home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


КОЛЛЕКЦИЯ

Дорогой читатель! Ты думаешь, ты уверен, что все уже знаешь про Леонида Билунова, делового человека, 1949 года рождения, с трудным прошлым, русского, живущего уже добрый десяток лет во Франции? Нет, читатель. Мне еще есть, что тебе рассказать.

В свое время со всей горячностью и со всем азартом, на какие был способен, я бросился собирать русские иконы, как берусь за все мои проекты. И теперь специалисты говорят, что я собрал очень серьезную коллекцию икон: не один музей в мире посчитал бы за счастье ее иметь.

Помню, тогда я просто не спал по ночам. Пересмотрел десятки книг по истории русской иконописи, следил за аукционами у Сотбис, у Кристис, за всеми серьезным галереями, торгующими иконами в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Торонто… Я понимал, что у каждой иконы есть своя цена, как у любого старинного предмета, пережившего войны, революции, путешествия и катастрофы. Но для меня икона была и остается не только произведением искусства или редким объектом. Не зря иконописцы принимались за свою работу после долгой молитвы и очищения. И когда я видел, с какой легкостью люди, не имеющие ничего общего ни с нашей религией, ни с нашей культурой, обогащаются на их продаже, я всегда чувствовал отвращение. Кстати, православная церковь запрещает и торговлю иконами, и продажу их с аукциона.

Я решил не жалеть никаких денег и стал покупать иконы, где только мог. Каждая покупка долго обдумывалась, я наводил справки, советовался с экспертами. И могу сегодня с гордостью сказать, что мое собрание русских икон высоко оценивают даже знатоки. Многие из моих икон всемирно знамениты — откройте любую серьезную монографию по иконе, и вы найдете их там. Например, Тихвинская Божья матерь XVI века письма Московской школы, прототип которой когда-то защитил Тихвин от нашествия шведов и которую с тех пор широко копировали в разных местах России. Я горжусь несколькими замечательными работами, вышедшими из мастерской Рублева — например, Преображением (начало XV века). Подолгу простаиваю перед огромными — высотой больше полутора метров — Царскими вратами той же Московской школы, которые специалисты относят к 1600 году.

Если бы рассказать историю приобретения каждой иконы, что висит у меня в квартире, вышла бы целая отдельная книга.

В проеме библиотечных полок в кабинете стоит огромный — метр сорок на метр двадцать — «Спас» XVI века с двадцатью клеймами, которые рассказывают историю чудесного исцеления Христом прокаженного. Эта икона всегда у меня перед глазами, и можно сказать, что я постоянно живу в ее свете. Попала она ко мне совсем недавно. Это, возможно, единственный подарок такой ценности, который я получил за всю свою жизнь. Вот каким образом это произошло.

В 60-е и 70-е годы у иностранцев проснулся жадный интерес к нашей иконописи. Дипломаты искали коллекционеров, а те из них, кто хорошо говорил по-русски, не стеснялись переодеваться и рыскать по ближайшим к Москве деревням в поисках старых досок, на которых после реставрации открывались настоящие сокровища русской культуры. Появились перекупщики, отправлявшиеся в долгие экспедиции по Северу страны, холодному, нищему и готовому отдать все, чтобы только не умереть с голоду.

Среди усердных покупателей нашей старины объявился один бельгийский дипломат — назовем его господином Дюпоном. Ловкий и, как выяснилось впоследствии, беспринципный человек, господин Дюпон скупал и переправлял дипломатической почтой иконы, распятия, складни, церковную утварь.

В один из сентябрьских дней начала 70-х годов переводчик посольства познакомил нашего дипломата с москвичом Михаилом Нестеровым и его женой Зиной. Михаил и Зина переехали в Москву из Свердловска, что в те годы было почти невозможно. Дело в том, что Михаил был ценным специалистом по какой-то редкой технике и легко получил в Москве работу. Но главным увлечением и его, и его жены был антиквариат. Все свободное время он реставрировал столы, шкафы, стулья и кресла, многие из которых просто находил на городской свалке.

— Смотрите, Леонид Федорыч, — показал он мне как-то, уже перед моим отъездом из России, замечательный раздвижной столик, сверкающий лаком. — Павловский ампир! А если бы вы видели, что это было поначалу! Зина принесла его со свалки, так я чуть не заплакал. Как же можно довести прекрасную вещь до такого состояния? Слава богу, Зина хорошо знает старину, а так бы никто в этой рухляди не распознал бы ничего интересного. Я и сам поначалу не поверил, что смогу его спасти…

Столик сиял, словно новый, и покажи мне его кто другой, я бы никогда не поверил, что ему почти двести лет — мало ли выпускают мебели по старым моделям?

— Сначала я все ободрал шкуркой два нуля, очень тонкой, — рассказал Михаил. — Ножки растрескались в самом низу, пришлось искать древесину тех лет, чтобы сделать тонкие клинышки. Вы видите?

Я нагнулся, стал внимательно рассматривать ножки, но ничего не заметил.

— Потом самое трудное! — продолжал он. — Столешница ведь состоит из нескольких досок. И все их повело, и повело по-разному! Пришлось ее разобрать, каждую доску отдельно зажать в тиски, на каждую положить свой, соответствующий изгибу груз! Целая морока! Ну, и потом собрать все снова…

— Овчинка выделки не стоит, — заметил я с сомнением.

— Да что вы, Федорыч! Да ему цены нету! Да сколько же их осталось с той поры? В революцию их топорами, а в войну — в буржуйки! Это же наше, русское, сохранить же хочется… Ну, и если найдется любитель, хорошо продать можно.

Любителей на его древности находилось все больше. Вышел на него и господин Дюпон. Правда, Дюпона в первую очередь интересовали иконы. Сначала Михаил ему отказал.

— Иконами не торгуем, — ответил он сухо.

Шло время, Дюпон не переставал заходить и настойчиво справляться, дела не всегда были так хороши, как хотелось, и однажды Михаил поддался просьбам иностранного дипломата и уступил ему «Спаса». В свое время он сам нашел его в глухой деревеньке, в разрушенной церкви, приспособленной под зернохранилище, и отдал хорошему специалисту на реставрацию. Вместе с иконой Дюпон приобрел у него немало антикварных изделий, кузнецовский фарфор, серебряные ложки двухсотлетней давности, несколько чашек с росписью Щекотихиной-Потоцкой.

И это плохо кончилось для Михаила.

Господин Дюпон еще несколько лет продолжал беспрепятственно переплавлять на Запад сокровища русской истории, которые он (нужно ли говорить?) скупал в России по западным меркам почти за бесценок. Он настолько уверился в собственной удаче, что стал возить ценности в своих чемоданах, отправляясь домой в отпуск. Однажды летом таможня проверила его багаж, не защищенный правом неприкосновенности, которое распространяется только на дипломатическую почту, и обнаружила в чемоданах неплохую коллекцию икон XVIII века. Дипломата вежливо высадили из самолета, и он провел несколько тоскливых часов — думаю, самых неприятных часов его благополучной жизни — в обществе двух офицеров КГБ.

Нас, которым в то время терять было нечего, такие допросы не пугали. Другое дело господин Дюпон! Господину Дюпону было что терять: его положение, приятный дипломатический заработок, когда главная часть зарплаты остается дома и накапливается на процентном счету, а остального хватает, чтобы вести в Москве жизнь, которой позавидует не один миллион москвичей. В общем, специалистам в области дознания не потребовалось больших усилий, чтобы «расколоть» дипломата и получить от него любую информацию. Господин Дюпон в страхе рассказал даже то, чего КГБ от него и требовал, чего он и знать совершенно не мог. В том числе историю приобретения замечательного «Спаса» у Михаила Нестерова. Михаила и Зину арестовали, протащили через десятки допросов, несколько раз устраивали очные ставки с посиневшим от страха Дюпоном, но добиться ничего не смогли. Неудачи всегда приводили наших доблестных чекистов в бешенство. Михаил получил десять лет. Зину отправили в лагерь на восемь.

Но на этом история не закончилась. Господин Дюпон, естественно, потерял свою должность в посольстве. Через пару месяцев после суда над Михаилом и Зиной, которые ни в чем не признались, Дюпона вызвали его бельгийские органы.

— Господин Дюпон, — сказали там ему. — Из-за вас в Советском Союзе попали в тюрьму невинные люди!

В те годы Запад был такой чувствительный к нарушению прав в Советском Союзе, ну просто как девушка их хорошей семьи. Поэтому наш дипломат не только получил предупреждение, но с него было взято торжественное обещание вернуть этим людям, если представится такая возможность, все, что он от них получил за ничтожную плату. Дипломат обещал, в полной уверенности, что такой возможности не представится никогда…

Мы встретились с Михаилом в лагере в середине семидесятых. Его положение в бараке было отчаянным: новичок, который никого не знает и который обречен на самую печальную лагерную судьбу. И действительно, скоро с ним произошла история, которая могла бы закончиться очень плохо.

Его сосед Валик Кузьмин, который уже отсидел лет двенадцать из своего пятнадцатилетнего срока, подбил его сыграть с ним в карты, в стосс. Играли один на один, без свидетелей, и Михаил выиграл триста рублей с отдачей назавтра, а это большие деньги для тех лет, особенно в заключении.

В лагере почти у каждого есть своя «семья»: два-три человека, которые поддерживают друг друга, делятся проблемами и вместе, как говорят в тех местах, «кушают». Когда Михаил пришел к своей семье, его спросили:

— Как ты, Миша, закончил игру?

— Я выиграл.

Но Валик сообщил своей семье, что это он, Валик, выиграл. И сообщил так уверенно, что не поверить ему было трудно. И тут уже пошло, семья на семью. Такое дело решается общаком, коллегиально, а не то они просто перережут друг друга. Мне Михаил чем-то понравился, и я вмешался. Когда собралась уважаемая братва, чтобы решить, кто прав, я сказал:

— Давайте вспомним, как решаются обычно подобные вопросы.

Нужно было узнать, не было ли за кем-то из двоих подобного прецедента. Если он уже когда-то соврал похожим образом, значит, это рецидив. Михаил был у всех нас на виду, за ним такого не числилось. По моей команде связались с лагерем, где сидел раньше Валик. И оказалось, что там он уже однажды проделал этот номер. Нам подписали ксиву, и вечером сходка признала, что прав Михаил.

Валика «офаршмачили», то есть, лишили права голоса и доверия в лагере, деньги его семье пришлось найти и отдать, а Михаил мог поступить с ним достаточно жестко. Но я ему сказал:

— Мишка, дай ты ему в рожу и на этом закончил!

Просить его дважды не пришлось. Редко я видел такой счастливый удар — веселый, сочный, от всего наболевшего сердца и с большим облегчением.

Несколько лет назад Михаил появился у меня в Париже. Мы обнялись, как старые знакомые. То, что мы оба пережили, никогда не забывается. И он рассказал мне продолжение своей истории.

Еще в лагере получил он от Дюпона фальшивое покаянное письмо на довольно сносном русском, где тот брал вину на себя. Письмо ничего не изменило в судьбе Михаила, и он отсидел от звонка до звонка. Однако там была одна интересная строчка: господин дипломат обещал (мы знаем, под давлением каких обстоятельств) отдать Михаилу и его жене все, что он приобрел у них за бесценок. Михаил запомнил эту строчку. Времена изменились, он вышел на свободу, они с женой развернули в Петербурге свой антикварный бизнес, который со временем распространился на Лондон, Париж и Вену, и вот он собственной персоной в моей парижской квартире.

Дипломат отдал им «Спаса» — по требованию своих бельгийских инстанций, хотя не преминул и тут его надуть: весь остальной антиквариат исчез бесследно, хотя Михаил готов был отдать ему когда-то выплаченную им цену, и даже с процентами.

— Я все продал, — развел тот руками. — Времена были плохие…

У таких, как он, всегда найдется причина.

Михаил вышел в прихожую и принес большую коробку, что-то вроде огромного чемодана.

— Я слышал, Федорыч, что ты собираешь иконы. Я знаю, ты их держишь не для того, чтобы продать. Я понимаю, ты хочешь сохранить… Когда там переменится…

— Мне продавать ничего не нужно, — ответил я. — Мне и так хватает на хлеб с маслом. С Божьей помощью!

— Вот именно поэтому…

Он долго развязывал какие-то веревки, снимал ремни, вынимал листы картона, комкал громко хрустящую бумагу, и, наконец, передо мной явился образ, равного которому еще не было в моей коллекции: «Спас» с двадцатью клеймами из жизни нашего Спасителя.

— Это тебе, — сказал он тихо. — Если бы не ты…

— Не могу принять, — ответил я сразу. — Но если продашь, то беру с закрытыми глазами…

— Нет, Федорыч, — решительно ответил тот, — ты меня не обижай. Мы оба хозяйские,[38] и моя жена тоже. Прими в подарок! Если бы не ты, мое путешествие на этой земле закончилось бы еще в лагере… И потом, мы же русские! Только ты и можешь сохранить…

Мы долго сидели в тот вечер вдвоем у меня в кабинете против «Спаса». Я вынул заветную бутылку бургундского, потом открыл другую. Михаил от вина отказался, но согласился на виски.

Да, история моего собрания могла бы стать сюжетом книги, и это была бы действительно приключенческая книга, потому что поиск и покупка многих из них часто были связаны с настоящими приключениями и интригами против меня и моих представителей. Слава богу, не доходило только до стрельбы. Расскажу лишь один эпизод.

Дело было в Лондоне. Готовился аукцион, на котором пускали с молотка несколько холстов старых мастеров и замечательную коллекцию икон. Я увидел ее на коктейле по случаю выставки перед аукционом, где собрались многие из тех, кто всерьез интересуется иконописью. Было немало искусствоведов, пришедших на выставку, чтобы увидеть своими глазами то, что потом может снова на долгие годы исчезнуть за бронированными дверьми частных собраний. От стены к стене нервно ходила дама из Третьяковской галереи, с безнадежной завистью разглядывая национальные русские сокровища, у которых нет ни малейшего шанса вернуться на родину. Денег у Третьяковки тогда было, что называется, кот наплакал.

Я долго стоял перед каждой иконой, отходил от нее и снова возвращался. Это не осталось незамеченным. Ко мне подошел господин лет пятидесяти, огромного роста, с бугристым лицом хорошо и долго пьющего западного человека — я говорю западного, потому что было видно, что пьет он разборчиво. В руке господин держал бокал шампанского.

— Хотел бы чокнуться с вами, — произнес он на довольно приличном русском. — Господин покупает иконы?

— С Божьей помощью! — ответил я. — Среди прочего.

— Представляю себя. — Он поднял бокал, словно хотел выпить сам за свое здоровье. — Ян Шкода.

Это был известный американец чешского происхождения, который уже не раз пытался перебежать мне дорогу на аукционах.

Я тоже хотел назваться, но он меня предупредил:

— Я знаком господина Билунова!

— Вы хотите сказать: я знаю? — позволил я себя поправить его русский.

— О, да, мне нужно говорить, когда ошибка! Это прогрессирует язык. Спасибо!.. Хороший? — кивнул он на икону.

— Как и все остальные, — пожал я плечами. — Иконы, картины…

Но я видел, что он прекрасно заметил мой интерес. Мне было досадно: в этом мире никогда нельзя выдавать себя.

Американец отошел, но тут же вернулся со вторым бокалом шампанского для меня. Взяв меня за локоть, он стал прохаживаться рядом, явно расположившись к долгому разговору. Я остановился и высвободил руку.

— Мне бы хотелось с вами поговорить. За рюмкой чаю. Так ведь говорят русские люди? — начал он.

— Некоторые, — ответил я вежливо, но без всякой охоты продолжать разговор.

— Я знаю, что господин Билунов остановился в отеле…

— Вы слишком много знаете! — перебил я его с усмешкой.

Я знал, чего он хочет. На любом аукционе к концу приходит не больше двух покупателей. Эти двое бьются друг с другом, стараясь не дойти до настоящей цены, которая им хорошо известна. Даже если они выступают не лично, а через агентов, опытные коллекционеры скоро узнают друг друга по почерку. И вот тогда приходит время переговоров. Первая цена, которую объявляют перед началом продажи, гораздо ниже той, за которую, в конце концов, уйдет это произведение искусства. Поэтому зачастую такие покупатели договариваются между собой до начала аукциона: ты не претендуешь на мою картину, а значит, молчишь и не поднимаешь цену, а я не поднимаю цену на твою. В результате работы продаются по гораздо более низкой цене. Иногда они заключают сделку, и один из них получает от другого отступные за то, что не вмешивается в процесс продажи, иногда даже значительные. Все равно покупатель будет в выигрыше.

Я не мог отказаться от встречи, хотя и знал, о чем пойдет речь. Но и встречаться с ним не собирался.

— Оставьте ваши координаты. Созвонимся, — ответил я.

— Когда? — сразу же ухватился Шкода, протягивая карточку.

— Да хоть завтра!

Звонить я тоже сам не собирался. У меня тут был один представитель, известный лондонский прощелыга Шарымов, который, однако, долгое время честно работал на меня как агент на аукционах. Впрочем, он знал, что для меня работать можно только честно. Правда, недавно его схватили за руку при подделке сертификатов на русский авангард — дело, не имевшее ко мне никакого отношения. Но тогда я мог послать Шарымова как своего представителя.

Тот созвонился со Шкодой от моего имени, и они встретились в пабе на Уайтхолл-стрит, около площади Трафальгар. Шарымов в лицах пересказал мне разговор, это он умеет. У него в запасе есть одна нехитрая штука, из-за которой он выбирает этот паб для разговоров, которые могут оказаться неприятными. Там работает официанткой одна хорошенькая молодая полька, а он слегка болтает на этом языке — может, бывал в Польше или обделывал с поляками какие-то свои дела. «Когда клиент начнет особенно на меня напирать, я подзываю полячку, и мы болтаем пять минут на языке, на котором тот ни в зуб ногой! Даю ему время остудиться», — объяснял он мне.

— Или разозлиться! — предупреждал я его.

Шкода пришел в бешенство уже тогда, когда увидел Шарымова без меня.

— Ваш хозяин заболеет? — спросил он ядовито, усаживаясь за столик.

— У меня нет хозяина, я работаю независимо, — спокойно ответил Шарымов.

— И что вы здесь делаете?

— Я представитель господина Билунова.

Пришлось американцу удовольствоваться моим посланником. Они долго сидели за черным английским пивом стаут и кружили вокруг главного, пока Шкода не приступил к делу.

— Господин представитель понимает, что если мы встретились, мы будем договориться!

— Конечно! — тут же согласился Шарымов, и я представил, как он хитро сверкнул глазами. — Но о чем?

Оказалось, тот собирается разом купить всю коллекцию икон и предлагает откупиться за определенную мзду.

— Назовите ваша цена! — потребовал он с угрозой, наклонившись над столиком и почти касаясь Шарымова. Тут-то мой Шарымов и попробовал свой трюк. Он позвал польку, заказал еще два стаута и начал болтать на ломаном польском.

Но со Шкодой этот номер не прошел. То ли тот не забыл еще свой чешский, а поляки с чехами друг друга понимают, то ли он действительно был полиглотом. Он вступил в разговор и на очень хорошем польском языке отправил девушку обратно в бар.

Он ждал ответа.

— Понимаете, — уклончиво начал Шарымов. — Это предложение нам не подходит.

— Персонально? — поинтересовался тот.

— Лично мне ничего не нужно, — продолжал «валять Ваньку» Шарымов. — Я представляю моего доверителя.

— И чего доверитель желает хотеть?

— Мне поручено тоже предложить вам отступные. Назовите вашу цену!

Посылая Шарымова, я думал договориться, возможно, даже уступить американцу одну из икон или пообещать не вмешиваться в продажу других картин, среди которых была пара холстов второстепенных, но замечательных средневековых художников, однако увидел, что мы хотим с ним одного и того же.

— I see we can't find a solution,[39] — сказал Шкода совсем другим тоном, поднявшись во весь свой огромный рост. Дружеские интонации совершенно исчезли из его голоса, а вместо них появились угрожающие. — Think it over![40]

И вышел из паба, даже не сделав попытки из вежливости заплатить за пиво.

Через четыре дня должен был состояться аукцион. Начало было назначено на три часа дня. С двух часов, когда я надел костюм и собирался выйти, со мной стали приключаться странные вещи. Прошло не меньше часа, прежде чем я связал их с сегодняшней продажей икон. И этот час мог оказаться решающим.

Только я собрался повязать на шею шарф, как в дверь номера кто-то постучался. Я не говорю по-английски, но несколько слов знаю.

— Yes! — крикнул я из ванной комнаты. — Come in![41]

Дверь была не заперта.

С той стороны помедлили, возможно, не поняв мой английский, но через минуту дверь робко отворилась. Я вышел в прихожую. В дверном проеме, скромно потупив глаза, стояла девушка лет семнадцати — и, можете мне поверить, я кое-что в этом понимаю, чертовски красивая! Одета она была так, как одеваются лишь в Париже и лишь те женщины, у которых есть не только деньги, но и вкус. Я плохо знаю этих новых дизайнеров (лучше спросить о них у моей дочери), но видел, что тут не пахнет никакой Ниной Риччи, ни даже Версаче или Армани, нужно брать куда круче! По каким-то неуловимым признакам я понял, что это моя соотечественница, хотя это не было очевидно: обычно у наших красавиц всегда что-то не ладится с волосами и с прической, а платья они считают красивыми, только когда они на три размера меньше, чем им нужно.

— Чем могу быть полезен? — спросил я.

— А как вы догадались, что я русская? — спросила она с удивлением. — Разве это так заметно?

— Ну, не совсем, но у меня есть глаз, — ответил я уклончиво. — И опыт.

Она продолжала переминаться у порога. Это была явная застенчивость — тогда мне не пришло в голову, что это может быть просто игра.

— Я могу зайти? — спросила она и, не дожидаясь ответа, сделала несколько шагов по направлению к дивану.

Я с интересом смотрел, как она уселась, положила красивую длинную ногу на круглое колено другой и подняла свои серые удлиненные глаза, обдавшие меня такой нежностью и таким пониманием, которых совершенно невозможно ждать от незнакомки. Согласитесь, что как бы ни был верен своей жене, полон самообладания и хладнокровия мужчина, женская красота не может оставить его равнодушным. Тем не менее я посмотрел на часы: до начала аукциона оставались какие-то полчаса.

— Я видела вас в холле и слышала, что вы говорите по-русски… — начала она.

— И угадали, в каком номере я остановился? — тут же перебил я ее нетерпеливо.

— В баре вы положили ключ на стойку. А я сидела рядом, — обезоруживающе улыбнулась девушка. — Он у меня полчаса лежал перед глазами. А цифры там такие большие и такие выпуклые… Сами запоминаются.

— Послушайте, вы меня за кого принимаете? Чтобы рядом со мной в баре полчаса сидела такая красивая женщина, и я бы даже ее не заметил? Придумайте что-нибудь другое!

Она не то что смутилась, но поняла, что соврала неудачно.

— Дала пятерку багажисту, и он мне сказал… — призналась она, потупив глаза.

— Вот это уже похоже на правду! Ну и чем же я могу вам быть полезен? — повторил я, снова глядя на часы. Этого жеста она не могла не заметить. А значил он только одно: я торопился, и никакие женские чары на свете не могли меня остановить.

— У меня серьезная проблема… — проговорила она. — Я подумала, что вы тоже русский и можете мне хотя бы посоветовать… К кому же мне еще тут обратиться?

«К тому, кто тебя сюда привез, радость моя, — подумал я. — Ты же не сама сюда приехала, такая нарядная…» Но вслух сказал другое:

— Как вас зовут?

— Татьяна, — ответила девушка.

— Вот что, Танечка, — предложил я. — Ты приходи ко мне, детка, послезавтра, тогда и поговорим. А то сегодня я немного спешу. Дела!

— Ой, извините! Конечно, конечно!.. — заторопилась она. — Я же не знала, я вообще…

Она поднялась и быстро пошла к выходу. До начала аукциона оставалось пятнадцать минут.

Проходя мимо моего чемодана, стоявшего на подставке в прихожей, она вдруг вскрикнула и остановилась.

— Что такое? — спросил я.

— Боюсь, что я порвала чулок, — сказала она с виноватым видом. — У вас нет иголки с ниткой?

— Ничего страшного, Таня, — отреагировал я хладнокровно, оттесняя ее к выходу. — Идем-идем, я опаздываю!

Она наклонилась, рассматривая колготки. Спереди по тонкой светло-бежевой поверхности быстрой змейкой расползался отвратительный белый след.

— Но я не могу так выйти! — чуть не заплакала она. — Я должна их хотя бы снять! Можно я пройду в ванную?

— Ты слишком чувствительна, Танечка, — сказал я. — Ну ладно, давай. Только быстро!

Аукцион вот-вот должен был начаться, но я надеялся, что иконы пойдут не первыми. В каталоге они числились в последних номерах.

В ванне сначала была мертвая тишина, а потом из кранов с шумом полилась вода, как если бы посетительница решила умыться. Таня явно не торопилась. Что я мог поделать? Когда она вышла, часы показывали пять минут четвертого.

— Извините! — сказала Таня. — Я вас, кажется, немного задержала?

Не ответив ни слова, я нажал на ручку двери. С таким же успехом я мог бы нажать на скалу. Дверь не открывалась. Я вставил в щель пластинку, заменяющую в роскошных западных отелях ключ: никакого эффекта! Казалось, дверь намертво заблокирована снаружи.

Я рванулся к телефону. Администрация не отвечала. Я набирал номер коммутатора раз за разом, ждал по несколько минут, но мне отвечали только длинные гудки. К счастью, я знал телефон директора и тут же дозвонился. Испуганный директор немедленно поднялся на мой этаж, но сколько мы ни бились с двух сторон — он со своей универсальной отмычкой, я со своим пластмассовым ключом — дверь не открывалась, да и только.

— Wait a moment![42] — попросил я и, разбежавшись, изо всех сил ударил в дверь ногой. Замок жалобно взвизгнул, и дверь распахнулась, едва не уронив стоявшего напротив директора.

Последнее, что я заметил, была Таня. Она боком протиснулась мимо меня и быстро пошла к запасному выходу. Нужно ли говорить, что больше я ее никогда в моей жизни не видел.

Лифт мигал красной лампочкой, было неизвестно, сколько времени придется ждать, и я бросился вниз с шестого (а по-русски с седьмого) этажа, преодолевая каждый лестничный пролет за два прыжка. На улице, перед входом отеля, меня ждал мой «Мерседес» с шофером.

— Значит, так, — сказал я ему. — Маршрут ты знаешь, нам нужно двадцать минут, если приедешь за десять, получишь тысячу франков! Понял?

— Я бы лучше на три дня в Краснодар, на родину, Леонид Федорыч, — ответил шофер. — За свой счет…

— Ты мне еще поговори! — крикнул я. — Торговаться будем потом! А сейчас…

И в этот момент роскошный, длинный, как сигара, «Ягуар» прижал нас к бровке. Не привыкший к таким ситуациям, мой верный краснодарский Сергей нажал на тормоза, и мимо промчались два незаметных английских автомобильчика, отрезав нас от светофора. Едва огни сменились, они рванули вперед, перестроились и проделали тот же номер второй раз. Времени было полчетвертого.

— Что происходит, Сергей? — спросил я. — Ты разучился водить?

— Да я… Да тут правостороннее движение!.. — ответил тот. — А чего они хотят?

— Я знаю, чего! Чтобы мы опоздали! — ответил я ему. — Ну-ка быстро, меняемся местами! Я сяду сам!

Я взялся за руль, приподнялся, Сергей нырнул под меня, и вот мы уже поменялись местами. Дело не в том, что я вожу машину лучше, чем мой шофер, настоящий профессионал, но когда я сажусь на место водителя в таких ситуациях, я не испытываю ни страха, ни тревоги и самим механизмам машины передается моя решимость.

Неуверенно вякнул «Ягуар», обгоняемый на недозволенной в Британской империи скорости, едва не врезались в тротуар жалкие английские «мини», и дорога перед нами была совершенно свободна. Редкий случай — я попал в зеленую волну, когда светофоры раскрываются перед тобой один за другим, словно только и ждали, когда ты подъедешь.

Через десять минут я уже был у входа. Перед дверью метался красный от волнения Шарымов. Он еще издалека показывал мне на часы, утирая пот со лба смятым в комок платком.

— Уже начали! — крикнул он.

— Не волнуйся, — успокоил я его. — Будут наши!

Быстрым шагом идя по коридору, я давал ему последние инструкции.

— Как только услышишь голос Шкоды или его агента…

— Он сегодня сам! — перебил Шарымов.

— Тем лучше, — кивнул я. — Сразу говори следующую цифру. Через две. Понял?

Мы вошли в зал. На мольберте уже стояла одна из икон.

— Восемнадцать тысяч (фунтов стерлингов)! — услышал я уверенный голос Яна Шкоды.

— Двадцать! — крикнул Шарымов с ходу. Ян Шкода посмотрел на меня как на выходца с того света. Я понял, что все мои сегодняшние приключения были организованы им.

Дальнейший торг происходил только между ним и Шарымовым, который лишь изредка поглядывал на меня в ожидании знака.

Нужно ли говорить, что иконы достались ему, то есть мне…

Мои иконы — это не только коллекция. Я знаю, что они берегут и охраняют меня и мою семью.


УСПЕНСКАЯ ЦЕРКОВЬ | Три жизни. Роман-хроника | cледующая глава