немногие мои знакомые.

На другом конце линии представились: Владимир Семенович из российского ФСБ. Фамилий они обычно не называют. Впрочем, их имена тоже не нужно принимать за подлинные.

— Вы звоните из Парижа господину Шамису, — сказал мне Владимир Семенович. — Мы рекомендуем оставить его в покое. Не забывайте, что у нас в руках ваше полное досье. Мы знаем о вас очень много. Повторяю: забудьте Шамиса. В противном случае мы передадим все компрометирующие вас материалы французским властям.

Это был простой и грубый шантаж. Французские власти и так все обо мне знали. И если бы ФСБ располагало чем-то сенсационным, оно бы давно уже передало это повсюду. Мне стало ясно, что Шамис перестал считаться с самыми элементарными нравственными нормами, и я еще раз поздравил себя, что вовремя поставил на нем крест.

Двадцатый век подходил к концу. В предновогоднюю ночь 1999 года я оказался опять в Куршевеле, в том же замечательном отеле «Библос». Все гости отеля собрались в салонах в ожидании новогоднего ужина, мужчины в черных смокингах, женщины в вечерних платьях. Разносили шампанское, легкие закуски, возбуждающие аппетит. Играла негромкая музыка. В зале с елкой шуршала бумага, слышались тихие разговоры: там заканчивались последние приготовления, и двери туда были плотно затворены.

Вдруг в дверном проеме нашего салона появляется свита человек из десяти, все разодетые, в праздничном настроении. В центре свиты, потирающий короткие жирные руки в предвкушении обильного ужина Шамис со своей стосорокакилограммовой супругой.

«Интересно!» — говорю я себе и неторопливо направляюсь к этой группе, в которой многие меня знают, а иные относятся ко мне с уважением.

Застывший от неожиданности Шамис с ужасом смотрит на мое приближение.

— Здравствуйте, господин Шамис! — говорю я в лицо этому человеку. — Мне кажется, я вам что-то должен.

Я собираю всю влагу, что во мне накопилась за вечер, и он получает — прямо в середину лба! — прицельный, клейкий, тяжелый, замешанный на лучшем французском шампанском, сдобренный крошками тончайших бисквитов и соленым соком свежих устриц плевок стоимостью в восемьсот тысяч долларов.


предыдущая глава | Три жизни. Роман-хроника | cледующая глава